Федорцов Игорь Владимирович: другие произведения.

Шабашка для героя

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Трудно быть богом? Попробуйте побыть героем. Вот уж должность! Не меды хлебать! Так что добровольцы - три шага вперед! Вирхофф, вам что? Особое приглашение?

  От автора.
  До ,,перезагрузкиˮ роман носил несколько пафосное и претензионное название ,,Камень брошенный богом.ˮ, что вводило в непреднамеренное заблуждение, встретить в повествовании героя ,,без страха и упрекаˮ, эдакого Пьера де Баярда, родом из наших скучных дней. И многие читатели заблуждались. Иных раздражала отсутствие запятой, после слова ,,каменьˮ. Теперь название заменено, сообразно характеру героя и описываемым событиям. Заодно подправлен текст. Кое-что добавлено, а часть убрана. Объем, в итоге, похудел процентов на пять. Надеюсь, настолько же стало меньше и ошибок. Касаемо Леха фон Вирхоффа, он все такой же выпивоха, матерщинник, бузотер, любитель женщин и эпатажа. Чтобы не говорили и не советовали, каждый справляется с одиночеством в меру своей испорченности и собственного разумения. Готовых и общих рецептов, увы, не существует.
  Март 2019 г.
  
  
  Шабашка для героя
  
  
  По мотивам прочитанной макулатуры и просмотренных киноподелок...
  
  
  ...На прибрежной галечной россыпи ЕМУ приглянулся именно этот камешек - плоский, жёлто-коричневый, с пятнами зелёного, с прожилками синего, в крапинах мелких сколов. Подобрав находку, повертел её. Дыхнув на белёсый от высохшей соли бок блинка, отер большим пальцем теплую запотелость. Как по волшебству камень засиял чистыми красками летних радуг, будто был вовсе не простой, одной из многих, галькой, а оброненной драгоценностью. Оп! и сокровище запрыгало поверх набегавших волн, по розово-алой дорожки заката, к медленно тонущему в море солнцу...
  Вольная интерпретация Книги Бытия.
  
  
  1
  
  За дверью, в коридоре, шаркали тряпкой и пытались узнаваемо петь.
  - ...И жизнь хороша, и жить хорошо ...
  Кому как! В данный момент со столь позитивным взглядом я не согласен категорически. Похмелье мало оптимистичная штука. Жизнь не хороша, и жить не хочется абсолютно. Какое жить! В голове разгружают металлолом, сердце боксирует с желудком, печень с айсберг, во рту сахара, а нетленная душа прибывает в коме. Полный персональный апокалипсис!
  Силюсь открыть глаза. С третьей попытки обозреваю мир в узкую щелочку век. В таких случаях присвистывают. Обычно удивленно. Для меня исторгнуть волшебную трель равносильно подвигу.... Не по Сеньке шапка, подвигами пробавляться....
  ...Хаза не больничка. Не среднестатистическая занюханная районная больничка, куда отправляют павших в борьбе с Зеленым Змием, прокапать гемодез и кордиамин. Неужели, за тот немалый срок, посвященный мною дотошной дегустации спиртосодержащей продукции шести континентов, экономические успехи родной державы оказались столь значительны, что представилось возможным финансировать отечественным алкашам вывод из запоя? В России? Не бывает! Повторно окидываю замутненным взором предоставленные барские апартаменты. Чистенько, беленько, светленько. Цветочки на столике. Общее благолепие портят две вещи: я - в недельной щетине и времен развитого социализма, черных сатиновых семейниках и мобильный санузел − эмалированная утка. На боку сосуда аккуратно выведено красной краской "наркол". Похвальная предусмотрительность. В наш век повальной меркантильности и стяжательства не одна материальная ценность не должна оставаться без хозяйского досмотра. Вдруг свои позарятся и сопрут инвентарную единицу или при побеге зловредный обитатель утянет подотчетный объект, в память о блаженных минутах, проведенных в земле обетованной. Случись подобная оказия, мудрость бережливых проявится во всей красе. Современного Жана Вольжана с легкостью опознают по желтобокой параше, прижатой к каторжной впалой груди.
  Подозрительно ни с чего захотелось закурить... Отцовского "Севера"... Размять табак, постучать гильзой по пачке, затянутся душистым дымом, и смачно пустить к потолку сизое колечко. Увы! "Север" давно не выпускают. Я же, вняв отцовскому совету − лучше стопка, чем затяжка, никотиновым зельем не балуюсь. Советы советами, а курить приперло, что молодожена до смазливой свояченицы. Невмоготу, хоть кричи! И прояснить причину напасти некому. Рядом ни близкого, ни дальнего, ни какой иной рожи. Лежи сиротой, пялься в потолок, да гадай, почто некурящему каскадеру и неудачнику тупо хочется дымнуть папиросу.
  От щемящей тоски по куреву отвлекает ранее не замеченный предмет. На столе, за цветами, подальше от края, притаилась алюминиевая кружка, какие показывают в кино про войну и медсанбат. Любуюсь ей, как не любовался бы и Сикстинской мадонной. Возношу ей мольбу, как не молил бы и Святых угодников. Хочу обладать ею, как не хотел обладать ни одной женщиной в мире. А доведись загадать собственную кончину, не колеблясь выбрал бы утопление.
  Ученые сухари утверждают, в человеке самый дееспособный из прочих инстинкт самосохранения. Он, мол, заставляет проделывать разные трюки, понимание коих лежит за гранью человеческого разумения. Трепотня! Похмелье это вам не нанотехнологии. Самое-самое − жажда! Поэтому все внимание кружке. Весь потенциал духа обретению тусклого алюминиевого предмета с вмятинами и погнутой ручкой!
  Приподнимаюсь на локти, дотянуться до спасительного предмета. Ох, напрасно! В башке взорвалось и забулькало. Интересно сколько вчерась откушал, коли сегодня хреновей, чем патриоту-аллергику от турецких помидоров? Подавляю подлую слабость рухнуть в люлю. Гвардия не сдается! Сажусь, концентрируюсь и протягиваю трясущуюся руку за вожделенной емкостью. О, как она многообещающе тяжела! Как полна и прохладна!
  Осторожно, не расплескать, подношу алюминиевый Грааль ко рту. Пью! Пью! Пью! До последнего глотка... Alles*!!! Опрокидываюсь в койку. Черная дыра вращающегося сознания затягивает в сон.
  Ну, вот и белочка к нам пожаловала. Здрасьте!..
  ...Вишу вниз головой. Ноги, захлестнутые тугой удавкой, глядят в высоту босыми пятками. Внизу, под макушкой, жадно клацает ржавыми ножами гильотина.
  Под бра из человеческого позвоночника, на уголке сундука задрапированного плюшевой тканью, примостился щуплый дедок в докторском халате. Меня он упорно не замечает, поглощенный листанием Hustler-а и разглядыванием панорам, разворотов и ракурсов заголенных бесстыдниц.
  - Эй, батя! - позвал я. Ни Бэтман все-таки, не по-людски висеть. Опять же, помочиться приперло.
  Дедок, использовав, как закладку длинное, мумифицированное и срамное, отложил журнал.
  - Очухался, голубец!
  - Очухался, - согласился я. В памяти всплыло имя. Малюта Скуратов.
  Шмыгнув за стеллаж с образцами пыточных инструментов, дедок тут же вернулся, таща огромный фолиант. Бухнул книгу на сундук, и, слюнявя палец, быстро перелистал насколько страниц.
  - Ну, ты и хомо! Ну, ты и эректус! - ткал в книгу и удивился Скуратов.
  − Сапиенс, − козыряю эрудицией перед дедом.
  − Кто сапиенс, а ты эректус.
  − Аххххаааамммм! - согласилась гильотина.
  "Пьянство до добра не доводит," - напомнил я себе и со снисходительностью загубленного таланта, высказал Скуратову.
  - У каждого свой крест.
  - Согласен, - вняв тонкой горечи моего слова, кивнул дедок, - Еще есть соображения?
  - По поводу? - уточнил я.
  - Как же! Жизнь штука тяжелая....
  Я бы сказал скользкая.
  −....Судьба играет человеком....
  Что есть, то есть. Как воланом в бадминтоне.
  − ...Фортуна повернулась задом....
  Не мне судить, но насчет содомии.... Некоторым ничего, а мне не катит.
  − ...Ну и так далее.
  Вот в ,,так далееˮ самая шляпа! Подмывает пуститься в пространные рассуждения о не размыкаемом круге претерпеваемых невзгод, но Скуратов бездушно торопит.
  - Жалься, жалься!
  Влепить бы старой гниде в ухо. За черствость и не отзывчивость.
  - Дак чё? Глаголь! - подгоняет дедок, озабочено хлопоча у ржавого рубильника. Не дождавшись, одобрил мое молчание. - И то верно, последнее дело мужикам плакаться, - шумно сдув пыль с рук, спросил. - Значит, про Безмен Истины не знал?
  - Не знал, - огрызнулся я.
  - Но догадывался?
  - И не догадывался.
  Скуратов почесал затылок.
  - Не беда, - успокоил он. В руке у него (Ваш папа не Гарри Поттер?) появилась указка. - Ты, посредством верви..., - указка задержалась на петле, сдавившей мои лодыжки, - ...соединен с механизмой Безмена Истины. - Скуратов отсалютовал в потолочное пространство. - А это..., - он постучал по рубильнику, - ...включатель механизмы.
  "Не! Без дураков, брошу пить", - запоздало зарекся я, холодея и от не посильности принятого решения и от дурных предчувствий, вызванных манипуляциями деда.
  - Я задействую включатель и, под тобой, разверзнутся бездны бездн, а механизма смайнует на величину твоего... Кхе-хе-хе! твоего грехопадения! - голос Скуратова стал торжественно грозен. - И воздастся!
  Такелаж с пеньковой удавкой и фрагментом электрического стула мне крайне не симпатичен. Больно походил на всамделишный.
  Лихорадочно соображаю, выкрутиться из сложившейся ситуации. Глухо!
  Дедок вальяжно прошелся по комнате, продолжая говорить.
  - Ножницы Воздаяния чикнут и свободен!
  - Эээээ! А если они меня чикнут? - запаниковал я. За столь малое время в голову не пришло ни единой спасительной мысли.
  - Такое случается. И ознаменует, что в тебе, окромя паскудства, имеется и хорошее. А хорошее не можно низринуть в прах.
  Для наглядности дед скинул плюшевую драпировку. Сундук оказался морозильным ларем из мясного магазина. Под стеклом, на полках, только без ценников, лежали: ступни, голени, ягодично-поясничный отдел, полтуловища, и туловище целиком, но без головы.
  Не успеваю раскрыть рта. Отвесив мушкетерский реверанс, сучий дед отжал рубильник вверх. Механизм послушно пришел в действие. Ржавые лезвия коцнули под коленками. Падая, исторгаю нечеловеческий вой...
  ...Ору, выворачивая легкие. Когда воздух кончается, быстро вдыхаю и снова ору. В одной из пауз озорной басок успевает мне сказать.
  - Закругляйся с сольфеджио! Не на шоу Голос. И не Песне Года.
  Послушно умолкаю и открываю глаза.
  Покоюсь на низкой каталке, накрытый грязной простыней. Передо мной щетинистый пузан в неопрятном переднике патологоанатома небрежно опирается на ухват. Маленькие глазки на огромной лысой голове смешно стреляют туда-сюда. Поросячий пятачина нахально наморщен. Уши острые, в одном - казацкая серьга, на другом синяя печать ветеринарного контроля.
  - Well come to hell!
  - Чего? - огорошено спрашиваю я, вспоминая перевод. Куда там. Весь курс английского сплошное: Fuck up! Fuck you! Kiss my ass! Смакчи струк! Cojones! Y una polla! Кунем айат! Idi u kuras!
  - Добро пожаловать в ад, полиглот! - довольно хрюкнул пузан.
  Затравленно озираюсь. В кишках холодно, будто наглотался кубиков льда, безо всякого виски.
  Пещера. Необозримо огромная. Несмотря на необъятность её размеров, испытываю гнетущее ощущение тесноты и скученности.
  - Ад, любезный, ад! - убеждает пузан. - Не мазня Боттичелли, Синьорелли и прочих макаронников. Натурально ад! - и привлекая мое внимание, тихонько стучит по каталке ухватом.
  Доносится пыхтение, сопение и шумный выброс анальных газов. Неудобно выворачиваю голову. Мимо тащится сухонький мужичок, на котором верхом восседает толстенная бабища в балетном трико и пуантах. Доходяга надрывается из последних сил. По впалой груди потоками бежит кровавый пот.
  - При жизни игнорировал женский пол. Онанист поганый! Нет, бабенку обрюхатить, мужскую силу в кулак тратил. За что принужден таскать сию... гы-гы-гы! лебедь белую, тысячу лет, - пояснил мой гид, делая "ручкой" грешнику. - Немного, правда, осталось. - Пузан извлек из кармана фартука девятый айфон и мазнул по экрану. - Два года и...
  Изобразив утиный скок Ангуса Янга из AC/DC, выдал.
  
  − ...Жизнь начнется без авралов,
  Сундуков и генералов!
  Демобилизация-а-а!
  
  Шамкаю ртом сказать. Но шамкаю и только.
  − Нет, ты поглянь-поглянь! - остановил свои взбрыки пузан. − Какая встреча! Какие люди!
  Поглядеть было на кого! Мимо, виляя задом, что рыба хвостом, плыла девица. В противоход ,,хвостуˮ, две огромные груди, подобно гигантским маллетам*, отбивали парадидлы её семенящим шагам. От переизбытка поросячьего восторга, пузан оперся на ухват и по-кобелиному задрал ногу. Пальцы сложил в ,,козуˮ. Ёу!
  − Комон, бэби, комон, − зарэпил рогатый, дергая головой и провожая диву взглядом. Айс Кьюб хренов! Человек в ад попал, а он .... Но бэби, конечно, спору нет, штучка с ручкой!
   "Господи, боже мой!" - опомнился я и по русской привычке, подкрепил позывной руганью.
  - Ты не стесняйся, сыпь не по-книжному, - поддержал душевный порыв пузан. - У нас не храм. Можно! - и хитро подмигнув, в полголоса добавил. - Блесни падежами и склонениями, потомок Бунина и Даля.
  Я сыпанул многоэтажными конструкциями из лексикона знакомых грузцов. На сердце маленько, но полегчало. Пузан остался недоволен.
  - В первый класс не ходил? Лепечешь чисто младенец, − и сердито потолкал каталку.
  − Куда меня? − отклацали мои зубы азбукой Морзе. Точка, тире, точка....
  − Куда-куда. Определим на постой. Здеся не тама. У нас сервис. Все включено. Не бесплатно, но гы-гы-гы! по-божески. Никто не бомжует. Опять же учет, прописка, регистрация, карта мигранта.
  − А нельзя ли не катить вперед ногами? - делаю замечание говорливому вергилию.
  − А какая тебе разница? Ног лишился.... Да и все одно, − пузан приложил руку к груди. - Скорбим и помним.
  Поговори с таким. Высматриваю вдалеке подозрительную двухэтажку с красным фонарем и красным флагом над подъездом.
  − Бордель что ли? - угадываю я.
  − Общежитие временного проживания.
  − И кто там проживает, стесняюсь спросить, − любопытно мне, знатоку и постоянному посетителю подобного рода обителей.
  − А ты не стесняйся, стеснительный. Отстеснялся свое. А живут там, как есть королевны, принцессы, графини, валькирии, амазонки и эльфийские лучницы.
  − В борделе?
  − Говорю же, в общежитии! Гонялись они, значит, за большой любовью, а попали на большой х...й. Генезис называется. Не орган, а тенденция. Наглядная трансформация избыточности самомнения в суровую действительность жизни. Потом присмотрим тебе, какую посвежей. И без вшей. Гы-гы-гы! Рифма!
  − Мне что ли?
  − А ты чего? Против любви?
  − Нет.
  − И за деньги?
  − Эээээ.... Нет. В смысле, не против.
  − Наш человек, − похвалил пузан и бессердечно намекнул на мою физическую ограниченную дееспособность. - И счастия не ищет, и не от счастия бежит.
  − А может для начала в больницу?
  − С больничкой тебе облом полный.
  − Что? Без страховки не возьмут?
  − Бастуют. Профсоюз. Не хухры-мухры. Это у вас там шарашка, а у нас..., − Пузан вытер навернувшуюся слезку и перекрестился на красный флаг на публичном общежитии. − Ильич, мы за тебя и пасть порвем и моргалы выколем, и сфинктером смотреть заставим!
  Объехали подозрительную помойку. Пузан охотно делал комментарии к местным пейзажам и пасторалям.
  − Это не сталкеры. Это друзья, что хуже врагов. Депутаты. В обещанном светлом будущем копаются. А что? Светлое будущее, как и картошка, из дерьма растет. Вот и копаются. Глядишь чего и накопают.
  Лужайка или покос. На нем стадо кентавров. Не совсем кентавров. Вернее кентавров, но по-другому. Задняя половина впереди, а передняя сзади. И вот те, которые передние, которых задние...
  − Есть правосеки, есть левосеки, а это просто гомосеки. А пазл такой сложился, чтобы идеи свои гомосячьи не распространяли.
  − С каких пор идеи распространяются половым путем?
  − А только им и распространяются. Весь мозг выеб....т своими идеями. Что эти, − мах на кентавров. - Что те, − на депутатов.
  Катим дальше. А куда мне деваться? Не трамвай, не сойдешь. И не урок, пописать не отпросишься.
  − Феминистки наши ненаглядные. Те, кто при жизни мужиков к себе на пушечный выстрел не подпускали, тому и после смерти ни миллиметра счастья, − пояснил пузан пасторальный хоровод вокруг фаллической стелы. На стеле веночки из одуванчиков, гирлянды из васильков и ромашек, следы от помады и засохших слюней.
  − Жестко.
  − А ты как думал, − взгрустнул пузан. − Читал Сафо?
  
  Завижу лишь облик сияющий твой −
  Дышать не могу я спокойно.
  Мучительно счастье быть рядом с тобой -
  Его только боги достойны.
  Услышав твой голос и встретив твой взгляд,
  Я вымолвить слова не смею.
  Мне в кровь проникает таинственный яд,
  Я мерзну, и я пламенею.
  Дышать я не в силах мне горло свело,
  В ушах - будто шум океана.
  Я глохну. В глазах и темно и светло,
  А сердце стучит неустанно...
  
  − ...Про нас такое не напишут.... Суки..., − расчувствовался движитель каталки. − Как есть суки.
  − Весь мир бардак, все бабы...
  − Но-но. Уважительней к женщинам, − не позволил пузан мужской правды. Даже из солидарности.
  Народ интенсивно перемещался, таская что-то темное в граненых стаканах.
  − Кто нефть за гроши продавал, теперь обратно её носит. Восстанавливают природный ресурс и экологический баланс. Не ими налито, не им и опорожнять.
  − А не восстановят?
  − Не восстановят? На Гринпис волков!
  В данном вопросе я целиком и полностью на стороне пузана. Как вспомню цены на бензин... Я бы хапугам наперстки выдал или чайные ложечки.
  От нефтяников пробуксовали сквозь вонючее болотце с телевизионщиками. Не трепать нервы, заложили круг, обрулить обезьянник с песнюками России, а заодно и свинарник, с некультурными деятелями культуры.
  Объезжая какую-то кучу, приблизились к непонятной культовой архитектуре. Грешники, почему-то сплошь мужики, стояли упираясь лбами и прижимаясь лицами, раскинув руки буквой ,,Тˮ. Но трудно объять плоское. Невозможно. Но они старались.
  − Это что за великая стена зажмуренных глаз? - любопытствую о непонятном.
  − Глаз? - не уразумел меня пузан. - Каких глаз? - и закатился, колыхая брюхом. - Это...это....− заливался он. - Стена.... О! О! Стена...., - хохотун запрокинул голову - Ну, ты сказал... Закрытых глаз.... - и так минут десять.
  Наконец, аж за бока схватился − заболели, он просмеялся.
  − Это же передовое искусство! Самого Джейми Маккартни!* Пять лет трудов! Четыреста штук...., − пузан опять ударился в безудержный хохот. - А это... это подкаблучники..., − и ржал, конь, без удержу, во всю глотку.
  Внезапно темноту пещеры прорвало. Изо всех щелей, стеная и плача, повалил грешный люд. Какого-то хмыря взахлеб рвали трехглавые псы. Другой пил горящую смолу из порванной задницы. Третий руками выламывал себе ребра. Четвертый, краснея от натуги, дудел на собственном члене. Пятый кормил грудью отсеченную голову. Шестой в беге наступал на вываленный до земли изо рта язык. Седьмой нес в оберемке кишки, восьмой..., сотый..., тысячный..., миллионный... Все они стремились к трибуне, где жестикулировал веселый брюнет с разноцветными глазами, черным и зеленым.
  - Индульгенции! Индульгенции! - орал он, разбрасывая четвертинки листков. - Не покупаются, не продаются, так раздаются! Ни какого обмана, убедитесь сами! Поймал счастье, на выход с вещами!
  Тысячи страдальцев, в сутолоке, поверх голов, в крике и вое, тянулись за вожделенной бумагой. Тщетно! От соприкосновения индульгенции ярко вспыхивали и мгновенно сгорали, распадаясь прахом в жадных ладонях, от чего бедолаги выли и орали еще громче.
  Я почувствовал острую потребность заскулить. Тихо, жалостливо, как заблудившаяся Каштанка. В надежде, добрая рука меня приласкает и утешит. Не утешили и не приласкали. Пузан, с видом знатока и гурмана, обозревавший шествие, без излишних эмоций поторопил меня.
  - Подымайся, болезный. Не барин вылеживаться. Пойдем ипотеку оформлять. На..., − мой вергилий сунулся в свою оргтехнику. - Ага! На три тысячи пятьсот восемьдесят шесть лет и полгодика.
  Потребовалось время сообразить чего он хочет и о чем говорит. Смысл сказанного с великим трудом пробился в отупевший от страха разум. Это за что же мне столько впаяли?
  − Женишься - срок ополовиним. С тещей возьмешь, еще раз пополам. Грызунов заведешь, на количество поделим.
  − Каких грызунов?
  − Которые тебя папой обзовут. Хошь по сыновей любви, хошь по наущению за сникерс. Так что - подъем!
  - Ноги где? Подъем ему! - я пнул культей простыню, надеясь увильнуть от местных благ и вливания в общий строй.
  - Ах, да, - спохватился пузан и по-разбойничьи звонко свистнул.
  Откромсанные гильотиной члены пришлепали, бодро отбивая такт.
  Раз! Два! Левой!
  Раз! Два! Правой!
  Шли солдаты на войну!
  - А, ну веселей, - подзадорил их пузан, захлопав в ладоши. - Мыла Маша ножки белые в пруду!
  Ноги, переступая с пятки на носок, пошли русскую плясовую.
  - Ать! Ать! Ать! - хлопал пузан в такт. - Не плошай, молодцы!
  Ободряемые хлопками "молодцы" не плошали. Пыль поднялась столбом, как от кавалерийского эскадрона. Не знаю, где они выучились выделывать кренделя, но среди скромных талантов их бывшего хозяина, мастерство взбрыкивать голеностопом и трясти мудями не значилось как таковое.
  Натешившись, до умильной слезы, пузан призвал разохотившийся до пляса кордебалет к порядку.
  - Побаловались и будя! Давайте на место!
  Ноги, стриганув антраша, исполнили команду.
  - Это что? - возмутился я. Мои вновь обретенные конечности перепутали правое с левым.
  Пузан довольно хихикнул.
  - Озоруют, канальи.
  - Ничего себе озоруют! - взорвался я негодованием и... проснулся.
  Проснувшись, полежал. Хорошо! Возвращаясь к реалиям, задорно проорал.
  - Всех излечит, исцелит, добрый доктор Айболит!
  Тот час клацнули двери, и просунулась опухшая морда. Луч света в темном царстве, да и только!
  - Человек, шампанского! - надрывался я. - Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо и остро!
  - Пасть закрой, - изрекла морда, краснея от профессионального негодования.
  Ну, какой же это добрый доктор. Это медбрат, злой и грубый.
  - Тогда пивка, - прошу его примирительно.
  - А к проктологу?
  - Пошел ты, - беззлобно огрызаюсь томимый счастьем быть живей всех живых.
  - Заткни хлеборезку и лежи тихо. Пока лежится, - высказали мне добрые пожелания и оставили в гордом одиночестве.
  Собственно, почему я здесь? По какой надобности и с чего вдруг? органы правопорядка определили безвинного выжигу в медицинское специализированное учреждение? Поскольку события вчерашнего дня помнились только до распития четвертой бутылки, приходилось надеяться, позднее ничего антиобщественного я не совершал. Не разгуливал в звездно-полосатом, изображая одновременно Капитана Америку и Зорро. Не требовал вернуть Крым хану Шахин Гераю. Не организовал пикник у вечного огня с шашлыками, песнями и бабами. Не пытался уволочь бронзового гения революции в прием цветного лома. Не устроил нудистский пляж на лужайке под окнами мэрии. Надежды мои зиждились на твердой убежденности, сотворись малое из перечисленного, моему бренному телу не поздоровилось бы от блюстителей закона. Это в столицах демократии, либерализм и уважения прав человека, а на периферии тирания и махновщина. Но плоть моя не носила свидетельства грубого с ней обращения, поэтому конфликт с адептами дубинки и наручников исключался. Автоматически исключалось и пьянство. Незнающих норму в питие, в виду непрезентабельной внешности и финансовой несостоятельности, обыкновенно оставляли у мусорных баков или на лоне матушки природы. Не возникало бы вопросов, очухайся я в какой-нибудь конуре на заблеванном полу, среди опрокинутых салатов и в лежбище бесчувственных разнополых туш. Та же херня с пробуждением в буржуйских покоях с позолотой на унитазном стульчаке, хрусталем люстр, персидским ковром, в обнимку с пережравшей водяры хозяйкой. Но я очнулся в палате с санитаром на стреме и парашей подписанной ,,нарколˮ. Неприятный факт требовал тщательных изысканий причин случившегося. С чего начать? С дат в метриках и аттестате? Вот значит, откуда желание курнуть отцовского "Севера"! Но отчий кров и родная школа вне подозрений. Учиться отправился нормальный непьющий ребенок. Букву ,,рˮ выговаривал, азбуку знал, таблицу умножения вызубрил. Носить портфель и рюкзачки за девочками не противился. Страницы из дневника не драл, люлей и вкусняшек получал согласно заслугам. К восьмому классу молочные зубы соответственно возрасту поменялись коренными, муди обросли, а кормить ослика в зоопарке и смотреть клоунов в цирке, разонравилось безвозвратно. Что вовсе не избавляло от ослизма и клоунады привносимыми государством в жизнь, в не устоявшийся менталитет и зачаточные принципы подростка. Вчерашних кумиров Хрюшу и Степашку подменили космодесантники, попаданцы, спецназ и истребители зомби. А по тысяча одному каналу трубили и трещали тысячу и одну сказку про отважных, бескорыстных и гордых. Отважные и бескорыстные творили много хороших и замечательных поступков. Их любили прекрасные женщины, а не прекрасные делали качественный минет и рожали деструктивных бастардов. Витязей Нового Времени боготворили простые смертные, боялись враги, а друзья были преданы, что покойник надгробной плите. Большинство из поколения next достойно перенесли подмену ориентиров общественной формации и собственные успехи открыто связывали с деньгами папаш, связями мамаш, и родней в государственной или губернской думе. Но особо наивные желали достичь всего сами. Честным умом и дурной силой. Или же дурным умом и честной силой. К сожалению, от упомянутых задвигов прививок не придумано. Геройство не полиомиелит и не чахотка, капельками под язык не предупреждается и манту не выявляется. И вот, при полном попустительстве родителей, одно милое дитятко, не будем показывать пальце кто, принялось на практике закалять ум, дух и тело для великих свершений. Методика для зачисления в герои включала обширную программу, начиная от секции японского го, где малец рисковал совершенно свихнуть мозги, и, заканчивая занятиями айкидо, таэквондо, окинавским каратэ и историческим фехтованием, где он чудом не свернул себе неокрепшую шею. А поскольку настоящие мужчины еще и стреляли без промаха, скакали на лошадях, гонялись на авто и самолетах, бесстрашно лазили по крепостным стенам и отвесным скалам, прыгали с парашютом и без, торная дорожка исканий привела мальчугана к дверям ШК ,,Мастерˮ. Иеху!!! Так закалялась сталь! Сильная рука сжимала эфес клинка. Ветер дальних странствий холодил лоб. Синее небо манило разрезом кровавого горизонта. Туда! Туда! Где жизнь прекрасна!!!
  Первый раз Прекрасная Жизнь показала себя едва вставшему на крыло Герою, призвав оного под гвардейский стяг, в Доблестную, Легендарную и Непобедимую. Простившись на перроне с плачущей родней, борец с вселенским злом, без сожалений отправился в далекие края, постигать премудрости воинской профессии. Застучали по стыкам рельсов колеса, заскрипел утильной древности вагон, пугая внезапностью, дико взвывал гудок электровоза. Сутки... Вторые... Третьи... Неповоротливое грядущее неотвратимо приближалось со скоростью 60 км. в час.
  По прибытию, поборника добра определили под опеку оборзевшего битюга с лычками ефрейтора, потребовавшего от "духа" стирать "дедам" портянки, промышлять курево и подшивать к форме чистые воротнички. Ефрейторские капризы не нашли должного понимания у обуреваемого жаждой славных деяний юноши с горящими очами. Ибо мнил он ˗ герои выше обыденного бытия! Зазнайку незамедлительно и охотно подравняли и поставили в общий строй.
  И что? Оказалось вокруг тебя, рядом с тобой, плечо в плечо - сплошь Герои! О двух руках, о двух ногах, в полосатых тельниках, в лихо заломленных беретах! Вот оно! Боевое братство!
  ...Звонко лопалась сталь под напором меча,
  тетива от натуги дымилась,
  смерть на копьях сидела, утробно урча,
  в грязь валились враги, о пощаде крича,
  победившим сдаваясь на милость. ...
  Со временем мундир и эполеты героического юноши пропитались кровью ран и пропахли пороховой гарью. Он привык терять друзей и хлестать водку за помин души геройски павших, а там где жили сокровенные мечты, завелась липкая плесень апатии.
  Я прервался для первых итогов. За беззаветное служение отечеству пансион не полагается. О доблестных солдатах отчизна скромно забыла. А те, кто не забыл, находились слишком в затруднительном положении, резервировать за бывшим противником отдельные палаты в лечебных учреждениях и оплачивать капельницы. Посему можно смело переходить к после демобилизационному этапу героической биографии.
  Гражданское житие бледно напоминало идеалы, высосанные из книг и подсмотренные в киношке. Герой скакал, рубился на мечах, прыгал через огонь и в воду, и рыскал в поисках светлой любви с этажа на этаж многочисленных женских общаг, где, не задумываясь, тратил на дам жалование каскадера. Год, два, три... Календари отсчитывали канувшее в лету, столичные куранты на всю страну звонким боем предупреждали - время, идет, парень! Идет, то идет, а жизнь будто примерзла к месту. Никаких подвижек к славе и любви не происходило. Пребывание в застое, герой, не мудрствуя, скрашивал употреблением и злоупотреблением алкоголя, и ждал своего часа. Сидение на мели закончилось не скоро, но закончилось. "Лед тронулся" и судьба неожиданно сделала крен в сторону криминала.
  Я нервно заерзал на пружинном ложе. Очевидно, так чувствовал себя Шлиман, когда в раскопе, его лопата наткнулась на руины троянских стен. Как и он, я мог с уверенностью сказать: Здесь! И если археологическая находка вызвала в великом Шлимане ни с чем несравнимую радость, то моя догадка ничего кроме холодного пота вызвать не могла.
  С Федей Кровельщиком я познакомился в баре, в коем обменял последний косарь на поллитровку Нимироффа. Употребляя заказанный напиток в чистом виде, на шумную кампанию за соседним столиком не очень-то обращал внимание. Денежные хлопцы вовсю спаивали двух голенастых и сиськатых блондинок. Подвыпившие девицы, хохотали отпускаемым сальным шуточкам и, подражая Шерон Стоун и группе Виа-Гра, беспрестанно закидывали-перекидывали ногу на ногу, демонстрируя отличного качества ляжки и кружевное нижнее белье. Томно поглядывали на кавалеров и ругались не хуже их самих. Особой неприязни компания у меня не вызывала, разве что раздражала початая бутылка французского коньяка ˮПинар дель Риоˮ от папаши Готье. Отпили из нее от силы сотку-полторы, переключившись на более благородный Beefeater уральского разлива и кавказскую Black Horse, чтобы на кобыл тянуло. Недопитость их коньяка угнетала меня хлестче, чем европейские санкции родную державу.
  К определенному времени посудина моя опустела, хотелось догнаться, и ничего лучшего, чем глыкнуть коньячку мне не представлялось. Стрескав халявских орешков, из вазочки на барменской стойке, я нагло подрулил к гулявшим буржуям.
  - Земляки, налейте добавить, - и, чтобы не предложили чего попроще, щелкнул коньячную бутылку по этикеточному горлу.
  От такой наглости в компании на миг воцарилась тишина. Затем из-за стола показательно медленно поднялся рябой жлобяра. Картину гнать он умел, но отступать я не собирался, а налитая мощь его крупной фигуры пугала меня не больше чем поручика Ржевского триппер. Не отрывая взгляда от второго, прилизанного, долговязого умника, всем здесь заправлявшего, вежливо предупредил.
  - Я попросил.
  Жлоб, шипя проколотой шиной, навис над столом.
  - Берега попутал?
  Золотые зубы в его оскаленной пасти сверкнули мне поминальными свечами. Ладан дорогой сигареты настырно забивался в нос.
  - Глухим повторить? - наглел я. После столь не дружелюбного обхождения, коньяк приобрел в моих глазах качества эликсира молодости и панацеи от бед.
  - Запросто, - грубил жлоб, цепляя меня за локоть.
  Говорят человек человеку брат. Шутят, наверное. Прицениваюсь к родственнику по виду. Обычный зажравшийся ублюдок, отказавший мне в выпивке. Мне? Герою!?
  Пугать длинноногих барышень не стоило. Городской бар не ковбойский салун и мебель в нем не бросовый студийный реквизит. Крушить обойдется в большую копеечку.
  - Пошли, зёма, - соглашаюсь не раздумывая, и хлопаю жлоба по накаченному плечу. - Показывай дорогу.
  Вернулся я через минуты три. Усаживаясь на освободившееся место, честно отдал умнику, отбитый в бою ствол.
  - Приз победителю! - нескромно объявил я и уполовинил французское чудо.
  М-да... не умеют еще казахи, коньячок варганить, не умеют. Но стараются. Справедливости ради в Мытищах тоже не умеют. И что возмущает, не стараются. Криворукие.
  Барышни засуетились уходить, но долговязый цыкнув на них не дергаться, протянул мне узкую ладонь.
  - Федор.
  От знакомства с покупающим, пусть и паленый, но дорогой алкоголь, не отказываются и я пожал его холодную тонкую руку.
  Дружба повелась у нас странная. То днями и ночами куролесили во всю прыть молодого организма, то неделями не виделись. Когда сходились, нам было тесно в миллионном неоновом городе. Дай волю, пропили бы и профукали и человечество, и шар земной. Да что шар - Вселенную пустили бы по миру, не моргнув глазом. Понятно на наши фокусы грантов ни фонд Сороса, ни ЦБ, ни МВФ не выделял. Оплачивал Федя. Из личного крокодилового портмоне. И оплачивал, как положено, с чаевыми, компенсациями, выходными пособиями и на лечение. А деньги у моего другана водились. И не так себе деньги, а настоящие, пачками и зеленью.
  Развеселое гулянье продолжалось полгода. На том светлая полоса в моей забубенной жизни закончилась и началась обычная - черная. Если вкратце, грохнул Федор по недомыслию одну приглянувшуюся хату. Думал адвокатскую, оказалось Сучья Нора. Несведущим поясню. Сучья Нора это место, где скурвившийся высокий блатной, по старинке, хранил папочки с бумаженциями. За пару страничек из этих папок, работник прокуратуры многократно обслюнявит твои небритые щеки и не погнушается пожать краба. И жить бы Феди Кровельщику не тужить, прижимая торгашей и бомбя богатые квартирки топ-менеджеров, эстрадных звезд и футболистов, да лоханулся. Единожды, но по крупному, угодив нечистой воровской лапой в Сучью Нору.
  Суть содеянного Федюней мне раскрыли дяди в мундирах, с погонами в крупную звездочку. Погодя, до разговора со мной снизошли другие дяди, в дорогих пиджаках и при такой власти, что задумай они проложить ˮСеверный поток-2ˮ через Красную Площадь, проложили бы, не ойкнули.
  На наших рандеву и золотопогонников и гражданских кровно интересовало, где скрывается господин Кровельщик и кому задумывает сбанчить бессовестно краденые скоросшиватели. Ответов на задаваемые вопросы я не знал. Промурыжив в подвале с полмесяца, меня посчитали не приделах. Сделав конкретное внушение, с кем следует водить знакомства, а с кем не обязательно, отпустили. Выжить выжил, а вот в каскадеры, в огонь и в воду - ни-ни! Моему дружку повезло меньше. Нового Сноудена и Ассанжа из него не получилось. Не установленные законом злоумышленники подсадили Федю на конопляную качелю.
  Здесь я вторично остановил воспоминания, и, послав всё и вся куда подальше, уснул со спокойной совестью. Что может рассказать приятель ныне покойного? Как известно, о покойниках либо ничего, либо только хорошее. Вот только удовлетворит ли такой ответ любопытствующих?
  Второе мое пробуждение было вызвано не затянувшимся похмельным отходняком и не грозным рыком строгого медбрата, а причиной весьма банальной - сильнейшей эрекцией. Находись я дома, в своей неухоженной гостинке, вопрос бы решился двумя конспиративными стуками в межкомнатную перегородку. Через пять минут Светка, двадцати трехлетняя мать одиночка, упругая и вечно пахнущая хозяйственным мылом, навестила бы мою холостяцкую келью.
  Трещинки и пупырышки на краске (проснулся я, уткнувшись в стену лбом) приобрели контуры знакомых сердцу женских форм. Горько вздохнув, повернулся на другой бок... Если неприятности начались, что так скоро?
  Некто стоял у дверей. В иссиня-черной монашеской рясе, спрятав лицо в тени глубоко надвинутого башлыка.
  - Извините, святой брат! - стушевался я перед нежданным гостем и деликатно прикрыл шатёр семейников. - Сейчас опадет.
  Гость безмолвствовал аки истукан на Подоле.
  - Чем собственно обязан? - любопытничаю через короткое время. - Отпевать меня вроде рановато, а исповедовать не заказывал. Язычник я.
  - У нас пятнадцать минут для разговора, - уведомил поп, безо всяких преамбул.
  Голос резкий, жесткий, властный. Таким голосом полки на Красной Площади заворачивать, а не аллилуйю возносить.
  - Отчего же пятнадцать? - поинтересовался я. Садясь на кровати, заглянул в пустую кружку. За время моего сна наполнить ее никто, не догадался. А жаль! Жаль, что человеколюбие всегда имеет дотационный характер. Больше чем на раз рассчитывать не приходится.
  - Через пятнадцать минут за вами придут.
  ,,Придут" не есть хорошо. За Яном Гусом тоже однажды пришли. И что? Гори-гори ясно!
  - Название Сучья Нора вам что-нибудь говорит? - спросил гость после паузы. Самого его умыкнутые папки не интересовали. Ни та интонация.
  - Более-менее, - мысленно аплодирую себе. Я оказался прав. Глупость Феди Кровельщика пожизненно запятнала мою репутацию. Был так сказать замечен в порочащих связях. Ох, Федя, Федя! А как все славно шло! Как замечательно здорово мы нахратили твой уголовный капиталец! Кабаки - любые, пойло - всякое, девочки - на выбор! Даже визит к венерологу после чумовой групповухи и тот не смог омрачить нашего разгульного бытия. А ты взял и напаскудил! И теперь я пациент палаты номер шесть, и какой-то святоша хочет поиметь с меня свою непонятную выгоду.
  - Есть работа, - опередил мой вопрос гость.
  - Так вдруг? - не поверил я. - С каких пор наниматель гоняется за рекрутом, по психушкам и ночлежкам.
  - У вас плохо с перспективами на будущее, - откровенно признался он.
  Чистое ханжество припирать к стенке и толковать о будущем. Как пить дать, начнет эти самым будущим торговать оптом и в розницу.
  - Что за работа, позвольте узнать?
  - Даже не работа. Шабашка. Ничего особенного.
  - Вы неоригинальны святой отец. Так все обещают. Ничего особенного. День туда, день обратно, три дня на месте. Всего пять. Прямо турпоход по родным просторам. И к концу срока из двенадцати экскурсантов − девять жмурики. Так что насчет будущего... Или предложите получше? Нет? Тогда зачем мне трудоустройство к вам. Карьеру покойника можно сделать и тут.
  - Тут это тут. А там, − поп указал за окно, − это там.
  М-да! И возразить-то нечего! Командовать собственным расстрелом мне не позволят, а вот жилы вытянут точно! И не важно, ваши или наши.
  - Очень подозрительно... и смущает цена, которую заломите, - не торопился я кидаться на шею освободителю. - Поясните?
  - Проедитесь недалече, - скрытничал поп.
  - И все? − настаивал я.
  - И все. Говорю же, шабашка.
  - И для этого понадобился я?
  - Считайте меня своим аббатом Фарио.
  - Не плохо бы..., - пожелал я честно такого спонсора.
  Перед взором отчего-то встали джунгли Амазонки со снежными пиками Анд на горизонте. Дорога дальняя... Казенный дом... Герои, даже бывшие, всегда выбирали дорогу. Особенно когда и выбирать не из чего. Согласно кивнул головой. Уговорил, красноречивый.
  - Хорошо, - принял поп мою вербовку. Его голос дрогнул. От радости ли, от хитрости, я не уловил. Если и был подвох, то моему уму не постижимый.
  - Паспорт нужен? Рекомендации? Характеристики с прежней службы? - шутливо поинтересовался я. - Может отжаться от пола на кулаках? Провести показательный бой на профпригодность?
  - Ограничимся маленьким тестом, - в тон мне ответил поп и протянул стеклянный (или алмазный?) шар, соединенный стеклянной (бля буду, алмазной!) цепочкой со вторым, точно таким же шаром. - Один будет у меня, второй у вас, - и вынул из рукава нечто подобное голографическому снимку. - Вы должны представить себя в этом месте. Не просто представить, а знать − вы там! Минута на подготовку и начинайте!
  Минута ушла на другое.... Почему-то вспомнил Катюшку. Симпатягу студентку из Педа. Возможно тот июль единственное светлое пятно в череде моих последних лет.
  Год назад случайно столкнулся с ней в электричке. Черт! Почему не с самой электричкой! Уверен, было бы не так больно. Она узнала меня, я не сделал вид, что не помню ее. Мы смотрели друг на друга, не пытаясь приблизиться или заговорить. Не звучало щемящей музыки Таривердиева, и человек не поглядывал на часы, торопя наше расставание. Когда белобрысый мальчишка, должно быть сын, что-то спросил у нее, и она на мгновение отвела взгляд, мне хватило ума убраться...
  Время истекло. Я без труда представил пейзаж с голограммы. Все-таки каскадер тот же артист.
  Дно впадины между двух голых холмов. Красно-коричневые камни осыпи разогреты солнцем. От них поднимается колеблющееся марево. Жутко жарко. Над головой песочное небо на половину занятое желтой спиной светила. И еще хренова плита! Стоять невозможно, так нестерпимо жжет подошвы ног.
  - Уже работаю или это полушария глючат от алкотоксинов? - спросил я нанимателя, подпрыгивая, как на раскаленной сковороде.
  - Работаете, - ответил поп и попросил. - Сойдите с плиты.
  Легко сказать сойти. Гранитина пусть горяча, но ровная. А вокруг нее рассыпано раскаленное каменное крошево, не преминувшее впиться в мои босые пятки.
  - ...твою мать! - выругался я, по-курячьи переминаясь с ноги на ногу.
  Поп, коснувшись плиты рукой, открыл тайник. Ни какого волшебства, сплошная механика и архимедовы точки опоры.
  В неглубокой щели лежал узел с одеждой и причиндалами к ней.
  - Одевайтесь, - подали мне сверток.
  - Может, объяснитесь? - обратился я к работодателю, стягивая скудное домашнее бельишко и примеряясь к знакомой по прошлой профессии амуниции.
  - Есть необходимость? Вокруг посмотри.
  Трудно спорить с очевидным. Зарекомендованного лекарства под рукой не имелось и потому употребив общепринятое в трудные минуты русское "Пох...ю!" принялся переодеваться. Признаюсь, без киношного опыта я бы не разобрался. А так, довольно шустро облачился в историческую спецовку. Вместо трусов напялил подобие женских колготок, поверх, короткие для брюк и длинные для шорт, штаны с подвязками-бантами под коленками. Обувшись в мушкетерские сапоги, притопнул. Золоченые шпорки звякнули по камням, вызывая приток героического адреналина.
  - Отпад! - вдохновенно восхитился я. - Дадите бандану и в корсары?
  Предположение отпало, как необоснованное. Взгляд работодателя красноречивей пушек королевского фрегата.
  Продолжил облачение. Тонкая рубашка с кружевными манжетами и воротничком приятно пахла жасмином и крахмально скрипела. Жилет из кожи, весь в сияющих пуговицах и брошах ввел бы в ступор любого именитого кутюрье.
  Накинув на плечи плащец в бисерных вензелях, я предстал перед очами спасителя, готовым к великим свершениям. Поп подал мне широкий пояс с мечом и кинжалом в ножнах на цепочках.
  - Жаль, если окажется, что меня определили в психушку? - съязвил я, застегивая позолоченные пряжки. Меня прямо-таки распирало от глупой радости.
  - Не определили. И в кино сниматься не пригласили, - серьезно выговорил поп, оглядывая меня. Затем собственноручно водрузил мне на голову шляпу с белым пером цапли. - Время не терпит. - И, поправив лихо заломленные поля головного убора, коснулся пальцами моих висков. - Минимум информации. Недостающие знания добудете сами.
  В голове замкнули высоковольтку. Искрануло будь здоров! Гнусное электричество изнасиловало каждый нейрон моего мозга самым извращенным способом. От избытка впечатлений я вспомнил великий и могучий русский язык. Пузан из пещеры мог мною гордиться.
  Не успев, как следует прийти в себя от столь своеобразного высшего образования, я тут же подвергся новому испытанию. Поп извлек из загашника пенал и вытряхнул мне на ладонь пожухлую морковину.
  - Корень шиу-шиа. Его отвар дают в младенчестве, чтобы в последствие избежать многих опасных заболеваний.
  - Кроме Розовой чумы, - блеснул я новоприобретенными познаниями.
  - Верно. Вы не младенец, поэтому жуйте так. И помните, чем дольше жуете, тем сильнее организм будет сопротивляться всякой заразе.
  Сунув морковину в рот, хрястнул овощ зубами. Хваленый кайенский перец по сравнению с корешком просто малиновый чупа-чупс. Эффект потрясающий. С бОльшим удовольствием жевал бы раскаленную докрасна в кузнечном горне железяку. Но, избравший стезю героя не должен плакаться! Иначе, что за герой!?
  Не желая проявить себя слабаком, я жевал и жевал отвратный корень до той поры пока не понял - умираю!
  - Достаточно, достаточно! - остановил поп, не дождавшись моей позорной капитуляции. - Кавказское долголетие вам не обязательно.
  - Ага, - согласился я с замечанием, сплюнув корешок. - Профессия не предполагает.
  Из-за навернувшихся на глаза слез, окружающее плавало и качалось. Подождав, пока мне полегчает, поп кратко изложил поставленную передо мной задачу.
  - Спуститесь к дороге и свернете на закат. Цель - добраться до Ожена, ко Дню Поминания. До начала мессы, вы должны попасть в храм Искупления Всех Грехов. - И повторил. - До начала. И без опозданий.
  - Чего забрать? Чего доставить? - не понял я прикола найма.
  - Явитесь в храм! - жестко уточнил предписание наниматель. - Это на дорожные расходы, - увесистая мошна перекочевала ко мне за пазуху. - Сто имперских реалов. С лихвой хватит на пять декад приличного существования. На крайний случай в пояс зашито еще сто, а в рукояти кинжала десять. Что не понятно?
  - Прибыть ко Дню Поминания в Ожен. К началу мессы попасть в храм Искупления Всех Грехов. Дальнейшие инструкции на месте, - отчеканил я, по-армейски приложив руку к полям шляпы.
  - Правильно, - подтвердил поп и двинул мне в челюсть. Удар - класс! Никак не ожидая подобной выходки от представителя религии, я неуклюже шлепнулся на задницу.
  - И не расслабляйтесь. Ваша шкура дешева, как и раньше. И больничный по нетрудоспособности не предусмотрен.
  Столь поучительное напутствие означало окончание первого этапа наших с попом деловых отношений. Мой работодатель, резко повернувшись, перебрался по осыпающемуся склону на другую сторону холма и пропал.
  Я потер ушибленную скулу. Поп прав, расслабляться не следовало. Поднявшись, поправил свой экзотический прикид и направился указанным путем, отрабатывать выданные мне авансы.
  
  
  2
  С придорожного валуна, беглая рекогносцировка местности. Безлюдье, жара и камень в неограниченном количестве. Лишнего вдохновения открытие не принесло, но и не расстроило. Деньги имелись, экипирован не хуже испанского гранда, здоровьице нормализовалось и за исключением мерзопакостного привкуса во рту от жевания чудодейственного корнеплода ничем о себе не напоминало. Я был готов опробовать новую жизнь на зуб. Правда, новизна её относительна. Завольтаженные в мою башку познания, укладывались в прокрустово ложе курса Грановского о Средневековье. Из необычного отмечу полное отсутствие смены дня и ночи. Ни тебе нежно-розовых утренних зорь, в дымке стелящегося тумана; ни фиолетовых вечерних небес в окладе пурпурных предгрозовых облаков; ни волшебства звездно-лунной поры поэтов и любовников. Солнечный желто-красный горб занимал добрую половину небосвода и баста! Круглогодично день и лето. Вопрос бодрствования и сна урегулирован просто и строго. Семнадцать "дневных" часов и семь "ночных"*, оттренькивали большим звоном. Под малиновые колокола, семь дней из десяти народ вкалывал, а три оставшиеся, по требования попов проводил в молитвах и постах, посещал храмы, каялся и воздерживался от мирских благ и соблазнов. Верующие так и поступали. Ну, а неверующие, водились и такие, коротали отпущенные сроки в кабаках, игорных домах и борделях. Из прожитых праведно или неправедно декад складывался календарный год, длительность которого определялась созреванием на священных грядах Ардатской (и только там) обители особого сорта репы, прозываемый Даром Небес. Как только снимали урожай, объявляли наступление Великих Благодарений. Народу давали гульнуть Святую Седмицу, а затем монахи под стенания и молитву сеяли репу вновь, личным примером призывая, закругляться с праздностью. Особо непонятливых, секли на площадях розгами, вколачивая почтение к вере и морали.
  К диковинам здешнего быта можно отнести и отсутствие сторон света. Вместо привычных уму и слуху направлений на запад, восток, север или юг, оговаривали - на закат и от заката, добавляя вправо или влево.
  На этом, пожалуй, о необычном все. В данный момент, в день девятый шестой декады, приблизительно в четвертый час Септы, я находился на имперском торговом тракте, ведущем в Тиар. Мое одиночество скрашивал назойливо круживший в высохшем небе гриф. Круг за кругом, мягко валясь на крыло, накручивала терпеливая птица над моей головой.
  - Черный ворон, я не твой, - пропел я наглому падальщику, на его гастрономическим поползновения.
  Любимая всеми гражданскими шпаками, штабистами и тыловиками, песня, грифа не убедила, и он, нагуливая аппетит, продолжал медленный полет.
  Время текло, я ни вяло, ни бодро, шагал и шагал. Каменный пейзаж разнообразили чахлые деревья, и прослеживалась посещаемость здешних мест людьми. Обочь дороги, на скрипучей виселичной перекладине, болтались дурно пахнувшие останки какого-то прощелыги. Сдерживая дыхание, поспешно прохожу дальше, стараясь не оглянуться на мертвый взгляд выгнивших глазниц.
  Скоро холмы расступились, пропуская дорогу в долину. Ни единой живой души! Камни, жара и манящим миражем, в лиге ходьбы - крошечная тополиная рощица. Пошамкав пересохшим ртом, я мужественно потопал вперед, уповая обрести под белесой зеленью дерев отдых и спасительную прохладу родника. Мечты, мечты! Рощица оказалась малюсенькой и родника в ней не имелось. За то в тени молодых топольков, надвинув на лоб, от света и мух, замусоленную шляпу, дрых Илья Муромец.
  Возможно, я бы и проследовал мимо, не потревожив безмятежный сон храпевшего на всю округу, но в головах у богатыря лежал тугой круглобокий мех. Правда тут же лежал и меч, но его угрожающий вид мелочь против необоримой жажды, терзавшей меня.
  - Послушайте, любезный, - галантно обратился я к хозяину бурдюка.
  "Любезный" ответил весьма нелюбезно.
  - Проваливай!
  Я вожделенно впился взглядом в бурдюк. Вода! Во рту стало суше, чем в доменной печи и в голову полезли дурные мысли. Рука как у заправского бретёра машинально легла на эфес. Я внимательней пригляделся к обладателю водных сокровищ.
  На вид лет сорок пять. Бержераковский нос, под глазами мешки, пышные гвардейские усы и рваный шрам на подбородке. Одежды в отличие от моих не блистали ни вышивкой, ни золотом. Обыкновенный воинский трудяга, в многократно чиненых сапогах.
  - Не подскажите, который час? - спросил я, не вняв совету проваливать.
  Детина сел и непонимающе уставился на меня.
  - Чего? - переспросил владетель бурдючных вод, бдительно озираясь вокруг. Думаю, будь таких как я с десяток, у него и тогда бы ни один мускул на лице не дрогнул.
  - Я справился о времени, - как можно вежливей повторил я. Естественно! Попроси у него воды, он угостит своим мечищем.
  - А я почем знаю, - огорошено ответил богатырь и покосился на бурдюк.
  - Весьма жаль. Вы бы оказали мне неоценимую услугу.
  - Ты кто? - нахмурился Муромец. Очевидно, на счет меня у него возникли кое-какие, не лишенные оснований, подозрения.
  Я снял шляпу, чуть-чуть присел, отклячив зад, метанул пером цапли по пыльному сапогу и назвался, переврав паспортные данные на тутошний лад.
  - Князь Лех фон Вирхофф.
  Муромец продолжал не доверчиво буравить меня взглядом. Оно и понятно, князь неухожен и безлошаден. Я, почесав колючую поросль щетины, кратко ответил на подозрения.
  - Этой стерве нравились фрондирующие эстеты..., - здесь я, глубоко, как в рентгенкабинете, вздохнул и добавил. - Окна будуара выходили на другую сторону, от коновязи.
  Взгляд незнакомца потеплел, но не настолько, чтобы предложить глоток воды.
  - Если вам что-нибудь говорит название Гюнц..., - воспользовался я плодами электроразрядного просвещения.
  - Из мятежных маркграфств? - не поверил мой собеседник.
  - Из столицы свободных земель, - патетично поправил я.
  - А в Геттер чего занесло? - в его голосе послышалось ехидное превосходство цивилизованного человека над дикарем.
  - По долгу службы, - выразился я сжато.
  Моя дипломатия по развешиванию лапши принесла первые плоды. Муромец, правда, без всякой галантности и церемониальных па, назвался.
  - Тибо Маршалси, идальго.
  То, что он идальго, не секрет и слепому. Из благосостояния - дворянство и вся широта возможностей, какие изыщутся под небесами для приобретения собственных владений. Мой знакомец за прожитые годы в создании личного феода не преуспел.
  Пить хотелось ужасно. Но ранг "благородия" не позволял просить.
  - Как далеко до ближайшей харчевни? - продолжал я дурить голову обладателю бурдюка. Маршалси плотоядно пошевелил губами. В его животе призывно уркнуло, словно там взяли на трубе аккорд турецкого марша.
  - К Приме можно успеть.
  Столько терпеть − чистый садомазохизм! Но не затевать же свару из-за пинты воды? Выход нашелся сам собой. Маршалси пораздумав или послушав призывные вопли голодного брюха, предложил.
  - Могу проводить... Если не против...
  - Вот и отлично, - одобрил я и заговорщицки ухмыльнувшись, сделал тонкий ход достойный самого Тайлерана. - Перекусим на сон грядущий.
  Маршалси скривился. Не он это придумал. Но если я настаиваю... Тогда другое дело.
  Нахлобучив помятую шляпу с облезлым плюмажем, Маршалси поднялся с земли, возвысившись надо мной, что гора над Магомедом. Кажется, какой-то придурок хотел применить грубую силу? Мое здоровье сказало огромное спасибо моей дипломатичности. Инвалидность так не вяжется с обликом героя.
  Еще раз, оглядевшись, Маршалси справился у меня.
  - Ты налегке?
  - Наличие багажа зависит от целей путешествия, а не от платежеспособности, - изрек я многозначительно.
  - Понятно, - хмыкнул не склонный к доверчивости Маршалси и, подняв бурдюк, протянул мне. - Промочи горло.
  Откупорив мех, хорошенько приложился. Вино с пряностями (не вода!), вдохнуло в меня вторую жизнь.
  Идти в компании бесспорно приятней, чем понурившись ковылять одинокой дворнягой. И особенно скрашивал путь бурдюк, который, в конце концов, был опорожнен.
  - А что в Гюнце опять война? - зашвырнув распитый мех, спросил Маршалси.
  - В Гюнце всегда война, - с патриотическим пафосом ответствовал я. С выпивки тянуло трепаться и размахивать руками.
  - Из-за чего на этот раз?
  - А разве нужны причины? Друг мой, для ведения войны нужны полет души и широта взглядов, - молол я как пописанному. - Территориальные претензии, династические споры, политические кризисы, торговый дисбаланс... Все это сплошное занудство в расчете на дурака.
  - И все-таки? - уточнил Маршалси, не осилив моего хмельного бреда.
  - Для всей вселенной последняя война будет актом возмездия клана Мак Фьюр клану Кимуро. Гордый Чертополох оскорблен Горной Розой. Но я не вся вселенная, а часть Гюнца, - бессовестно завирал я, - И мне доподлинно известно, сыр-бор у них из-за легкомысленности беспутной Мак Фьюр, доверившей свое девичество ухарю Кимуро. Теперь, когда последствия доверчивости разрослись, так что не один портной не задрапирует их внушительную округлость, а Кимуро лишь многозначительно улыбается и строит непонимающие мины, дело решили выправить старым дедовским способом. Мечом!
  Я так отчаянно жестикулировал, скрашивая рассказ пантомимой, что едва не завалился в канаву. Маршалси поймал меня за кружевной ворот и заботливо отнес на середину дороги.
  - Раз там у вас горячая пора, какого рожна таскаешься по Мореяку? Тут такая глухомань, волком взвоешь.
  - Я на службе, - напомнил я спутнику. - А на службе не задают вопросов.
  Во взгляде Маршалси блеснула искорка зависти. Рядом с ним находился не абы кто, бродяжка в поисках лучшей доли и кормежки, а человек при деле и убеждениях. Собственно так и было. Я числился у работодателя в порученцах по особо важным вопросам. Ну, а убеждения? Долго ли их извлечь из пыльного архива прошедшей юности.
  - Странная служба. Для шпиона ты треплив, для посланника не представителен, для вербовщика вольных клинков беден..., - сопоставлял pro и contra мой попутчик.
  - Для совратителя слишком коряв, для похитителя - пеш, - помог я ему. - Для казнокрада - спокоен, для каторжанина - румян... Дело, по которому я направлен в империю личного порядка. Конечно, я бы с большим удовольствием ездил в карете, дефилировал по Хейму, шаркал ножкой на званых балах, пел серенады под балконами столичных красавиц, фехтовал на дуэлях за право считаться первым клинком... Словом был бы на виду, что перезревший прыщ на носу министра финансов, и каждый шпик в столице знал бы про меня больше родной мамы. Но иногда... иногда приходится не иметь рекомендательных писем, жить скромнее монаха и изображать беглого жениха.
  - Если хорошо платят, можно и потерпеть, - резюмировал мою "дезу" Маршалси.
  - О! В яблочко! - воздев указующий перст к небу, поддакнул я. - Кстати, а почему ты здесь? Почему не в Хейме? Горизонты и перспективы карьерного роста открываются от чужих парадных и будуаров, но никак не с обочины дороги.
  - Без денег в столице тоска, - прозвучавший пессимизм Маршалси соразмерен его габаритам. - Будь ты честен или семь пядей во лбу, но без подношений на приличную службу в Хейме не приткнешься.
  - А что же прекрасные и несравненные? - с видом знатока дворцовых нравов спросил я. - С коих пор они обращают внимания на наполненность кошеля, а не мотни?
  - Обращают, - согласился мой друг. - Если она застегнута на брильянтовые пуговицы.
  - Вы меня разочаровываете, - сокрушался я, будто бы сам лишился реальной возможности достичь высот общественного положения. - А у меня складывалось противоположное мнение...
  - Твое мнение без звонкой монеты стоит не много, - перебил меня Маршалси, смурнея.
  - А знакомства? Manus manum lavat*, - козырнул я перед собеседником латинским афоризмом. - Неужели не нашлось, кому замолвить за тебя словечко?
  - Нашлось, - в порыве откровенности Маршалси достал сложенный вчетверо лист. Развернув, подал мне.
  На гербовой бумаге, волей Императорского Суда, идальго Тибо Маршалси, под угрозой ареста и казни, предписывалось не приближаться к столице ближе двадцати лиг.
  - Плевать на писанину, - состроил я брезгливую гримасу. - В сортир предписания крючкотворов и их закон! Меч, вот закон!
  - Плетью обуха не перешибешь, - не поддержал негодования Маршалси и, видя мою готовность спорить до хрипоты, оговорился. - Да и не в этом дело.
  Как не был я под хмельком, каким героем себя не мнил, но в моей башке хватило серого вещества сообразить, действительно, дело не в этом.
  Я вернул лист. Маршалси аккуратно сложил и убрал бумагу. Стало досадно за хорошего парня, чьи таланты не востребованы и пропадают на задворках империи.
  - Раз тебе заказана столица, приглашаю прогуляться в Ожен. Я должен прибыть в сей славный город не позже дня Поминания.
  Насчет "славного", бессовестно загнул. Понятия не имел, чем славен, или не славен Ожен.
  - Ты рехнулся! - оторопел Маршалси. - Кто тебе, еретику, дозволит войти в Святой Град!
  - А кого я буду спрашивать, - чисто с дворянским высокомерием ответил я. - Князю везде дорога.
  Идальго сдвинул шляпу на затылок, присматриваясь ко мне. Я подбоченился и выпятил грудь. Жаль под рукой не было фронтового фотографа. Отличный типаж для передовицы боевого листка.
  - Наглость сверх меры, - услышал я от Маршалси. - Ты в Гюнце князь. А в империи - еретик. А на всякого еретика у нас припасено по злющей жрице. Самое безобидное, что тебе гостеприимно предложат в Ожене, - идальго коряво присел в книксене. - Костер!!!
  Подвиг Джордано Бруно мало кого вдохновит, но повод ли опускать руки? Нет, конечно!
  - Мне необходимо в Ожен, - повторил я, но позировать престал. - И на мне не написано из маркграфств я или еще откуда.
  - Ты хоть представляешь, КАК попадают в Ожен, про остальное пока молчу, - возбужденно жестикулировал Маршалси.
  - Как, как! Через ворота, - неуверенно ответил я. Шпионские трюки хоть и шли на ум, но их за благо приберечь до поры.
  - Ворота воротами, - интонацией и жестами Маршалси пытался донести до моего сознания важность своих слов. - Через Воды Очищения! И любая несущая караул стерва с ланжем*, глянув на твой необрезанный детородный орган, признает в тебе еретика и маркграфского шпиона.
  ˮОпаньки!ˮ как пишет Яндекс. Неувязочка, гражданин герой! И чего делать будете?
  Требовалось время обдумать непредвиденную ситуацию. И серьезно обдумать.
  - Там жриц, что в арбузе семечек, - настойчиво информировал Маршалси, дивясь моему упрямству. - Мухи и те предъявляют им пропуск, когда хотят залететь в Ожен. Без пропуска сеньориты не стесняясь, утопят тебя в священном озере. И никто не посчитает их действия святотатством. Еретиком больше, еретиком меньше.
  - Заладил! Жрицы, жрицы! Развели эмансипацию! - досадовал я на его предупреждение. - Я должен попасть в город!
  - Ты слышишь, о чем тебе говорю?
  - Понятно слышу! А мне в город надо!
  Моя твердолобость оказала бы честь любому политику.
  - Зачем тебе в поповский скворечник? - недоумевал Маршалси.
  - Запалю с четырех сторон, - пошутил я, не торопясь посвящать идальго в тонкости поручения.
  Маршалси "до лампочки" пущу я красного петуха в хоромы духовным пастырям или нет. Он обреченно махнул рукой.
  - Ты безнадежен. Не удивлюсь, если от тебя захотели избавиться и поручили провальное предприятие. В Геттере одна возможность прожить долго. Не переходить дорогу жрицам Кабиры. Лучше не попадаться им на глаза вовсе. А Ожен такое место, где их полным полно и там...
  - Помню, - перебил я. - Даже мухи предъявляют им пропуска на вход.
  - Именно!
  Богатырская фигура идальго несколько поблекла. На Илью Муромца он уже не походил. Не богатырь, а так, дворовый качок.
  - Дружище, не переживайте сверх меры, - поспешил я успокоить струхнувшего приятеля. - Мне нужен попутчик и только. Я не прошу провожать меня к самым воротам, и потом на виду у всех вытирать слезы и махать вслед сопливым платочком. Как завиднеются шпили на крышах, свободен! Дальше − сам!
  Слова не привнесли в душу идальго бодрости и уверенности.
  - Харчи и вино за мной счет, - дополнил я договор. - Плюс пятьдесят реалов за хлопоты.
  - Восемьдесят, - попросил Маршалси, совестливо хмурясь.
  - Шестьдесят,- уступил я немного.
  - А жрицы? - напомнил идальго.
  - Плюс один, - оценил я риск обвинения в сексизме.
  - Половину вперед, - тут же потребовал Маршалси.
  - Но-но! Не зарывайтесь, - отмел я требование задатка. В жизни не любил вымогателей.
  Маршалси покривился и не очень радостно хмыкнул.
  - Надеюсь, обойдется.
  Он надеется. А уж как я надеюсь!
  Из достигнутых договоренностей следовало: первое - профессию кондотьера выбирают исключительно неудачники, второе - служба, казавшаяся легкой прогулкой, на деле зело хлопотная. Выходит, поп знал, за что щедро платил...
  Тракт, прямым отрезком прошил низину и, протиснувшись между скалой, осыпью и болотцем, вывел к леску. Обогнув сонное царство тополей, поднялся на взгорок. Как на ладони виделись межи полей, стога скошенного сена и в самой дали черные кубики домов. За ними, растекалась серая муть каменных башен Кастехона.
  − Может Маршалси, песню, какую знаете? Для бодрости? - спросил я. Ноги бить предстояло еще долго.
  − Ага. Становитесь девки раком, − пропыхтел идальго, рукавом вытирая пот со лба.
  − Я просил песню, а не предложение. И речь о поднятии духа, а не ..., − недосказанное досказал жестом.
  − А где вы тут девок видите?
  Тоже мне открыл глаза на мир. В ...изде!
  Пехом не верхом - опоздали. Перед самым носом крепостные ворота захлопнулись. Нас оставили за бортом благ цивилизации, под прытко зарядившим дождем.
  - Маршалси, - сдерживал я растущую злость. - Вы не чувствуете себя новобранцем брошенным на погибель?
  - Нет. Я чувствую себя голодным и неудовлетворенным, − отозвался тот и решительно свернул с дороги в обход сторожевой башне. За ней, в тени, маскировалась железная дверь, будто специально предусмотренная для таких раззяв, как мы. Взявшись за кольцо, Маршалси громко постучал.
  - Какого хрена надоть? - не сразу ответили на стук. Щелкнула задвижка и в маленькое окошко выглянула круглая рожа караульного. Свят! Свят! Свят! Не может быть! Медбрат из больнички!? Или близнец?! Не единоутробный, а пространственно-временной!
  - Нам бы в город, - загрубил Маршалси, вместо того чтобы давить на жалость.
  - Колокол отзвонил? Отзвонил! - напомнил караульный. - Закон для всех одинаков. Опосля звону никого внутрь не допускать. Строжайше.
  Шельмоватые глазки городского вохровца обшарили нас не хуже металлодетектора. Зрил насквозь! Особенно по части состояния финансов.
  Маршалси не дипломат. Ни в темном прошлом, ни в непонятном будущем. Глаза его бешено заблестели. Мой друг примерился к дверному косяку с намерениями преграду выворотить.
  - Послушайте, сеньор, - обратил я внимания на себя, негодуя в душе. Придется платить злодею. Иначе... Наша крыша небо голубое...
  - И слушать нечего не стану, - упорствовал буквоед-законник.
  - Тогда посмотри, - настаивал я, выуживая золотую монету из кошеля.
  - Что это? - неподкупный караульный, чуть ли не вывалился наружу от охватившего его корыстолюбия.
  - Раз нельзя войти, принести нам вина и еды, - невинно объяснил я.
  - Не положено, отлучаться, - истекал слюной мздоимец.
  - Дозвольте нам пройти. Мы туда и обратно, - уговаривал я блюстителя. - А это залог нашей честности.
  - Залог? - близок к оргазму караульный.
  - Залог, - подтвердил я, сунув мзду.
  Караульный задергал задвижками, дверь распахнулась, и нас впустили.
  Я подмигнул Маршалси, знай наших! Тот не одобрял моего мотовства. Вместо золотого, рассчитался бы с охраной пизд...линой.
  В переходах пахло кожами, плесенью и мышами. Ширкало точило и громко смеялись. К мужскому басу липло кокетливое женское хихиканье.
  Проведя нас окольными коридорами, стражник для острастки напомнил уговор.
  - Быстро! Одна нога здесь, другая там. Я подожду.
  Ждать, конечно, он не собирался. Полученных от нас денег с него не вытребовал бы и алькальд*. Разве что был с ним в доле.
  - Непременно, - хором ответили мы, устремляясь помыслами к ближайшей харчевне, вывеска которой виднелась в конце улицы.
  Расстояние в триста шагов покрыли быстрее спринтера на Олимпиаде.
  - Хозяин! - с порога кликнул идальго, жадно вдыхая запахи кухни и орлом выглядывая свободные места.
  Таковые имелись - по проходу слева, рядом с заставленным бутылками прилавком. Я с наслаждением плюхнулся на скамью, невзначай толкнув сидящего ваганта. От толчка парень расплескал вино из кружки, но, не выказав недовольства, отодвинулся.
  - Хозяин! - ревел в нетерпении Маршалси, громыхая кулачищем по столешнице.
  На зов явился замухрышка с кувшином вина.
  - Тащи готовку, - распорядился мой приятель. - Да не овощи и прочую солому, а мясо или дичь.
  - Приму отбили, - скромно возразил замухрышка. Кулак Маршалси подлетел к его голове. Размер в размер! Хозяин покорно склонился. Понимаю, жить-то хотца!
  - Есть жаркое из баранины. Могу предложить поросенка.
  - Целиком, - затребовал Маршалси, и, хлебнув из отобранного кувшина, сморщился. - Вина получше. Паштет давай, запеканку из ребрышек, печенку с чесноком, колбасок охотничьих. И шевелись! Шевелись!
  Доверив изощряться в выборе блюд, я с любопытством оглядел среду обитания местного бомонда. Квадратное, с лестницей на второй этаж, помещение. Плохо и не часто беленое, со следами безобразий подвыпившего буйного люда. За десятком столов собралась разномастная публика: землепашцы, мастеровые, писарчуки, пастухи и пастушки, купчишки и торговцы мелочевкой. Трое идальго, отставив мечи, резались в кости. Мало кто ел, больше пили, разбавляя разговором кислятину жизни.
  Когда настропаленный хозяин вырвался выполнять заказ, Маршалси окинув бдительным взором, разношерстый контингент присутствующих, хитро предупредил.
  - Мух не лови. Сброду не перечесть.
  От его слов повеяло энтузиазмом покойного Феди Кровельщика, умевшего срежиссировать Куликовскую битву из простой просьбы закурить и Бородинскую баталию из косо брошенного взгляда.
  Недолго пропадая, вернулся расторопный замухрышка. Оставив на столе первые порции, помчался за вторыми. Ткацкий челнок меньше суетился в прялке, чем наш хлебосольный недомерок с доставкой. Его рвение было оценено одобрительным потиранием рук и новыми пожеланиями.
  - Пока перекусываем, приготовь комнаты, - наказал подобревший Маршалси.
  Запыхавшийся от усердия хозяин только и сумел выпалить.
  - Прикажете спальню на двоих? Или по раздельности?
  - Понятно, по раздельности! Мы тебе не эти...., − указал Маршалси на трех поросей.... т.е. идальго. Серый волк уже положил на них свой добычливый глаз.
  - Ни в коем случае, - оправдывался хозяин, счастливый поправить на нас свое финансовое положение.
  - Ну, так ступай! - гаркнул Маршалси. - Дай спокойно поесть.
  Замухрышка, охотничьей ищейкой описав полукруг, зашел с другой стороны стола и обратился к парню. Не сказать чтобы вежливо, скорее как терпеливый кредитор к проштрафившемуся должнику.
  - Сеньор бард, поторопитесь начинать с выступлением. Публика ждет.
  Парень отставил кружку и, воздев на кабатчика грустные очи, обречено вздохнул.
  - Подайте стул и прикажите принести инструмент, - попросил он, явно не уверенный в томлении посетителей высоким искусством.
  Внесли трехногий, времен палеолита, табурет и предмет отдаленно напоминающее шестиструнную гитару. Парень кивнул, поблагодарив за заботу и тренькнув по струнам, громко представился.
  - Мое имя Амадеус Медина.
  Последовал замысловатый пассаж, и наш сосед по столу довольно приличным голосом запел. Не трудно догадаться о чем. О чувствах и страданиях. Чувствах, как водится безответных, а страданиях, понятно, извечных. По моему глубокому убеждению, у человечества отсутствие взаимности - любимый конек. Настолько любимый, что всякая подвижка в организме, будь то зубная боль, нервный тик или икание от холода, без зазрения совести относятся к недугу, благословленному Венерой. Несчастные стенают, пускают слезы и сопли, и не при каких обстоятельствах не сознаются, что исторгаемые ахи лишь прикрытие здоровому желанию совокупиться с ненаглядным предметом страсти. И бог с вами, плачьте сколько душе угодно, выворачивайтесь наизнанку, нянчитесь со своей любовью, что дурак с поленом, но зачем морочить головы другим, приравнивая акт ,,скрепления ягодиц животворящим болтом"* к чудесам. Зачем спекулировать на том во что так хочется верить? И так больно верить. Ибо поверив, ощущаешь себя никчемным ущербным типом. Особенно когда с похмелья просыпаешься в объятьях разящей перегаром и табачищем мымры. Вечерняя царевна на утренней зорьке, обычно, выглядит хлеще жабы-голиафа.
  - Вирхофф, попробуйте паштет, - отвлек меня от прослушивания трактирного шансона Маршалси. Мой приятель, похоже, признавал лишь поэзию хорошо приготовленной жратвы. Я последовал его совету и приналег на поварские изыски, выложенные в блюда и тарелки. Идальго бесспорно был прав. Хорошая кухня лучше серенад.
  Последний раз я так харчевался месяца за три до злополучного залета в больничку. Тогда мы с Гошкой Жлыгой подрядились в "Быттехнике" за четверть ставки выполнят обязанности разнорабочих. Помогали получать товар, волохали его со склада в торговый зал и обратно, суетились перед покупателями и т.д. по штатному расписанию. Работенка не фартовая, но лучше нам не предлагали. В тот светлый день, в субботу, я и Жлыга только-только опохмелились, заев поллитровку карамелькой, как нас кликнули к исполнению трудовой повинности. Неприятно когда начинают горбатить в столь ранний час, но мятеж устраивать мы не собирались и покорно поехали доставлять купленный "Аристон". Рыжекудрая выдрища в атласном китайском халате, впустив нас в свои хоромы, распорядилась поставить товар в... язык не поворачивается сказать ванную. Скорее бассейновую. Под ее чутким досмотром мы проследовали по королевству зеркал, кафеля и позолоченных ручек в один из не обустроенных углов. Опустив на пол оттянувший руки агрегат, малость передохнули и принялись за установку техники. Провозились с час. Причем лишь Жлыга честно усердствовал в работе. Я больше поглядывал по сторонам да на ноги временами наведывавшейся хозяйки. Из партера виделось гораздо выше пухлых коленок.
  И вот грянула кульминация. Жлыга, отерев перепачканные руки о фирменный комбинезон, знающе заявил.
  - Опробовать бы.
  Рыжеволосая сбросила халатик с плеч. Оставшись голышом, протянула Гоше одежку.
  - Подойдет?
  Росту в ней метр семьдесят. Грудь! Не грудь, а мама дорогая! Пятый номер! Талия тоньше запястья! А там где полагалось, курчавиться волосам, лоснилась свежевыбритость джиллетом.
  Видя наши в раз ставшие непроницаемыми морды, она с издевкой спросила.
  - Имеете ли вы привычку кушать до... или после?
  Я бы отказался от жрачки, но Жлыга, проживший на четыре пятилетки больше меня, по-житейски мудро рассудил.
  - Подкрепиться, не помешает.
  Все выходные мы, без сна и отдыха, стаяли прикроватную вахту. И только когда ненасытная шалава пожелала развлечься трио, малодушно сбежали, прихватив в карманы копченую колбасу и дорогую марочную водку.
  Я чуть не поперхнулся. Былое боевое! Еще бы вспомнил, как с Федькой ходили в Театр Лесбиянок, смотреть постановку ,,Спартакаˮ. Ох, отжигали актриски. Чем страпон не гладиус, а сквирт не пробитая аорта? И ,,вывернуть маткуˮ никакая вам не метафора! Поспешаю залить в организм добрых полкувшина вина. Не сразу, но в голове просветлело, а на душе воцарилась ностальгическая маята, под которую нехитрые бардовские рифмы казались хитами ,,Шансона".
  - С девицами не густо, - выказал недовольство Маршалси, впиваясь зубами в сочную поросячью ножку. - Обычно их в любой забегаловке пруд пруди, а здесь, - он презрительно ткнул мосолыгой в дальний угол.
  Костлявая особа, не иначе внучка кикиморы, слюнявилась с упившимся до безобразия золотарем. Инспектор выгребных ям икал, рыгал, мурчал и норовил прикорнуть на плоской груди подружки.
  - А вон? - переадресовал я внимание Маршалси в другой угол.
  Тот, покосившись, отверг предложенную кандидатуру.
  - Исходя из ваших слов Вирхофф, вы человек моралью не обремененный.
  − Причем тут моя мораль?
  − Вы только что предложили мне умучить животное.
  − Женщина животное?
  − А это женщина?
  − Ну, первичные половые признаки присутствуют.
  − А конкретней.
  − Так сразу и не назовешь.
  − А мне предлагаете.
  − Примите искренние извинения.
  - То-то, - и Маршалси громко захрустел свиным хрящиком.
  От переизбытка колбасы, вина и музыки потянуло на размышления. Гнусная и бесполезная привычка расставлять точки, подводить итоги и делать выводы, грозила утопить меня в омуте хмельных рассусоливаний. Глупейшее занятие, непременно бы испортило замечательные посиделки, не прибегни я к проверенному жизнью и потому весьма действенному в подобных случаях снадобью. А именно, жахнул утроенную дозу крепленого муската, снять с повестки дня многие из животрепещущих вопросов. И классический до пошлости "Что делать?" в том числе. В такой момент важно не упустить инициативу. Поэтому я вновь наполнил кружку и словами старца Рабле обратился к Проведению.
  Господь, простую воду
  Вином ты делал встарь!
  Дай, чтоб мой зад народу
  Мог заменить фонарь!
  
  Добавочная порция окончательно вернула меня к прелестям проистекающей действительности.
  Бард прервал песнопение и музыцирование для обхода столов, собрать с публики жалкие монетки. Его заработка не хватило бы и на прокорм синицы. Сунув кровные в поясной кармашек, парень вернулся на лавку к не допитой кружке. Я покосился на притихшего певуна. Конечно, высшее скотство обжираться на глазах у пацана, глотавшего с голодухи слюни.
  - Поешь, ремесленник слова и музы, - предложил я барду, являя барскую щедрость.
  Подачки не приняли.
  - Я не голоден, - отказался он, хотя отказ стоил ему внутренней борьбы.
  - Ешь, - поддержал меня Маршалси, подсовывая парню остатки от поросенка и овощного рагу. - У тебя в брюхе воет громче, чем на волынке играют. А ты - не голоден! - Идальго подлил в кружку барда вина из нашего кувшина. - Пьешь кислятину. Потом изжога замучает.
  - Право мне... - стушевался кабацкий запевала перед нашей настойчивостью.
  - Не стесняйся, - пододвинул я к барду одну из нетронутых тарелок с мясной мешаниной. - Считай это вознаграждением за прекрасное владение вокалом.
  Спорить и отнекиваться парень перестал. Настороженно потянулся к хлебу, словно опасался, что мы передумаем и посмеемся над ним.
  - Лех фон Вирхофф, - представился я, подбадривая барда жестом. - А это, - киваю на своего приятеля, - Тибо Маршалси.
  - Идальго, - добавил тот, зорко оглядывая зал. Получив хлеба, порочная натура Маршалси запросила зрелищ.
  - Не желаешь сыграть в кости? - обратился он ко мне, как бы промежду прочим.
  - Предпочитаю деньги пропить, - отказался я. Отказ удостоился недоумевающего взгляда... В ясных глазах Маршалси читалось прямое обвинение. У трех кабальеро за соседним столом такие мерзкие рожи.
  Пожимаю плечами, предоставляя полную свободу действий.
  - Где же ты учился петь и играть, Амадеус? - отвлекся я от переглядов с Маршалси и подсунул барду следующую тарелку.
  Парень оголодал не на шутку. Отринув корпоративную гордость бряцающих по струнам, лопал, так что за ушами трещало. Прошло время, прежде чем он прожевал и ответил.
  - Я последователь великого Ал Сеговия. Учился в Школе Свободных Искусств в Нихаре.
  - Ого! - удивился я. Школа Свободных Искусств это звучит. - И чем же велик твой Сеговия? - продолжаю расспросы. И из любопытства и для личностного роста.
  Амадеус посмотрел на меня осуждающе.
  - Он открыл гладкое стихосложение. До него писали, используя исключительно открытый слог.
  Парень отложил вилку и, взяв в руки инструмент, сыграл пару аккордов и пропел:
  Над равниной колышутся стяги, и трубы надрывно звучат,
  Призывая героев на сечу и подвиг во славу Отчизны.
  И спешат те, кто сердцем горяч и душой благороден,
  И торопят коней вороных, чтобы к сроку успеть.
  
  В такт пению он энергично покачивал головой и легонько притопывал. Получалось здорово. Но от излишней патетики запершило в горле и он закашлялся. Прочистив глотку, Амадеус продолжал.
  - Ныне так не пишут, разве что закостенелые сторонники классицизма. Весь просвещенный мир признал открытие Ал Сеговия. Благодаря ему слова и музыка зазвучали в унисон, дополняя друг друга.
  Амадеус снова заиграл, на этот раз более сдержано.
  Из далеких походов вернувшись домой,
  Не о новых ли битвах мечтает герой?
  Ни о том ли грустит, выезжая коня,
  Что на нем лишь камзол - не стальная броня!
  
  - Просто чудесно, - бросил я барду ,,лещаˮ.
  Амадеус скромно заулыбался. Похвале он рад более, нежели деньгам, собранным с тугоухой публики.
  - Сам откуда родом? - пользуюсь моментом добывать информацию.
  - Из Нихара, - гордится Амадеус. - Вообще-то отец желал выучить меня на сапожника, но я ослушался.
  - И как родитель воспринял твое самовольство?
  - Выгнал из дома.
  Парень хотел выглядеть взрослым и самостоятельным. Я заподозрил, из дома рок-звезду выгнали дней десять назад и хлебнуть вольной жизни он толком не успел.
  За разговором, я присматривал за Маршалси. Не найдя у меня поддержки, он недолго искал повод привлечь внимание игроков в кости. На краешек нашего стола, в поиске хлеба насущного, выполз приличного размера и отвратного вида тараканище. Подлое насекомое нацеливалось совершить марш-бросок на остатки печеночного паштета. Маршалси расчетливым щелчком превратил сухопутного прожору в бравого десантника. Перелетев проход, рыжеусое чудище плюхнулось прямиком в кружку одного из кабальеро. Охеревший дворянчик, что хамелеон в брачную пору, моментально покрылся цветными пятнами. Нос и лоб запунцовели, щеки посерели, уши позеленели. Он тут же принялся высматривать виновника своего непростительного унижения. Порыскав глазенками, уперся взглядом в Маршалси. Мой друг ответил симпатичной улыбкой Джека Потрошителя.
  Дворянчик потянулся к мечу. То, что он удумал, бесповоротно переводило его из завсегдатая кабака в разряд подопечного кладбищенских землекопов. Я уже воочию видел его чистенького, бледненького, накрытого накрахмаленной короткой простынкой. На желтых круглых пятках пометки зеленкой. На одной коряво черкнуто "муж.", на другой единица на кривой подставке, означавшая не понятно что, но точно не лидерство среди сильнейшей половины человечества. Красотой Делона дворянчик обделен на все сто процентов, а до "Мистера Стальные Мускулы" недотягивал целую тысячу.
  Не вникая в суть, собутыльника поддержали и бравые приятели. Опрокидывая кружки и проливая вино, они дружно схватились за оружие.
  - Убери инструмент подальше, - порекомендовал я, трещавшему без умолку барду. И в качестве назидания изрек древнейшую, но актуальную истину. - Когда гремят мечи, музы затыкаются!
  Я не осуждал Маршалси, ибо сам причислял себя к породе людей склонных к эпатажным выходкам. Но сейчас, как следует, пожрав и выпив, гораздо приятней было бы отправиться на боковую.
  - Хозяин, что за свара? - вдруг раздался сверху властный женский голос.
  В первое мгновение не понял ничего. Мой скандальный богатырь скис и чуть ли не по-собачьи сунул нос в недоеденное рагу. Его противники, последовав примеру, уткнулись в свои полупустые кружки. Остальные присутствующие, и бард в том числе, в одночасье, притихли, скукожились, виновато опустив лица к долу. Нашлись и такие, кто спрятались под стол. Я в недоумении посмотрел наверх. ...Сердце, громко стукнув, замерло, а затем бешено заколотилось. Люблю! Люблю! Люблю! Представьте, вы встретили свою мечту, свой идеал, королеву ваших страстных желаний и безутешных грез. Я встретил... Темноволосая.... Стройная.... В разошедшихся полах серо-голубого халата светлела божественной формы ножка.
  - Не смотри, - предостерег меня Маршалси. Но я не мог оторвать взгляда от дива дивного чуда чудного. Тогда он попытался схватить меня за пояс и усадить на лавку. Я увернулся.
  - Жрица! - проблеял рядом со мной бард и зажал рот ладонями, не заскулить.
  Его слова сгорели в костре разбушевавшихся во мне чувств.
  - Принесете вина, - попросила незнакомка, награждая меня улыбкой. Вина?! Вина!!? Пожелай она того, я бы принес ей и солнце, и гору Арарат, и вечный двигатель, и сертификат на материнский капитал.
  - Конечно, - выдавил я, вслепую нашарив на столе кувшин. Маршалси предпринял еще одну попытку остановить меня и поставил подножку. Безрезультатно.
  Незнакомка поманила движениями царственных пальчиков.
  - Поднимайтесь!
  Приказ, просьба, зов, обещание. Все вместе. С ноткой убежденности, по-другому я не поступлю. Умру, но выполню. Но я не собирался умирать. Нельзя умирать, наткнувшись в потемках жизни на собственное счастье. Счастье, в конце концов, не противопехотная мина.
  - Иду! - прогудел я шмелем, устремляясь к своему цветку.
  Не помню, как взобрался по лестнице, вполне возможно взлетел... Не помню, как отдал кувшин... Не помню её слов... Не помню своих ответов... Она взяла мою руку и повела... Время расступилась, и осталось на страже, у захлопнувшейся комнатной двери.
  ...У нее сильные горячие руки и упругое гибкое тело... Кожа пахнет дурманным ландышем и пчелиным воском... Её дыхание прерывисто в такт глубоко проникающему движению...
  В далеком прошлом, бездельничая в полковом лазарете почти иностранного города N... , я, под патронажем своего дружка Рафика Тулиева, изучил искусство арабского перепихона. В начале теорию, а потом практику. Молоденькие медсестры, насмотревшиеся страданий, по природной бабьей жалости, не отказывали домогательствам перебинтованных героев. Так что необходимые навыки были приобретены и отработаны. Гордиться собственным паскудством не стоило. Я и не гордился. Но попав в любовные сети и ошалев от нахлынувших чувств, выложился на полную катушку...
  ...Я был галантным кавалером и неотесанной деревенщиной; грозным властелином и низким рабом; пылким любовником и суровым мужем; гнусным обольстителем и целомудренным юнцом; растлителем нравственности и скромником-моралистом; развязным солдатом и благородным рыцарем; девственником в вертепе разврата и богом разврата в компании девственницы; суженным вернувшимся к любимой из похода и соседом приходившей к ней пока суженый тянул армейскую лямку. Я сменил множество ипостасей, я примерил десятки личин, я хотел быть достойным избравшей меня...
  
  
  3
  Распластанный и истерзанный лежу под невесомым батистовым покрывалом. Открывать глаза совсем не хочется. Что я увижу? Одиночество комнатных сумерек? Надгробие беленого потолка? Безделушку, оставленную на память о мгновениях счастья?
  ˮА чего ты хотел?ˮ - спрашиваю себя, и последняя искра надежд на пепелище чувств гаснет. Инквизиция любви закончилась. В душе пусто, в мыслях горько, в паху больно.
  В дверь тихонько, по мышиному, поскребли. Приглушенным сипом простуженного боцмана разрешаю.
  - Войди! - и приоткрываю щелку век.
  Крадучись и озираясь, что деловар на тропе войны, в комнату протиснулся Маршалси.
  - Жив? - в полголоса спросил он, приглядываясь ко мне.
  Равнодушно отвечаю:
  - Нет.
  - Я серьезно, - обиделся Маршалси, но голоса не повысил.
  - Где она? - отсутствие незнакомки волновало меня больше болезненных ощущений.
  - Уехала, - чуточку бодрее произнес идальго и облегченно добавил. - Слава Святой Троице!
  - Я женюсь на ней! - приговариваю себя к высшей мере наказания для мужчин.
  С отчаянья мне по плечу и не такие фокусы. Однажды, добиваясь расположенности прекрасной заезжей парижанки, я едва не стал католиком. И только благодаря здравомыслию пожилого кюре, выслушавшего мою запальчивую исповедь и отказавшего мне в переходе в лоно святой римской курии, я по сию пору мерзкий язычник. "Париж стоит мессы, - заключил он свой отказ словами Генриха IV и от себя добавил, - но за парижскую babasse* плата несоразмерна".
  Маршалси не ведал о моем пороке. Похлопав глазами, почесав подбородок, он с прискорбием изрек.
  - Вообще-то такие свидания плохо сказываются на физическом состоянии. Но ты первый кто повредился головой.
  - Она мне нужна! - чуть ли не рыдал я.
  Во мне все болело. Каждый грамм моей души кровоточил слезами разлуки и тоски. Любовь моя! Вернись!
  Маршалси подошел к кровати и встал у меня в ногах. Его брови удивленно поползли от переносицы вверх.
  - Про неё не скажу, а лекарь нужен точно! - неподдельно забеспокоился он.
  - Нет такого лекаря, помочь мне, - отказался я от медицины, мешать терзаться горем.
  Маршалси без стеснения задрал покрывало.
  − Эдак с тобой.... В смысле с ним....
  - Что? Что такое? - разом охолодел я нутром. На цветастом батисте, там, где он соприкасался с мужским атрибутом, темное пятно. Кровь! Кровище! Кровавый отпечаток Тихого океана! В ушах зазвенел неистовый тенор Фаринелли, проголосивший "Аминь!" Дрожа как овечий хвост, заглянул под ткань. Святыня Святынь поругана и осквернена. Меня, героя песков и гор, без пяти минут православного и потенциального католика подвергли подлой циркумцизии*.
  - Ааааааааа! - выдохнул я в горючей тоске. Жениться расхотелось сразу. Напрочь!
  - Лекаря звать? - спросил Маршалси, ехидно щуря левый глаз.
  - Зови! Скорей! Сейчас же! - заторопил я.
  Птице подрезать крылья, она больше не полетит. Лошадь охромеет, ведут на живодерню. У охотничьей собаки пропадает нюх, ее бросают привязанной в лесу. Моего "гренадера" лишили естественной красоты, сможет ли он служить так же исправно, как и до этого черного дня?
  Маршалси немедля вышел и вскоре вернулся, ведя за собой злодейского вида старикана, в зеленом камзоле, малиновых шоссах, огромных башмаках с пряжками и пузатым саквояжем в руках.
  - Мэтр Греко, - представил Маршалси лекаря и жестом пригласил того исполнить профессиональные обязанности. - Прошу, осмотрите моего друга.
  Старикан поставил саквояж на край постели и запорхал вокруг меня, что мотылек вокруг клевера. Будь моя воля, не доверил бы ему врачевать и легкого насморка. Но выбора не было и приходилось, скрипя зубами наблюдать, как варнак обращается с изувеченной частью моего тела.
  Обложив "гренадера" салфетками и рассмотрев его в увеличительное стекло, светило клистирной науки глубокомысленно изрекло:
  - Вовремя обработанные покусы заживают быстрее.
  - Покусы? - удивился я результатам осмотра мэтра.
  - Покусы, покусы, - поддержал лекаря Маршалси. - Думаешь, она шкурку ножничками для ногтей состригла? - И для доходчивости клацнув зубами, пояснил. - Отжевала!
  От его слов засосало под ложечкой. Ведь учат в школе. Не доверяйте малознакомым. А я доверил. Чужим зубам родную плоть.
  - Тебя предупреждали! Она Жрица, - укорял меня Маршалси. - Нет, раззявил пасть, пустил слюну и вперед за подолом. Уж лучше бы отбил подружку у золотаря. Попахивал бы говнецом, зато цел и невредим остался.
  - Да откуда мне знать, что она такая жрица! - оправдывался я.
  Лекарь, прервав терапию, строго посмотрел на меня, потом на Маршалси. Тот не юля, сознался.
  - Мой друг не здешний. Из Гюнца. Так сказать пострадал из-за своей беспросветной ереси. Теперь будет знать какой пиз... в смысле богу, молиться.
  Старикан еще раз поглядел на меня. Никакого правоверного злорадства я в его взгляде не заметил. Очевидно, и в правду последователям Гиппократа все одно кого врачевать, лишь бы им в немытые лапы поскорее доверили невинную жертву недуга.
  Мэтр Греко, возобновляя шаманство с присыпками и мазями, пустился в пространные разъяснения.
  - Поклонение Кабире тоже в своем роде крамола, суть коей не отрицание постулатов веры, а дополнение их. Называющиеся Жрицами, свято чтят Троицу. В отличии от вас, жителей маркграфств или подданных королевства Карг, признающих лишь Бога Сотворившего Мир и не признающих Бога Вдохнувшего Жизнь и Бога Дарующего Забвение. Ересь жриц заключается в том, что они над Святой Троицей ставят Мать Прародительницу. Они полагают, поскольку жизнь людей воссоздана по образу и подобию божьему, то и у небожителей была Мать.
  − А про папашу ничего неизвестно? Раз по образу и подобию...
  − Еретик! - заткнул меня Маршалси, а доктор продолжал.
  − ...На заре зарождения ереси жриц нещадно преследовали, мечем и огнем. Но добились лишь того, что сектантки переформировались в воинствующий орден. И литься бы крови и по сию пору не найдись среди верховных понтификов светлая голова, предложившая использовать женское упрямство в своих целях. Кнут сменили на пряник и теперь Жрицы Кабиры непобедимая армия Святой Троицы. Стоит церковникам из Ожена повести бровью, они тут же бросаются в бой и горе тому, кто вздумает тягаться с ними силой. Еще не одной армии не удавалось выиграть сражение, если на стороне противника выступали Жрицы. Даже хваленые кирасиры из Мейо не более как неумехи по сравнению с ними.
  - Чего же ваша пресвятая монахиня меня в постель потащила? - сердито заметил я. Грехов в моей развеселой жизни и так предостаточно. Для пущего разнообразия не хватало только сожительства с монастырской девой. В голове зрело подозрение, если история блуда выплывет, Оженские сидни меня сами в город приволокут, повесить.
  - Вы путаете, - развеял мои опасения старикан, - жрицы не монахини. Они служительницы Матери Богов. Материнство, как известно не возможно без участия некой сторонней сущности. Поэтому обет целомудрия жрицами отринут и их нечастые любовные интрижки своеобразный ритуал в честь Кабиры-Прародительницы.
  Мэтр запустил руку в саквояж и извлек оттуда зловещего вида железяку, гибрид садового секатора и сапожного ножа. От вида полированного металла у меня вспотели пятки, подколенные сухожилия натянулись буксировочными канатами, а мошонка стала с воробьиную. Медицинская акула поднесла инструмент к "гренадеру" и примерилась орудовать.
  - А почему я ничего не ощущал, когда меня...? - договаривать я не стал. Вернее не смог. Голос жалобно задрожал. Как у двоечника перед отцовским ремнем.
  - Жрицы употребляют отвар смеси горного мака, корневищ речного плывуна и особой травы, выращиваемой орденом в строжайшем секрете от остального мира. Отвар служит для быстрого восстановления утраченных сил, стимуляции умственной и сердечной деятельности и для повышения выносливости. Одно из побочных действий зелья, снижение болевой чувствительности. Не зря же они пьют его перед дальними походами и перед боем. Очевидно, и вам дали выпить отвара, перед тем как....
  - Да, да, да! Припоминаю! - перебил я врачевателя, хотя ничего в действительности не припоминал. Я трусил как последняя каналья и даже не пытался сокрыть постыдного факта. Постыдного для героя. А герой хотел одного, чтобы грубые руки, сжимавшие хирургическую снасть, убрались подальше от пожеванной плоти, всякое прикосновение к которой вызывало дыхательные спазмы и остановку сердцебиения.
  Операция спасения отняла час. По истечению времени, мэтр отложил секатор оценить качество своей работы. "Гренадер" выглядел не ахти, но гораздо лучше, чем до вмешательства здешней Скорой. Лохмотья кожи убраны, серьезные порывы сшиты шелковинками.
  Завершая экзекуцию, мэтр Греко достал темного стекла чекушку.
  - И много этих жриц? - выпалил я, извиваясь ужом. Старикан кропил раны голимым йодом пополам с расплавленным оловом.
  - Орден достаточно велик и разделен на три составляющие, - лекарь для пущей эффективности лечения сыпанул на "гренадера" соли и перца. Он лечит или краковскую колбасу делает? - Низшая ступень, Плакальщицы, несут внутреннюю службу при храмах и монастырях, выступают в качестве эскорта у патриархов. Плакальщицами их зовут за татуировку в виде золотистой слезки. Несмотря на прозвание, плаксивостью и жалостью они отнюдь не отличаются. И не моргнув глазом, перережут горло всякому преступившему им путь. Далее Скорбящие, самая многочисленная из ступеней ордена. Их отличие - на лбу татуированные морщинки. Они исполняют роль ударной гвардии. Не их бы помощь, варвары из Земель Порока давно бы выжгли и вытоптали империю. Высшей ступенью в ордене считаются - Мстящие. Эдакая тайная сила. Их атрибут, татуировка серебристого клинка на ушной раковине правого уха. Чем занимаются они лучше не допытываться. Ходят слухи о существовании в ордене особой ступени - Судий, не подвластных даже Верховому патриарху. Но говорить о слухах все равно, что самому их придумывать.
  Дослушав лекаря, я глянул на Маршалси. Мой испепеляющий взор, по накалу вложенных чувств не уступал революционному бешенству трибунала В.Ч.К.
  - Мог бы и предупредить.
  - Я пытался, - парировал "наезд" идальго с уверенностью человека до конца, выполнившего дружеский долг.
  Его ответ меня не устроил. Я, было, раскрыл рот для дальнейших нападок, но за Маршалси вступился лекарь.
  - Вы очевидно не уяснили. Власть жриц всеобъемлюща и непререкаема, а суд за неподчинение скор.
  - Точно! - поддакнул Маршалси. - Чуть что, хватаются за мечи. Сам свидетель, одна стервища в мгновение ока отправила к праотцам целый гвардейский караул. Знаете за что? Бравые ребята во время Комплеты собирались пользовать шлюх в портике Соренского аббатства, - идальго сыпанул парочку скромных богохульств и продолжил говорить уже применительно к нашему случаю. - Только за попытку тебя удержать, жрица могла покрошить в харчевне весь народишко!
  - Молодой человек, - вторил лекарь Маршалси. - Поймите и усвойте, от жриц лучше держатся подальше. А коли судьба столкнет с ними лицом к лицу, беспрекословно выполняйте их поручения. Себе же во благо.
  - Как нынче, - не удержавшись, хихикнул Маршалси из-за спины мэтра Греко. Тот утвердительно закивал головой, не находя ничего предосудительного в моей ситуации.
  Я скорчил презрительную мину и отвернулся.
  Лекарь, получив причитающуюся мзду, удалился, пообещав заглянуть денька через два. Когда дверь за стариком закрылась, Маршалси прошелся по комнате из угла в угол. Я догадался, его снедает любопытство.
  - И какой масти твоя подружка? - спросил идальго, останавливаясь у двери и прислушиваясь к коридорным звукам.
  - В смысле? - непонимающе уточнил я.
  - Ты же слушал старого умника! Плакальщица, Скорбящая, Мстящая?
  Я напряг память, вспомнить указанные приметы. Наскоком ничего не получилось. В голове, что в демонстрационном зале, лишь быстро менялись слайды иллюстраций к мировому бестселлеру Кама Сутра, с моим непосредственным участием. Образ жрицы виделся расплывчато, без интересующих подробностей.
  - Не припомню, - честно сознался я не в состоянии одолеть наваждение.
  - Вот те раз! Как так? Пошевели мозгами, - настаивал Маршалси. В его голосе проскользнула смешинка.
  - Не помню, - обиделся я. Человека чуть евнухом не сделали, а ему хи-хи ха-ха!
  - Постарайся, - не отставал идальго.
  - Какая разница, - отмахнулся я от него. - Было, да прошло.
  - Какая разница? - подивился моему непониманию Маршалси. - На моей памяти ты первый еретик, угодивший в руки жрице Кабиры и уцелевший.
  - Ничего себе уцелевший, - возмутился я до глубины души. Впрочем, мое возмущение ему не понять. За то, каково мне, бывшему герою?
  Видя мою обиженную физиономию, Маршалси поспешил с утешениями.
  - Но держался ты молодцом. Я бы сказал, мне посчастливилось прослушать лучшую симфонию совокупления! Вашим чудным и неподражаемым стенаниям, развесив уши, внимала вся харчевня, - и, изменив голос, спародировал сначала меня. - Да! Да! Так! Так! - Потом жрицу. - О! О! О! Варвар! О, мой варвар! Еще! Еще! В сердце!... Чем ты? В сердце-то? - и, не справившись с собой, раскатисто захохотал во всю глотку.
  - Спятил! - фыркнул я на него за неуместное веселье.
  Мои слова лишь подстегнули идальго. Он едва не свалился на пол от безудержного смеха.
  Сатанея от обиды, я взирал на окружающую мебель в поисках увесистого предмета, запустить в развеселившегося подчиненного. Где ты, человеческая благодарность?! Я его приласкал, зачислил в свиту, накормил, а он веселится над несчастьем своего спонсора.
  Унявшись, Маршалси обрадовал меня.
  - Теперь попасть в Ожен - раз плюнуть!
  Он не поленился разыграть небольшую сценку. Якобы оттянув двумя пальцами незримую плоть, наотмашь рубанул воздух ребром ладони. От его лицедейства меня накрыла холодная волна бессильной злости.
  Наконец сжалившись надо мной, Маршалси оставил веселость и предложил.
  - Тебе следует подкрепиться.
  Не позволив возразить, тут же организовал стол. С размахом и щедрость. Будто собирался праздновать мои проводы на пенсию.
  Есть абсолютно не хотелось. Хотелось ругаться. Кратко и по делу, не стесняясь в выражениях, прошелся по родове жрицы до десятого колена. Припомнил попа и просклонял его по всем падежам божбы. Досталось и моей разнесчастной судьбе, хотя, помнится, недавно я был несказанно ею доволен. Пассажи из матов и богохульств коснулись и моего славного прошлого и незавидного текущего момента. В оконцовке душевных кипений − досада и раздражение. Жизнь в который раз поманила меня, что доверчивого щенка и попотчевала грубым пинком. Впрочем, не привыкать.... Утешенье слабоватое и не способное ни на гран подсластить горечь, но не лежать же закатив очи ко лбу в ожидании пока жизнь или извинится или закончится.
  Маршалси не скупясь, доверху, налил по первой. Я заглотил, не смакуя, в один прием. Идальго сразу наполнил по второй. С ней тоже не церемонился. В похоронном марше бытия наметились нотки гвардейских горнов.
  Следуя строгому предписанию "Склифосовского" в малиновых шоссах, немощь пережидал лежа в постели. С максимальным комфортом: продегустировал имеющиеся в наличии сорта здешних и привозных вин, отведал с десяток местных деликатесов и фирменных блюд, на два раза прослушал небогатый репертуар Амадеуса, и узнал от брадобрея, розовощекого добряка, все тутошние новости и сплетни.
  На третий день, с разрешения Греко, твердо заверившего о моем скорейшем и полном выздоровлении, я прервал постельный режим и вызвал Маршалси, оторвав оного от распития брюта и охотой за женским полом.
  Идальго явился довольным, замечательно пьяным и пропахшим дешевым одеколоном служительниц красного фонаря.
  - Мы отправляемся в путь? - с порога задал он вопрос. Его позе и жестам позавидовал бы любой актер. Столько помпы, самоуважения и самодовольства не встретишь и у столичных знаменитостей, избалованных чрезмерным вниманием публики.
  - Совершенно верно, - решительно подтвердил я. - Раздобудьте соответствующее моему здоровью транспортное средство. Желательно крытую коляску или что-то в этом роде. После обеда выезжаем.
  - Наем обойдется дорого, - предупредил Маршалси.
  Я не мог не оценить заботу о моем кошельке. Пьяный или трезвый он блюл интересы сюзерена.
  - Тогда купите, - порекомендовал я идальго и обратился к Амадеусу, мявшемуся в углу. - Друг мой, насколько предопределенны ваши планы?
  - Вообще..., - протянул бард, взирая на потолок. Юноша ни столько старался изложить свои намерения, сколько угадать наши.
  - Можешь управлять лошадью? - перешел я сразу к делу.
  - Конечно, - воодушевлено отозвался бард, расплываясь в благодарной улыбке.
  - Отлично, - деловито одобрил я. - Маршалси возьмите деньги, - и протянул похудевший за истекшие трое суток кошель. - Полагаюсь на вашу рассудительность и опыт. Поторопитесь. Мне эта богадельня обрыдла, что истомившейся девице венчальный обряд. Жду вас внизу за столом.
  Следом за Маршалси откомандировал Амадеуса организовывать обед и купить дорожных припасов. Сам же, с тщательностью и не торопливостью заправского щеголя облачился в одежды. Рубашка заблаговременно отглажена, кружева на ней обновлены и накрахмалены. Пуговицы на модняцком жилете надраены до огня. На плаще ни пылинки, ни соринки, ни морщинки. Ухарски пройдясь по комнате, обулся. Сапоги сверкали начищенными носками и пахли маслом. От прилива жажды деятельности метнулся к оружию. Шпорки шкрябанули по половице, оставляя желтые полоски. Я киношно ловко выдернул меч и тушировал спинку кровати. Острие скололо длинную щепку.
  - Есть многие на свете друг Гораццо, - в моем переводе великий Шекспир звучал злободневней. - Кто хочет подержать судьбу за яйца!
  Натешившись, собственным обличием и хваткой, застегнул портупею вокруг геройского живота и, спустился пообедать и заплатить по счету.
   Кастехон мы покидали в повозке с белобоким мерином в качестве движущей силы. Ехали небыстро и с остановками. Обожравшийся организм Маршалси взбунтовался и немилосердно гонял того по нужде, при всякой крупной встряске. Заслышав ругань, Амадеус останавливал транспорт. Идальго рысью несся прочь, подальше в кусты и лопухи. Облегчившись, возвращался в повозку, обессилено плюхался на сидение и беспомощно махал рукой, разрешая начать движение. Вначале беготня забавляла, но по мере прогрессирования кишечного расстройства, бег идальго становился все быстрее и короче. Вскоре нас стали тревожить и звуки и запахи.
  - Маршалси, знаете, фрукты перед едой моют, - напомнил я страдающему чревоугоднику.
  - Это не от фруктов.
  - Значит, поели дурного.
  - Если бы!
  - Тогда от чего, жидкий стул изводит вас и нас вместе с вами.
  - От молочного.
  - От молочного? - изумился я. Идальго не походил на поклонника йогуртов и простокваши.
  - От молочного пудинга, с имбирем и толчеными орехами, - уточнил он, прижимая руки к брюху, что роженица к бандажному поясу.
  - На кой вы его жрали? Хотели послушать побудку вашего пердила − Кабальеро, вперед!?
  Амадеус прыснул в кулак, видно представив залихватского горниста.
  - Меня... э... угостила одна сеньора..., - грозно косясь на барда, пояснил Маршалси.
  - Она хоть стоила ваших теперешних мук? По моему мнению, ни одна юбка не стоит и однократного придорожного поноса.
  - По вашему мнению, по вашему мнению! - обиделся страдалец. - Засуньте свое мнение, знаете куда?
  - С удовольствием, если это поможет, и мы спокойно доедем до Шира.
  Ну, как тут удержаться подколоть?
  − Сдать вас к ебеням, хоббитам.
  Маршалси не дослушав, выпрыгнул вон и, запаздывая, заскочил за повозку. Брякнули пряжки, раздалось душераздирающее "Ох!!!" и звук разорвавшегося фейерверка. Жаль прогрессорство не мое. Запатентовал бы телегу на реактивной тяге.
  Существует мнение, скорее всего предвзятое, что лошади лишены обоняния. В человеческом понимании да. Но даже у нашего Белобока, навернулись на глаза слезы, когда газовая составляющая переработанного кишечником пудинга тронула его носовые рецепторы. Мерин замотал мордой и попытался ринуться вскачь. Бард предусмотрительно натянул вожжи. Бросать раненых и хворых, недостойно ни начинающему пииту, ни самозванному князю.
  Лишь только измочаленный хворью, со спущенными штанами, Маршалси вполз на подножку повозки, я гаркнул Амадеусу.
  - Гони!
  Но догадливый бард, красный от продолжительно сдерживаемого дыхания, и без команды нахлестывал лошадь, с неподдельным энтузиазмом рванувшую вперед, вывести нас из зоны действия кишечного ,,Новичкаˮ.
  Маршалси не выпасть на дорогу, встал на четвереньки. Его голый зад торчал наружу, что бомбарда с борта флибустьерской шхуны.
  − Может вам их совсем снять?
  − Что снять? - квохтал страстотерпец животом.
  − Штаны. Удобней. И сапоги. Удобрения не наберете за голенища.
  − Издеваетесь?
  − Сочувствуем.
  − Сочувствуете, как же.
  − Нам заплакать?
  - А спешка куда? - безвинно поинтересовался он, возясь с ремнями.
  - Куда?!! Либо мы успеем довести вас к лекарю, либо вы нас уморите. Мы-то ладно. Лошадку жалко.
  - Ой, не драматизируйте! - полон оптимизма Маршалси, поделиться историей своего конфуза. − Когда вы отрядили покупать коляску, я прямиком направился на базар. В лавке менялы мне порекомендовали обратиться к Орпу Вагару проживающему у Старых Казарм. Дома уважаемого Вагара не оказалось, но гостеприимная хозяйка, - здесь идальго чувственно сглотнул, - пригласила меня в дом, обождать его возвращения. О! это была во всех отношениях сеньора из сеньор доселе мною виданных. Томный взгляд, глубокий вздох. Круп что у породистой кобылки. Окорока соответственно.... А грудь?! Мммм... Грудь... , − закапала слюна у рассказчика. - Вязки на кофте трещали под напором объемов и центнеров. Врать не буду, на личико супруга торгаша не вышла - корява, но ведь с лица воды не пить!
  - И вы решили воспользоваться отсутствием главы семейства, - с пониманием отнесся я к искушению попользоваться всеми благами гостеприимства. Рассказывая, Маршалси походил на мартовского помоечного кота учудившего шкодство с закормленной "Вискасом" киской, неосмотрительно вырвавшейся из-под хозяйской опеки.
  - Ничего такого я не решил, - отмел пошлые намеки Маршалси.
  - Значит, вас прельстил уют семейного очага, - заключил я. Может, в моих словах и не было правды, за то прозвучали они донельзя поэтично.
  - Наверное, - согласился Маршалси и продолжил рассказ. - Она пригласила меня в гостиную, предложила вина...
  - И молочный пудинг с имбирем и тертыми орехами...
  - И пудинг с имбирем и орехами, и все ходила вокруг меня и говорила, говорила, говорила... Сам не помню, как сожрал стряпню, к которой в иных условиях не притронулся бы и под пыткой. Признаюсь, я проявил слабохарактерность. Но как отказать такой цыпе?
  - Одинокой, - сочувственно вздохнул я в поддержку идальго, - и хозяйственной...
  - Да, да! Одинокой, - опять согласился Маршалси, не очень обращая внимание на хозяйственность. Как говорится, каждому свое...
  Приосанившись, охотник за оставленными без присмотра женами, без утайки раскрыл механизм совращения.
  - Осознав, на что себя обрёк, из-за собственной мягкотелости, я решил компенсировать грядущие неудобства безвинным легким флиртом. Щепок за бочок, хлопок по попке, одним словом детские шалости, - тут у покорителя женских сердец не выдержали нервы, и он откровенно признался. - У меня прямо руки чесались залезть ей за пазуху.
  - Хороший способ компенсации. Не будете возражать, если я у вас его позаимствую?
  - Нет, не буду!
  - Спасибо огромное!
  - ...И я начал действовать. Понимаете, обращаться с сеньорой не одно и то же, что водить шашни с уличной потаскушкой. Здесь на твоей стороне нет денежного мешка. Приходится полагаться лишь на собственное обаяние и ловкость. Я попросил еще вина. Когда она принесла кувшин и принялась наливать, нежно и как бы невзначай коснулся ее колена.
  - И это вам сошло с рук, - угадал я, глядя на довольную физиономию Маршалси.
  - Она даже вида не подала! - воодушевлено подтвердил разносчик рогов. - На третьей чарке я уже гладил ее округлости, на пятой она позволила взглянуть на кружева её панталон, на шестой за кружева, на седьмой в .....
  - Фи, Маршалси! Как можно! Здесь же малолетние, - в шутку возмутился я скабрезным подробностям, но идальго было не остановить.
  - К концу кувшина прекрасная сеньора уселась ко мне на колени и размахивала труселями в знак безоговорочной капитуляции. Она так чудно пахла!
  - Откуда? Из-под подола? - уточнил я у соблазнителя. Маршалси не счел обязательным отвечать на подначки. Речь его полилась оживленней.
  - Я понимал времени у меня немного, Орп мог вернуться в любую минуту. Потому пренебрег милыми сердцу удобствами, коими пользуешься, нырнув в постель. Опрокинув сеньору Вагару на стол..., - тут Маршалси рванулся с места, завывая почище иерихонской трубы. - Стой, стой! - и, не дожидаясь пока бард остановит, сиганул с повозки, рвя пряжки на ремне.
  - Слушал бы и слушал..., - вздохнул я, сокрушаясь антракту.
  В Шире торчали около трех часов. Пока местный знахарь отпаивал Маршалси рисовым отваром и настоем из черники, я нанес визит местному цирюльнику, а потом с Амадеусом покатился по городку в поисках достопримечательностей. Их открылось немного. Пепелище магистрата, откуда местные мужики без зазрения совести растаскивали камень и мрамор на собственные нужды, и тюрьма - симпатичное зданьице в стиле поздней готики. К перечисленному добавлю, огромное количество бродячих собак и в харчевнях подают одинаково кислое вино. Более ничем городишко не отметился.
  На постой встали в Горже. Всех ценностей в городе, не по провинциальным масштабам солидная ратуша с часами и колокольным боем и чудо плотницкого искусства виселица. Ни то ни другое не понравилось, как не понравилась и местная кулинария. Слишком много птицы, специй и овощей.
  Прикончив десятипинтовую бадью местного хереса, завалились спать. Во сне мне явилась фельдшер Ольгец из штабного здравпункта. Она нежно гладила меня по остриженной налысо голове и норовила покормить грудью. Я тянулся к розовому соску губами, скашивая глаза на наколку "Жигулевское барное". На другой груди точно так же, вокруг соска, красовалась "Туборг". Попить пивка, как не старался, мне не удалось, и я проснулся в поту и ознобе. По соседству заливисто храпел Маршалси, рядом с ним по щенячьи, уткнувшись головой в богатырскую подмышку, посапывал Амадеус. Жутко воняло перегаром. Я облизал пересохшие губы и скользнул с кровати. Доковылял до стола и хлебнул из неполной кружки. День начинался не очень здорово.
  Позавтракав и уплатив за койко-место, харч и овес для лошади, наша компания, позевывая от недосыпа и почесываясь от сытой ленцы, съехала из-под гостеприимного крова харчевни. Дорогу в Деккен коротали, прикладываясь к прихваченному амабиле. Маршалси на удивление был молчалив и задумчив. Его смурной вид портил мне и без того паршивое настроение, но заговорить с ним я не решался, опасаясь услышать какую-нибудь душераздирающую историю.
  Поколесив по плато, перебрались через каньон реки Саг. Реки, сказано несколько сильно. Поток не превосходил размерами и телячьей струи. Зато мост через него поражал монументальностью. С сфинксами на въездах, расчлененный столбиками в каждой пяди перил, покрытых орнаментом. Не знаю, кого хотел удивить маразматик-строитель оригинальностью, но лично меня сразил наповал. Я даже попросил Амадеуса остановиться и, свесившись, сбросил с высоты опорожненный кувшин. Винная тара пропала из вида раньше, чем достигла речных вод.
  После моста Маршалси заговорил.
  - Во скольких компаниях вы участвовали, Вирхофф? - обратился он ко мне.
  - Легче перечислить во скольких не участвовал, - юлил я, не зная, что ответить.
  - А все-таки?
  - Заварушки под Шпреем, вам достаточно? - нагло примазался я к деяниям мнимых земляков.
  У идальго в удивлении отпала челюсть.
  - Мало? Тогда перевалы Жаохим, - еще наглее заявил я.
  Маршалси счел необходимым почать бутылку.
  - Вы сумасшедший, Вирхофф. С таким послужным списком без стеснений разъезжаете по Геттеру. Прознает имперский сыск о вашем участии в подвигах маркграфской гвардии, придушит как цыпленка.
  - Вас же интересовало мое боевое прошлое, - продолжал я ломать комедию. - Зачем, если не секрет?
  - Хотел поделиться воспоминаниями о своем участии в обороне клятого моста через Саг.
  - Того самого что проехали?
  - Того самого, - подтвердил Маршалси.
  - Расскажите, - попросил я идальго. Работа под прикрытием утомляет придумыванием фактов собственной биографии, лучше послушать других.
  Маршалси не поверил, что мне, участнику таких грандиозных баталий как битва под Шпреем и осада горных крепостей Жоахима, будут интересны россказни о какой-то драчке в нищей Бадии.
  - Рассказывайте, Маршалси, рассказывайте, - потребовал я от своего спутника. - В истории войн незначительных сражений не бывает. Вспомните хотя бы знаменитый пинок нашего гения конных контратак маркграфа Де Грассо в войне с баронами Приречья.
  - Что за пинок? - живо поинтересовался Маршалси. - И что за война?
  - Обычная война средней руки. А вот пендель действительно знаменит, - начал пересказывать я вваренную высокоамперным обучением историю. - Де Грассо командовал сводным отрядом тяжелой кавалерии. И вот перед самой атакой маркграфу донесли, пехота попятилась под натиском баронских дружин. От переизбытка презрения к безлошадным товарищам, Де Грассо в сердцах пнул подвернувшуюся таксу. Воя от боли, пес рванул прочь и врезался в воткнутый в землю гонфалон графа Мару. Гонфалон упал и запачкался в конском дерьме. Не успел Де Грассо и рта раскрыть для извинений, как Мару увел своих людей, а это было без малого треть. Пришлось Де Грассо управляться самому. Потом его патлатая голова украшала базар в Приречье. Кажется в Ходде.
  Мой рассказ убедил Маршалси и он, поведал эпизод из своего боевого прошлого.
  - Это было лет пятнадцать назад. Я тогда крепко сидел на мели и болтался в поисках подходящей службы по Самбору, городке расположенному вверх по течению. Отсюда примерно лиг тридцать, не больше. Ничего путного как назло не подворачивалось, и я уже подумывал об императорской службе где-нибудь в пограничье. Караулить рубежи милой отчизны в захолустном гарнизоне, скажу честно, удовольствие незавидное. Знаю о том не понаслышке. Имел счастье попробовать. В Сванских низинах, которые мы ни как не отобьем у Дю Рюона. Вот служба так служба. Хуже каторги. Ни выпивки, ни баб, ни прочих развлечений. Вся жизнь по команде. Спать, есть, срать - с дозволения вышестоящего чина. Плюс каждодневные стычки. Дюрюонцы не особенно миндальничали. Через полгода, из завербованных вместе со мной, осталось четверо. Остальным отпели вечную память. М-да!!! Болтался, значит, я по Самбору, но как не крутился, ни к какому делу пристроиться, не мог. Да, забыл сказать, в Самборе я оказался не случайно. Отбывал годичную высылку из полка, как участник дуэли. Срок заканчивался, но легче от этого не становилось. Местный алькальд, до чего сволочной тип, грезил упечь меня в долговую яму. И все из-за того, что я имел удовольствие иметь его родственницу, а она от этого имела счастливый вид.
  - Отличный каламбурчик, - похвалил я идальго, - но давайте обойдемся без преамбулы.
  - Я кратко, - пояснил Маршалси. - Для воссоздания проистекающих в ту пору реалий и той гнуснейшей атмосферы, подвигнувшей меня обратится к вербовщику. Конечно, не стоит думать, что спасаясь от преследования, взъевшегося на меня алькальда, я кинулся в объятья первому попавшему имперскому канцеляристу. Оттягивал время, как мог, но, увы, без толку. В такой дыре как Самбор честному человеку кроме как в солдаты податься некуда. Потому в очередной приезд вербовщика, я отправился подписывать контракт. Первое, что предложил канцелярский хорь - разовый патент. Я не поверил своим ушам. Разовый патент! Мечта всех непослушных сынков, конченых мотов и бросивших беременных невест! Услышав о нем, я решил, удача, наконец, повернулась ко мне лицом и, не раздумывая подписал контракт, по которому обязывался принять участи в единственной компании, на которую буду призван. С чистой совестью, взяв задаток из причитающегося мне бонуса, я отправился развеяться и угостить знакомых шлюшек вином и сладостями. Особо развернуться не удалось. Через полдекады, нас, человек сорок-сорок пять, собрали перед ратушей, выдали казненное оружие и лошадей и, поставив под капитанские знамена, в качестве подспорья к сотне лучников и пикинеров регулярной армии, отправили охранять мост. Нашей общей задачей, помешать неприятелю переправиться с берега на берег. Все предельно ясно, за исключением, откуда он мог взяться в таком глубоком тылу империи. Но вербовщики зря денег никому не платят и в этом я вскоре убедился. В ту пору в Мейо взбунтовались горцы. Хитрожопый Олов, не зря просидел на троне тридцать лет. Прижав смутьянов к границе с Геттером, он через третьи лица, пообещал провинившимся, а так же их семьям, полное прощение, если те разорят Аргон, незыблемый оплот империи в Спорных землях. Горцы, находясь в безвыходном положении, приняли королевские условия. Попробовали бы не принять! Только последний дурак не догадается, речь шла о судьбах горских стариков, детей и женщин, оставшихся под рукой Олова. Цитадель горцы не взяли, жила тонка. И лечь бы им костьми под неприступными стенами Аргона, не сподобься Ла Бри командовавший силами Геттера, вытеснить неспокойных подданных Олова на равнины. Перед лицом превосходящего числом и умением противника, горцам ничего не оставалось, как пустится в бега.
  Что мне симпатично в императорской премьер-кавалерии, умеют ребята, проявив себя в бою полным дерьмом, реабилитироваться в погоне. Ведут как хорошо вышколенная борзая. След держат и гонят, гонят, гонят, не отставая. В тот раз сотни три горцев. Вот им то мы и должны были преградить путь. Мы и преградили. Наш капитан, старая развалина, приказал возвести заграждение прямо на середине моста. Спорить с выжившим из ума придурем никто не стал. Убив пару деньков, мы соорудили подобие бастиона, единственным и главным недостатком которого было местонахождение.
  На пятый день службы горцы достигли реки Саг и, пометавшись над обрывами, устремились к переправе. Первый натиск обозленных до предела дикарей мы встретили достойно. Но второй, когда враг пошел валом, отбили из последних сил. Из нас, вербованных, уцелело меньше половины, пикинеров порубили в хлам, а лучников выкосило на треть. Неудача обозлила горцев до предела. Они быстро перестроились и, осыпав тьмой стрел, атаковали вновь. Поверите ли, Вирхофф это единственный случай, когда я потерял надежду остаться живым. Нас выжали из укрытия, потом медленно стали теснить по мосту на берег. Мы ничего не могли поделать. Разве только продать свою шкуру подороже. Я был ранен в бедро, у меня в плече сидел кусок проклятой стрелы, мой меч сломился, став короче на четверть, и не смотря на перечисленное, я вертелся, что кот на раскаленном противне. Из кожи вон лез прожить лишнюю минутку. Но обстоятельства складывались хуже и хуже, и соратников моих становилось меньше и меньше. Гибли что мухи под мухобойкой ловкой домохозяйки. Счастливчики падали с выпущенными кишками на мост, менее везучих перекидывали через перила в каньон. Обделавшиеся со страху императоровы лучники слали стрелы абы куда и пятились быстрее, чем мы за ними поспевали. Придурочному капитану на моих глазах оттяпали руку и он орал так, что заглушал звон оружия и крики проклятий. Я много благодарен дикарю, сподобившемуся заткнуть капитанскую глотку. Как уцелел, ума не приложу. Думаю, меня спасло то, что в конце моста был сбит с ног и без сознания скатился под осыпь.
  - Хлебни, − протянул я замолчавшему приятелю кувшин.
  Его чувства очень даже понятны. В похожие истории имел удовольствие влипать неоднократно. Самое паскудное, тех, кто погиб сражаясь рядом, помнишь по именам и лицам еще ой как долго.
  - Потом две декады тюремного лазарета и ожидание трибунала, - продолжал невеселый рассказ Маршалси, через предложение, глотая вино. - Как мне объяснили, я нарушил заключенный с империей контракт, не выполнил приказ не пропускать врага. А посему подлежу положенному в таких случаях взысканию - смертной казни. Я уж собирался дать драпака, но пришло распоряжение императорского бальи о помиловании. Оставшихся денег, правда, не выплатили, намекнув убираться подальше, поскольку распоряжение устное.
  Я утешительно похлопал Маршалси по плечу.
  - Бывает.
  Он быстро допил мускат.
  В Доккене мы пообедали и сразу выехали. Я не собирался останавливаться и в Сандории, но Маршалси уговорил, обещая угостить местным деликатесом - рыбой в желе из свиной крови. Блюдо готовят только после наступления Комплеты и подают с дорогим пятилетней выдержки вином. Я, как и подобает руководителю концессии, вначале не согласился, долго думал, задавал вопросы и наконец, позволил себя уломать.
  Рыбой можно назвать и головастиков и личинок стрекозы, если исходить из того, что они тоже обитают в воде. Нам подали перчено-солено-красно-прозрачное заливное, в середине которого крест-накрест виделись два малька. С апломбом гурмана я ковырнул дрожащую массу и впихнул в рот. Весьма недурственно, но мало. Разохотившись, я, было, потребовал добавки, но Маршалси тихо намекнул, вкуснятина не дешева.
  Когда принесли счет, я чуть не окочурился. Пирушка обошлась дороже, чем расходы на лекарей. Поборов скопидомские воздыхания, князь я или не князь? рассчитался за фуршет.
  Сандорию покинули на следующий день, ближе к обеду, предварительно нанеся визиты к брадобрею и лекарю, а так же к кузнецу, починившему в повозке правый обод и заодно перековавшего Белобока. Как обычно, затарившись фруктами и вином, выехали по направлению к Лектуру, городу, расположенному у императорского торгового тракта. Из Лектура я нацеливался попасть прямо в Тиар, первый крупный город на пути. По имеющимся сведениям это был именно город, тысяч сто народу и масса сопутствующего проживанию такого скопища гражданских лиц. В Тиаре я намеревался переждать декаду-полторы, повариться в буче цивилизации, себя показать, других посмотреть, растрясти командировочные. Имея запас времени, спокойно обдумать, каким способом попасть в Ожен.
  Ехали по залитой светом долине. Вдалеке зелено-серым фронтом виделся лес, у границы которого блестела стальной прожилиной речка. Ниже по течению притаилась допотопная плотина, с серебристыми ивами по насыпному бережку и приземистое здание мельницы. Её вращающееся колесо напоминало бриллиантовый волчок, лежащий на боку.
  Эх, не дал бог таланта! Сидел бы в тиши, возил кисточкой краски по холсту на мольберте и были бы мне пофигу разъезды, поиски, происки и прочие аксессуары героического житья. А угораздило бы ручки замарать во время трудов, особенно в красное, так и не переживал бы. Киноварь не кровь, смыл и спи спокойно.
  От переизбытка лирики на душе захотелось припомнить хорошее... Под настроение... Все равно что. Есенинские "Радуницы". Из Бальмонта. Сгодился бы и Блок со своей "Незнакомкой". Но не получилось. В башку, словно специально лезли строфы:
  ...Покойный предок их Порфирий
  Еще при Грозном службу нес...*
  
  Приземленное "службу нес" в одночасье сбило душевный настрой, оставив неутоленной потребность погрустить.
  В отличие от меня, Маршалси прибывал в прекрасном расположении духа.
  - Послушай, сынок, - идальго упрямо отказывался называть барда по имени, чем вызывал у последнего гневное розовение щек и покраснение ушей. - Что тебе дома не сиделось? В твоем нежном возрасте зубрят азбуки, учат псалмы, тайком подглядывают за девицами, а не скитаются с брынькалкой по белу свету.
  - Для барда сидеть на месте абсурд, - гордо отвечал Амадеус, запамятовав изгнание из отчего дома. - Из окошка мир не увидишь.
  - И что в миру интересного посмотрел? - спросил Маршалси обескураженный юношеской заумью. - Ну, кроме голых баб на речке.
  - Я только в начале исканий, - сбавив пафосу, сознался бард. - Побывал в Арле, посещал ярмарку в Трю, пел в Навле.
  - Захолустье, - отмахнулся Маршалси, кривя губы.
  - А слава начинается не обязательно в Хейме, - заспорил Амадеус, не приняв замечаний столичного изгнанника. - Великие Беардот и Тирир долго жили в маленьких городках, прежде чем их пригласили к императорскому двору.
  - Как же, как же! О чудный цветок под безжалостным зноем. Позволь мне укрыть тебя в сердце своем от невзгод!
  - Это Ральд, - поправили Маршалси, дирижировавшего кувшином в такт декламации.
  - Ральд так Ральд, - не стал спорить со знатоком идальго. - Все одно его кастрировали за посягательство на честь графини дю Фоар, которой он так страстно и вдохновенно выл свои баллады.
  - Женская неблагодарность, - вставил словечко я. Маяться молчанием не в моих правилах. Ну не передвижник я и что с того?
  - Как бы ни так, - отмели мою версию. - В не покладистости графиню грешно обвинить. Я сам одно время волочился за ней. Всем присущим человеку талантам она предпочитала один, и отнюдь не поэтический.
  - Догадываюсь какой, - хмыкнул я, потягивая вино.
  - Тут и догадываться не нужно, - самодовольно осклабился Маршалси. Видно свой дар он графине продемонстрировал от и до. - Мужчина должен быть мужчиной, а уж потом воином, поэтом или еще кем-то.
  - Так что, несчастный сплоховал? - поинтересовался я у жигало. - Сурово милейшая графиня обходилась с оплошавшими кавалерами.
  - Какая графиня? Сам Фоар, - заступился за бывшую подружку идальго. - Его взбесило плебейство любовника супруги. Он простил сеньоре многое, но не шашни с сыном безродного аптекаря из Парм.
  Амадеусу наш вариант развития событий не понравился. Не мог его кумир пасть жертвой чистоплюя-рогоносца.
  - Сеньора дю Фоар абсолютно не причем. Ральда облыжно обвинили завистники. И не в покусительстве на честь придворной дамы, а в государственной измене.
  - Сынок, за государственную измену колесуют, но не оскопляют и не разбрасывают по площади отрубленные яйца, - попробовал убедить в своей правоте барда Маршалси.
  Амадеус проигнорировал доводы. Для него поэт чист и невинен, что перед судом истории, что перед УК.
  - А скажи сынок, - снова обратился Маршалси к разобиженному вознице, - путешествуя по городам и весям, неужто не выучил ни одной забористой песни? Не мямли, а такую... с огоньком и без сантиментов.
  Бард по-девичьи дернул плечиком, отстань, мол.
  - Вижу, выучил! - прицепился Маршалси. - Давай, спой! Я не любитель всякого рода поэзий, но хорошо сказанное слово ценю.
  - Верно! - поддержал я идальго. - Ехать и ехать, с тоски помрешь. Сыграй что-нибудь развеяться.
  К моей просьбе Амадеус отнесся более уважительно.
  - Я право не знаю... Никаких таких особых песен не разучивал.
  - Сыграй, а мы рассудим, особые они или нет, - зудил парня Маршалси. - Или ты только про охи и ахи поешь?
  Амадеус остановил повозку, бережно достал из котомки инструмент и, подстроив, заиграл простенькую мелодию.
  - Во-во! - оживленно направлял его идальго.
  - Песня называется, - Амадеус замялся.
  - Без цензуры обойдемся! - заорал Маршалси и нырнул в кошелку за новым кувшином.
  - Потаскуха и король, - объявил Амадеус тихо, словно опасался, что венценосная особа его услышит.
  Сюжет песенки незатейлив и прост. Разочарованного немудреными и нерегулярными утехами с вечно хворой на передок королевой, судьба привела самодержца в бордель. Проведя там время с пользой для простаты и тестикул, король вместо звонкой монеты, вознаградил подмахивавшую ему шлюху дворянским титулом. Не удивившись монаршей скупости, шлюха поблагодарила короля за оказанную ей высокую честь и сообщила венценосцу, что она в свою очередь тоже наградила его - солдатской закалки лобковой живностью, именуемыми в народе мандавошками.
  Маршалси ржал как ненормальный, от восторга хлопая себя по коленкам.
  - Молодец! Вот молодец! Настоящий бард! Ха-ха-ха! Как там? Золото короны и приданное дочек. Все ушло в оплату лекарских примочек. Ха! Ха! Ха! Молодец! Давай еще! Позабористей! - потребовал разохотившийся Маршалси, тыкая пройдоху в бок.
  Амадеус краснея, выдал позабористей. Самой невинной строкой в песнопении барда прозвучала:
  
  Коли баб не поебсти,
  Начинает х...й цвести!
  
  Веселье Маршалси не знало границ. Он даже полез целовать угодившего ему барда.
  - Амадеус! - вопил идальго на всю округу, - я недооценивал твой талант! - и только излапав, измяв и обслюнив осчастливленного признанием барда, плюхнулся на свое место. - Давай дальше!
  Бард давал.
  
  Очень счастлива бабенка,
  Не замшендела пизд...нка!
  
  − Оооо! Не замшендела!!!! Ох, лингвист! Ох, филолог! Ох, уморил!
  - Ладно, поехали! - призвал я к порядку развеселую компанию. - Опоздаем к Приме, вот тогда напоетесь в чистом поле сколько душе угодно. Давать стражнику на лапу больше не буду. Во всяком случае, за вас.
  Угроза подействовала. Бард, убрав инструмент, понукнул застоявшуюся конягу. Разомлевший Белобок поплелся со скоростью три тартилы в час.
  Умиротворенный прослушиванием песнопений, Маршалси поинтересовался у меня.
  - Сколько вам платят, князь?
  - В зависимости от поручения, - ответил я и, воздержавшись на время от небылиц, сознался. - В последнем случае освободили из тюрьмы.
  Маршалси удивленно покосился. Очевидно, посадить князя за решетку могли не иначе как за политику.
  - Превентивная мера, - пояснил я. - Мой близкий друг совершил глупость и меня, безвинно сунули в каталажку.
  - Знакомо, - согласился Маршалси. - Сам отсидел за маркиза Шатуре. Болван вписал, без моего ведома, мое имя в качестве поручителя по его долгам, а сам смылся под Ла Салану. Я потом двадцать дней водил компанию с крысами и бродягами.
  - Мерзавец, конечно, одумался, заплатил долг, и вас выпустили, - постарался я подтолкнуть Маршалси к очередному воспоминании. Для безопасности.
  - Как же, одумался! - презрительно фыркнул идальго. - Я попросту удрал.
  - Вас ищут, - выказал я пониманию неурядью в биографии.
  - Нет! Маркиза пришибло во время штурма Старопрудных бастионов. А по закону, смерть должника павшего на службе отечеству аннулирует претензии кредиторов. К тому же я сам подвязался на кошт к императору в Малагар.
  - Мой друг тоже завершил круг бытия, - сообщил я Маршалси. - Но в отличие от империи у нас столь полезного закона нет.
  - И вас попросили оплатить чужие грехи? Рискнуть шкурой и сунуться в Ожен?
  - Сунуться - да, - подтвердил я, - но платить собственной шкурой - увольте! Она мне самому дорога.
  - Не похоже, - усомнился Маршалси.
  За развилкой с кривым указателем, миновали уютную долинку с ручьем и рощицей. Вползли по серпантину на плато и подкатили к живописному местечку под названием Лектур. При виде рыжих стен, черепичных крыш и ниспадавших имперских вымпелов по бокам клепанных железом ворот, Маршалси безапелляционно заявил, не посетив мыльню, города не покинет. Я сам был не прочь принять ванну и потому поддержал задумку.
  Остановились в "Голубке и Горлице", заведении зажиточном, опрятном и хлебосольном. Единственное неудобство причиненное нам ˗ требование посетить службу в храме. Открутиться от мероприятия и посвятить время еде и чарке оказалось совершенно не возможно. Согласно городскому постановлению, явка для иногородних и мигрантов строго обязательна. Хозяин даже пригрозил, будем артачиться, кликнет стражу, специально назначенную бургомистром обеспечивать выполнение предписания. Наше недоумение по поводу ненормальной набожности горожан владелец "Голубка и горлицы" развеял поучительной историей. Еще полгода назад местное население, не зная горя, вовсю пользовалось привилегиями имперского города. Было тех привилегий дареных монаршей милостью немало, плюс те, что жители Лектура напридумывали сами, включая и такую, как игнорировать прослушивания слова божьего. Большого греха в том не видели, пока в город не занесло Жриц. Как говорится, кабы знали, где упали, соломки бы подстелили... То ли здешняя кухня жрицам не глянулась, то ли мужички удалью подкачали, но взъелись дамочки на Лектур до писанья паром. Первым делом, за то, что паству плохо досматривали, распяли на воротах городской капитул. Весь! От звонаря до епископа! Капитана городской стражи, пытавшегося противиться беззаконию, посадили на кол, а из стражи повесили каждого третьего. Бургомистра прилюдно высекли на базарной площади, а чтобы память не оказалась коротка, откромсали левую руку по локоть. Ножом и без наркоза. С той поры в Лектуре набожность население зашкаливала.
  Выслушав хозяина, решили не искушать судьбу. Скорчив постные рожи, прибывающих в истиной вере, отправились стоять службу в храм Святого Себастия.
  Места нам, опоздавшим, достались в задних рядах, откуда прослушивание песнопений церковного хора и вынос раки, мы наблюдали без подробностей, как в лилипутском театре. Мы, я имею в виду себя и Амадеуса, Маршалси глазел по сторонам, беспардонно подталкивая меня, при виде мало-мальски приличной прихожанки.
  - Смотри, смотри, какая пава стоит рядом с седоволосой развалиной. Ох, старый мухомор, не побоялся, на такой жениться.
  - Может это его дочь, - возразил я ценителю женщин.
  - Скажи кому другому! Он и в храме жмется к женушке, будто они под семейным одеялом! Ого! Как тебе та, во вдовьей чепце? М.. м.. м! Персик! А щечки! Щечки! Розовенькие! Разве такая сеньора может оставаться безутешной вдовой?
  - Поди утешь, - не выдержал я кобелизма идальго. Что за человек? Ничего святого.
  - А вот! Мать с дочерью! О! Одна другой краше. У одной формы и томность взгляда, у другой дерзкая худосочность и кокетство начинающей сердцеедки.
  - Маршалси, мы в храме, - воззвал я к благочестивости Маршалси, но тот был во власти чар здешних красоток.
  - В храме, в храме! Тебе ли говорить маркграфский еретик! Это твои земляки выпустил кишки бывшему содержателю борделя, - ответил он и продолжил пускать слюни при виде всякой юбки.
  Я с трудом дождался окончания службы. На нас уже грозно косились отцы почтенных семейств и злобно щурились добропорядочные мужья. Обычно покладистые вдовицы осуждающе качали головами, не принимая восторгов в свой адрес, а сердобольные в миру старушки напоминали приготовившихся к броску кобр. Когда с амвона прозвучало долгожданное "Во славим дарующих благо!", а прихожане дружно поддержали "Славим! Славим! Славим!", я выволок упиравшегося Маршалси из храма и быстрехонько загнал в "Гуся и ветреницу", харчевню, расположенную на сто шагов через площадь. Пришедший позже Амадеус застал нас перебранкой.
  - Зачем вы меня увели? - ворчал Маршалси. - Заметили, как смотрела высокая сеньора, стоявшая рядом с военным? О, эти чудные глаза! Они мне верно обещали, что утолят мои печали. О, эти дивные глаза!
  От такой лирики у барда едва косоглазие не случилось.
  - Маршалси, вы бы видели бельма ее спутника, − урезонивал я идальго. − Людоед смотрит и то ласковей.
  - Плевать на задроченного лейтенанта. Попадись мне, не раздумывая, сверну шею...
  - Более того, - перебил я идальго, не давая тому распалиться сердцем, - не люблю, когда поют хором. Тем паче вы обозвали меня еретиком, а еретику не пристало слушать псалмы.
  - Да никто вас не заставлял развешивать уши на аллилуйю!
  Утихомирить Маршалси можно только обильной трапезой. Я не поскупился истратить лишний золотой. Переизбыток жратвы отвлек идальго от мыслей о женских прелестях.
  Плотно поев, в качестве разрядки отправились в легкий променад. Центральные улицы пестрели вывесками магазинчиков и питейнь, что елка новогодними игрушками. Заглянули к ратуше. Строение выглядела по-сиротски бедно, не в пример расфуфыренному соседу - Собору Святой Троицы, напоминавшему свадебный торт. Подивившись выдумке провинциальных каменотесов, а заодно и бронзовой махине памятника Оффе V, которого Маршалси охарактеризовал величайшим волокитой и пьяницей прошлого, наша дружная компания вывернула на площадь Триумфальных Колонн. Не ведаю, блеснули ли полководцы на поле брани, гениальностью тактики и мастерством стратегии, но судя по барельефам на воздвигнутых в их честь монументе, непревзойденные таланты воителей больше проявились в мародерстве, поджогах и насилии над мирным населением.
  Потолкавшись в этом Стоунхендже воинской славы, свернули в городской сад, отдохнуть и поболтать.
  Сладко пахло яблоками и грушами, в кругах и пентаграммах цветников красовались розы и тюльпаны, веселые струйки фонтанчиков цыркали и журчали, переливаясь нежной радугой.
  - Присядем, - предложил я, своим спутникам облюбовав одну из беседок, густо увитую плющом и виноградной лозой. Молчание приятелей истолковал знаком полного согласия и занял одно из плетеных креслиц, вольготно в нем развалясь.
  - Благодать! - умиротворенно вздохнул Маршалси, без зазрения совести общипывая гроздь общественного винограда.
  - Не собираетесь сюда переехать? - поинтересовался я у идальго, наблюдая за возней воробьев в пыли.
  - Разве что женившись. Или в ссылку.
  Живо припомнилась наша первая встреча в тополиной роще. Спящий под кустом жених! Персонаж из сказок и басен.
  - На счет второго, пожалуй, соглашусь, - продолжил я разговор, - но законный брак!!! Убейте, не представляю вас главой семейства.
  - Тут как выпадет, - смаковал халяву Маршалси. - Помните, я рассказывал о Самборе. Не вмешайся проклятый алькальд ходить бы мне в церковь еще в худшей кампании, чем нынче.
  Я пропустил подначку мимо ушей. Идальго все не мог простить мне разлуки с высокой дамочкой с высоким бюстом.
  - А по-моему жениться не следует вовсе, - влез в беседу Амадеус. - Ничто так не связывает мужчину по рукам и ногам, как семья.
  Юноша явно перегрелся на солнце. Чтобы наш скромный бард позволил себе вмешаться в разговор!!!
  - Хо-хо! - удивленно выпучил глаза Маршалси. - Вирхофф, с нами пытаются поделиться личным опытом. Друже, - обратился он к барду, - сколько раз твое прыщавое самолюбие пострадало от капризов обладательниц прекрасных мордашек, что ты столь рьяно печешься о безбрачии?
  - Никакого опыта не требуется. Личная свобода дороже благ союза с женщиной, пусть даже и любимой, - заявил бард.
  - А как же ваши баллады-серенады? А? - подловили Амадеуса на лицемерии.
  - Преклоняться перед дамой сердца - одно, а пожертвовать свободой - другое.
  В пику их разговора, мимо, под ручку с галантным кавалером, прошествовала одна из тех, ради которой упомянутая бардом свобода была принесена в жертву. Не сказать, чтобы спутник сеньоры горько убивался, рвал на себе волосы или как то по-другому переживал личную катастрофу. Наоборот! Счастливо сиял начищенной медной сковородкой.
  Мои спорщики заткнулись и, затаив дыхание, проводили парочку взглядами. Справедливо подмечено, хорошо, что глазами можно лишь смотреть. Ни тебе потрогать, ни тебе пощупать...
  - Вот вам и пример несвободы, - поставил я точку в их споре.
  - Не показательный пример, - не согласился упертый бард.
  Обсуждение зашло в тупик и все замолчали. Амадеус хмурясь, боролся с одолевающей его сонливостью, Маршалси кидал виноградом в воробьев, а я слушал шелест листвы и смотрел на солнечные лучики, пронизывающие сладкий воздух.
  - Я все гадал, - начал новый разговор Маршалси, - на кой ляд тебя заслали в Ожен?
  - И как? Догадался? - лениво спросил я. Может с его слов и мне откроется тайна моего нелегкого путешествия.
  - Грядет война, - намекнул Маршалси на обострение международных отношений.
  - Вас бы в министры иностранных дел, с таким тонким чутьем на события, - разочаровался я в его словах, но пошутил. - Для ассасина я стар и неповоротлив.
  - Жрица на твою старость и неповоротливость не пеняла, - ухмыльнулся идальго.
  Грубоватая колкость потревожила не зарубцевавшуюся болячку на сердце.
  - Понтифик не жрица, с ним этот номер не пройдет, - ответил я, наивно рассчитывая отыграться на его приверженности к ортодоксальности. Куда там!
  - А жаль. Союз во имя общих интересов был бы кстати.
  - Какие такие общие интересы у Вольных маркграфств и империи Геттер? - возмутился я. Нашел парламентера!
  - Союзные, - с нажимом проговорил идальго.
  - Маршалси, Маршалси! Не заговаривайтесь! Еретики и правоверные не едят из одной чашки, так, кажется, ответствовал Святой Себастий своим мучителям.
  - И не будем есть. А будем воевать с варварами Земель Порока! Потому и идете в Ожен. Вам нужна поддержка понтифика. Напрямую с короной не договориться.
  Я постарался изобразить отчаяние, досаду и надежду попеременно. Подыграйте человеку в его заблуждениях, и они приобретут железобетонную твердость. Я старался, как мог. Только что не гудел от натуги как трансформатор. Чехов выгнал бы меня при первом движении бровью. За полную бездарность. Но то Чехов! У Маршалси моя роль провалившегося резидента прошла на ура.
  - Не делайтесь кислым, Вирхофф, - остался доволен разоблачением идальго.
  - Знаете Маршалси, отчего проистекают человеческие несчастья? - с сарказмом философа спросил я у прозорливца. Такой счастливой хари как у Маршалси мне не доводилось видеть за истекшее время, как получил в челюсть от своего благодетеля.
  - Отчего?
  - Как сказал один мудрец - горе от ума, - и, не выдержав собственного глубокомыслия, улыбнулся.
  По саду прошествовала городская стража. Сизомордые алебардисты тяжело волочили ноги, тихо переругивались и взирали на белый свет желтыми глазами конченых алкашей. Нашему "кружку полуночных бесед" они уделили внимания не больше чем бродячему псу, мелькнувшему в кустах в погоне за голубями. Будь мы трижды насильники и тати, застигнутые с поличным за злым ремеслом, и тогда бы нам не удостоиться большего. Церберы закона спешили в кабак, налиться по маковку.
  Когда алебардисты пропали из виду, Маршалси легко поднялся с кресла и потянулся, словно лев перед большой охотой.
  - Пойду, разомнусь. Не желаете составить компанию? - пригласил он меня.
  - Нет, нет, - дальновидно отказался я. - Устал.
  - Тогда, с вашего позволения....
  Маршалси, махнув шляпой перед моим носом, резво удалился.
  Поблаженствовав еще немного, люблю, знаете ли, беспечное безделье на лоне природы, я разбудил барда, и мы отправились восвояси. Можно сказать, город к этому времени спал, заботливо согретый лучами щедрого солнца. На уличных пространствах безлюдье. Не абсолютное, конечно, но...
  ...Два упившихся до чертиков собутыльника, поддерживая друг друга, горланили скорбную песню. Один единственный куплет. Невпопад и каждый на свой мотив. Их души жаждали излить взбаламученные хмелем жгучие чувства. Им горело поделиться своей тоской с окружающими. Но кто их слышал? Обыватели дрыхли в уютных спальнях и кельях. Святая Троица занятая масштабными проблемами мироздания тоже не уделяла должного внимания. Даже стража, охочая до рукоприкладства, не явилась на их крики и не свела в каталажку, за нарушение общественного порядка. Поэтому, отринутые всеми, парии продолжали орать, краснея лицами, в надежде достучаться до черствых сердец, громким словом песни и матерщины...
  ...Группа деятелей выносила через окно узлы и торбы с вещичками. То-то сюрприз хозяину дома, что его барахлишко, без его ведома, переезжает к скупщику краденого...
  ...В "Лиловом камзоле" учинилась драка. Сыпались стекла, вылетали рамы, выбрасывались прочь клиенты. Звали стражу, визжали перепуганные дамочки, рычали и богохульствовали противоборствующие стороны...
  ...На углу улиц, Монастырской и Сукновалов приличная барышня предложила нам неприличный интим, по неприлично низкой цене. Я бы сказал по себестоимости. Пришлось отказать. Рядом с бардом я чувствовал себя седовласым папашей. А папаши, как известно не имеют морального права попустительствовать греху и подвергать излишним испытаниям неокрепшую нравственность безусых молокососов. Хотя, если судить по взгляду, брошенному шлюхе на прощанье, Амадеус не отказался бы на время об упомянутой нравственности позабыть.
  Протопав еще малость, мы, наконец, добрались до родимых пенатов. К столбу, у входа в гостиницу, приклеен лист полотенечного формата. На официальной бумаге, крупными буквами уведомлялось: завтра, в пятый час Декты, на площади Юстиции, под бой барабанов состоится казнь конченого лиходея и шаромыжника Вольбаха.
  - Вы пойдете? - спросил Амадеус ознакомившийся с уведомлением. Извращенный ум моего юного друга готов использовать любое события, вдохновиться к написанию виршей.
  - Лекаря рекомендовали поберечь нервы, - отказался я. - К тому же кромсать человека на куски дурной обычай, приличествующий скорее горцам Карга, нежели императорскому правосудию. Но ты можешь сходить. Такие мероприятия заставляют четче осознавать границы, которые переступать не рекомендуется.
  С последним наставлением перегнул. Прожив тридцатник с лишком, я упомянутые границы и сам-то не особо ясно представлял. И как бывший герой и как простой смертный.
  Прихватив у хозяина ,,Голубяˮ объемистый кувшин с вином, поднялись в комнату. Завалившись на кровать и задрав ноги на спинку, блаженствуя, потягивал чудесный напиток. Бард взялся оттачивать мастерство треньканья на одной струне.
  - Странный все-таки обычай, - задумчиво произнес он, - казнить осужденного прилюдно и под барабанную дробь.
  Очевидно, предстоящее аутодафе занимало его гораздо больше, чем следовало.
  - Не самый странный из тех, что мне пришлось наблюдать, - отозвался я на его слова, хотя, благоразумней было промолчать. Великовозрастное дитятко могло замучить вопросами не хуже гестаповского штурмбанфюрера. Но великолепный кларет располагал к разговору. Я немного сожалел, что не отправился вместе с Маршалси. Где-нибудь, сидя в укромном уголке, так близко к даме, что чувствуешь собственной ляжкой тесемки ее нижнего белья, хорошо давить на слезу, повествуя о превратностях судьбы.
  - Расскажите, - попросил Амадеус, вырывая меня из томных грез.
  - О чем? - великодушно уточнил я.
  - Ну, об обычаях. Вы же всего повидали, - в последней фразе звучало столько льстивого уважения, что отказать не представлялось возможным.
  - Эта тема, друг мой, неисчерпаема как человеческая глупость и столь же многообразна, - вдохновенно и высокопарно начал рассказывать я. - Куда бы ни занесла жизнь, буквально на каждом шагу встретишь реликты, завещанные минувшими эпохами. Вековые обычаи, праздничные и повседневные, ритуалы светские и церковные, запреты для мужчин, женщин и детей, правила писанные и устные. Словом масса условностей осложняющих земное существование. Представь, ты путешествуешь по Мейо. По предгорьям. Тихие буковые леса обступают голубые бездонные озера. Не глухие дебри маркграфств, а чистые, светлые, почти воздушные, напитанные солнцем и теплым воздухом. Ты едешь по хорошей дороги, слушаешь перепевки птиц, оглядываешься на треск сучьев под копытами оленя, любуешься вереницей полосатых кабанчиков удирающих за своей мамашей, и ни сном ни духом не чуешь, как смерть подкрадывается к тебе в виде обнаженной девицы. У тамошних незамужних красоток имеется обычай, при регулах гулять по лесным кущам нагишом и отстреливать из боевого лука всех кто их наготу узрит. Ты еще не успеешь разглядеть формы сосков ее упругой девичьей груди и треугольник лобковой шерстки, как она всадит в тебя с десяток стрел, отравленных гадючьим ядом. Или возьмем Карг. Усталый и измученный от таскания по горам и долинам, ты забредаешь в облепившую каменные террасы деревеньку. Понятно отроги Проклятых гор не Хейм и даже не Льетор, потому постоялого двора нет, как нет и харчевни, где можно поесть и отдохнуть. Ты начинаешь впадать в отчаяния. Блага цивилизации, на которые рассчитывал, так же недоступны, как небесная благодать в Пустошах Излома. Метания и поиски по пустым незнакомым улочкам ни к чему не приводят. Ты одинок, брошен и голоден. И лишь здоровенные дворовые псы облаивают тебя из всех подворотен. Совершенно отчаявшись, ты робко, на удачу, просишься на постой в наиболее приглянувшийся дом. Тебе не откажут. Сводят в парильню, дадут переодеться в свежее белье, посадят в красный угол и накормят до отвала. А потом, когда от тяжести съеденного и хмеля выпитого, начнешь клевать носом, уложат спать. Сон твой будет сладок, приятен и недолог. Едва пустишь слюни на подушку, тебя растолкает одна из обитательниц гостеприимного дома: жена хозяина, его сестра или кто-то из дочерей, чаще всего старшая. И поднесет кубок с вином и, подождав пока ты выпьешь, предложит исполнить обычай Ответного Дара. Поголовье дураков достаточно многочисленно и ты мой друг запросто угодишь в их ряды, если глядя на сеньору в прозрачной сорочке посчитаешь, что обычай подразумевает получения от твоей персоны полпинты первосортной спермы. Как гостю тебе не откажут. Но даже яви ты образец морали, что замечу довольно редко, но бывает, утром тебя горемыку сбросят в пропасть. А почему? А потому мой юный путешественник, испивши вина, ты должен надрезать палец об острый край и обронить несколько капель крови в опустошенный кубок. Вот так, а не иначе исполняется обычай Ответного Дарения.
  Бард, бросив бренчать, слушал меня, открывши рот. Надо признаться, я не соврал ему ни слова. Такие обычаи действительно существовали.
  - А у вас в маркграфствах? Есть что-нибудь необычное?
  - Сколько угодно, - заверил я ошарашенного Амадеуса. - К примеру, едем мы с тобой по Гюнцу и вдруг нам на встречу процессия во главе с маркграфом. Развеваются знамена, воют фанфары, герольды несут шиты с гербами, блеск доспехов и бряцание оружие... Впечатляет! Особенно когда за маркграфом следует полусотня копейщиков. Так вот, если мы являемся его придворными, то по приближении приветствуем сюзерена тройным поклонам, а его супругу поцелуем в колено. Как тебе?
  - И все так поступают? - поразился бард, услышанному от меня.
  - Конечно! - подтвердил я, догадываясь, что вовсе не воинская мощь, взволновала поэтическое воображение Амадеуса, а чувственное лобызание маркграфиневого коленного сустава.
  - Не представляю, как такое бывает, - с грустью признался он.
  - Не ты один! Поскольку не многие отважатся высунуть нос дальше дворовой калитки. Их можно понять. Не везде тебе будут рады. Хуже того, отыщется множество мест, где спят и видят попортить твою шкуру. Тут надо чувствовать прелесть момента. После недосыпа, голодухи, потасовок и шаромыженья, приятно оказаться там, где тебе приветят. Напоят, накормят, уложат спать и ничего не попросят взамен, - покровительственно разглагольствовал я. - Однажды мне посчастливилось побывать в Пуэрто Фа, в Дальних маркграфствах. Поверь лучшего места не сыскать под сотворенным Троицей небом! На улицах как в праздник полно народу, на площадях ярмарки, в кабачках каждая вторая чарка бесплатная, мужчины дружелюбны и щедры, сеньориты влюбчивы и красивы. Нужно совсем немного времени, ощутить себя не гостем, а старым другом, заглянувшим на огонек к приятелям на чарку-две. Время потечет легко и весело, выгоняя из сердца застарелую тоску и боль. Ты заподозришь, что счастлив. Истинно счастлив. И твои подозрения оправдаются, когда преисполненный хмельной бодрости будешь прогуливать по берегу реки прекрасную даму, и созерцать, - здесь я подержал умышленную паузу, немного поддразнив Амадеуса и закончил речь совсем не так как он того ожидал, - как в прозрачной воде местные попы топят доверчивых бардов.
  Амадеус непонимающе глянул на меня, а потом когда переварил сказанное, обиженно надулся. Ореол моей славы в его глазах пал ниже рыцарских шпор.
  - Не обижайтесь юноша на приятельскую шутку, - обратился я к нему с примирительной речью. - Просто будьте осторожны ко всему, что услышите и даже к тому, что увидите собственными глазами. Здоровое недоверие несказанно облегчает жизнь.
  Бард ничего не ответил, принимаясь тренькать на мандолине. Слушать тоскливого акына мне не фартило, и я в качестве компенсации за нанесенную обиду, под строжайшим секретом, поведал ему о суровой воительнице Жанне Д"Арк. Поведал как бывший соратник и друг, пересказав сценарий фильма, в котором дублировал одного из героев. Амадеус, тут же позабыв мои наставления об осторожности к разного рода россказням, затаил дыхание. Временами он вскакивал и торопил меня продолжать, не позволяя приложиться к султыге. Когда же я дошел до описания казни Орлеанской Девы, он ревел и размазывал сопли.
  - Что ж вы!? Она.... А вы.... А еще друг!
  - Это только в балладах герои в одиночку расправляются с сотнями и тысячами. Я споткнулся на двенадцатом.
  Решительно задрав рубаху, я показал ему шрам. Был он конечно не от вражеского меча, а от пули американской М16. Кусок свинца нанес герою гор и пустынь, легкое касательное ранение, не повлекшее долгого выбывания из строя.
  - Я напишу про нее, - вдохновился Амадеус, хватаясь за инструмент одной рукой, а другой, копошась в своем вещмешке, в поисках бумаги и чернил.
  - Думаешь, стоит? Она ведь была еретичка, - напомнил я ему. Идея с рукописью мне не понравилась. Парень запросто мог нажить себе лишних неприятностей. Здешние служители поэтической музы дозволяли вымысел лишь как небольшой штрих к портрету героя. Никаких выдуманных героев не допускалось. Увы, история Жанны являлось красивой сказкой. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
  - Благородство и мужество выше догм и условностей! - отмел мое возражение бард.
  - А справишься? - заинтересованно спросил я, зная верный способ остудить творческий пыл Амадеуса. - Видишь ли, рассказать плохо все одно, что соврать.
  За спорами и рассказами кувшин омелел. Пришлось подниматься и отправляться вниз за добавкой.
  
  
  4
  Народишку в зале поубавилось. Остались самые сливки: неукротимые борцы с Зеленым Змием, дамы зарабатывающие расстёгиванием гульфиков на мужских штанах, да беззаботная школярская бестолочь.
  Усевшись подальше в уголок, добирать норму, я потягивал чудную мадеру, смакуя глоток за глотком. Окружающее казалось милым, люди братьями, а надувший меня на сдаче хозяин заведения симпатичной сволочью. Реальность исподволь, градус за градусом, трансформировалась в отрешенные мечтания. Я грезил себя приятелем императора, другом императрицы, учителем танцев императорских дочек, кумом министра финансов и еще черте кем. Но обязательно при деньгах. Как только моя нетрезвая думка напоролась на неисчерпаемо большие суммы в золоте и ценных бумагах, хлебнул так, что закашлялся. Кашель замутил чистоту грез, и я сразу же ощутил себя извечно бедным и брошенным. Насчет бедности ничего не поделать, новое поступление финансов ожидалось не раньше выполнения миссии в Ожене, а вот одиночество... Я окинул взглядом жующих, пьющих и ржущих в пространстве харчевни. Все суета сует! Оказалось симпатичного и милого в моем окружении не так и много. Никого!
  Пока высматривал и выглядывал, невесть чего, одна из особ прельстившись моей блаженной алкоголической мордой, подсела ко мне за стол.
  На старух меня не тянуло даже в долгом запое. Не отрицаю, я очень и очень тепло отношусь к покладистым многоопытным матронам, но отнюдь не к палеонтологическим древностям.
  - Угостите сеньориту, - проворковала старая пиздосья, строя мыльные глазки и растягивая в улыбке ярко накрашенные лошадиные губищи. Выглядела она минимум втрое старше меня и являлась классическим образцом ведьмы из польских сказок.
  - Дорогуша, - поморщился я брезгливо, - сделай меня счастливым - умри!
  Улыбка старушки полиняла.
  - Хам! - фыркнула она рассерженно и упорхнула прочь быстрее, чем синица счастья из корявых рук.
  - Addie! - отсалютовал я кружкой и залпом опустошил посудину.
  С addie перестарался. Мир обложили ватой и накрыли крышкой. Веки мои смежились, а когда я их открыл, напротив уже расположился старик и крошил хлеб в жидкий суп, сделать баланду гуще. В памяти смутно проклюнулся похожий образ так же вот... чинивший тюрю! Тюря! Я попробовал вспомнить человека, называвшего так готовку и само блюдо. Тщетно! Алкоголь ли тому виной или пропитые мозги, не вспомнил. Может я никогда и не знал того деда и мне почудилось.
  Искрошив хлеб, старик вытер руки о замусоленный, ветхий кафтан, взял ложку, и низко склонившись над тарелкой, принялся есть. Ел не спеша, подминая хлеб в юшку, черпал с горкой, жевал долго.
  - Где ж пообносился, старче? - полез я с разговором.
  Старик не откликнулся, даже не подал вида, что услышал вопрос. Дохлебав суп, отставил тарелку, смел немногие оброненные крошки на ладонь и, слепив из мякиша шарик, отправил в рот. Я внимательно следил за его руками. Натруженными, мозолистыми, сбитыми, в трещинках въевшейся грязи, с дрожащими и неловкими пальцами. Мне захотелось, чтобы он выпил вина. Не просто выпил, а именно моего угощения, из моей кружки.
  - Прими, отец, - попросил я его, наливая. К горлу подступил комок. Общеизвестно, перепившие бывают без причинно слезливы и жалостливы. Но в тот момент я уже не был пьян. Хмель сошел дурной мутью, обнажив болезненные углы забытого прошлого. Как обозвать? Какой ярлык навесить, понять, что я испытывал, глядя на незнакомца? И можно и нужно ли тому искать название?
  Старик отпил самую малость. Тихонько, без жадности и суеты. Со знанием дела. Из-за реденькой бородки, он напоминал Хаттабыча, да и, пожалуй, почтаря Печкина тоже. Еврейским носом.
  - Любопытствуешь? - прервал он молчание, подслеповато оглядывая меня.
  - Естественно. Не всякий раз окажешься за одним столом с человеком, - я специально втянул воздух носом, - пропахшим кострами большой дороги.
  - В Марджаде.
  Бродяга испытующе поглядел мне в глаза. Под его взглядом я почувствовал себя лягушонком под микроскопом практикующего ветеринара. Возможно, я не оправдал надежд собеседника, не побледнел, ни ойкнул, ни осенил себя оберегающим знаком. Все что смог выудить в своей голове - Марджад город-призрак, находившийся где-то в неизведанных Землях Порока. Согласитесь довольно мало для того что бы впадать в отчаяние.
  - Хорошее место, - вымолвил я спокойным голосом.
  - Хорошее - не хорошее, - снисходительно проговорил старик, - а ты там не бывал.
  - Советуешь съездить посмотреть? - заерепенился я.
  Терпеть не могу, когда на меня смотрят, как на маменькина сыночка. Я сам кое-что повидал в жизни. Но свой горб прожитого на других не примеряю.
  - Не приведи Господь! - категорически заверил дед... и весь как то осунулся, согнулся. Он и до этого не выглядел красным молодцем, а тут и вовсе почернел, что головешка из прогоревшего костра. Мне стало стыдно. Проклятый гонор! Герой х...ев! С чего в залупу полез?
  Старик полез за пазуху и выудил оттуда тряпицу. Развязал узелок и, прикрывая ладонью от чужих глаз, пододвинул мне увесистую монету.
  - Да ты что, дед, - обиделся я. - Я ж угостил.
  Тот подвинул денежку еще поближе.
  - На память.
  Я повертел монету, рассмотреть. На одной стороне изображен минарет с мелкой вязью букв, на другой змея в короне, со всем не по-змеиному изогнувшаяся. Возможно от того, что ее хвост прижат рогаткой.
  - Примечательная динара, - не весело заметил старик. В его тихом голосе звучала усталость, усталость и усталость. Словно человек исчерпал себя. Всего. До самого донца.
  Может как нумизмат я, и стою с полгроша, но как перспективный мот и выжига убежден, на плохого серебра деньгу много не купишь. Для успокоения, что не проморгал, ни золотоносной середины, ни вкраплений рубинов, повторил осмотр монеты. Но так ничего особенного и не приметил. Разве что на теле у змеи тигровые полосы, да рогатка буква "А".
  - И я не сразу уразумел, - утешил он меня, хотя я вовсе и не расстроился.
  - Спасибо, - поблагодарю за необычный подарок.
  - Ты монетку сильно никому не показывай, - предупредил он. - В оплату, сам видишь, она не годится. А вот ежели кто не следует, увидит, - старик указал на мой меч, намекая на императорскую службу сыска. - Расспросов и неприятностей не оберешься.
  Он хлебнул мадеры и, утерев кулачком губы, поведал свою историю.
  Звали его Диего Барко, и был он, средней руки торгашом, коих пруд пруди в пресветлой империи Геттер. Дела его шли не шатко не валко, на хлеб и масло хватало. Однажды, как это случается в жизни всякого алчущего легких денег, ему подвернулся счастливый случай. Ну, или показалось, что подвернулся. Он и еще трое приятелей снарядили сообща караван в Мезр, что на самом краю империи, у границ Земель Порока. Почему туда? Прошел слух о готовящейся крупной компании против варваров и что формироваться экспедиционный корпус будет именно в Мезре. А где войска там и повышенный спрос на оружие. Загрузив повозки воинским металлоломом, делюги двинулись в путь-дорожку и, претерпев обычные мытарства и лишения, добрались живы и здоровы до цели своего путешествия. Товарец их сразу пошел нарасхват, денежки текли в загашники и дружки благодарили небо за покровительство в столь успешном начинании. Поблагодарить поблагодарили, но видно поторопились. Варвары не дожидаясь пока империя, соберется с войной нанесли превентивный удар. Гарнизон Мезра сопротивлялся, сколько позволяли силы и резервы, и капитулировал на милость победителя. Пустынники зря не злобствовали: кого порубили, над кем надругались, самых дееспособных угнали плен. Десять лет Диего прожил в Марджаде в рабстве, горбом отрабатывая счастье жить.
  Слушая старика, я заподозрил его в пересказе "Тысячи и одной ночи". Марджад напоминал Дамаск, где по многолюдным улицам бродит неприкаянный скиталец Синдбад-мореход. В хибаре на курьих ножках, спрятавшись от любопытных соседей, корпит над лампой сиротка Алладин, возжелавший заполучить принцессу Будур. После пары рейсов к пещере сорока разбойников пересчитывает попавшее в руки золотишко нувориш Али-Баба, а в гареме велеречивая Шахерезада пудрит мозги охочему до баек шаху.
  Очевидно, прочитав на моем лице тень недоверия, старик поспешил закончить свою повесть.
  - Досталась она мне случайно. Сына хозяйского, принявшего смерть под Лузаном, привезли в родительский дом совершить обряд прощания. Когда тело в молельню заносили, динар и выпал из шейного мешочка. Никто не заметил, я и подобрал. Думал вернуть, выслужиться, а когда слуг пороть стали без разбору, дознавать, не видывал, кто монету старую, повременил. А погодя, динар и рассмотрел.
  Старик поднялся с места и договорил уже стоя.
  - Мне приспичило, я и догадался, что за оберег таскал убиенный. Тебя приспичит, и ты уразумеешь...
  Он умолк на полуслове, словно убоялся накликать беды на мою голову. Выбрался из-за стола и направился к выходу. Не оглянулся, не попрощался ни словом, ни жестом, просто пропал за порогом. Я подвинул кружку к себе, машинально долил, но пить не стал. То ли с похмелья, то ли от речей старика, то ли отчего-то еще, почувствовал себя крайне неуютно, шкурой и инстинктами предугадывая опасность. Серьезную опасность, из которой малой кровью не выпутаешься.
  Подаренную монету сунул в потайной кармашек. Для успокоения потрогал за рукоять меч. Организм моментально выбросил в кровь порцию адреналина. "Охота к перемене мест" принимала свой обычный привкус... Привкус авантюризма.
  В харчевню топоча и регоча ввалилась пестрая компания. Заправлял в ней тщедушный франт, эдакий бройлера "а-ля Рашен", плохо ощипанный, на тонюсеньких ножках, с тонюсенькими ручками, и головой набок на тонюсенькой шее. Тыл, как и следовало ожидать, ему прикрывал красномордый бугай, необъятной широты и мощи, еле тепленький от вина и наглющий, что хрен из коллекторской конторы. Остальные, человек пять-шесть, разномастный сброд лизоблюдов и подсерал. Новоприбывшие шумели, толкались, цеплялись к посетителям и явно искали над кем безнаказанно поизмываться.
  Замашками бройлер ей-ей приснопамятный Федя Кровельщик. Тот тоже западал на плоские шуточки. Однажды за кило зеленых, он откупил в поликлинике кабинет гинекологии и целый день под видом столичного профессора вел прием ничего неподозревающих гражданок. Напялив на лоб позаимствованное у отоларинголога зеркальце, и помахивая стетоскопом, Федя с умным выражением на запитой харе, осматривал занемогших энным местом дам. Разноцветными маркерами раскрашивал клиторы. Вымерял глубину, ширину и окружность, доступную для проникновения инородного упругого тела. Выводил пропускную способность органа по одним ему понятным признакам. Без зазрения совести, вписывал в карточку назначения на тарабарщине из латинских букв.
  К чему я вспомнил Федину выходку? Да так, не очень чтобы и к чему. От простого желания набить морду предводителю веселого дворянства.
  О моем сокровенном желании ни тощенький франт, ни его дружки не подозревали, и сошлись веселья ради со знакомой мне пенсионеркой шлюшечного ремесла. Мадам привлекла внимание публики тем, что позволила перепившемуся школяру шарить у себя за пазухой. Патриарха блядства выволокли из угла и поставили на стол.
  - Как тебя зовут? - спросил тощий закоперщик развлечений, одаряя матрону улыбкой. Повешенный Буратино улыбался бы милее, чем этот недоеденный цыпленок-табака.
  - Карья, досточтимый сеньор. Бедная Карья из квартала прачек, - представилась "прекрасная бледи"
  - Так вот, Карья, обычно платят те, кто имеют тебя. А нынче я заплачу тому, кого хочешь поиметь ты. По-моему справедливо? Должна же хоть иногда справедливость восторжествовать?
  − Должна! - проорали подручные бройлера.
  - Вы серьезно, сеньор Пачеко? - кокетливо ломалась старая гулена. - Или хотите только посмеяться над бедной сеньоритой?
  - Какой может быть смех, Карья? Кому-нибудь смешно?
  − Нет! - ржали бройлеровы дружки.
  Затея Пачеко шлюху не смущала. За свою жизнь она повидал и не таких шутничков. Зря ли на ней морщин, что складок на мошонке столетнего ишака изнахраченого работой. И конечно, старая проблядь не могла не вспомнить мои дерзости и хамства.
  - Тогда мне вон того красавчика, - ткнула она в мою сторону пальцем.
  - Кого? Которого? - подпрыгнул от радости Пачеко. Жертва отыскалась так скоро.
  - Вон, приезжий. Один за столом сидит, скучает.
  "Уже нет," - понял я о выпавших на мою долю испытаниях и поднялся во весь геройский рост.
  За спиной взвизгнула слабонервная мамзель. Люди благоразумно подались в стороны, держаться подальше от чужих неприятностей.
  - Сеньоры! Сеньоры! - заныл из-за прилавка хозяин "Голубя и горлицы". - Прошу, перестаньте!
  Ныть-то он ныл, но безопасной зоны не покинул.
  Отцепив меч от крючка на поясе, я повертел оружие, разминая кисть. Воздух запел под вращением клинка.
  - Ничего не мешает дожить до глубокой старости, разве что непроходимая глупость, - предупредил я бройлера и компанию. Предупреждать старуху смысла нет. В её-то годы бояться смерти. Да за ней уже гоняться, надо.
  Протагонисты единодушно отказались от мировой и полюбовной. Извлеченные с поспешностью мечи недружелюбно засияли, ловя на полированную грань солнечный свет. Дело приобретало излишний размах и масштабность.
  - Вирхофф! Вирхофф! - заорал в дверях Маршалси, внезапно появившийся в тылу Пачеко и Ко. - Вас и на часок нельзя оставить! Обязательно вляпаетесь в дерьмо.
  Я не успел ему ответить. Идальго швырял, ронял и бил всех без разбору. Мне ничего не оставалось, как поддержать почин. Первым делом дотянулся до разлюбезного сеньора Пачеко. Отбив его неуклюжий выпад, я привесил вражине замечательный бланш под левый глаз. И не просто под глаз, а на пол морды. От души и на память. Затем схлестнулся с телохранителем Пачеко. Фехтовал тот не лучше Васьки Буслаева, долбившего немчуру оглоблей, в фильме "Александр Невский". Увернувшись от очередного богатырского замаха, я двинул бугая кулаком под дыхало. Но где же пробить слой сала в ладонь! Он и не почувствовал удара. Я совершил второй заход и, переменив точку приложения, пнул гада в пах. Еще не одному засранцу не удалось накопить там жировых запасов. Мой противник охнул, что потерявшая девственность барышня и, скрючившись, рухнул в проходе. Я обтер об него пыль своих подошв.
  Желая пособить товарищу, отыскал глазами Маршалси. Идальго не бился, он крушил. Виновных и безвинных, нападавших и удиравших, и к ним до кучи: лавки, столы, полки, стулья и посуду. Видя как приятель здорово управляется, я преспокойно уселся на прежнее место, ожидая затишья бури.
  Вышвырнув остатки врагов за порог харчевни, Маршалси плюхнулся со мной рядом.
  - Хозяин! - сотряс он стены рыком. - Вина и поживей! Развел притон, честным кабальеро ни выпить, ни закусить.
  - Надеюсь, вы не переусердствовали с наведением порядка, честный кабальеро? - задал я Маршалси весьма уместный в данной ситуации вопрос. Не хватало чтобы лектуровская юстиция трепала мне нервы по поводу какого-нибудь жмурика.
  - Не беспокойся, - усмехнулся Маршалси. - Я был с врагом нежнее, чем садовник с хрупкой розой, - и грохнул кулачищем по столу. - Долго ждать! Где вино?
  Хозяин летел, вспотев от усердия.
  - Маленькая заминка! Прошу прощения! - захныкал он в оправдание.
  Маршалси не стал его слушать. Выхватил из рук кувшин и с оттяжкой глыкнул из горлышка.
  - Ты что принес, сучий хвост? - поволок идальго на обомлевшего хозяина.
  - Херес. Мендель Катц!
  - Да? - не поверил Маршалси заверениям и надолго приложился к посудине. - А что за сброд у тебя бесчинствует?
  Под взглядом идальго хозяин уменьшился в росте вдвое.
  - Сеньор Пачеко... Племянник сеньора Пачеко...
  Маршалси дернул бровью. Кто такой?
  - Сеньор Пачеко императорский альгвазил, - умирающим лебедем просипел хозяин.
  Идальго брезгливо скривился и знаком показал страдальцу - убирайся прочь! Единолично осушив кувшин, порадовал меня сообщением.
  - Мы идем в мыльню!
  Что сказать? Вопрос назрел.
  - Надеюсь, заведение соответствует? - скорее для проформы, нежели от чрезмерной щепетильности поинтересовался я.
  - Если ваша рука не дрогнет и выложит пяток золотых, жалеть не придется. Простыни, вино, фрукты и прочие по высшему классу. Ну, а за медяк, вам предложат рукомойник на заднем дворе.
  − Барда берем?
  − Вирхофф, не говорите ерунды. Мальчишку? В мыльни? Сдурели? - неподдельно возмутился Маршалси. − Оставьте ему лучше денег. На всякий непредвиденный случай.
  Про случай, тем более непредвиденные, лучше у Маршалси не спрашивать. Еще дураком обзовет.
  Для начала отправились обновить гардероб. В пыльной и пропахшей лавандой лавке по продаже готового платья, Маршалси купил новую шляпу с крашеным плюмажем, симпатичное панчотто и фаху, в котором он напоминал мне коверного в цирке. Себе я приобрел рубашку из малагарского шелка. От старой, в пылу боя оторвали кружева, а ходит в чиненом - уронить достоинство князя. Обмыв, по моей инициативе, в ближайшем кабаке покупки, я наведался к лекарю. Мумиеподобный врачеватель телесных недугов, высказав недовольства по поводу топорной работы своего коллеги, объявил о моем выздоровлении. Радостный избавиться от головной боли общаться со служителями клизм и катетеров, я одарил лекаришку дополнительным золотым и вернулся к поджидавшему меня Маршалси. Мы чудесно посидели под мадеру и апельсины в меду, после чего отправились принимать ванны и париться.
  Под прохладными высокими сводами звеневшими эхом, нас встретили завернутые в юбки из ткани, оплывшие жиром банщики. Задали вопросы, получив от нас за грядущую помывку десятку, звякнули дважды в колокольчик и проводили в просторный холл с мозаичным полом и расписным потолком. Двое слуг, под бдительным оком провожавших толстяков, расторопно оголили наши тоскующие по купели тела, и заботливо завернув в простыни, провели в предбанник. Млея во влажном тепле и распаривая ноги в дубовых шайках, мы позволили цирюльнику привести в порядок наши лохмы, а брадобрею побрить и умастить наши рожи пахучими цветочными втираниями. За тем последовал сеанс маникюра и педикюра. Нам остригли ногти, отскоблили натоптыши и удалили мозоли. Потом под белы ручки проводили в бассейн с зеленой приятной водой, отдохнуть и поплескаться в компании с другими охочими до помывки кабальеро. Желающих ублажить плоть парком и водичкой не много, человек шесть. Все люди солидные и скучные. Разговоры про политику нас не вдохновляли. По мне пускать мыльные пузыри и то продуктивней, а уж экономические и хозяйственные прогнозы и вовсе сродни жеванию мочалки. Потому в бассейне не задержались и скорехонько отправились в парную. Жар был отменным: не злой и ровный. Пар с эвкалиптовой отдушкой. Вытерпев сколько можно, размякшие и истомленные, перебрались в массажную, где нас только в узел не завязывали, разминая хондрозные суставы и позвонки. После массажа, вторичного посещения парилки и обливания прохладной водой, мы уединились в кабине, подобии вагонного купе, с фруктами и ботельей шипучего брюта на откидном столике.
  - Как самочувствие? - поинтересовался у меня Маршалси.
  - Замечательно, - блаженно вытянулся я на лавке.
  - Будет еще лучше, - определенно заверил идальго.
  Шипучее приятно кружило голову. Общее состояние души и тела на грани нирваны. Для перехода незримой границы требовалось самую малость... Покоя.
  Маршалси трижды звякнул в бронзовый колокольчик, варварски нарушив хрупкую гармонию.
  Все свершилось одновременно с моей догадкой. Две чудные девицы в батистовых, прозрачных от влаги распашонках, беспрепятственно проскользнули к нам в келью. Рыжая выбрала Маршалси. Полногрудая блондинка предпочла меня.
  - Должен же кто-то прибрать на столе, - весело оправдался мой приятель, шаря под одежкой у Рыжей.
  Я согласился с ним и приветливо улыбнулся Блондинке. Она ответила мне. Мило и искренне. Без тени фальши. Будто её занятие ни есть гнетущая профессиональная обязанность, а прекрасная чувственная взаимная близость.... Почти по любви. Не смотря что за деньги.
  Перекинув ногу (какой открылся обзор!) блондинка уселась на мой живот. Я ощутил горячесть ее упругой задницы и всего того что сидело на мне. О! Она умела обращаться с мужчинами. Умела чувствовать настроение момента. Её поглаживание, пощипывание, покусывание, поцелуи и ерзанье... На острие наития!
  Поддавшись внутреннему порыву, я провел руками по ее бедрам, бокам, коснулся груди. Мой обглоданный "гренадер" вздыбился, что "Тополь-М" на родной границе...
  К оргиям я отношусь хорошо. Просто отлично. В оргиях проявляется истинная сущность человека и сущность эта животная охочесть до случки. Многократная. До полной остановки сердца и дыхания. Ваш покорный слуга не исключение. И хотя в добром деле спаривания больше хочешь, чем можешь, я проявил скромность. С банной подружкой я не был столь щедрым, как со жрицей и мастерство арабского траха приберег. Она же наоборот, испробовала на мне весь арсенал своих трюков, довольно скоро исчерпав выделенный лимит. После раз-два-три "гренадер" обмяк, и никаким её ухищрениям не поддавался. Даже искусственному дыханию проделанному очень искусно. Мягкотело болтался туда-сюда и только. Какое-то время Маршалси управлялся с двоими, но и он капитулировал и запросил у подружек пощады. Те, скорчив обиженные рожицы, принялись возиться дуэтом.
  Ничего не оставалось, как пригубить шипучего.
  - Это лучшее применение ваших денег за последнее время, - расслабляясь, вздохнул идальго.
  - Спорить не буду, но не уверен, - отвечал я, мысленно представая финансовый отчет о командировке. Работодатель не предусмотрел масштабы моих пороков.
  - Спорить не о чем, Вирхофф! Траты должны приносить удовольствие, а не скопидомские колики, - Маршалси потянуло на философию. Плеснув из кувшина на наших любвеобильных сеньорит, он продолжал. - Если не раскошелишься на самого себя, то кто тогда?
  Знакомый до икоты взгляд на суть происходящего. Не нужно меня жалеть, дайте денег, сам себя пожалею. Захотелось сказать что-нибудь правильное. Или, по крайней мере, путное. Но разве придет в голову мудрая мысль, когда ты разморенный лежишь в банной кабинке, потягиваешь отличное винцо, а две барышни крутят возле твоего носа голыми задницами. И не только ими. Ясно-понятно ты будешь дальше от правильности, чем Иуда от рая.
  Я взял из вазы яблоко, примеряясь куснуть красно-желтый бок. Все-таки жизнь штука хорошая, раз в ней можно предаться многообразию грехов и размышлениям над ними.
  Дальнейшее выглядело жестокой насмешкой. Крибле, крабле, бумс!... и комната, в мгновение ока наполнилась вооруженными до зубов стражниками. Не вдаваясь в объяснения, нас арестовали и, не позволив одеться, в одних простынях и банных шлепанцах, под конвоем, повели по городу. Все было так нелепо и смешно, что мы с Маршалси и не подумали оказать сопротивление. Мы, как два идиота, глядя друг на друга, давились смехом, а, не сдержавшись, ржали во всю глотку. Чуднее картины представить и нельзя. Понятно, тут же сбежались зеваки. Тыкали в нас пальцами, обзывали распутниками и прочими трогательными словами. Впрочем, не все. Одна матрона так посмотрела на Маршалси, что бедняга запнулся и потерял левый шлепанец. Пришлось ему этапироваться полубосым. Сто шагов спустя, выдавленная из задних рядов вдовица, сперва попыталась сорвать с меня простынь, а потом и вовсе кинулась на шею. Меня спас стражник, отогнав подальше истосковавшуюся по мужику сеньору. Кто-то кинул помидор и попал в кирасу сержанту. Огромный булыжник просвистел над головой Маршалси и хрястнул кого-то из зевак. В меня плеснули помоями, но я успел отскочить, на безопасное расстояние. Когда шли мимо какого-то постоялого двора, жилец второго этажа, чуть не вывалившись из окна, отчаянно замахал руками, вопя как ненормальный.
  - Сеньор граф, сеньор граф! Как же! Вы!!? Вы!!?
  Тут мы свернули, а я так и не понял, чего он тыкал в меня пальцем и орал.
  Как предполагалось, нас посадили в местную каталажку. Справедливости ради отмечу, Бастилия внушала уважения. Толстые стены, три этажа камер, кованые решетки и еще тысяча мелочей во имя и во славу закона.
  В начале завели в караулку, жуткую камору пропахшую кожей, портянками и оружейным маслом. Время спустя появился военный чиновник, поджарый и нервный, похожий на чахоточного поэта Некрасова, той поры, когда Тургенев пришел справится не остыл ли, который ,,из лесу вышелˮ?
  По регалиям, украшавшим отнюдь не богатырскую грудь, я рассудил, перед нами городской альгвазил, наделенный монархом особыми полномочиями.
  Глава тюремных резервов, разглядывал нас в прищур маленьких глазок и теребил шелковые перчатки маникюренными пальчиками.
  - Не имеем чести быть представленными, - произнес я дежурную фразу.
  - А я не окажу вам такой чести, - не по-доброму отказал в знакомстве военный чинуша. Он гневался, и гнев его не предвещал хорошего.
  Маршалси расправил плечи. Хук в челюсть неинтеллигентному сеньору не повредил бы нисколько. Пикинеры, прослышанные о происшествии в "Голубке", предусмотрительно наставили на моего радикально настроенного друга колющее оружие. Идальго досадливо шмыгнул носом и принялся изучать пуговицы на мундире тюремного начальства.
  - Будете сидеть до той поры, - огласили нам приговор, - пока сеньор Пачеко, коему нанесены тяжкие увечья, не извинит вас.
  Никаких оправданий он выслушивать не собирался. Махнул страже перчатками - увести!
  - Сеньор, - обратился я к нему, прежде чем отправиться на нары, - распорядитесь, пожалуйста, насчет наших штанов. Ваш племянник имел дело с кабальеро.
  Словесного ответа не услышал, но уверился, просьбу удовлетворят.
  Три этажа вверх, пятьдесят шагов по коридору... Железная дверь каземата с грохотом закрылась за нашими спинами.
  - Давненько я не оказывался в камере, - произнес Маршалси, похлопывая по обшарпанной стене, что заботливый конюх захворавшего коня.
  Я первым спустился со ступенек каменного порога и, прошествовав вперед, с придирчивостью сибарита, обозрел отведенные в пользование государственные апартаменты.
  Камера как камера, двадцать на пятнадцать шагов. На окне решетка. Чудо вязь из прутьев толщиной с руку вселила бы отчаяние любому слесарю, вздумай он ее перепилить. Работы на пятилетку. Без выходных и праздников. С вечеровками и ночевками. Кроме решетки остальное обычно: по углам лежаки с тощими матрацами из соломы, стол из обихода неандертальца да пара табуретов. В дальней нишке, пованивая, притаилась деревянная бадья для оправления малых и больших нужд.
  - Проходите, Маршалси, - жестом радушного хозяина пригласил я идальго. - Выбирайте место.
  - Не все так плохо, дорогой князь, - ободрил меня Маршалси, пробуя весом тюремную шконку. - Побывали бы вы в Хеймском замке. Вот где не весело, так не весело.
  - Тут тоже не мыльня, - поддел я идальго.
  Маршалси довольно хыкнул и произнес.
  - Надо похлопотать, что бы и девиц подвергли аресту.
  - За что? Они не били по лицу сеньора Пачеко, племянника городского альгвазила.
  - Они ублажали государственных преступников. Статья триста пятая, кодекса Реенталя. Сношения с преступившими закон,
  − Сношения в смысле сношения?
  − Во всех смыслах... расценивается как соучастие. Уличённый в содеянном, подвергается равнозначному наказанию с преступником.
  - Тогда сюда засадят нашего несчастного барда.
  - Это пойдет ему на пользу. Во-первых, узнает много нового о правосудии, во вторых ознакомится с местом, куда иногда попадают герои легенд, в третьих будет, чем гордиться в будущем, когда его зад обрастет мозолями от ерзанья за письменным столом.
  Я присел на лежак. Чего стоять? Правды нет нигде, а в ногах тем более.
  - Как вам слуга закона? - справляюсь у подельника.
  Идальго в задумчивости потеребил ус и ответил.
  - Огорчу вас, князь, слово он сдержит. Провинция знаете ли. Повышенная чувствительность в вопросах обид, помноженная на почтение к закону. В столице, угоди мы в лапы держимордам от правопорядка, племянник Пачеко самолично бы вызволял нас из кутузки.
  - Насколько я сведущ, но могу и ошибаться, император строжайше запретил дуэли на всей территории Геттера.
  - Увы, иного способа уладить разногласия между конфликтующими сторонами, нет, - покрутившись на жестком ложе, Маршалси продолжил. - А вы циник, Вирхофф. Вспомнили императорский закон. У вас-то в маркграфствах, кланы повздоривших, уже бы резали друг дружку, что повар кур.
  - Так у нас ведь нет закона, запрещающего пользоваться оружием для урегулирования спорных вопросов. Поэтому нам можно...
  - А нам выходит нельзя? Вы не просто циник, вы король циников.
  - Вам видней, но мне здесь не нравится.
  - Соглашусь. У подобных мест один существенный недостаток. Не успеешь войти, тут же хочется покинуть навязанный законом кров. Но дорогой князь, еще свежи обиды у потерпевшего от вас, еще не высохли чернила под распоряжением о вашем аресте, еще стража не забыла строжайших приказов от рассвирепевшего начальства на счет вашего содержания, а вы уже намылились в побег. Дайте время. Подождите самую малость. Пусть обстановка остынет...
  Дослушать разглагольствования Маршалси по счастью не пришлось. Нам принесли оставленную в мыльне одежду. Нечего и думать, получить свое имущество целым и невредимым. Корыстолюбие порок общераспространенный, а у служителей порядка он вообще врожденная мутация. Вот и теперь к их нечистым рукам прилипла толика моего достояния. Отсутствовал кошель с остатками поповской сотни. Поразмыслив, я попрощался с заначкой в поясе и с десятью золотыми, упрятанными в рукояти. Увы, не послужить им мне на пользу и благо.
  Видя мою кислую морду, Маршалси утешил меня.
  - Представляешь, попади мы к ним до похода в мыльню. Озолотились бы подлюги!
  В его словах был резон.
  - Спасибо на добром слове, - буркнул я, теплея сердцем. Что поделаешь. Деньга никак не хотела принимать гражданство моих карманов. Может это болезнь такая - безденежье?
  Прошел день, минул второй. Маршалси большую часть времени отсыпался, а когда бодрствовал, охотно делился впечатлениями о тех местах содержания под стражей, где ему довелось побывать.
  - После того как мы обделались под Ла Саланой в Малагаре, - вспоминал он, - отвели наш полк в Суар. Не город, скажу вам, нужник! Невообразимое скопище человеческого дерьма. Не в смысле отходов кишечной деятельности, а в смысле самих людей. Кабаки и бордели, бордели и кабаки. Вроде бы солдату, насмотревшемуся смертей и потерявшему последний интерес к нормальной жизни иного и непотребно, но иногда... иногда хочется... хочется...
  - Понимаю... Продолжайте.
  - Был в городишке лазарет, где доживали свои последние деньки, кому не повезло погибнуть на поле брани. Лежал там и наш приятель доблестный капрал Перри. К нему, проделав многодневный путь через всю империю - Аментея* не ближний свет, приехала жена. Представляешь! В гноищу, вонь и неразбериху! Впрочем, речь не о ней. Приехала и приехала. В обычной обстановке на дурнушку никто бы глаз не положил. Не на что. А тут как же, почти столичная особа. И вот мой сослуживец шюц-лейтенант* Брюстелли решился за ней приударить. Намерения скотские и далеко не товарищеские. Как-никак Перри ходил с нами в одном строю. И контузию заработал, когда мы по-бараньи лезли на куртины Ла Саланы. Словом я не стерпел двурушничества, мы с Брюстелли повздорили, сошлись на клинках и я его проткнул. За что угодил в полковую тюрьму. Брр!!! До сих пор в озноб бросает! Воды по колено. Крысы размером с лисицу. Жратва - опилки пополам с овсом. Поскольку я являлся двойным нарушителем: императорского эдикта о дуэлях и свода армейских правил гофмаршала Обри, меня приковали поясной цепью к стене, а ручными кандалами к крюку в потолке. Просидел я в ожидании трибунала три дня. Признаюсь, когда мне огласили приговор - шесть декад штрафной службы в штурмовом отряде, я радовался как ребенок.
  В другой раз он вспомнил отсидку в долговой тюрьме в Мехеле.
  - Попал по собственной глупости. Дал обыграть себя в кости одному пройдохе. Заплатить за обед и гостиницу оказалось нечем, и меня свели в каталажку. Точнее, не свели, а перевезли. Я за то время, что посылали за стражей, уснул от выпитой мадеры. Мехеле не имперский Лектур, соответственно и тюрьма там попроще. Обыкновенный флигель за домом бургомистра. Из охраны старик-ветеран, слепой и глухой что замшелая колода. Представляете, какое унижение! Меня! Да в такую дыру! Да где? В Мехеле! Да кто! Нюня бургомистр и пара его немощных подручных из писарей. И вот валяюсь я на лежаке, давлюсь желчью от обиды, открывается дверь и в камеру входит сеньора с продуктовой корзинкой на локте. Вид у молодки.... Не раскаявшаяся грешница в ожидании любовных ристаний. Я даже растерялся. Такие формы!? В провинции?!
  - Где бургомистр, - спрашиваю у посетительницы.
  - Сеньор бургомистр уехал за сеньором судьей в Араг, - отвечает она, проходит в камеру и выкладывает из корзинки принесенную снедь и вино.
  После ее ухода я еле отпоил себя сангрией. Компот исключительно местный, но хорош во всех отношениях. Не хуже моей сердобольной посетительницы. Покончив с питьем и едой, я постарался успокоится. Бежать из-под надзора мне уже не так горело. Денег - нет, лошади - нет. Армейский вербовщик будет в Каппеле, куда я собственно и ехал, только к концу декады. Жить, питаясь святым духом, пять дней и праведнику не под силу, а мне закоренелому грешнику не протянуть и трех. К тому же столь приятных тюремщиц я ни разу не встречал. А коли так... Одним словом уговорил себя задержаться.
  И не напрасно! К концу первого дня заключения я узнал, мою кормилицу зовут Анне Раис, она сестра бургомистра. На следующий день, за ланчем мы болтали, как старые знакомые, арестантский обед она разделила со мной, а после Комплеты задержалась послушать историю моей жизни. До сих пор помню родинку на ее правой груди, пуп горошиной и рыжую поросль любовного холмика....
  Выслушав воспоминания незадачливого эксперта по пенитенциарным вопросам, я невольно восхитился.
  - Вы опасный сердцеед, Маршалси. Сердцеед и соблазнитель. Впервые увидев, прекрасная жена каретника кормит вас молочным пудингом, очаровательная тюремщица с родинкой, превращает ваше заключение в рай. Уверен список сеньорит, не устоявших перед вами обширней земельного реестра маркграфств. Сознайтесь, Маршалси, не за чрезмерную ли раздачу рогов Его Величество Император отринул вас от столичных забав?
  Лежак под Маршалси страдальчески с натугой скрипнул. Самого идальго я не видел, изучал карту трещин потолка, но по звуку догадался - он сел.
  - Знаете, Вирхофф, - не слишком дружелюбно заговорил он, - давайте договоримся не задавать лишних личных вопросов.
  - Как пожелаете, - согласился я, осознавая, что коснулся больной для Маршалси темы.
  В камере воцарилась молчание. Идальго снова завалился на лежак, а я продолжал изучать потолочную топографию. Так, в молчании, прошел третий день нашего бессрочного заключения. Маленькая размолвка заставила меня поторопиться с обдумыванием наилучших вариантов передислокации в более достойное место. Свалить отсюда поскорее требовала не только гнетущая обстановка, но и каждая молекула моего свободолюбивого духа. Ко всему прочему я находился при исполнении служебных обязанностей. Работодателем оговорены конкретные сроки действий и, опоздать, значит бросить тень на свою репутацию героя. Тюрьма не оправдание. Не преодолеть десяток дохлых стражников и полуметровой толщины стены?! Позорище, какое!
  План созрел к ланчу. С голодухи что ли? Но был прост в реализации и времени на подготовку требовал не много. Я поделился соображениями с Маршалси. Тот подумал и согласился.
  - Почему нет. Заняться все одно нечем.
  Дождавшись раздачи пайка, мы по совместному уговору, припрятали по паре больших помидор и гранат. Позднее, при помощи платка, я выжал из фрукта немного сока, разбавил выжимку вином и получил примерно полпинты бутафорской дворянской крови. Из помидор получилась обыкновенная - плебейская. Оставалось произвести некоторые приготовления и подождать пока сменится стража.
  - Поосторожней с кулаками, - закончил я инструктаж Маршалси. - А то вместо побега, меня отправят в покойницкую, а вас на каторгу.
  Тот не определенно пожал плечами и произнес без особой уверенности.
  - Постараюсь.
  И вот наш час пробил. Я плеснул себе на рубаху эрзац-крови и заблажил:
  -Убивают! Спасите!
  Маршалси, согласно разработанному сценарию, разбил табурет, опрокинул стол и, выломав ножку, бросился меня "лупить". От первого "удара" я брякнулся о стену. Даже идальго, посвященный в нюансы предприятия, изменился в лице, думая, что по неосторожности врезал мне как следует. И то, правда, проделан трюк мастерски, не зря зарабатывал на хлеб каскадером. Когда отлип от стены, на ней осталось огромное "кровавое" помидорное пятно. Маршалси замер в растерянности.
  - Действуйте! Действуйте! - зашипел я. - В окошко увидят!
  Напарник живо опомнился, и мы продолжили спектакль. Очевидно, со стороны действо выглядело натуральным избиением младенцев и игрой в лапту. Я летал по камере, а "кровь" брезжила во все стороны. Мои жалобные завывания "Спасите!" и "Умоляю!" слышали, наверное, за квартал от тюрьмы. Но сучьи стражи на выручку не спешили и я подумывал заверещать ,,Насилуют!ˮ. Не пришлось. Когда от очередного удара, весом тела сломал, заранее расшатанный лежак, а Маршалси принялся, остервенело месить меня в соломе, охрана клюнула на подставу. Коридорный вертухай, заручившись поддержкой двух таких же остолопов, открыл дверь и, крикнув: Прекратить безобразие! кинулся на разбушевавшегося идальго. Тот отступил, заманивая противника подальше от дверей и оставляя меня в неприятельском тылу. Я восстал из праха, что птица Феникс, и мы уделали стражу в два счета.
  - Быстрее, Маршалси, - поторопил я идальго, вырывая из рук бесчувственного недвижимого вохровца клинок.
  Вооружившись двумя трофейными мечами, Маршалси последовал за мной, по коридорам и вниз по лестнице...
  ...А вверх по ступенькам.... сучонок!.... скоро поднимался сеньор альгвазил в сопровождении ординарца.
  - Я помню чудное мгновение..., - заорал я сатрапу и гонителю свобод.
  Сеньор Пачеко не успел схватиться за эфес своего оружия, как получил от меня в качестве приветствия замечательный маваши-гери**. Фонарь у него обещал быть почище, чем у племянничка.
  С ординарцем обошлись менее гуманно. Маршалси двинул беднягу плечом и тот, кувыркнувшись через перила, рухнул с высоты на каменный пол. В жизни не видывал такой кляксы!
  Выскочив в тюремный двор, не раздумывая, впрыгнули в коляску с запряженной чалой конягой. Дремавший грум, схлопотав от идальго по шее, вывалился с козел. С пассажиркой, полной респектабельной сеньорой, комфортно расположившей телеса на мягких подушках, вышла заминка. Не мог я применить к женщине лапотную непочтительность. Пришлось вежливо намекнуть освободить плацкарт подвижного средства.
  - Я отымею вас во все девять дыр вашего сдобного тела! - страстно простонал я в лицо нечего не соображавшей с испугу тетке. - И даже, - тут с моей стороны последовала зловещая пауза, - между пальцами ног!
  Толстушка, проявив поразительную расторопность, вскочила с насиженного места, дико взвизгнула и, развернувшись, рухнула на четыре кости на брусчатку. Подол ее дорогого, шелкового, розово с желтым платья предательски задрался и явил миру тайное: кружево панталон на мясистой попе и контрабандные белоснежные чулки из Дю Риона на бутылочных икрах и ляжках.
  Маршалси подхватив поводья, ожег чалого кнутом. Холеная животина взбрыкнула и понеслась. Авантюра с побегом вступила в трагическую фазу. До свободы оставались тюремная площадь, охрана ворот и сами ворота, в которые выезжала продовольственная фура.
  Крик толстухи привлек ненужное нам внимание. До этого вальяжно переругивавшийся с возницей фуры стражник оживился и кинулся закрывать проезд. Второй, его напарник по караулу, попытался опустить решетку. Я нутром почувствовал, не успеваем!!!
  Маршалси думал так же. Поэтому размахнувшись, швырнул экспроприированный меч в стражника. Трофей контузил слугу закона в голову, не позволив опустить решетку. Его сослуживца, исполнив замысловатый маневр, стоптали конем и вырвались на оперативный простор площади. Распугивая праздный люд, понеслись по кварталу Менял к Воротам Трех Праведников, выбраться на торговый тракт.
  - Как быть с мальчишкой? - перекрикивая треск и шум, обратился ко мне Маршалси.
  Я оглянулся назад. Под солнцем опасно блеснули кирасы преследователей.
  - Надеюсь, ему хватило ума убраться из Лектура!
  Торговая... Каретная... Висельников и вот Большая Купеческая и городские ворота. Сквозь грохот колес по булыжникам мостовой я уловил звуки горна. Правила менялись. В действие вступали законы охоты. Требовалось срочно, что то предпринять. Я оторвал от окровавленной томатным соком рубахи воротник и размахивая им орал.
  - Закрывай ворота! Закрывай! Мятеж! В городе мятеж!
  Маршалси не оглядываясь, рявкнул.
  - Еб...нутый!
  А то нет!
  - Попридержи! - крикнул я ему, что идальго с неохотой и проделал.
  - В городе мятеж! Никого не выпускайте! Мы за гвардией! - орал я высыпавшим из караулки пикинерам.
  Главное сбить с толку и посеять панику. Ничего не поняв, стражи моментально забаррикадировались, а мы продолжили бегство, уповая, что сеньор Пачеко не скоро убедит перепуганных церберов выпустить его вслед за нами.
  Примерно через час езды по проселкам и бездорожью Маршалси остановил коня для отдыха. Измученное животное тяжко водило боками и норовило пасть оземь.
  - Но-но, не балуй, альгвазильский ублюдок... Голову отверну! - грозно предупредили совраску.
  - Вам не кажется, уважаемый кабальеро, необходимо держаться поближе вон к тому лесу? - спросил я мнение идальго, оглядев окрестности. Хоть нас и заслоняли от жандармского ока поросшие полынью холмы, достаточно кому-нибудь из авангарда погони подняться на один из них и... Вот они голубчики! Лес же при всяком обороте дела выглядел более надежной защитой.
  - Пусть передохнет немного, - попросил Маршалси. - Не выдюжит сдыхотина.
  В партизанской жизни имеется своя романтика, но таким городским баловням как мы, она не в кайф. Мешали комары, негде прилечь-присесть, и главное нечего бросить в донимавшую урчанием кишку. Перетерпев, какое-то время, двинулись дальше. Выезжать на тракт не рискнули, по соображениям безопасности, и медленно катили у кромки рощи в направлении Енноха, городка по определению идальго расположенному "где-то там". Там так там! Я со спокойной совестью доверился познаниям Маршалси в географии и, как оказалось совершенно напрасно. В Еннох мы не попали, а попали в Тещин Бродок, сельцо, напоминающее белорусскую деревню времен немецкой оккупации. Развалины вперемежку с кривобокими избами и пустотами выгоревших хозяйств.
  Из Тещиного Бродка убрались без задержек. Местные оппозиционеры власти, вооруженные дубьем, приняли нас за государственных чиновников и атаковали из-за плетней дружным фронтом. От членовредительства спасла резвость нашего Буцефала, немилосердно лупцуемого Маршалси.
  Только в Кугге, следующем пункте остановки, удалось найти пристанище. Подъезжая к единственному на весь околоток шинку, мы приятно удивились, встретив на ступеньках заблеванного крыльца, кого вы думали? Нашего замечательно юного барда! Загнанный судьбой и собственным страхом в эту "даль светлую" певец отваге и доблести зарабатывал на пропитание увеселением местных алкашей. При нашем с Маршалси появлении блудный сын бросился в отцовские объятия и даже скупо прослезился. Далее последовали перекус наспех, махинация с продажей повозок, старой и новой угнанной, отчаянно жмотский торг при покупке лошади и седел. Не прошло и часа, как расспросив дорогу, наше трио отправились в путь. Мы были собранны, серьезны и похожи на шайку ворюг, которых кони несут к новым приключениям.
  
  
  5
  Судьба и небо благоволили нам. Тихой сапой выбирались в Близзен, Земли Союза Вольных Сеньорий. На мой вопрос, что за Союз и в чем его вольности, Маршалси кратко пояснил.
  - Бардак из бардака. С родни вашим маркграфствам. Только близзенские сеньоры не сами себе господа, а личные ленники императора.
  - Плохо это или хорошо? - поинтересовался я, сотворив хитрую рожу на нелестный намек.
  - В конкретном случае хорошо. Отделаемся от назойливых домогательств семейки Пачеко. В Сеньориях полномочия нашего любимого альгвазила - тьфу! и не больше!
  - И то ладно, - с удовлетворением произнес я и обменялся с идальго ехидными улыбочками.
  Близзенский тракт не особо оживлен движением. Нам повстречались несколько фургончиков торговцев посудой и мануфактурой, фура с вином, довольно неплохим на вкус и крепость, кибитка бродячих комедиантов, да почтовый гонец, не различавший от беспробудного пьянства ни дороги, ни направления. Общества, по правде сказать, мы и не искали. Устраивала и окружающая местность. Вдоль пути тусклые каменистые пустоши, оживленные темной зеленью полыни и невысокие холмы, по чьим пологим склонам ползли вверх дубовые околки.
  Отмахав за два дня не меньше тридцати лиг, мы достигли Ёздра. Имперская глубинка не ведавшая о наших проделках в Лектуре, хлебосольно распахнула перед драпающими героями двери "государева кружало". Не упустив возможности по-людски отдохнуть, поели горячего, курящегося парком и скворчащего салом жаркого, распили холодную, в подвальной пыли бутылку муската, в полглаза подремали часок-другой и продолжили путь.
  По мере удаления от Лектура или если хотите приближения к границе Бадии и Вольных Сеньорий, мы чувствовали себя значительно лучше и уверенней. Вернулись бодрость духа, желание жить и дышать полной грудью, и осанка приобрела барскую вальяжность, присущую истинным кабальеро. Маршалси вновь ударился в воспоминания, Амадеус не стесняясь, распевал фривольные песенки, а я умилялся подозрительно справедливому народному утверждению - дуракам везёт! Умиление развеялось быстро. Объявился разлюбезный законник со своей оравой. По счастью, мы уже подъезжали к мосту через величественную Адахо, встречаемые не хлеб солью, но предупредительной стелой - за рекой право Сеньорий.
  - А вдруг альгвазил не оставит нас в покое и проследует на чужую территорию? - усомнился бард в действенности выбитой на камне надписи.
  Умеют некоторые, не смотря на юный возраст, как бы ненароком пройтись по клумбе с васильками надежд грязными сапожищами неверия.
  Впрочем, о такой возможности подумал и я. Развеять опасения обратились к идальго, на что тот привел короткий поучительный пример.
  - Пять лет назад в Богаре, земле из близзенского союза, повесили двух нечистоплотных клерков укравших казенные деньги. А рядом с ними алькальда и его служак, вознамерившихся без спросу ловить воров в Вольных Сеньориях. Так что будьте спокойны, кто-кто, а лектуровский альгвазил знает, чем может обернуться для него вторжение в область права Близзена. Тем более сейчас.
  Идальго указал на противоположный берег. С другой стороны, к мосту, вовсю прыть запряженной четверки, мчалась карета в сопровождении трех десятков всадников в воинском снаряжении.
  - Видишь на гербе меч под золотой короной? - заметил Маршалси с бодрой ноткой в голосе. - Как пить дать, почетный поставщик рекрутов в императорскую гвардию.
  - Хоть личный мойщик ночных горшков императрицы, - не оценил я знаний местной геральдики. - Не поторопимся, нам помешают перебраться на близзенский берег!
  Напоминание о том, что мы все еще находимся на территории Бадии, а, следовательно, и в законной досягаемости альгвасила, заставило поспешить с въездом на мост.
  С верхотуры каменной переправы окружающие красоты просматривались и вширь и вдаль. Ленивое течение бирюзовых вод, переливающихся золотыми бликами. Песчаные берега. Одинокий, похожий на спящего стража, красный утес. Островок, укутанный в заросли ив. Рыбацкая лодка в компании вороватых чаек и шустрых стрижей. Но самая запоминающаяся деталь, погоня, ведомая злопамятным сеньором Пачеко. От переизбытка чувств, я помахал альгвазилу рукой. Прощай на веки, последняя любовь!
  Не затягивая расставания, дружно и быстро съехали на желанный берег Близзена. Спасены! Радостно забились парадной дробью наши сердца. Спасены! Возликовали томимые долгой неизвестностью наши души. Спасены! Вздохнули с облегчением наши многострадальные задницы, избитые о седла.
  Неожиданности начались, где и не мыслились. Карета, выполнив гоночный вираж со скрипом осей и отрывом колес от земли, преградила дорогу. Дверь с выпуклым гербом резко, как от пинка, открылась. Из атласно-розовых внутренностей кабины появилась симпатичная сеньора, похожая на панночку из "Вия".
  - Добро пожаловать, граф! - обратилась она ко мне, словно мы знакомы тысячу и одну ночь.
  Я непонимающе посмотрел на Маршалси, Маршалси на меня.
  - Вирхофф, - в полголоса угрожающе прошипел он, в ожидании подвоха. Я невинно округлил глаза. Ни сном, ни духом!
  - Добро пожаловать, граф, - настойчиво повторила панночка. Голос ее окрасился оттенками плохо сдерживаемого негодования. Два здоровенных пса, словно по команде материализовались из ниоткуда и, закружили вокруг нашей троицы, свирепо косясь в мою сторону. На собачьих мордах красноречивое: Прикажут - берегись! Что не обкусаем - отгрызем!
  Признаюсь, я растерялся. Лупился на панночку и не мог сообразить, чего собственно от меня надобно. В поисках ответа мысли в моей голове метались, что юный пожарник на тушении борделя. Нужно и дело делать, и самому не сгореть, и охота на девок голых и сиськатых посмотреть.
  - Вирхофф! - призвал Маршалси, не меньше моего желавший получить объяснения.
  - Вот как? Вирхофф?!! - удивилась панночка, заходясь в гневе. Псы без команды сделали стойку на меня. По сравнению с ними альгвазил выглядел учителем пения в начальных классах гимназии. - Ничего умнее ты, Гонзаго, придумать не мог!
  Я? Гонзаго? Теперь становилось ясно! Обознались! Очевидно внешнее сходство, ввело в заблуждение очаровательную сеньору. Стражник из Кастехона и медбрат из больнички, чем не образчик такой возможности. Не маячь за моими плечами лектуровский альгвазил, может я бы здраво отказался поиметь дивиденды с недоразумения. Но альгвазил-то не дедушка Мазай! Не спасет, но утопит.
  Одарив сеньору снисходительным взглядом, я натянул на рожу улыбку из запасников уличных пижонов и непринужденно подбоченился. Приготовления имели плачевные последствия.
  - Душегуб! Людоед! - призвала псов прекрасная незнакомка.
  Зверюги встали в ударную позицию. Моя лошадь в испуге прянула назад, норовя развернуться и самовольно дать деру.
  - Не балуй, курва! - призвал я к подчинению животину. Увы, мои слова сеньора отнесла на свой счет. Глаза ее широко распахнулись, лицо исказилось, губы сжались в нитку.
  ˮАту, его!ˮ - предупредил мой мозг команду оскорбленной дамочки.
  К счастью мои уши услышали иное.
  - Лехандро!
  И голос, и тон как серпом по... ай-яй-яй! А тут еще прибыл сеньор Пачеко, вознамерившийся заполучить наши шкуры. Шуму и пару, как от революционного бронепоезда Красный Путиловец!
  Повинуясь команде бравого сержанта, близзенцы заслонили погоне доступ на родную землю.
  - Я должен арестовать этих людей! - заявил альгвазил громогласно. - Они нанесли оскорбление короне Геттера!
  Потому, как грозно дыбились усы у чахоточного стража порядка, я понял, с недавних пор мой арест смысл его жизни. А чему удивляться? Левую сторону альгвазильского фейса занимал красно-фиолетовый отпечаток моего геройского сапога. С подковкой между прочим.
  - Здесь Близзен, альгвазил, - презрительно осматривая рьяного слугу закона, напомнила кровожадная дама.
  - Сеньора, преступник является таковым под чьей бы он юрисдикцией не находился, - попытался качать права Пачеко. Его в высшей степени справедливое замечание не нашло должного понимания у панночки.
  - Танкред! - призвала она на помощь сержанта и по-дирижерски легко взмахнула ручкой. Лязганье боевого железа прозвучали увертюрой к предстоящей симфонии схватки.
  - Вы должно быть плохо представляете последствия ваших действий, - воззвал альгвазил к благоразумию сеньоры через ощетинившуюся сталью шеренгу. - Укрывательство преступников, нападение на представителя императорской власти...
  Я тихо попросил небеса, пусть благоразумие, не является определяющим достоинством незнакомки.
  Сеньора вновь дернула пальчиками. Ведомые сержантом близзенцы навалились на альгвазильских ребят. Раздались крики, ржание напуганных лошадей, звон оружия.
  - Вы игнорируете интересы императора! - вопил сеньор Пачеко, уворачиваясь от ударов.
  − Имела я и императора, и империю, и их интересы, - с вызовом рассмеялась панночка.
  Вот чувствуется родственная душа!
  Унялся настырный альгвазил только схлопотав мечом по бедру. Взбучка вразумила Пачеко и он, сыпля проклятья и угрозы, ретировался следом за своими подчиненными.
  События происходили весьма динамично. Я даже не успел перемолвиться словечком с Маршалси. Улизнуть под шумок тоже не представилось возможным. Душегуб и Людоед стерегли меня пуще скряги золотую монетку.
  После изгнания альгвазила и лектуровцев, воинственно настроенная сеньора вновь оборотилось на мне.
  - Лех, мы теряем время, - убеждала она меня, словно я стриптизер, стесняющийся снять штаны. - Ты едешь со мной! Сию минуту!
  Святая инквизиция и то доброжелательней. Колесовать, сжечь, четвертовать - нормальные дела. Сеньора хотела большего.
  "Заикнусь, что не Гонзаго, и слушать не станет," - заподозрил я тщетность признаний. Сеньора аж светилась от ярости, желая заполучить графа. С другой стороны стоило ли искушать судьбу? Альгвазил отъехал недалече.
  Я испытывающе посмотрел на разгневанную незнакомку, затем для полноты картины представил кравожадно-радостное лицо Пачеко. Может у бывших героев и дефицит с наличием мозгов, но не настолько же!
  "Утро вечера мудренее," - предостерег я себя житейской мудростью от несвоевременного чистосердечного признания.
  - Раз вы настаиваете, - оставив размышления, соглашаюсь с предложением сеньоры и повинно склоняю голову.
  В нетерпении зацапать Гонзаго, рассерженная пассажирка кареты сошла с подножки, уступая дорогу. От взгляда ее черных неистовых глаз мне стало ой как не хорошо. Безумно захотелось, приложившись к султыге. Но не с виноградной благодатью, а с самопалом из технического спирта, хлорированной воды, с добавкой пипеточной капли ацетона. Для полноты букета.
  - Возьмите у сеньора графа лошадь, - распорядилась панночка.
  Я ответил немного корявой, но любезной улыбкой.
  Мне придержали коня пересесть из седла в комфортную мягкость пузатых диванов из розового бархата.
  - Не смею задерживать! - великодушно смилостивилась панночка над Маршалси и бардом. - Вы вольны убираться хоть в Земли Порока.
  - Они со мной, - напомнил я сеньоре и, выглядывая из кареты, что кролик из запазухи фокусника, приказал. - Езжайте следом.
  Такого недоброго взгляда я не удостаивался и от вопрошавших о Сучьей Норе гражданских дядь. Но то касаемо меня. Что до моих друзей, имейся под началом панночки рота карабинеров, не раздумывая бы скомандовала: Пли! Но роты под рукой не водилось и сеньора молчаливо согласилась на присутствие непонятного эскорта. Подозвав сержанта, не уступавшего в объемах и наглости штабному генералу, отдала тому несколько распоряжений.
  - Слушаюсь, сеньора Бона, - доложил о готовности к исполнению толстобрюхий служака и поспешил помочь взобраться на подножку.
  Опёршись на подставленную военным руку, сеньора села в карету. Сержант захлопнул дверцу, и... я получил по физиономии.
  - Это за твою выходку...
  Пока недоумевал, она приложилась к моей роже еще разок.
  - ...это за лектуровских шлюх...
  Перечисления грозили продолжаться долго.
  - ...это...
  - Какого ..., - возмутился я и, перехватив очередную пощечину, выкрутил Боне руку.
  - Ах, ты! Ах, ты! - пуще прежнего взбеленилась сеньора. - Дрянь! Ничтожество! Шлимазл!
  Козлом обозвала что ли?
  Вход пошла вторая рука. На этот раз я был начеку и легко предотвратил получение очередной порции оплеух. Лишившись возможности воздействовать физически, сеньора продолжала ругаться и рычать. Желая унять разбушевавшуюся барышню, я усилил захват её запястий. Не тут-то было! Она и не подумала сдаваться, а навалившись на меня, попыталась укусить. С такой фурией я сталкивался впервые в жизни. Конечно, и раньше мне доводилось не ладить с женским полом, но до кик-боксинга и бусидо не доходило. Теперь же пришлось спасаться, прибегнув к экстравагантным мерам. Увернувшись от зубок очаровательной кусаки, я сам вцепился зубами в накрахмаленный ворот ее платья, и рванул тонкую ткань. Раздался треск.
  - Ты с ума сошел! - вскрикнула Бона, возмущенная варварством. - Это же уржельское кружево!
  Она постаралась высвободиться из моего захвата. Спасти творение Дю Рионских кружевниц казалось ей важнее возмездия. Но карету, ни ко времени, качнуло на ухабе и, потеряв равновесие, Бона рухнула поверх меня.
  Трудно сохранить ясность ума, уткнувшись носом в декольте женского платья. Позабыв о своем самозванстве, я с превеликой охотой занялся гривуальными маневрами. Моя рука скользнула по спине сеньоры, в область, где заканчивается талия и начинается мягкая упругость ягодиц. Бона сочла такое развитие событий неприемлемым. Собравшись силами, вырвалась из моих объятий и плюхнулась на диван, напротив.
  - Гонзаго, ты грубая скотина! - задыхаясь от гнева, выпалила раскрасневшаяся сеньора в мой адрес.
  Эка новость! То же говорила соседская Светка, когда добивалась от меня экзотики.
  Мы обменялись взглядами. Испепеляющий Боны против фривольно-игривого моего.
  - Твоим духам не хватает легкости, - с донжуанской заботливостью пожурил я грозную валькирию.
  Качество парфюма на данный момент не очень волновали мою рассерженную спутницу.
  - Где ты был столько времени? - усмирив свой клокочущий гнев, спросила Бона.
  - Какую часть биографии ты хочешь услышать от меня? - уклончиво переспросил я.
  - Ту, где ты, не обмолвившись ни словом, скрылся неизвестно куда. Только не лги, что тому виной сплетни обо мне и Хедерлейне! - в её голосе звучало гораздо больше праведного негодования, чем требовалось. - Не удивлюсь, если их выдумал братец твоей Валери, Альвар!
  - Нет дыма без огня, - напрашивались сомнения её оправданиям.
  - Стала бы я рисковать нашими отношениями ради мимолетного увлечения! - совсем правдоподобно вознегодовала Бона над моей подозрительностью.
  - Никто не свят! Все подвержены слабостям, - напомнил я сеньоре лукавую истину и назидательно добавил. - Потому часто и необдуманно потворствуем им. За что и платим. Я, например, попал в лапы лектуровскому альгвасилу.
  - Не набивай себе цену, Лех. Тебя арестовали в мыльне, где ты забавлялся с продажными девками. Весь город имел удовольствие полюбоваться твоим голым задом.
  - Кто-то смотрит на мой, я смотрю, на чей-то еще.
  - Ты циник!
  Принимая ее слова за похвалу, прокомментировал замечание.
  - Маршалси, тот здоровяк, что едет со мной, твердит о том же. Он даже возвел меня в ранг короля циников.
  - Паясничаешь!?? Викарий* добился у Близзенского епископата отсрочки рассмотрения ходатайства о разводе до твоего возвращения. Твой отец прекратил выплату ежегодных бонусов. Твои соседи посходили с ума от счастья. Кревкер Берг захватил Залесье, а барон Ренескюр - Озерный край. Мало того, Императорский Верховный суд рассматривает отмену твоих привилегий из-за неявки на войну с Малагаром... Веедор* и тот убрался из Эль Гураба! Чего ты хотел и чего ты добился, Лех?
  Спросила!!? Откуда я знаю, чего желал Гонзаго, пустившись в бега от этого тигра в юбке, бросив хозяйство на поруху, а дела на самотек?
  - Не отмалчивайся, по своей идиотской привычке! - потребовала Бона.
  Я посмотрел на собеседницу. Красивое личико. Лоб, прикрытый прядками кудрей выбившихся из-под тюрбана, тонкие бровки, чуть-чуть подведенные угольком, живые сверкающие глаза, аристократично вздернутый носик, нежные щеки с румянцем и ямочками, губы припухлые и яркие, капризный подбородок - красота! Женись, да и только. Очевидно, настоящий Гонзаго так и собирался поступить. Но.... В дуэте влюбленных режиссировала она, а "Комаренского" плясал граф.
  - Что отец? - задал я вопрос, по разумению насущный к данному моменту.
  - Узнаю пароду Гонзаго, - уязвила меня Бона. - Первое дело деньги.
  - Деньги решают все, - аранжировал я на свой манер старый партийный лозунг.
  - Ты циничней, чем думает о тебе твой собутыльник!
  - Вопрос с цинизмом мы обсуждали, - напомнил я прекрасной сеньоре. - Рассказывай об отце.
  - Ты не явился в оговоренный срок, и старик отказался платить бонус. Я поехала в Капагон, надеясь, договорится с ним при встрече. Выживший из ума болван не стал ничего слушать! Он заявил, деньги предназначены графу Лехандро Гонзаго, а не его... Подсказать, какое слово употребил старикан? Как он посмел... Меня?! Урожденную Эберж!!!
  - Придется навестить старца, - перебил я возмущенную собеседницу.
  - Без меня! - как отрезав, заявила Бона. - Я не извиню нанесенных оскорблений!
  Её раскрасневшиеся от гнева щечки, пылкий взгляд и резкость слов, слетавших с припухлых губ, вернее верного убивали меня. Тестостерон в моей крови достиг критических пределов. "Гренадер" грозил проткнуть ткань штанов. Я непринужденно закинул ногу на ногу. Не к сроку начавшаяся эрекция обещала выдать мои гривуальные помыслы.
  "Не зарывайся, не зарывайся!" - пробовал я успокоить свой взрывоопасный организм. Но легче сбить Су-27 соплёй, чем унять разохотившиеся инстинкты совокупления.
  Спасла меня плохая дорога. Низкий поклон нерадивым дорожникам. Болтанка и тряска, продолжавшаяся с полчаса, сбила сексуальный настрой. Я почувствовал себя раскованней и еще уверенней в стремлении осуществить рискованную затею. Раз уж так получается.
  Откуда, что бралось, не понятно. Уж не успех ли со спектаклем в лектуровской тюряге кружил голову? Так ведь не все роли проходят на бис. Забулдыгу из маркграфств я мог корчить сколь угодно долго. Те, кто мог меня разоблачить, находились по другую сторону государственной границы империи Геттер, а сама граница охранялась с тщанием хорошей мамаши, трясущейся над непорочностью прыщавой дочери. С ролью графа из Вольных Сеньорий, обстояло иначе. Гонзаго знали как облупленного, и заниматься самозванством вершина наглости.
  "Каков пострел?" - горжусь и восхищаюсь взыгравшим во мне авантюризмом.
  - Ты упоминала Берга и барона, - с ленцой процедил я, словно приступал к рутинной работе.
  - Упоминала, - недовольно согласилась она. - Как только слух о твоем безызвестном отсутствии расползся по Сеньориям, вспомнились ваши старые склоки, - тут Бона не выдержала и сорвалась, - Проклятье, Лех, где ты шлялся? И почему? Можешь ответить?
  - В свое время дорогуша, - неопределенно обнадежил я разъяренную дамочку. - В свое время. Продолжай о Кревкере, мне всегда нравился этот ублюдок.
  Бона помолчала, собираясь с мыслями и успокоиться.
  - Без денег Капагона пришлось сократить расходы на содержания замка. Я урезала выплаты слугам. Распустила роту пикинеров, а оставшийся гарнизон сократила наполовину. Берг, пронюхав о наших трудностях с финансами, аннулировал прошлые пограничные соглашения и объявил войну. Я отправила гонца к твоему отцу уведомить о происходящем, но вздорный старик в ответ не прислал ни денег, ни солдат. Тогда я собрала в помощь оставшимся наемникам ополчение из крестьян, но, увы, это не спасло нас от поражения. Хедерлейн потерял полсотни солдат и отступил.
  Внемля пламенным речам, я едва не упустил другое. Тонюсенький голосок моего ангела-хранителя пищал мне - драпай пока цел! Драпай! Но кто слушает писк? Пока гром не грянет...
  - Что же наш доблестный Хедерлейн оставил Бергу? - с хозяйской заботой спросил я.
  - Все земли по Рину, до Каменных пустошей.
  Неприятность, однако... Я откинул шторку и выглянул в окошко кареты. Рядом с подножкой бежал Людоед. Уловив движение, он повернул свирепую морду и гавкнул. От неожиданности я вздрогнул.
  - До чего он тебя обожает! - мстительно захохотала Бона. - В следующий раз будешь знать, кому подсовывать его суку.
  - Его нелюбовь я переживу, - со спокойствием пойманного партизана ответил я и пожаловался. - В горле пересохло. Огнем горит.
  - Только глоток, - предупредила Бона и, открыв ключиком скрытую дверцу в спинке дивана, достала пузатую бутылку фортано. Правда в бокал налила - воробью не утопиться. Я не стал спорить и с удовольствием заглотнул жидкость.
  - Ты пьешь еще безобразней, чем раньше, - осуждающе проворчала она.
  - И не только пью, - огрызнулся я, возвращая бокал.
  Бона решительно заперла походный бар.
  - Ты забыла о бароне, - напомнил я.
  - Ренескюр остался верен себе до мелочей, - продолжила она рассказ о бедах Гонзаго. - Часто приезжал в Эль Гураб, выказывал сочувствие, предлагал помощь в твоих поисках и, в конце концов, выждав, замахнулся на все Понизовье. Он захватил Озерный край и теперь подбирается к пойме Лаи. Хедерлейн организовал несколько конных рейдов, остудить баронский аппетит. Похоже, Ренескюру надоело прозябать в своей Падающей Башне, и он вознамерился выселить тебя из Эль Гураба.
  "Сволочь, что и говорить," - подивился я нахальству соседа, но поскольку речь шла вроде как о родимой земле, вслух выразил недовольство.
  - Ты не находишь бездарным своего Хедерлейна?
  - Лех, прошу тебя! - взмолилась Бона, призывая, сосредоточиться не на отдельных личностях, а на плачевном положении дел.
  - О чем? - с издевкой спросил я, почувствовав - попал в точку.
  - Прекрати намеки!
  - Причем тут намеки? - продолжал я валять "ваньку". - Факты! Проиграл Кревкеру, обделался с бароном. Теперь имя Гонзаго в списке неудачников навечно. Из-за кого? Из-за дуболома ничего не смыслящего в войне, но исправно получавшего от меня деньги, и евшего с моего стола.
  Ирония прошла мимо ушей Боны.
  - Солдаты не хотят воевать, - заступилась она за Хедерлейна. - Им давно не плачено. - И подавшись чуть вперед, раздраженно спросила. - Ты думаешь, рейтары, что скачут следом твои? Как бы ни так! Мне их одолжил граф Цаусхау! Я их лишь переодела в твои цвета!
  - Наймем новых, - ответил я равно уверенно и безалаберно, как истый аристократ и герой своего времени.
  - Если возобновятся выплаты, - резонно заметила Бона.
  Мы переглянулись. Я изобразил истинную заинтересованность в дальнейшем вливании в мою казну отцовских средств. Она желала того же. Как не прискорбно сознавать, но выходило хозяйство Гонзаго-младшего в значительной мере держалось за счет золоторунного барашка из отчих овчарен.
  - Когда думаешь отписать в епископат о возобновлении бракоразводного процесса?
  Воздав войне и миру, Бона обратилась к личной неустроенности. Как раз по адресу! Личные неустроенности противоположного пола и есть смысл моей пропащей жизни. Меня хлебом не корми, дай пособить невостребованным Золушкам и не обретенным Белоснежкам. В одно хорошее время, в общаге на проспекте Мира, таких насчитывалось семь штук.
  - Как только разберусь с Бергом и бароном, - пообещал я Боне.
  Мое обещание ее не устроило.
  - Лучше сразу, по приезду в Эль Гураб, - в приказном порядке настаивала она. - Пока будешь разгребать последствия своих глупостей, епископ расторгнет твой брак с Валери.
  - Сразу, я выгоню Хедерлейна, - увильнул я от прямого ответа.
  - Ты собрался самолично сесть в седло и под фамильным стягом повести атаку? - удивилась она, но тут же повторила с настоятельным нажимом на каждом слоге. - Сначала напиши епископу в Кирк! Я хочу...
  Хорошо когда женщина хочет.
  - А я как хочу..., - мечтательно вздохнув, перебил я Бону, памятуя о благоухающем декольте.
  Результат не оправдал ожидания.
  - Сколько угодно!!! - вознегодовала графская пассия и вызывающе задрала платье, выставив на обозрение чудесные круглые коленки в белых чулках. - Нравится? Могу только посоветовать, быстрее пересмотреть брачный контракт!
  К её бы речи раскаты грома, всполохи молний и завывание ветра. Вылитая панночка. И для целостности ощущений - пальчиком в меня тык!!!... Приведите Вия!!!
  Рассмеяться разыгравшемуся воображению, не позволило внезапное неутешительное озарение. Гонзаго сидел на крючке у Боны, что конченый наркоман на игле - насмерть! За примерное поведение, несчастному графу полагались свободы и поощрения, а за самовольство диета и пост. Возможно, Бона переборщила с кнутом и не додала пряников, а может в Гонзаго взыграло ретивое, и в один прекрасный день он сбежал. Премудрая Эберж осталась у самого синего моря, у самого разбитого корыта. Грандиозные планы на брак пошли прахом! Что было делать? Сеньора трубит общий сбор и, не теряя времени, в любой момент ее могли попросить с приспанного места, объявляет большой розыск пропавшего. Хоть из-под земли, но беглец должен быть доставлен под её властную руку. Становится понятным, чего при виде меня, так разволновался мужик на втором этаже лектуровской гостиницы, почему карета Боны на всех парах неслась мне на встречу и почему накостыляли альгвазилу, требовавшего выдачи моей персоны правосудию... Добро пожаловать домой, граф! Теперь мой ангел-хранитель не пищал, а пророчествовал! Даже если откроется мое самозванство, меня заставят быть Гонзаго.... До того момента когда девица Эберж превратится в безутешную вдову Гонзаго. ... И никаких перспектив на круглые коленки!
  "Отыгрался хер на скрипке, - подытожил я, ощущая огромное желание пуститься в бега.
  Вновь выглянул в окошко. Пес, не отставший от кареты не на дюйм, обгавкал меня не стесняясь в чувствах. Ненависть до скончания мира! Хорошо, что столько не живут.
  В задумчивости потеребил ус - дурацкая привычка, заимствованная у Маршалси. Где выход? Выход - выждать момента и удалиться, по-английски, не прощаясь. А по ту светлую дивную пору... Играй музыкант, я буду верить, то, что лучшие дни впереди.
  - Отпишу в епископат немедленно, - сладенько улыбаясь, что медведь у пчелиного улья, начал я примирительное заигрывание с Боной. Сидеть пай-мальчиком, уставившись в пол, опаснее, чем домогаться прекрасной дамы. Конспирация конспирацией, но граф-то был живым человеком. Как впрочем и я. Не зря же мой "гренадер" реагировал на эту сучку, что стрелка компаса на северный полюс.
  На предложенную мировую я получил презрительный взгляд. Акции Гонзаго не высоко котировались на рынке Боны Эберж. Я не отчаялся. Все-таки я не всамделишний Гонзаго.
  Дорога петляла, не хуже пьяного в стельку моряка. Давно показались печные трубы домов и шпиль магистрата, а мы все не могли въехать в город, толкаясь по предместьям. Ожидание остановки усугублялось нарастающим хотением размяться пешечком, пропустить рюмашку и набить брюхо сырокопченой колбасой. Заполучить перечисленное, по самоличному распоряжению Эберж, светило не раньше прибытия в подобающее званию графа заведение. Само заведение, разумеется, пряталось под одной из множества черепичных крыш подпиравших горизонт.
  Переехали мост, узкий желоб в гирляндах каменных цветов и картушей. За ним второй, ещё уже, но не столь нарядный. Обогнули живописные руины не то замка, не то монастыря, где над полуразрушенной башней на пике торчал жестяной скелет. Миновали огромный сад, чье созревающее изобилие стерегли конные объездчики. Протащились берегом озера, зарастающего камышом, и где плескалась голожопая ребятня. По виадуку, не внушающему доверия своей воздушной хлипкостью, перебрались через овраг. На шпиле, служившего путеводным маяком, стал различим городской герб - перевернутая подкова и золотой гвоздь. Финишная прямая, обставленная свечками кипарисов и тополей, выглядела многообещающе короткой. Я облегченно потянулся, предвкушая окончание затянувшегося приезда.
  За окошком поплыли фасады бюргерских кирпичных домов, кованые решетки садовых и парковых оград, вывески лавок, магазинов, аптек, кабаков...
  ...Двое сопляков метелили нищего. По-детски зло - яростно сыпля ругательствами, и по-взрослому подло - лежачего ногами и целя в голову. Всемогущие алебардисты капитанского караула забавлялись, дразня собаку-поводыря перепуганного слепого. Развеселая и пьянющая вдрызг шлюха, пританцовывала по тротуару, мотая подолом драного платья. Мутная энергия города дотронулась до меня через дерево каркаса и ткань обивки, поманив сладостью соблазнов, терпкостью грехов и милыми радостями пороков.
  Карета вползла в распахнутые воротины гостиничного двора и втиснулась между хозяйственной пристройкой и конюшней. Слуга, толстозадый холуй в ливреи, расшитой золотыми вензелями, открыл дверь экипажа и согнулся в почтительном поклоне, приглашая воспользоваться гостеприимством крова и изобилием стола. Насколько успел прочесть, гостиница именовалась "Розы и шпоры" и представляла собой добротную каменную двухэтажку, в излишествах декоративной алебастровой лепнины, розового мрамора и стекла.
  Первым из кареты выпал я и галантно помог сойти Боне. Сеньора, ступив ножкой на твердую землю подворья, повела себя как заскучавший от безделья полководец. Посыпались приказы, распоряжения, отрядили гонца.... Не смотря на занятость, Бона не забыла и мою скромную персону, склонную своевольничать. Душегуб и Людоед замерли у моих ног грозными стражами, готовые по команде вцепиться в худосочные княжеские ляжки. Пришлось взглядом отыскать среди скучившихся всадников Маршалси и Амадеуса и в знак ободрения, махнуть им рукой. Юный бард ответил любезностью на любезность. Идальго, сердитый и проницательный, был сдержан в проявлении эмоций.
  Покончив с текущими делами, Бона направилась к входу в Роз и шпор и позвала меня.
  - Следуй за мной! - не забыла и своих мопсов. - Душегуб! Людоед! Место!
  Пришлось плестись за сеньорой Эберж под конвоем не дружелюбно настроенных псин, ронявших голодную слюну прямо мне на сапоги. Следом за нами, надрывая пуп, волочился грум с чемоданами боновых шмоток.
  Наутюженный и надушенный миляга-лакей вовсю ширь распахнул перед нами гостиничные двери. Через короткий вестибюль, в зеркалах и розах, мы попали в обеденный зал. Белые скатерти, серебро приборов, на стенах гобелены, поверх них богатство оружия, знамен, штандартов. По углам и у окон фикусы, кактусы, пальмочки и прочая растительность в вазах и кадках.
  - Ух, ты! - восхитился я роскоши обстановки и забывшись потрепал Душегуба за ухо. Пес недовольно рыкнул.
  Бона с подозрением оглянулась. Что у вас тут? Сговор?
  При нашем появлении дружно засуетились и забегали слуги, заметались горничные. Хозяин, пузырь на тростинках ножек, обрадованный не меньше, чем гвинейский папуас миклухиным бусам, кинулся встречать с распростертыми объятиями.
  - Рад! Рад и польщен вашим визитом, - любезничал пузырь. - Чем могу помочь? Чем могу услужить высоким гостям?
  - Нужны комнаты и стол, - заявила Бона, не обращая внимания на непомерное радушие.
  От ее слов хозяин сделался еще круглее и любезнее.
  - Какие прикажите? Раздельные!? С двумя гостиными? С выходом в оранжерею!? С балконом...
  - С двумя спальнями и столовой, - потребовала Бона у пузыря.
  - Могу ли я предложить вам комнаты с купальней, - "умер" от счастья угодить шарообразный хозяин.
  Бона кивком согласилась с предложенным и наказала.
  - Подайте вино, фрукты и немного овощей с мясом. Только постным и прикажите забрать вещи и поводить нас.
  Хозяин махнул рукой ближайшему слуге.
  - Покажи вельможным гостям комнаты на закатной стороне. Те, что с купальней.
  Слуга стремительно сломался в поясном поклоне и столь же стремительно выпрямился. Отобрал у грума саквояжи - хорошо не с руками и выпалил, как из ружья.
  - Прошу проследовать за мной.
  Отведенные апартаменты впечатлили меня не меньше, чем первоклассника просмотренный порнофильм. Столовая выдержана в духе егерского приюта. По стенам: расписные деревянные панно на тему удачливой охоты, охотничьи причиндалы - тяжелые рогатины, походные фляги, сигнальные рожки. Естественно не обошлось без голов зверюшек, убиенных дурной рукой человека. На полу широчайший ассортимент шкур: медвежьи, волчьи, пара лисьих и кого-то пятнисто-полосатого, похожего на американский флаг. Мебель нарочито под провинцию. Ореховый шкапчик с хрустальными стеклами, поставец с серебряной посудой, комод с золотыми ручками-ящерками, овальный стол с набором бутылок на кружевной салфетке, кресла, стульчики и еще пропасть всякого для удобства быта. Не откладывая в долгий ящик, заглянул и в одну из спален. Под балдахином из шелков кровать размером с теннисный корт, по обок выводок пуфиков и банкеток. Зеркал - что в путной парикмахерской! и, конечно же, всюду, по полкам и сундукам, масса радующих глаз безделиц из кости и серебра. Не спальня, а прибежище порока!
  Одобрительно присвистнув, я отправился обследовать купальню. В царстве чистоты и гигиены благоухание мыл и масляных втираний, дивизиями стоявших по этажеркам. На деревянных гвоздях квадратные километры полотенец: льняных, батистовых, шерстяных, хлопковых и прочего текстиля. Но примечательней всего примостившийся под двумя пивными кранами здоровенный ушатище. Что б мне лопнуть целый дельфинарий! Я на три раза обошел помывочную емкость. Погладил дубовый, начищенный кирпичом, бархатистый бок. Заглянув внутрь, провел пальцем. Лепота!!! Даже не верится. Ни тараканов, ни грязи, ни вылезших волосьев в сливе, ни памятных надписей от прошлых постояльцев. Ну, хоть бы что! В поисках изъяна (до чего сволочная натура не хорошо когда хорошо) не поленился и опробовал сервис. Горячая и холодная вода наличествовала, весело утекая в зарешеченное отверстие. Закрыв краны, постоял с умной рожей и, насвистывая, вернулся в столовую, чувствуя себя не просто человеком с большой буквы, а белой костью человечества.
  Подали продовольственный заказ. Как и просили, без излишеств, но и без монашеской скудности. Не заставив ждать, плюхнулся в кресло, и пока Бона распоряжалась слуге насчет завтра (хваленая женская предусмотрительность) налил себе вина и с превеликим удовольствием выпил. Затем сеньора изволили переменить дорожное платье на домашнее. Не упустив случая, выпил снова. Далее она мыла руки, лицо и наводила марафет - тут сам бог велел, приложиться к чарке. Когда Бона, наконец, присела к столу в бутылке едва плескалось.
  Трапезовали в молчание. Отсутствие диалога ничуть не тяготило. Я шустро уплетал овощи и мясо, запивая еду доброй мадерой. Готовка отличная! В меру острая, возбуждать жажду, достаточно постная, не вспоминать о соленых огурчиках и водочке. Разумно порционная, не обожраться до заворота кишок. На алкоголь тоже не погрешу - шел как родной, ложился ровно.
  Поев, поцыкал застрявшую в зубах жилку телятины, и откинувшись на спинку стула, следил, как ест Бона. Аристократический ритуал у сеньоры затянулся. Она ела, и пила будто исследовала каждый кусочек, каждый глоток на ДНК-совместимость со своим организмом. Не выдержав моего праздного лупления, отложила нож и вилку.
  - Ты ел как мужлан! - укорили меня.
  - Все свои! - отмахнулся я.
  В полупрозрачном батисте, с выбившейся из прически прядкой, плавными жестами обнаженных по локти рук и обжигающим взглядом, она доставала меня до самых печенок. Хотя... Вполне возможно давал о себе знать цирроз, начавшийся от многолетнего злоупотребления спиртным.
  - Деревенщина, - возмутилась Бона моим не аристократическим поведением.
  - Есть немного, - польстил я согласием эксплуататорше моей предстательной железы.
  Но Боне мои речи, что блохастой собаке оркестровая музыка.
  - Куда ты дел свой медальон с рубином? - спросила она, указывая вилкой мне на грудь, где означенной вещице полагалось болтаться.
  Незабвенный Гамлет разглагольствовал с черепом в руке, а я, сжимая бокал с вином.
  - Не всякий раз предугадаешь, - рассматриваю мадеру на свет, - где обретешь, где потеряешь!
  Сцена окончена! Занавес! Пью до дна!
  - Ты промотал подарок императора, - обвинили меня в растрате ценного имущества.
  Мной собрались закусывать. Бона и один из псов. Людоед поднял голову и зарычал. Второй плотоядно облизнулся.
  - Убирайся прочь! - презрению Боны не было границ.
  - В какой спальне мы спим? - не убоялся я вражин и, залез в вазу за огромным краснобоким персик.
  - Убирайся! - не желала слушать моих намеков Бона.
  Пришлось удалиться. Закрыв за собой дверь личных покоев, нырнул на кровать. Лебяжье ложе по-матерински нежно приняло в просторные объятья мое неизбалованное сибаритством тело. Несказанно хорошо! Должно быть, так чувствуют себя ангелы, блаженствуя на белоснежных облаках, млея под лучами солнца и обмахиваясь для прохлады собственными крыльями. Я горько вздохнул. Ангелом дозволенно многое. Нам же убогим разве только повалятся на чистых простынях в сапогах и с неумытыми физиономиями.
  Расстегнул пояс с мечом и кинул на комод, разметав строй шкатулочек и пудрениц. Повернувшись на живот, прополз по-пластунски и боднул головой подушку. Спать я не собирался. После мадеры и фруктов, хотелось легкомысленной радости амурных похождений.
  Належавшись вдоль и поперек, встал. Прокрался к двери и прислушался. Тишина. Заглянул в щель. В столовой никого, пусто. Судя по звуку льющейся воды "моя любовь" изволила принимать ванну. Одна... Розовая и скользкая. Я внимательно пригляделся к четвероногим стражам. Хорошо ли песики вышколены?
  Не таясь, прошествовал к столу и взял бутылку муската. Глоточек за папу, глоточек за маму...
  - Цезари! Идущий на смерть приветствует вас! - обратился я к Душегубу и Людоеду.
  Зверюги и с места не двинулись. Без стука, по-свойски, зашел в купальню.
  Бона возлежала в ушате, в хлопьях мыльной пены. Наружу торчали голова и гладкие пятки. Мой приход её нисколько не удивил.
  Присел на краешек ушата. Мурлыкать песни и строить глазки.
  - Не желаю ничего слушать, - попыталась пресечь мои словоизлияния Бона.
  - А я ничего и не говорю, - возразил я.
  - Тогда зачем пришел? - в её голосе прозвучало злорадство. Бона знала, на каком крючке держать Гонзаго. Доступная недоступность.
  - Зачем? - переспросил я с наивной рассеянностью.
  - Да, зачем? - злорадства в голосе стало на гран больше.
  - Зачем? - потянул я, поливая на пятки Боны мускат из принесенной бутылки. Моя наивность "вдруг" сменилась озарением. - Говорят, узнать подлинный вкус вина можно лишь слизывая его с кожи.
  Пятки моментально утонули.
  - Лех! - злорадство уступило место легкой панике.
  - Не хочешь пригласить меня составить компанию? - искусительнейшим тоном спросил я.
  − Лех не глупи!
  − Ох, эти милые глупости! Ох, эти милые шалости! Чувств разделенных щедрости. Счастья малые малости!
  − Лех!
  − Так да или нет?
  - Нет, - отказалась Бона, подозрительно краснея.
  - А все-таки? - подлизывался я и демонстративно сбросил с ноги сапог. Пахнуло отнюдь не Шанель номер три.
  - Перестань, - уже уговаривали меня самому отказаться от затеи.
  - Подумай? - настаивал я и снял второй сапог. Не шанельный запах усилился.
  - Мне надо помыть голову, - пряталась в пене панночка.
  - Одна знаменитая особа..., - опускаю руку в воду побултыхать. − Ксавьера, рекомендует сеньоритам для пышности волос мыть их мужской спермой.
  Должно я ляпнул лишнего. Бона взвилась из воды, что анаконда за поросенком пикари.
  - Мерзавец! Так ты столько времени жил у этой опозорившейся шлюхи?!!
  С ответом бы запоздал, даже отрепетировав его заранее. Бона схватила меня за рубаху и уронила в ушат. Не теряя полученного преимущества, плюхнулась сверху.
  - У..оо ююю! - слышалось сквозь воду, что вероятно означало "Утоплю!"
  И утопила бы в праведном гневе и неистовстве, не прояви я хладнокровия. Отказавшись брыкаться и кожилиться в попытках вынырнуть на поверхность, спокойно лег на дно. Дождавшись момента - сеньора, толкла меня коленками не хуже бетономешалки, просунул руку между её ног, к заветным большим и малым.... Бона вскочила, как ошпаренная, высвободив путь к спасению. Я не замедлил всплыть глотнуть воздуха и полюбоваться ладной фигуркой графской любовницы.
  Купание окончилось. Грозная фрау, стоя ко мне аппетитной попой, наспех вытиралась льняной простыней.
  - Сожалею, что помешал, - отплевывая пену, раскаялся я. Глядя на ее стройные ножки можно было пожалеть не только об этом.
  Путаясь в краях ткани, Бона выбежала из купальни, хлопнув дверью. Баночки на этажерке зазвенели-заплакали, прощаясь с прелестной купальщицей.
  Выловив со дна ушата, утопленную бутылку, я вылил на себя остатки вина. Пахнущая солнечным виноградом смесь ласковыми слезами побежала по щекам и подбородку. Закрыв глаза, парю в теплом покое.
  Новый день застал меня сидящим за пустым столом. Спать не ложился и провел время за распитием хереса. Сам себе компания и собеседник, бутылку, пятипинтового монстра, я не торопясь, прикончил. Кто-то убивает драконов, кто-то отлавливает некромантов, кто-то совершает подвиги во славу Прекрасной Дамы. Я глушил винище за ради себя. А что остается? Вернее, когда ничего другого не остается. Скажите работа? Скучно, братцы. И тошно.
  Раным-рано сеньора утопительница выглядела плохо выспавшейся. Под глазами тени, личико не вдохновенно, возле губ складочка.
  - Готов принести наиглубочайшие извинения, - предложил я Боне.
  Нужда в моих извинениях, что голому в погонах.
  - Приготовься к дороге, - властным тоном потребовала она.
  В отличие от меня Бона при полном параде. Застегнута на все крючки, зашнурована на все завязки. Я же наоборот ни на йоту не соответствовал скорому отъезду, щеголяя в колготках. Моя одежда, вымоченная вчерашним купанием, сохла, где попало: штаны на полу, рубаха на спинке кресла, сапоги дежурили в купальне.
  В дверь скромно постучали. Слуга, рыжеватый проныра в деревянных башмаках, принес ланч. На расписном разносе скромно стояли ваза с персиками и виноградом, бутылка ликера "Старина Му", два бокальчика и пиала меда с орехами, и воткнутыми вертикально серебряными ложками.
  Выставив снедь на стол, рыжий почтительно согнулся в ожидании распоряжений.
  - А что любезный в городе бордель есть? - полюбопытствовал я у слуги. В первоисточнике помнится, говорилось о невестах.
  - Имеется, сеньор граф, - робко ответил рыжий, подозрительно косясь на Бону.
  - И как там? - допытывал я. Моя натура, намолчавшаяся за долгую "ночь" требовала душевных бесед и плаканий. Не то, что б я капитально перебрал и обижен, чисто в подержание российского рюмочного этикета.
  - Ступай, - прервала Бона наше едва начавшееся общение. - Передай сержанту Танкреду, пусть подают карету. Мы сейчас спускаемся.
  Слуга не замедлил уйти. Я потянулся к бутылке с ликером. Так. Подлечится.
  - Прекрати! - одернула меня Бона. С рыжим слугой она разговаривала точно таким же тоном.
  Я убрал руку от бутылки.
  - И поторопись одеться.
  Совет сопровождался броском моих подобранных с полу штанов.
  Пришлось экипироваться. Выглядел я неблестяще. Больше походил на замученного любовницей стареющего волокиту.
  Ланч прошел без моего участия и покидал я "Розы и шпоры" не в добром духе. Бона молчала, псы гыркали, слуги кланялись ниже, чем католики папе римскому, пузырь-хозяин сыпал любезности и вертелся под ногами, искушая меня запнуть его в распахнутые ворота конюшни. С таким паскудным настроем следовало не отправляться в путь-дорожку, а забуриться в кабак и пить, пить, пить, пока не начнут мерещиться зеленые инопланетяне. Уж им-то лупоглазым доподлинно известны ответы на извечное: Почему так? и Что делать?
  От навалившейся хандры немного отвлекла беглая встреча с Маршалси. Неуверен, что нас никто лишний не слышал, по мне было в высшей степени наплевать.
  - Вы как-то попросили меня не задавать лишних вопросов?..
  Левый глаз идальго едва прищурился в подтверждении своей просьбы.
  - ...Я попрошу вас заимообразно. Не задавайте лишних вопросов. И помните! Наш уговор в силе.
  Маршалси не ответил ни слова, едва кивнул. Служба есть служба. Его жест, единственный добрый знак, примеченный перед отъездом. Да и тот смазался на фоне увешенных боевым железом арендованных рейтар.
  В карету я усаживался, прибывая в плену горьких сожалений. И первое о чем сожалел, о вчерашней не воздержности в питие, второе, что не порезвился на дорожку ликерчиком. Об остальном и вспоминать не хотелось. Эх, мы... Птичка-дятел...
  Впрочем, самоанализом я занимался недолго. Карета тронулась и Бона подступила ко мне с вопросами. Времяпрепровождение Гонзаго в долгом отсутствии очень и очень ее занимало.
  - Значит ты жил под крылышком у Ксавьеры? - не с добром спросила она, заранее представляя будущий ответ.
  Тупик стопроцентный. Не мог же я ей объяснить, что имел в виду европейскую писательницу, посвятившую простыни страниц и море чернил описаниям "где лизать и что сосать".
  - Покуда я, сбившись с ног, искала тебя, ты проводил время в кровати отставной императорской шлюхи? - настаивала услышать ожидаемое Бона. Видно ей лишний раз хотелось убедиться, какая Гонзаго скотина, и заодно приобрести дополнительную возможность давления на слабохарактерного блудливого кабальеро.
  - Не только, - вяло отмахнулся я от расспросов. Ответ прозвучал двусмысленно. То ли занимался еще чем-то кроме как трахал Ксавьеру, то ли делил ложе не с ней одной.
  - И медальон оставил ей? - высказала подозрения Бона, не уловив вариантности моих слов.
  - Не исключено, - коротко ответствовал я. На длинные тирады у меня не хватало здоровья.
  - И что же тебя подвигло навестить проворовавшуюся потаскуху, которую ты видел только один раз?
  На этот раз промолчал. Голова трещала, словно в ней проходил чемпионат по кегельбану, в ум лезла какая-то похабень, а от запаха духов мутило в позывах сблевать.
  - Лех! - призвала меня Бона. Молчанка её не устраивала. Сеньоре хотелось натыкать Гонзаго носом в собственную ничтожность как напакостившего котенка в говно.
  Не жизнь, а сказка про "Огниво"! Три хорошеньких собачки: Душегуб, Людоед и Лех! - невесело подумал я, сочувствуя Гонзаго. В слух же произнес:
  - Весь к твоим услугам, дорогая.
  - Я жду, когда ты мне ответишь
  - Все что пожелаешь, - выдавил из себя я и замолк.
  - Лех!
  - Я слушаю, слушаю тебя, - отозвался я. Знала бы ведьма, чего мне стоило поддерживать разговор!
  Женщины порой бывают прозорливы. Поняв бесперспективность дальнейших расспросов, Бона замолчала, но и ,,сто писятˮ из походного бара не предложила. Я же восприняв молчание даром небес, уставился в окно созерцать нивы и холмы вольного Близзена.
  В пути промаялись еще два дня. Мелькнувший придорожный столб, украшенный гонзаговским гербом, подсказал - подъезжаем. Откуда узнал герб? На карете красовался такой же. Под золотой короной на краповом поле серебряный меч увитый черными розами и поливаемый дождем голубых слез.
  ˮИ как приятно возвращаться, под крышу дома своегоˮ..., - поздравляюще пропел я. Приятного, правда, не больше, чем в положительной реакции Вессермана.
  Сразу за холмом открылось каменное чудище замка Эль Гураб. Мощь высоченных угловых и привратных башен, тяжелая толщь непоколебимых стен, хищный разрез бойниц, оскал стальной решетки ворот над языком подъемного моста - все из времени начальных смут и битв, из эпох кровавого железа и дикости нравов.
  "Пленник замка Иф, - пожалел я себя несчастного. - Отсюда сбежать..." - мысль не закончил. Больно безнадежна.
  Протяжно, как от зубной боли, заныл горн. Наверх флагштока взмыл приспущенный фамильный штандарт. На стенах замелькали воинские кирасы. Приветственно ударила густая барабанная дробь. Колеса прогрохотали по дереву моста, и карета нырнула во мрак въездного туннеля. Пока ехали, насчитал пять промежуточных решеток. В Лефортовском изоляторе запоров и то меньше, а там сидят рыбины не чета мне.
  Выбрались на свет, на небольшую площадь, означенную, слева торговым рядом, справа часовней с портиком, прямо солидной парковой оградой. Насколько замок пугающе грозен снаружи, настолько замечательно прекрасен внутри. Пространство, воздушность, ажурность. Повсюду белые, розовые, синие и коричневые цвета. Особенно мне понравилась часовня, выглядевшая маленьким чудом. Я невольно склонил голову, в знак признательности создавшему её зодчему.
  - Какая набожность, - язвительно фыркнула Бона.
  Я перетерпел неуважительность и промолчал.
  Не сворачивая, въехали в узкие воротца, оставив, сопровождавших рейтар у входа.
  ˮНе дурно я живу,ˮ - отбросив страхи, восхищался я аллеями похожего на лес парка, аккуратной пышностью цветников, игрушечными ротондами, загадочными павильонами и иными барскими причудами, что не давали отвести глаз.
  Объехав вокруг фонтана, в струях которого схватились обнаженные бронзовые атлеты, карета остановилась у широкой лестницы. Две гранитных химеры, вытянув клыкастые морды, стерегли подступы к обиталищу семейства Гонзаго.
  Не дожидаясь грума, приоткрыл дверь, желая скорее покинуть опостылевший тарантас, а заодно и некомпанейскую графскую пассию, опробовавшую на мне все способы зубоскальства. Выйти оказалось не так просто. Лай Людоеда вернул меня на место.
  - Убери своих живоглотов, - взмолился я.
  - Ты просишь? - зло обрадовалась Бона, довольная ущемить меня еще разик.
  - Целую ваши ноги от пят и до пупка, - заверил я её.
  Запоздавший грум, черный от пыли и солнца, снова открыл заветную дверь. Бона первой вышла из кареты.
  - Жано, отведи собак на псарню, - распорядилась она.
  Подождав, пока наденут поводки на псов и оттащат на безопасное расстояние, я вывалился на свет божий, проветрить сопревший от сидения зад.
  Бона любезно (вот змеюка!) склонилась передо мной.
  - Добро пожаловать домой, граф!
  При виде гонзаговских хором, моя челюсть предприняла попытку отвиснуть до колен. В организме сразу стало сухо - от глотки до двенадцатиперстной кишки. Сердце подленько задергалось: Мое! Мое! Мое! И не желало ничего слушать. Действительно было от чего впасть в ступор. Красавец-дом светился белизной величественного мрамора. Причем белизна не являлась абсолютной, а несла едва уловимый оттенок. На уровне первого этажа - изумрудный, гармонирующий с зеленью вьющегося по стенам и колоннам плюща. Карнизы, пилястры, узорочье и балконы - розовый, с наложением желтого, солнечного. Второй этаж - голубоватый, в тон огромных окон, разделенных друг от друга нишами с бюстами пращуров-воителей. На крыше - башенки, мансарды, смотровые площадки с цветами и каменным зверьем.
  Покуда любовался элитной недвижимостью, еще минуту назад пустая лестница преобразилась. Вдоль неё, подобно живым перилам выстроился легион слуг и служанок. Встречать возвращение кормильца и благодетеля вышли все, от мала до велика.
  - Ваши холопы рады видеть вас в полном здравии, граф, - прокомментировала Бона выход массовки. - Поспешите же обнять родных.
  Ей едва хватило самообладания не расхохотаться.
  Делать нечего, осторожно взошел на первую ступеньку. Слуги бегущей волной согнулись в низком поклоне. Подгоняемый брезгливостью, я стремительно зашагал вверх, едва сдерживаясь не запрыгать через ступеньки. Где-то на первой трети вспомнил о Маршалси и барде. Чуть приостановился оглянуться назад. Слуга, стоявший пообок, в ужасе рухнул на колени, лепеча невнятное:
  - Помилуйте, сеньор граф!
  "Гонзаго, гад ты конченый!" - рассердился я на двойника.
  Попятившись, (слуга норовил облобызать господские пряжки на сапогах), я перешел на ступень выше. Дородная бабка, на первый взгляд стряпуха, тяжело, покряхтывая, подминая необъятные телеса, уткнулась ниц. И опять та же песня:
  - Смилуйтесь, сеньор граф!
  "Хер с ним, с Маршалси, не пропадет," - озлился я и помчался наверх.
  - Граф, подождите меня! - позвала Бона.
  "Вот гондон!" - искренне возмутился я заведенными у Гонзаго порядками. Мне, бывшему герою такой прием не льстил. И не будь у меня за плечами опыта общения с жителями одной знойной страны, кою мы пинками направляли в светлое будущее, я бы немедленно провозгласил равенство сословий и братство людей. Но, мы люди ученые. Из насильственного равенства получится холуйство, а из братства - блядство хлестче прежнего. Еще одна причина отложить революцию и братание, не легитимность моих прав командовать. Конечно, сеньора Бона, сгорая от нетерпения получить в метрики штамп с фамилией Гонзаго, могла прохлопать несоответствия в повадках и характере прежнего и нынешнего графа. Но что скажут на эти безобразия жены и папаши? Вариант о повинной голове, которую меч не сечёт, я рассматривал как самый последний.
  - Подождите, граф! - канючила позади Бона, не особо торопясь подниматься за мной. Ей слуги кланялись еще ниже, чем мне. Какой-то прихлебай исхитрился поцеловать подол её платья. Она отнеслась к поступку как к должному. Пару раз Бона останавливалась и коротко разговаривала. Внемлющие ей бледнели лицами, покрывались красными пятнами и быстрее ветра отправлялись исполнять порученное. Последний раз она задержалась в пяти ступенях от меня. Лысеющий сморчок с обезьяньими лапищами, что-то пролепетал, от чего у Боны появилась строгая морщинка на лбу.
  - Вы так спешите? - с наигранным удивлением обратилась она ко мне. - Я даже запыхалась. За вами не угнаться!
  Существуй способ превратить издевательскую улыбку сеньоры в токсическое вещество без вкуса, запаха и цвета, отравители всего мира отваливали бы по тонне золотом за грамм зелья.
  "Ну, ученик Чехова! Изобрази что-нибудь этой стервозе! Не стой как новобранец, обосравшийся от взрыва учебной гранаты!" - призвал я к мобилизации талантов.
  Мой ответный улыбон сеньоре Боне побил все рекорды наглости.
  - Тороплюсь снести голову твоему Хедерлейну.
  Теперь пришла очередь Эберж хлопать в растерянности глазами. По внезапной бледности, согнавший нежный румянец с её щечек, предположил, граф иногда так и поступал. Не позволяя открыть сеньоре рта, зацепил за локоток и буквально прибуксировал к входным дверям.
  Без задержек, инкрустированные янтарем и яшмой створины портала родного дома распахнулись.
  Оттачивая актерское мастерство, я недовольно нахмурил брови и глянул на приставленного к дверям слугу. Его сытая морда мне не глянулась. Импозантного лакея шатнуло в обморочном скисании.
  "Или грудь в крестах или голова в кустах!" - бодрился я и, не растрачивая запала, ворвался в вестибюль. Точно с таким же чувством прыгаешь первый раз с парашютом. Ссать хочется не утерпеть!
  - Лех! Лех! - висла Бона на моей руке штормовым якорем. Растерянность как видно у нее закончился.
  По-шкиперски широко расставив ноги и возложив свободную руку на эфес меча, я оглядел зал и встречающих меня.
  Вестибюль выдержан в духе переизбытка денежных средств. Догадываюсь - папиных. Мраморные скульптуры, дорогие вазы на подставках, инкрустированные панно, картины в благородной тяжести рам, скамьи драпированные парчой и шелком в жемчужном шитье, золото ручек, подставочек, бра* и вороненый блеск музейных лат. Над головой центнера три хрусталя люстр. На полу длинноворсные ковры спокойных тонов и расцветок.
  Ближайшим ко мне стоял образцово подтянутый лихой усач. Весь в красном, словно вымазанный томатной пастой, с бирюзовым капитанским орлом на плече, в шикарной, явно не по чину, портупеи с брильянтовыми бирюльками. Надраенные сапоги воина весело сияли и попахивали старой козлятиной.
  Усач по-военному сдержано склонил седую голову.
  - Граф, рад видеть вас в полном здравии!
  Так я ему и поверил! Рад?! Он был бы рад, внеси меня в дом под печальную музыку, в драпированном дереве, в желтых цветах и со свечкой на пузе.
  "Ох, мне бы только день простоять, да ночь продержаться," - попросил я у Матушки Судьбы. Впрочем, не сильно надеясь, на ее отзывчивость. Из пяти пар глаз непременно найдется одна пара поглазастей.
  - Мы встретились с графом Лехандро на мосту через Адахо, - выступила вперед с пояснением Бона. На самом деле тактично мешала, на случай рубки хедерлейновской головы. - Он, как раз возвращался.
  Пришлось убрать руку с оружия. А то при панике запросто освежую капитана-пораженца одним ударом.
  За Хедерлейном, я не сомневался это он, пряталась круглолицая толстушка в платье горчичного цвета с весьма не скромным декольте. За ними, шагах в пяти, стояли: миловидная особа в строгом черном бархатном робе, опиравшаяся на руку очень на нее похожего кавалера и статная брюнетка, не ведущая меры в украшениях.
  - С возвращением, сеньор Лехандро, - мурлыкнула мне толстушка из-за спины капитана и скромно потупила взор долу.
  Её слова я оставил без внимания, с замиранием ожидая реакции остальных персонажей встречин. На случай провала, даже заготовил спич в свое оправдание. Вот только стал бы кто его слушать? Боюсь, нет.
  - Что же вы, граф, - подтолкнула меня Бона в спину. - Поприветствуйте супругу.
  Доброжелательница! Еще одну такую и сам в петлю залезешь! Но делать нечего...
  "На счет три!" - скомандовал я и на негнущихся ногах поплелся к парочке сеньора-кавалер.
  Чем ближе подходил, тем заметнее сеньора в черном менялась в лице. Легкий румянец волнения уступил место болезненной бледности. Кидаться на шею мужу Валери Гонзаго и не думала. Бедняжка несчастлива видеть возвратившегося супруга. Понятно шурин Альвар тоже.
  - Сеньор, - присела Валери в приветственном реверансе. Не подержи брат, попросту бы упала.
  - Сеньора, - бесцветно строго произнес я.
  Теперь пришла очередь измениться в лице Альвару. Его нелюбовь ко мне в миг трансформировалась в холодную ненависть.
  ˮТак, в компанию к Душегубу и Людоеду еще и родственничек по линии жены,ˮ - сожалел я. В отличие от Хедерлейна парень был честен в чувствах. А честных людей надо держать в друзьях.
  Занятно... Не увидел ни одного счастливого лица. Похоже, в доме не особо ликовали воскрешению графа из небытия. Любили кормильца и благодетеля, как собака палку. Подозреваю, именно нелюбовь к Гонзаго и не позволила домочадцам вскрыть факт подмены. Тем лучше! Шансы добраться до Ожена в срок и во здравии немного, всего на бздех, но подросли.
  Разоблачение затягивалось, и я отвлекся на брюнетку. Очень даже в моем вкусе. Рост - в меру, ширь - в пору, бюст - ух... х... х!!! Цацек правда навесила - пока снимешь...
  Разглядывая сеньору в бриллиантах, заподозрил, она не из числа домашних Гонзаго. Радоваться не радовалась, огорчаться не огорчалась. Изучала меня, как изучают жмура в анатомичке. С легкой пренебрежительной отстраненностью.
  Взаимное негласное любопытство частично удовлетворила Валери.
  - Лехандро, - робко обратилась ко мне супруга Гонзаго. - Позволь представить мою кузину, маркизу Югоне дю Лоак. Она приехала из Хейма, по моей просьбе.
  ˮСлавно погулять с нами на твоих поминках,ˮ − дополнил я наболевшее у Валери.
  - Непередаваемо рад встречи, сеньора! - любезно склоняюсь перед гостьей.
  - Много наслышана о вас, граф, - чуть качнула головой столичная пташка.
  - Хорошего? - поинтересовался я, мило улыбаясь и следя за законной и несчастной. Та умоляющим взглядом просила родственницу проявлять осторожность в речах.
  - Хороший человек неинтересен своей предсказуемостью, плохой - прямолинейностью. Вы не один из них, - вывернулась Югоне, не поступившись собственным мнением и исполнив пожелание Валери.
  Откуда-то с боку, на цырлах, прокралась невидаль в кружевах, в золоченой ливреи, с бантами на башмаках и стукнула в пол дедморозовским резным посохом.
  - Обед сервирован, сеньор граф, - проблеял мажордом.
  Пришлось оторваться от занимательной беседы с симпатичной гостьей и последнее слово осталось за ней. Как понял, мне не льстили. Мне собирались прицепить ценник. Единожды и навсегда. Ох, уж этот столичные снобизм и жлобство.
  - Весьма кстати, - выказал я одобрение, ощущая собственный голод.
  Крутнувшись на пятках, ловчее именитой балетной примы, и взмахнув посохом, мажордом возглавил обеденную процессию.
  - Вы позволите, - предложил я руку Югоне.
  - А как же Валери? - с фальшивой заботой спросила гостья. - После долгой разлуки...
  - Думаю, мы успеем сказать друг другу много душеприятного. К тому же с ней брат.
  Следуя за мажордомом, прошли пару комнат, размером с хоккейную коробку. Первая изумила богатой портретной коллекцией, вторая волшебством красок и ароматов цветов, рассаженных по горшочкам. К портретам гостья осталась равнодушна, а вот растения вызвали у нее полный восторг.
  - Ах, какая прелесть! Неужели вы граф занимаетесь выращиванием ампельных бегоний. О! Орхидеи! Подождите, я угадаю. Вот эта Большая императорская, а эта Капризница! - Югоне счастливо рассмеялась своей осведомленности. Её взгляд потерял надменную холодность и засветился радостью и задором. Нежная ручка маркизы кою держал в ладони, стала возбуждающе горяча.
  Через пару шагов, забывшую столичный гонор, маркизу вновь привлек диковинный цвет в причудливой широкогорлой вазе.
  - А эта? Такой нет и в ботаническом саду нашего министра казны. Как она называется?
  Что-что, а в цветах я полный профан. Мой интерес к флоре ограничивался лекарственными травами, ядами растительного происхождения и пригодностью зелени к сыроядению. Из декоративных, я распознавал розы, анютины глазки и заячий лук. Не удивительно, что вопрос маркизы поставил меня в затруднительное положения. Однако для бывшего героя такие трудности плевое дело. Немало не смущаясь собственной некомпетентности в растениеводстве, ответил.
  - Шляпа любовника.
  Восхищенная маркиза не поняла - имелся в виду отнюдь не головной убор.
  Огромный зал столовой. Огромнейший! Стол длинной со стометровку, плотно заставлен посудой и бутылками. Приборы и тарелки из серебра и золота. Да что тарелки, будь я домушник, сперев лишь одну единственную оконную портьеру, зажил бы припеваючи долгие годы.
  Слуги помогли рассесться. Меня как хозяина дома усадили в громоздкое кресло во главе стола. По левую руку согласно этикету супружница, шурьяк, Бона (кто бы мог подумать!) и толстушка. По правую, Дю Лоак, как почетная гостья, и Хедерлейн, как слуга допущенный к трапезе.
  Ритуал чревоугодия начался по сигналу мажордома. Заиграл спрятанный в нише оркестрик: флейта, две скрипки и виолончель. В медленном танце, поварята таскали на разносах, в супницах, в горшках прорву харча. От растекающихся ароматов в животе стало пусто-пусто, как в заброшенном колодце.
  Я понял, что беспредельно хочу жрать. Много и долго. Пхая в рот со всех блюд и мисок подряд, без разбору. Давясь кусками и отрыгивая воздух.
  Расставив снедь, слуги замерли в ожидании приказов раскладывать в тарелки. Начинали по чину с меня. Не затягивая с выбором, я пальцем указал на блюдо с поросенком. Мне положили румяный бочек и заднюю ножку. Слюней в моем рту стало море. Я еле успевал их глотать. Сдерживая нетерпение, указал тому же слуге на мощную бутыленцию. Безмолвный холоп налил в бокал доверху. Я терпел, как мог, ожидая пока обслужат остальных. Зажравшиеся копуши не торопились. Кусочек того, кусочек сего. Наконец все замерли, благолепно сложив руки перед собой, молиться.
  Я чуть не взвыл волком. Не знаю, какие слова говорили рядом сидящие, но лично я богохульствовал и матерился. Горы памирские жрачки, реки египетские пойла, а люди сидят и бубнят: Силы всевышние, силы небесные. Действительно силы небесные, коли я перенес обострение "ямы желудка" и не зарылся в тарелку с головой. А паскудная флейта - у...у...у! Скрипки - и...и...и! Виолончель - а...а...а! Все жилы из меня вытянули!
  Ел я, не стесняясь - за семерых. За поросенком отведал фазана с грибками, тушеного в молоке зайца, фаршированного овощами барашка. Пил, правда, мало. Из осторожности. Побаловал себя портвешком и шабаш. В основном всецело приналегал на еду.
  Набив пузо, так что стало тесно в ремне, остановился, отдышался и отвалился от стола, что ужравшаяся дурной крови пиявка.
  Валери перешептывалась с Альваром. Бона через стол многозначительно переглядывалась с Хедерлейна. Молчали только тетушка, восседавшая на "камчатке" и гостья предоставленная сама себе. Лишенная внимания Югоне невесело ковыряла вилкой фаршированную утиную ножку. Из бокала пила мелким осторожным глотком. Может запойная?
  Первой мой перерыв в трапезе приметила толстушка.
  - Скажите, граф Лехандро, где вы так долго пропадали?
  Разговор между Валери и братом пресекся на полуслове. Капитан и Бона обратились в слух.
  - Именно пропадал, - согласился я, прикидывая, чего бы наплести, если уж сильно припрут с расспросами. Глупо взять и засыпаться по бедности воображения и нехватки фантазии.
  - Сеньор граф, держит свое отсутствие в тайне, - вставила в разговор словцо Бона.
  Слово "тайна" раззадорила толстушку сильнее выпитого вина. А приняла она поболее усатого капитана.
  - Пока рано распространятся об этом, - подпустил я загадочности.
  Альвар крутил в руках бокал, демонстративно показывая равнодушие к сказанному мною. Настолько демонстративно, что становилось интересным, чего это он такой показательно равнодушный?
   - Но сеньор граф, вы бы хоть намекнули, - не унималась толстушка, потянувшись за бокалом. - Капитан Хедерлейн говорил, вы выезжали в Хейм.
  - Не передергивайте, любезная сеньора Монна, - подключился к нам капитан, оставив в покое не доеденную баранью лопатку, - Я только предполагал. Сеньор граф, незадолго до своего отъезда, упоминал о срочных делах в столице.
  ˮНе лопухнись! Как с Ксавьерой,ˮ - предостерег я себя.
  - Столица не то место, куда сорвавшись, взял и приехал, - непринужденно рассмеялся я. Играть в кошки-мышки становилось все занятнее. - Такие провинциалы как я, долго готовятся к поездке. Что брать, что надеть? Не слишком лестно выглядеть пугалом в приличном обществе.
  - Вы чересчур, превозносите столицу, - поскромничала Югоне, одаряя меня снисходительной улыбкой.
  - Зато она над нами посмеивается, - ответил я тем же.
  - В столице сейчас скучно, - завздыхала маркиза. - Император всерьез готовится к новой компании против Малагара. Куда не придешь только и разговоров о провианте и экипировке.
  − И кобылах, − юморнул я.
  Не оценил даже капитан. А еще армеец.
  - Увидите, дорогая маркиза, мы опять проиграем, - заявил гений тактики Хедерлейн. - Его Величество недооценивает роль тяжелой кавалерии. А я вам скажу, как человек, повидавший малагарских конных рейтар в деле. Они достойный уважения противник. Голыми руками их не возьмешь. Наши доблестные уланы против них слабоваты в атаке и в маневре.
  - Приплюсуйте к сказанному фактор командования, - дополнил я Хедерлейна, возмущенный наглыми рассуждениями неудачника. - Если команды исходят от таких как Обри, - произнеся фамилию, однажды упомянутую Маршалси, я скривился, - мы будем воевать долго и безуспешно.
  - Вот так всегда, - Югоне поморщила лобик. - Стоит мужчинам заговорить о войне, прочие темы отходят на второй план.
  Толстушка Монна, отлученная от разговора более инициативными собеседниками, под речь и спор ополовинила канистру муската, совершенно раскраснелась и разжарилась. В её открытом декольте блеск капелек пота смешивался с блеском жемчужной нитки.
  ˮМаршалси она понравится,ˮ - вспомнил я о приятеле. - ˮЭта не станет его кормить молочным пудингом.ˮ
  Помнил пальцем мажордома. Разряженный фраер, вихляясь со своей палкой, что рок-певец со стойкой микрофона, добрел до меня.
  - Идальго Тибо Маршалси и бард Амадеус Медина. Распорядись выделить приличествующие званым гостям комнаты и накормить.
  Мажордом ответил реверансом, отступил, подозвал слугу и перепоручил исполнение наказа.
  - У вас гостит бард? - не сказано удивилась Югоне, словно я привел в дом слона или иную диковину.
  - Молодой и очень талантливый, - отрекомендовал я, загадывая, моя протекция поможет парню легче шагать по жизни.
  - Пригласите его спеть для нас, - попросила маркиза. Столичной штучке явно не хватало забав благородных салонов Хейма и как знать, ухарских кабацких гуляний.
  - Да, граф, почему нам его не представили? - вернулась в беседу Монна, влив в себя чего-то хмельного и крепкого.
  - Непременно, - отозвался я на просьбу, - но сперва отдохнет. Бард молод. А пять дней в седле... не слишком поспособствуют показать талант во всей силе.
  - А второй кабальеро? - проявила нетрезвый интерес к мужчинам Монна, - Он кто?
  - Идальго Маршалси? - переспросил я у толстушки. - Он у меня на службе.
  Монна нравилась мне все больше и больше. Не всякий выпивоха хлестал вино как она. С оттяжкой, мощными глотками, без закуси.... Прелесть, а не тетка.
  Беседа прервалась. Подали десерт. Торт размером с пружинный матрац. Обсыпанный засахаренными фруктами, покрытый кремовыми розами, пропитанный ликером.
  - Чудесно! Чудесно! - восхитилась Югоне, захлопав ладоши от избытка чувств.
  Монна, прикрыла один глаз сфокусироваться, и потребовала.
  - Мне самую большую розу.
  И повторила с вином. Оно и верно. Сухая ложка рот дерет.
  Двое слуг, один бы не справился, нарезали торт удобоедомыми кусками и разложили по серебряным блюдцам. Налили мускат в высокие рельефные хрустали.
  Югоне отковырнула кусочек стряпни ложечкой, пожевала торт и запила вином.
  - Маркиза, вы лишаете себя половины удовольствия, - подлез я с обхождением. - Прежде чем есть торт надо почувствовать вино. Его следует пить большим глотком. Чтобы скользнуло по небу и легко прокатилось по языку. Иначе не поймете вкуса. Потом берете торт. Желательно, в кусочке равно теста, крема и фрукта. Тщательно жуёте, проглатываете и вновь запиваете вином.
  - Не подозревала о таких тонкостях, - засмущалась Югоне, решая следовать ли моему совету.
  - Вы попробуйте, попробуйте, - настаивал я. В прочем настаивал не то слово, заигрывал.
  Маркиза поднесла кубок к губам. Её разоблачающий взгляд нашел меня.
  ˮГраф, вы хитрый искуситель....ˮ
  ˮПровинциальный,ˮ - так же безмолвно поправил я.
  Югоне отпила глоток вина. Дразнясь, провела кончиком языка по влажным чувственным губам. Взгляд её стал насмешлив. Я не остался в долгу. Дзынькнул бокалом об зуб.
  Наши проделки остались незамеченными. Бона и Хедерлейн урывками переговаривались о своем, о женском. Валери занимали собственные думы, Альвар монументально замерз с вилкой и бокалом в руках, а несравненная Монна без тормозов поглощала винище пинта за пинтой. Её внезапное выпадение в осадок застало нас врасплох и несколько развеселило. Отключившуюся сеньору слуги вывели из столовой.
  - Вот кто оценил мой совет по достоинству, - пошутил я, обращаясь к Югоне. - Вкус вина приятен, но опасен.
  Маркиза окончательно освоившись в обществе, не скромничая допила вино.
  - Учту ваше предупреждение, - подставила она бокал для новой порции муската.
  Я прошел через многие попойки. Сиживал тет-а-тет и с кончеными вокзальными забулдыгами и с интеллигентными особами, брезговавшими стаканом на двоих. Первые мне импонировали простотой обращения и твердым знанием своего местом в жизни, вторые злили непомерными запросами и подчеркнутым превосходством. И тем и другим цена оказывалась стандартная - литр. А то и меньше. Маркиза Югоне дю Лоак явно относилась ко второй категории. С той лишь разницей, столичная гостья тянула поболее упомянутого литра. Чем собственно меня и огорчала. Неуловимый призрак Единственной и Неповторимой все еще бередил геройскую душу.
  От воспоминаний о не обретенной вечной любви геройской натуре возжелалось возвышенного и утонченного вкуса. Со мной иногда такое случалось. Обычно с перепою и злоупотреблением амурных забав. Не знаю насколько верно утверждение о наличие в каждом капли святого, но душа страждала очищающего омовения грамм в триста.
  Оглядел шеренги бутылок. Заветной не было ни вблизи, ни вдали. Отсутствовала по непонятной причине.
  - Эй, - поманил я пальцем слугу, от неожиданности чуть не упавшего на четвереньки, - расстарайся принести кагору.
  В моем высоковольтном образовании, по халатному недосмотру или по злому умыслу, очевидно, имелись лакуны. Едва закончил говорить, скрипки оборвали нытье, флейта подавилась своей жалостью, а за столом воцарилась тишина. Валери положила ложечку с недоеденным колясиком медового апельсина обратно в тарелку. Хедерлейн замер с открытым ртом. Бона поперхнувшись, никак не могла запить застрявший кусок. Альвар в праведном гневе оттаял, покраснев до корней волос, словно его уличили в шулерстве. Одна лишь Югоне с любопытством смотрела на меня. Я же смотрел на слугу. Тот почтительно согнувшись, остался стоять согбенным, будто его прихватил радикулит. Выполнять распоряжение он и не думал.
  Идти на попятную не в правилах бывших героев и сволочных графьев, коим слуги лобызают пряжки сапог. Я с грозным видом, подсмотренным у портрета Иоанна IV, гаркнул мажордому.
  - Он что тугоух?
  Мажордом только раскрывал рот и не произнес ни слова. Не рухнуть на паркет, вцепился в посох обеими руками.
  - Лехандро! - голос женушки неприятно дрожал от негодования.
  Не мягчея сердцем, я перевел взгляд на нее. Валери обмерла. Рука Альвара скользнула к поясу, к симпатичному кинжальчику в ладонь длинны. Даже Бона не выдержав возмутилась.
  - Сеньор граф, как можно?
  Теперь пришла ее очередь умолкнуть перед очами самодура, понятия, не имевшего, что криминального сказано.
  - Вы рискуете подвести беднягу под отлучение, - заступилась за слугу Югоне. Ей моя выходка крайне импонировала.
  - Пусть грех занесут на мое имя, - сообразив, выкрутился я. И показал рукой слуге - отправляйся не медля.
  Глаза Югоне пристально посмотрели на меня. Чтобы рассеять ее подозрения в моем конъюнктурном позерстве, пришлось пойти в разнос. Жертвой немилости Нашего Сиятельства стал капитан.
  - Хедерлейн, - оторвал я капитана моих армий от возобновившихся перешептываний с Боной. - Напомните ситуацию с Кревкером Бергом и Ренескюром.
  Хедерлейн тщательно промокнул усы салфеткой и отодвинул от себя столовый прибор. Бона тревожно закрутила головой, смотря поочередно на капитана и меня.
  - Рассказывать особо нечего...
  - Или хорошего нечего рассказывать, - уязвил я докладчика.
  - По большей части, - согласился Хедерлейн. - Возможно сеньора Эберж, посвятила вас в ход событий проистекавших в ваше отсутствие. - Он подождал моего одобрительного кивка и продолжил. - Исправить положение без пополнения вверенного мне гарнизона, как минимум пятью сотнями рейтар и примерно столько же пехоты, задача непосильная. Война на два фронта требует дополнительных резервов. Людских и материальных. А их сами знаете, нет. Конечно, располагай я необходимыми денежными средствами, которые, даже учитывая непродолжительность компаний, значительны, вопрос сохранности ваших законных территорий был бы снят.
  Такого словоплута как Хедерлейн да в государственную комиссию по спорным с Японией островам. Так замутил бы, япошки нам и Хоккайдо отдали и Хонсю подарили, и Кюсю завещали.
  - Я понял Хедерлейн, - притормаживаю капитана. - По-вашему, без звонкого золота нас будут продолжать трепать, что породистая борзая хромого лисенка.
  Хедерлейн не выразил ни согласия, ни возражений, а молчал и глазел куда-то за меня.
  - Завтра проведем смотр ваших вояк, - официально уведомил я его. - Поглядим, способны ли они на что-нибудь путное или только щупать поварих.
  Здесь меня прервали. Дверь в залу распахнулась, как от ветра и в столовую не вбежал, влетел низенький, сухенький, морщинистый старичок в черной ризе с белыми императорскими орлами.
  ˮКажется викарий,ˮ - догадался я... и удивился.
  Человек, действительно рад возвращению Гонзаго. Искренне рад.
  Не знаю, питал ли ответные чувства запропастившийся граф, но я поднялся и вышел на встречу. Мы обнялись как добрые знакомые.
  - Слава Троице вернулся! Вернулся! - довольно повторял старик.
  - Право, перестаньте, - успокаивал я, заметив слезы на его глазах.
  - Я от радости, сын мой! От радости! - причитал викарий.
  - Кого ждут, всегда возвращаются, - с пафосом заверил я.
  Старик отстранился оглядеть меня. Страх перед разоблачением колючим током понесся по крови, подбираясь к учащенно забившемуся сердцу. Я испугался не раскрытия обмана. Нет! Испугался понапрасну пролитых стариковских слезы. Их мне не искупить. Ничем.
  - Вы здоровы? - спросил викарий, вспомнив о субординации. Очевидно "тыкать" графу Гонзаго прилюдно не позволялось.
  - Вполне.
  - Вы изменились, - продолжал, беспокоиться викарий, заглядывая мне в лицо.
  - Похудел или потолстел?
  - Похудели, похудели, - завздыхал старик.
  - Ерунда! Поджарый пес быстрее бегает, - рисуюсь и шучу я. - Вы обедали?
  - Я как раз завершал Полуденную молитву, когда явился слуга и передал Вашу просьбу. Осмелюсь напомнить вам Лехандро, - викарий осуждающе оглядел застольное изобилие, - о воздержании в чревоугодии в преддверии Дней Святых и о том, что потребованное вино не предназначено для праздных и пустых застолий. Грехи наши и, без того не малые, не стоит злонамеренно увеличивать. Как капля точит камень, так и наши неправедные деяния истончают терпение Святой Троицы. И пусть милость Небес прощать не имеет границы, это не значит, что люди должны потакать себе в греховном промысле.
  Пока пастырь божий читал наставления за склонность к необдуманному эпатажу, я исподволь поглядел на присутствующих за столом. На лицах сотрапезников, исключая Югоне, нескрываемое удивление. Гонзаго не баловал свое окружение добрыми отношениями.
  "Идите вы с вашим графом," - рассержено подумал я. Но правила игры есть правила игры.
  - Ценю вашу заботу, святой отец о моей падшей душе, - отстранился я от викария. - Но давайте поговорим о ней в следующий раз. Я бы хотел послушать о событиях имевших место в мое отсутствие.
  Сотрапезники, кто больше, кто меньше, поскучнели. Их сиятельство Гонзаго готовился чинить скорый суд и расправу. Выходило, я любезничал со стариком, в стремлении выведать дворцовые тайны.
  Викарий, увлеченный воспитательными нотациями, не сразу сообразил, чего от него добиваются. Я, не желая придавать нашему с ним разговору пустяшную скоротечность, проводил старика к столу, усадил и сам присел рядом.
  - Жду вашего рассказа, - напомнил я.
  - Не знаю с чего начать... - растерялся тот. Викарий явно не желал выступать в качестве указующего перста неконтролируемому гневу Гонзаго.
  - С войны, - направил я ход речи святого отче в необходимое русло. Выбор темы неслучаен. Требовалось отвлечь от себя внимания и заставить графских прихлебаев думать о собственном благополучии. Хедерлейн как нельзя лучше подходил на роль козла отпущения.
  - Я пытался договориться с Кревкером Бергом. В сущности, затеянная им ссора - дурная блажь его неуравновешенной натуры. Для разрешения конфликта, я подключал епископа Игнасия и его влиятельных друзей. Сожалею, мои действия не увенчались успехом.
  - Потому что, такие как Берг, понимают исключительно силу оружия и ничего более, - влез в беседу Хедерлейн. - Не воспользуйся Кревкер предательством ваших холопов, быть ему битым.
  Говорил он убедительно. Ему хотелось верить, ибо бравый капитан с бокалом в руке действительно выглядел браво. Таких удальцов рисуют на переднем плане батальных полотен верхом на перевернутом барабане, как пример воинской удачливости и таланта.
  Я вопросительно посмотрел на викария. Кто-кто, а слуга божий не станет обманывать. Грех сие!
  - Предательство несчастных объяснимо и простительно, - заступился за провинившихся викарий. - Вы сами сеньор Хедерлейн подвигли крестьян на предосудительный поступок, разрушив их дома и спалив их нивы.
  - Не мог же я оставить врагу наши деревни! - возмутился капитан. Выходило, он не защищал графский манор, а уничтожал его.
  - Теперь на месте деревень пепелища и развалины, - укорил его викарий, - а лишившиеся крова крестьяне, ушли во владения Берга искать защиты. Он принял беглецов, но потребовал службы, набрав из них полсотни пехоты.
  Я переглянулся с Боной. Сеньора Эберж, при викарии держалась нейтралитета. Наличие головы у Хедерлейна теперь волновало ее значительно меньше, чем день или два назад.
  - А прохвост Ренескюр? - спрашиваю у старца, справедливо полагая, и здесь все запущено.
  - Барон нацелился на Озерный край, - повторили мне сведения от Боны.
  - Понятно, пустыри ему зачем, своих хватает, - перебил я отче.
  Викарий подержал меня.
  - У Ренескюра третий год неурожай. Его земли заложены под проценты у столичных ростовщиков. Насколько я разобрался в происходящем, он собирался через Вас, граф Лехандро, занять денег у вашего отца. Но вы неожиданно пропали, и барон остался без поручителя. Сроки платежей ростовщикам поджимали, и Ренескюр решил поправить пошатнувшиеся дела войной. В Фар Муат барон сунуться не посмел, в Любре дела обстоят не лучше чем у него самого. Из всех, Эль Гураб показался ему менее защищенным. Пример Берга весьма и весьма показателен в этом отношении. Капитан Хедерлейн принял, конечно, меры...
  - Вы их считаете достаточными, святой отец?
  Хедерлейн заерзал на своем месте. Сейчас бравым он выглядел с большой натяжкой.
  Викарий мялся с ответом.
  - Обман во спасения такой же грех, как и кагор в будни, - усовестил я церковника.
  - Он не был достаточно последователен, - произнес викарий осторожную фразу.
  - Проще говоря, не зная, что предпринять, за здорово живешь, бросал вверенных людей в бой, только бы не сидеть сложа руки?
  - Позвольте..., - опять лез с оправданиями Хедерлейн.
  - Капитан, я разговариваю не с вами, - оборвал я речь некультурного вояки.
  - Именно так, - согласился викарий и потупился, будто собственноручно отправил человека на муки и казнь.
  Я принял задумчивый вид. По сложившимся обстоятельствам здесь хренову графу следовало демонстрировать кипение нрава и желание рубить головы. Хедерлейну обязательно первому. А как продемонстрируешь, если быть графом Гонзаго и играться в него, далеко не одно и то же?
  Держа паузу, переглянулся с Боной. Та с невинным видом крошила ложкой порцию торта на тарелке.
  Выручил меня из затруднительного положения вернувшийся слуга. Он кратко пошептался с мажордом, после чего недоделанный Санта Клаус, стукнув палкой, доложил.
  - Сеньор граф, идальго Тибо Маршалси и бард Амадеус Медина размещены согласно вашим указаниям.
  ˮТак, бросаем теплую компашку,ˮ - засобирался я, и произнес с озабоченным видом.
  - Заканчивайте обедать без меня.
  В действии требовался антракт, и лучшего предлога покинуть стол вряд ли придумаешь.
  - Сеньора Югоне, - амурный поклон даме, - рад нашему знакомству. Валери, - милый поклончик несчастной женушке. - Святой отец, наш разговор впереди.
  Остальные обошлись и без моего прощания. Поманив пальцем расквартировавшего моих приятелей слугу, распорядился.
  - Возьми вон ту посудину, - я указал на ведерную бадью с кьянти, - и проводи меня к приезжим сеньорам.
  Слуга переборов желание упасть, взял со стола бутыль и поспешил вперед. Как только дверь обеденного зала закрылась за моей спиной, я спросил у семенящего провожатого.
  - Где их разместили?
  - Как обычно, Ваша Светлость. В гостевых комнатах Садового крыла. Обед сеньорам подан тотчас, как они въехали.
  - Гости о чем-нибудь спрашивали или просили?
  - Сеньор Медина справлялся, если в доме библиотека и состоит ли на службе у Вашего Сиятельства иные, кроме него, барды.
  Я усмехнулся. Ну, молодежь пошла нынче. Библиотеку ему подавай! Перво-наперво следовало выяснить, нет ли тут особ женского пола не обремененных нравственностью, а уж потом интересоваться книгами.
  Самопроизвольно вернулся мыслями к столичной цыпе в брильянтах и рубинах. Надо сказать, мысли мои мало вязались с регламентированными правилами морали и гостеприимства. Отнюдь не платонические чувства будоражили мое воображение.
  Мы поднялись по лестнице на второй этаж, прошли мимо строя доисторических рыцарских доспехов и свернули в коридор, устланный на всю ширину коврами, затем в следующий, поуже, но побогаче. Портьеры с кистями, вазы на подставках, панно с инкрустациями перламутром и золотом, затейливая потолочная роспись. Буржуйство одним словом.
  Коридор сделал поворот на застекленную галерею. Окна выходили во двор. По аллеям важно расхаживал караул, пускавший зайчиков надраенными кирасами. В розарии ковырялись садовники. В радужных струях фонтана мокли мраморные нимфы. Одна из них, статью и ликом, напомнила мне столичную гостью.
  ˮВесьма мило,ˮ - оценил я божественные линии груди и бедер нескромных дев и вынуждено вернулся тяжкой думой к сеньоре Боне Эберж и прочим малоприятным вещам. Было над чем пораскинуть мозгами.
  
  
  6.
  
  Признаюсь, не захвати я поводыря, блудил бы по гонзаговскому дому Кентервильским приведением. А так, и бутылку и меня доставили по нужному адресу.
  Расквартировались сеньор идальго Маршалси и служитель струн Амадеус весьма недурно. Посреди гостиной, обставленной дорогой мебелью и увешанной-устеленной коврами и гобеленами, за столом, в грудах посуды и бутылок, оба моих спутника придавались бесконтрольному обжорству и пьянству. Маршалси сидел в обнимку с соразмерным его комплекции штофом, закинув ноги на соседний стул. Бард, подпирая щеки руками, мужественно не падал в тарелку с недоеденной заливной печенкой.
  - Сеньор князь! - нетрезво умилился моему появлению Амадеус и попытался встать. Барда повело на сторону, и он свалился на пол, смахнув с собой пару посудин. В партере сон и сковал песнопевца.
  Маршалси обошелся без приветствий, лишь добро глотнул из бутыли.
  - Вижу в рядах соратников разброд и шатание, - сокрушенно вздохнул я и выставил прихваченное кьянти.
  Идальго не ответил. Потянувшись к вазе, взял в горсть засахаренного фундука и по орешине покидал в рот.
  Я сбросил ноги недовольного подчиненного со стула и присел.
  - Полноте дуться! - воззвал я к нему. - Мы договорились. Личные вопросы...
  - А я и не задаю вопросов.
  - Ага! Вы сопоставляете факты. Как маркграфский князь оказался графом из Близзена?
  - Что-то в этом роде.
  Маршалси отставил штоф в сторону и скрестил руки на груди.
  - Не морочьте себе голову, - порекомендовал я ему и, понизив голос, кто знал, нет ли за дверью длинных ушей, продолжил говорить. - Мы едем в Ожен.
  - Ожен, Ожен! Вы повторили в тысячный раз. Если торопитесь, так чего мы здесь? Лично я не понимаю! - сделав паузу в запальчивой речи, Маршалси добавил. - Как и кое-что другое. − Подхватив принесенную мною бутылку, посмотрел на торец пробки. - Ммм! Слезы Черной Вдовы! Вы неплохо устроились в Геттере.... Для князя из Гюнца.
  Рассказывать подробности я не готов. Выпить и помириться не получилась. Впрочем, идальго я не винил. На его месте сам бы потребовал разъяснений.
  Не зная, что сказать приятелю, встал со стула. Слов нет, так хоть пред глазами помаячу.
   - Молчите, Вирхофф! Не надо! - Маршалси махнул рукой, указывая на дверь. - До Ожена я у вас на службе!
  Не стал навязывать свое общество. Насильно мил не будешь. Обидно, конечно, ссориться, из-за невозможности сказать правду.
  Выйдя в коридор, постоял в задумчивости. Самое лучшее, в моем положении, провести рекогносцировку. Тайный обход гонзаговского терема я начал армейской прибауткой.
  - Вся в пыли и в жопе ветка, тихо движется разведка!
  Красться не крался, но старался не шуметь и на глаза не попадаться. За час с хвостиком обшарил этаж со скрупулезностью МУРовского следока. Ничего полезного не узнал, но набрел на лестницу, выведшую на крышу дома.
  Прогулявшись за спинами мордастых каменных тварей, охранявших перила и карнизы, осмотрев угловые башенки для уединенного созерцания парковых окрестностей и помочившись в цветник с приторно пахнувшими белыми розами, я задержался в уютной мансарде оценить коллекцию вин в глиняных кувшинах опечатанных сургучом.
  Внизу, подо мной, скрипнуло, распахнувшись, окно. Я глянул, оценивая возможность подсмотреть. В разведке как-никак.
  С подглядыванием не получилось, не жираф, а вот слышимость идеальная. Стук в дверь расслышал отчетливо.
  - Кого там несет? - спросила Бона. (Уже интересно!) - Войдите! ...Ты с ума сошел Ханс!
  Интересно, что за Ханс, шастает к графской любовнице.
  - Маленькая аудиенция старому другу, - попросил гость.
  Неизвестный Ханс оказался капитаном Хедерлейном.
  - Я устала и хочу отдохнуть, - отказала просителю Бона.
  - Это не причина, - масленый голосок Хедерлейна противен до дрожи в кишках.
  ˮПакостный капитанишка!ˮ - заволновался я. Мало того что из-за него я неудачник, так еще и рогоносец!
  - Вдруг Гонзаго нагрянет, - постращала гостя Бона.
  - Не нагрянет. Ваш избранник дует вино с дружками.
  - Откуда ты знаешь, чем он занят?
  - У меня тоже есть в доме преданные люди.
  - Не Карло ли?
  - Все-то тебе любопытно, - почти пропел искуситель.
  - Уходи Ханс! У меня голова идет кругом. Мне необходимо отдохнуть и привести себя в порядок.
  - Я не задержусь, - пообещал Хедерлейн.
  Кажется, звякнула пряжка ремня.... Легкая возня.... Выдох затяжного поцелуя....
  - Ты не догадаешься, где пропадал Гонзаго, - постаралась перевести в деловое русло встречу Бона.
  - Где? - невнятно (подвязки чулок жевал что ли?) спросил Хедерлейн.
  - У Ксавьеры дель Ри.
  - Что? - обалдел капитан, позабыв о своих поползновениях.
  - Что слышал! Напрямую, конечно не сознался. Проговорился, будучи по обыкновению пьян.
  - И как он объясняет пребывание в чертогах опальной императорской любовницы?
  - Не знаешь Гонзаго? Никак не объясняет.
  - Не поверю, что ты не затащила нашего гуляку в постель и не выпытала правды.
  - Поверь, не затащила и не выпытала. Скотина пил все дни напролет.
  ˮВрет стерва,ˮ - обиделся я. Никогда не сопротивлялся женщинам затаскивать себя под одеяло и совращать. У меня, даже у безбожно-нетрезвого, обязательно находилась полчасика-часик для подержания чести называться мужчиной.
  - Завтра отряжу доверенного человека в Оро, - поделилась Бона планами с хахалем.
  - К аббату?
  - Да. У него есть связи, он сумеет разнюхать, для чего Ксавьере тупица Гонзаго. Заодно копнет, с чего лектуровский альгвазил гнался за ним и его дружками сломя голову. Думаешь, как я его получила? Отбила у императорского законника.
  - Что мог натворить твой благоверный?
  - Вот именно... натворить...
  - Ксавьера метит вернуться в Хейм? - высказал догадку Хедерлейн.
  - Подожду проверенных сведений.
  - Хорошо, оставим интриганку в покое и вернемся к Его Светлости. Он собирается инспектировать гарнизон.
  Снова возня и томные вздохи...
  - Он все равно ничего не понимает, - голос у Боны предательски мягчел.
  - Но какая муха его укусила?
  - Укусит! Треть лучших земель захвачена. И кем!? Мудаком Бергом и попрошайкой Ренескюром!
  - Я сделал все возможное, - обиделся Хедерлейн.
  - Сделал бы больше, не присвой половину из тех денег, что я раздобыла.
  - Подарки вам обходятся дорого, - Хедерлейн явно насмехался. - А ваша благосклонность еще дороже.
  - Надеюсь, у тебя хватило ума вернуть печать? - справилась Бона, зашелестев платьем.
  Любопытно сняла или поправила?
  - Само собой, она на месте, - заверил её Хедерлейн.
  - А из библиотеки?
  - Как раз нес туда, но решил на минутку заглянуть к тебе.
  - Ханс, ты дурак! Ты забыл поговорку! Меньше кусаешь, на дольше хватит. Лех выплатил бы уворованные тобой деньги сам, частями. А теперь ты явился с видом портняжки-недоучки, испортившего дорогую ткань и ждешь совета как поступить.
  - Бона, Бона! Да, мне нужен совет. Совет, а не упреки! Ведь за мной можешь последовать и ты. Обратила внимание, как он увивался вокруг маркизы? Фавориток менять легче, чем жен.
  - Флирт с сеньорой из столицы меня не волнует. Птичка не его полета. Таких как Гонзаго в Хейме полным полно. К тому же, Югоне подруга и кузина нашей Валери, что несколько усложняет жизнь нашему волоките.
  - И ты так спокойно рассуждаешь?
  - Я же сказала, флирт с Югоне меня не волнует.
  - А что волнует?
  - Сам Лех.
  Я весь обратился в слух. Госпожа Эберж из тех особ, к мнению которых стоило прислушиваться.
  - Сам Лех? Гм! Тут ты права...
  - Он стал совсем неуправляем и непредсказуем, - пожаловалась Бона.
  - Значит, ты теряешь свое влияние на него? Стоит поторопить его с разводом.
  - С разводом все обстоит прекрасно. Он согласен.
  - Тогда что?
  - Предоставь мне самой разобраться.
  - Ах, Бона, - голос Хедерлейна наполнился елеем. - Ты так обворожительна в своей решительности и целеустремленности... Я просто теряю голову...
  - Прекрати, Ханс!
  - Один поцелуй!
  - Ханс!
  - Так мало! Я подневольный воин... Кругом смерть и кровь...
  - Ханс, не нужно!
  - Бона, я право сожалею, что ты вернула этого выродка. Ты была великодушней в его отсутствие.
  - Ты за этим сюда пришел?
  - А если да?
  - Убери руки, Ханс!
  - Бона!
  - ...И убирайся сам.
  - Бона! - тщетно взывал Хедерлейн к графской пассии. Эберж блюла свой интерес.
  - Хедерлейн, не превращай меня из союзника во врага.
  - Ухожу, ухожу. Но надеюсь, скоро твое сердце смягчится.
  - Мое сердце не смягчится. Если у тебя есть дела в Кирке, могу помочь. Завтра туда выезжаю.
  - Ох! Ты сама любезность. Зайди к старшине ювелиров Парпи. У него для меня бумаги.
  - Хорошо. Это все?
  - Да.
  - Тогда...
  - Удаляюсь! И до встречи моя прекрасная сеньора!
  Бона подошла к окну. Ее настроение было не лучшим. Нервно обрывала листочки герани. Когда один из них не поддался, скинула цветок с подоконника.
  Представление окончилось, можно расходиться. Я неслышно ретировался. Выскользнув из мансарды, скорым шагом направился к лестнице. В голову пришла одна забавная комбинация. Если все срастется, весь шоколад мой!
  Спустившись по лестнице, вернулся в комнату к Маршалси. Амадеус мирно спал под столом, идальго допивал бутылку горьких вдовьих слез. Отбросив преамбулу, я заявил Маршалси.
  - Мне позарез нужен надежный человек, сведущий в воинском деле. Не кабинетный маршал в орденских лентах, а ремесленник меча, ходивший в атаку. Такой как вы. Поясню для чего. Возглавить гарнизон для ведения небольшой войны. Лучшей кандидатуры нет, поэтому вам и предлагаю. Согласны?
  - Что за война? - поинтересовался Маршалси, отрываясь от бутылки. Он был не настолько пьян, не понимать речь.
  - Местечковый срач, - разочаровал я идальго, неоправданно ожидавшего грандиозных баталий. - Но дело не из простых. Подчиненные дезорганизованы, заражены мародерством и не годятся даже в ополчение.
  Слушая меня, Маршалси сжал кулак и полюбовался "тараном" из пяти пальцев. Я так понял, при его согласии возглавить Внутренние Войска, вопрос дисциплины снимался с повестки.
  - Ваше слово? - спросил я.
  - Продолжайте, я обдумываю, - уклонился от прямого ответа идальго.
  - С тем, кто переживет муштровки, вы, по возможности, вернете растерянное вашим бездарным предшественником.
  Дальше начинался торг. За Маршалси право требовать денег, которых у меня не водилось и подкреплений, которые предстояло нанять, при полном отсутствии финансирования и не погашенных задолженностей.
  - Для начала мне нужен патент, - испросил идальго за службу графской короне. - Именной. На чин лейтенант.
  У меня прямо гора с плеч свалилась. И не только потому, что он взялся помочь мне. Идальго сделал шаг к примирению.
  - Не скромничайте, Маршалси, - шутя, постыдил я приятеля.
  - С правом иметь собственный штандарт на пике, − неуверенно поднял цену идальго.
  - Чин капитана, вас устроит? - сделал я контрпредложение.
  Маршалси горько усмехнулся, не веря услышанному.
  - У меня нет рекомендаций, - честно предупредил он.
  - Скажем, князь Вирхофф устно порекомендовал вас графу Гонзаго.
  - Не обещайте больше, чем можете сделать, - остудил мою щедрость Маршалси. - Где вы найдете еще двоих поручителей под мое капитанство?
  Его честность требовала ответной честности. Я действительно зарвался в обещаниях.
  - Хорошо. Поступим так, - пошел я на компромисс. - Вам выпишут патент лейтенанта со всеми возможными льготами и привилегиями. Вы принимаете командование гарнизонам. Капитанство назначим призом в воинской компании.
  На мое соломоново решение Маршалси ответил сомнением.
  - Темните, Вирхофф.
  - Насчет чего?
  − Насчет всего, − и запив паузу вином, признал. − Одно из двух, Вирхофф, либо я с тобой потеряю голову, либо выбьюсь в люди.
  - Приступаешь завтра. Тогда же получишь подробные разъяснения по восстановлению порушенных границ родного манора.
  Я засобирался уходить.
  - Не желаете отметить мое повышение? - остановил меня идальго, разливая вино по бокалам.
  - Не обижайтесь, Маршалси, но некогда, - отказался я и уже в дверях попросил. - Положите барда на постель. Ему рано привыкать валяться под столом.
  Маршалси расправил плечи. Стул под ним затрещал всеми склейками.
  - Слушаюсь, сеньор граф!
  Этим его готовность выполнить мои распоряжения и ограничилась.
  Я вышел. Имело смысл продолжить разведку. Тем более знал, зачем и куда направляюсь.
  Опять понадобился провожатый. В поисках гида прошел до конца коридора. В зале статуй, седоголовый лакей, обмахивал перьевым веничком пыль с мраморной плеши геройского предка.
  - Как тебя по имени?
  - Арно, - назвался слуга.
  - Давно служишь в доме, Арно? - по-свойски поинтересовался я у него.
  - Пять лет у Вашего Сиятельства и сорок у отца Вашего Сиятельства, графа Жу Гонзаго, - старик говорил, не скрывая гордости своим пребыванием на лакейском посту.
  - Тогда тебе положена ветеранская надбавка за выслугу, - выказал я благодарность за проявленную преданность дому и фамилии.
  За изъявленную милость лакей поклонился.
  - Мне надо составить важную бумагу, - объяснил я ситуацию премированному слуге и попросил. - Проводи меня. А мажордому передай, увеличиваю тебе оплату на треть.
  Не взирая на старческий ревматизм, слуга поклонился еще ниже - чубом до пола.
  - Вы будете работать в библиотеке или в оружейной комнате?
  - В оружейной, - с легкой задумчивостью на челе (или на наглой роже) ответил я.
  - Пригласить к вам, клерка? - выпытывал старик, в усердии угодить.
  - Не нужно, - отказываюсь от штатного писаря. - Просто проводи и все.
  Слуга, повернувшись боком, демонстрировать холопскую жопу благодетелю и кормильцу в хороших домах не принято, повел меня по коридору.
  "Как бы еще вызнать, где я здесь меняю нижнее белье и сплю," - подумал я, следуя за ним на шаг позади. Но со спальней решил повременить. Не горело. Тем паче вдруг там томилась законная супруга.
  "Супружеские обязанности самые необременительные," - припомнил я шутку, прочитанную в журнале и, с замиранием представил, как полезу под одеяло к Валери. Ох, не благодарная это работа быть штатным графом! Внештатным князем полегче будет.
  Пришли скоро. Не желая терять ценного провожатого, приказал.
  - Жди здесь. Никого без доклада не впускай.
  Оружейная представляла собой просторную комнату. По периметру, батальные панно "Осада крепости". Из бойниц, на врага смотрели не грозные мужи в доспехах, а смазливые девицы, игриво улыбающиеся подступившим к родным стенам.
  Не загораживая панно, на подставках и этажерках, образцы боевого оружия. Рапиры, мечи, шлемы, пики, алебарды, нагрудники и т.д. и т.п. Металлолому с паровозное кладбище, да и впечатление примерно такое же. Ближе к большому окну помещался дрессуар. Не с фамильным серебром, а бутылям и графинам разноцветного стекла и хрусталя. Солнечные лучи, пронизывая прозрачное творения стеклодувов, причудливо играли на гранях нанесенных узоров, отчего драгоценное содержимое тепло и мягко светилось розовым искрящимся светом. К дрессуару, чтобы далеко не тянуться, притулился письменный стол. Прямоугольная столешница обтянута тонкой тисненой кожей. Огромный чернильный прибор из бронзы в духе настенного интерьера отображал борьбу обнаженных нимф с возбужденными фавнами. Одна из воительниц держала в руках пук гусиных перьев. К столу приставлено удобное кресло, скорее предназначенное для сладкой дремы, нежели для работы с бумагами.
  Я плюхнулся в пузатое графское бержере. Попрыгал, пробуя спиной и задом мягкость сидения и спинки. Господин Черчилль не воскресните из зависти!
  Наипервейше следовало отыскать графскую большую, а желательно и малую, печать. Без нее (или их) вся моя затея пустой номер. Поочередно, выдвигая ящики, я порылся в битком набитом бумажном хламе. В верхнем, лежала масса открытых писем, черновики посланий и личный дневник, в котором кроме записи о начале ведения не имелось ни строчки. Средний ящик отводился хозяином для хранения папки и рисунков. Коллекция акварелей вогнала бы в краску и Ларри Флинта*. Похабень высшей пробы!
  Сунув порнопейзажи в ящик, я развязал тесемки на папке. Матка боска! Гонзаго, оказывается, был тайным романистом. Его опус "Жизнь благородного плута Вирхоффа (моего родственника или однофамильца?), в столице и на войне" занимал, судя по нумерации добрых триста страниц. Я на выбор прочитал несколько мест. Рыцарь без страха и упрека посвятил жизнь дуэлям и любви. Негодяи падали, пронзенные не ведающим поражения клинком, а красотки - его достославным конкурентом из вирхоффских штанов. Что я мог на ЭТО сказать? Ничего! Только подписать пару строк от себя. Шкодная мысль пришла мне в голову, когда ровнял листы уложить их на место. В начале первой главы отсутствовала часть текста, зарезервированная за описанием отроческих лет великого героя. Почему не помочь, автору? Кроме того, стоило попрактиковаться в письме. Кто знает, доведется черкнуть пару строк, а его светлость эрзац-Гонзаго в чистописании ни в зуб ногой.
  Помакнув перо в чернила, я с беглость достойной настоящего прозаика, принялся заполнять лакуны Гонзаговского опуса.
  "Старая ведьма, принимавшая у маменьки разрешение от бремени, по-разбойничьи присвистнула от удивления, заполучив меня в свои руки.
  - Кто? - спросила маман слабеющим голосом. - Мальчик?
  - Мальчик, мальчик! И даже очень! - ответила ей старая карга и добавила, - Жаль не доживу до поры, когда вырастит!
  Ответ старухи маменька не слышала. Силы покинули несчастную роженицу. Старуха укутала мое тщедушное тельце в рванье и сунула в люльку, в компанию дрыхнувшему старому коту. Затем, нажевав хлеба и мака, сплюнула ожувки в тряпицу, завязала узел по больше и засунула мне в рот.
  - Неча попусту голосить - людей беспокоить, - выговорила она. - Прочухается твоя мамаша, тогда ори хочь до усеру. Сама нагуляла, сама пускай и нянькается.
  Старуха ошиблась. Нянькаться маменьки не пришлось. Родильная горячка, развившаяся из алкогольного отравления, свела несчастную в могилу. Она так и не приласкала меня ни разу, не допустила к своей материнской груди. И пришлось мне сосать залапанные титьки деревенской толстухи, которую мой папан записал в кормилицы.
  Мое рождение и смерть жены не смогли отвлечь моего беспутного родителя от основных его увлечений. Верховая охота, беспробудное пьянство и погоня за юбками занимали все свободное ото сна время. Предоставленный на попечение безразличной ко мне кормилице, я рос, что бурьян в поле - сам по себе. Впрочем, говорить о полном невнимании со стороны няньки, значит исказить истину. Стоило придти к ней какой-нибудь товарке, как меня тут же кликали вниз, в кухню. Если я отказывался явиться на зов, приводили силой, заставляли влезть на табурет и снимать штанишки. Иногда нянька брала портновский метр и прикладывали к моему пипи. Тыкая пальцами в деления, обе долго считали. При случае к ним присоединялась прыщавая прачка, выказывавшая неподдельный интерес к результатам замеров. Иногда старухи просили её:
  - Подгорячи мальчонку!
  Прачка, немало не стесняясь, задирала подол и демонстрировала мне волосатые ляжки и мох низа живота. Тогда я еще не знал, чего они добиваются, потому сильно пугался бороды до колен и громко ревел. После чего меня хлестали по заднице портновской снастью и гнали прочь, обзывая бздюлем и сопляком. Так продолжалось раз за разом, пока в одно прекрасное время, не погрешу против правды, оно действительно так, мой пипи повел себя странно. От осторожных касаний (дело было при очередном обмере), он, раздавшись до угрожающих размеров, вздыбился.
  - Вот это балумба! - обреченно произнесла моя нянька, да так и померла с выпученными глазами. Её товарка, причитая и подвывая, забилась за бадью с помоями. Старая повариха, в ужасе повалилась на печку и на смерть обварилась гороховым супом. Прыщавая прачка, запрокинувшись на скамью, надсадно ревела дурным голосом.
  - Подсадите его на меня! Ну, подсадите же!..."
  Отведенное место закончилось. Закончилось и желание напрягаться в беллетристике. С облегчением человека, сотворившим невиданное дело, привстал сунуть перо в прибор. Падая обратно в кресло, неосторожно зацепился рукавом за одну из фигурок чернильницы. Роскошный набор опрокинулся. По счастью жидкости в чернильнице мало и столешница не пострадала. Маленькое неприятное происшествие означилось любопытным открытием. Одна из нимф оказалась тщательно замаскированной печатью. Большой, гербовой, фамильной, графской, официальной - всей сразу и той, что искал!
  "Нет ничего тайного," - укорил я отсутствующего хозяина за излишнюю конспирацию. Печать вернул на место.
  Побездельничав в удобном кресле, с неохотой встал. Все-таки, до чего не завидна судьба шпионов и диверсантов. Пока окружающие прибывают в праздности, приходится вести следственно-розыскную работу. Перед уходом, я позаимствовал из гонзаговской коллекции новый меч. Свой, ворованный в лектуровской тюряге, засунул с глаз долой дальше на полку. Кроме меча для полноты экипировочного комплекта прихватил дагассу в ножнах из рога и серебра.
  Выйдя из оружейной, приказал покорно ждавшему Арно.
  - Веди в библиотеку.
  Библиотека оказалась рядом, через пару дверей. Под ногами пушистый и мягкий ковер. Перпендикулярно окну стеллажи с рядами книгами. Стол попроще, чем в оружейной, но удобней. Кресло с жесткой прямой спинкой - не побарствуешь. Письменный прибор поскромнее. В смысле размера. А по содержанию... Кгх!... Грубо и срамно победили фавны.
  Наученный опытом, без хлопот нашел под фигурками малую печать для внутренних служб. На этом интерес к шпионажу меня покинул. Я развалился в кресле обдумать дальнейшие свои шаги. Где соломки подстелить, чтоб помягче упасть и как рыбку съесть и удобно сесть. Много чего надумал, не зря говорят, дурень думкой богатеет, так что от надуманного сморило в сон.
  Потянувшись до хруста в костях, встал. Отстегнул рыцарские железяки и зашвырнул под стол. Выглянув за дверь, приказал слуге принести бутылку мадеры. Пить я не собирался. Необходимость оправдать свое отсутствие в спальне законной супруги подвигла меня на подобное ухищрение. Подперев входную дверь креслом, завалился на ковер. Прикинув, чем займусь завтра, (ох, уж это завтра! премьера "Женитьбы Фигаро" в моей постановке!) уснул сном честного человека. Кошмары и призраки меня не тревожили.
  
  
  7.
  
  Не успел колокол отбить первый Септ, а жизнь в доме Гонзаго забила ключом. Генератором всеобщей суеты выступал ваш покорный слуга. Уподобившись капитану на тонущем корабле, я сыпал распоряжения и орал на слуг.
  - Вызови мне сеньора Маршалси, - чуть ли не взяв за глотку, требовал я у перетрусившего до икоты коридорного. - Если спит, разбуди! Если ест, пусть поторопится!
  Посыльный рванул, как ошпаренный.
  - Ты! - орал я, брызгая слюной и тыкая пальцем в грудь очередному гонцу, - Внемли, аки Святым небесам! Передашь слово в слово! Капитану Хедерлейну явится ко мне с докладом.
  - А если сеньор капитан отсутствует? - попытался уточнить слуга, воздев на меня молящий о помиловании взгляд.
  Миловать в эти минуты я никого не собирался.
  - Из-под земли достань! Понял! Из-под земли! Иначе ты не жилец!
  Слуга от отчаяния попытался выйти в окно. Я поймал его за фалды ливреи и пинком выкинул за дверь.
  Следующий прихлебай отделался не так легко.
  - Ты вот стоишь, пялишься и думаешь какой твой сеньор монстр! Так?
  С испугу дурень согласно закивал головой. Так рьяно, аж чубчик заколыхался.
  - Ты ошибаешься! - рявкнул я обслуге в белое без кровинки лицо. - Я хуже! Я твой кошмар до самой могилы! Немедленно вызови клерка! Самому мне мараться в чернила? Даю тебе минуту...
  Недослушав, слуга понесся сломя голову исполнять распоряжения.
  Немного отдышавшись, давать нагоняя не простое дело, особенно без надлежащего навыка, я, заложив руки за спину, принялся расхаживать по библиотеке, в ожидании скорых визитеров.
  Первым, к моему недоумению, явился слуга с бутылкой, бокалом и мелко порезанными яблочками в блюдце, на серебряном разносе.
  - Мульс, Ваше Сиятельство, - промямлил он, замирая в дверях. Бокал, от благоговейной дрожи в руках слуги, зазвенел о бутылку.
  Не иначе Арно доложил по инстанции, что хозяин, то бишь я, опосля мадеры мается похмельем.
  Опалив слугу гневным взглядом, я, самолично наполнил бокал под край. Бережно взяв хрустальную хрупкость за тонюсенькую ножку и доброжелательно, по-товарищески попросил.
  - Пошел прочь!
  Слуга, поклонившись, в момент исчез из поля зрения.
  - Видит бог, не пьем, а лечимся, - оправдался я в слабоволии.
  Осушив бокал, надел пустую хрусталину на фавна из письменного прибора. От выпитого мульса почувствовал себя уверенней. Развалившись в кресле, потыркал чернильницу. Черканув по бумаге пару каракулин графских подписей, забраковал перо и выбросил. Испорченный лист смял в комок и зашвырнул в угол.
  ˮГорячая работенка у графьев!ˮ - умилился я собственной ловкости ведению текущих дел. - ˮА ты все в герои да в герои!ˮ
  Постучавшись, слуга доложил упавшим от страха голосом.
  - Сеньор Трейчке.
  Из-за дверей, пред мои барские очи предстал клерк. Толстый, потный, плюгавый мужчинка с объемной папкой подмышкой и складным стульчиком в руке.
  - Ваше Сиятельство, позвольте засвидетельствовать свое почтение и радость по поводу вашего благополучного возвращения, - сладко промурлыкал канцелярист.
  Паршивый крючкотвор мне не глянулся сразу. Как больному зубу ловкий дантист. Этот мутила с яйцами, облапошит кого угодно. Саму Святую Троицу.
  - Приготовь к приходу капитана Хедерлейна необходимые бумаги, - приказал я, сам не зная какие бумаги могут понадобиться.
  - Карты? Расходные ордера? Воинскую переписку? - качнувшись в поклоне, пристал ко мне Трейчке.
  - Все разом! - рявкнул я.
  Клерк степенно разобрал свой стульчик, сложил свою тряхомудию и отправился к стеллажам. Зашуршал бумагами, что-то уронил, что-то порвал и наконец, приволок охапку макулатуры. Расстелив карту, натыкал в топографические обозначения белых и красных флажков, подсунул мне две папчонки, тощенькую с финансовыми ордерами по доходам хозяйства и толстенную, с тратами на войну.
  - Тут только часть, - предупредил он, поглаживая гроссбух с почтой. - Переписка с епископатом, с императорским двором и Оружейным министерством в другом месте.
  - Хватит и этого, - успокоил я канцелярскую шушару. Не дай бог удумает припереть всю графскую бухгалтерию.
  Оглядев карту с нанесенными знаками, я посочувствовал настоящему Гонзаго. Пока блудливый граф скитался, от его территории не по-божески отхапали!
  В дверь громко стукнули, слуга распахнул створину и в библиотеку ввалился Хедерлейн. Капитан явно принял на грудь. Его слегка пошатывало.
  "С утреца!? Вот скот!" - праведно возмутился я. Выходило, не только моя графская особа неумеренно употребляла алкоголь.
  Я поднялся из-за стола навстречу доблестному усачу.
  - Граф Лехандро, - капитан снял с головы шляпу и вонюче отрыгнул чесноком. - Вызывали?
  - Да! Дела того требуют, - сдержанно ответил я. Ужасно чесались кулаки набить морду слуге меча и фанфар.
  Хедерлейн недовольно поглядел на клерка. Я бы дорого дал узнать, о чем в тот момент подумал вороватый капитан. Ну и конечно писарь тоже.
  - Ждем сеньора Маршалси, - оповестил я собрание. - Как только придет, начнем наш маленький военный совет.
  Последовала новая серия ужимок и переглядок между Трейчке и Хедерлейном.
  Маршалси, препровождаемый слугой, вошел в библиотеку запросто - без стука и без доклада.
  - Рад видеть тебя в добром здравии! - поприветствовал он меня. Фамильярность обращения не ускользнула от хитрого уха и глаза клерка. Пройдоха вежливо поклонился идальго, чего не сделал при появлении Хедерлейна. Капитану такие тонкости были явно не по уму, и он остался торчать пнем, ожидая пока я представлю ему моего друга.
  - Сеньоры, не будем терять драгоценного времени, - пригласил я жестом Маршалси и Хедерлейна к столу. - Вас капитан попрошу подробно доложить о сложившейся на фронтах обстановке.
  Втроем окружили разосланную карту, нависнув над ней, что злыдни над рождественским пирогом. Клерк, усевшись на стульчик поодаль, готов к написанию реляций, указов и распоряжений триумвирата великих умов.
  - Ситуация такова, - начал доклад капитан явно переигрывая с показной невозмутимостью. - Барон Берг воспользовавшись преимуществом внезапности, захватил земли по Рине, - Хедерлейн провез пальцем по голубоватой жилке реки, - переправился на правый берег у Милле, где и расквартировался. Здесь у него примерно рейтарская полусотня. Остальные, кирасиры и перебежавшие на его сторону ваши холопы, держат линию вдоль Рина. Не думаю, чтобы барон надумал штурмовать Эшби, - палец докладчика уперся в значок городка. - Скорее, как только накопит достаточно сил, двинется в обход, через Мут к Луибассу. Я оставил под Эшби опцию кирасир, для наблюдения за Бергом. Как только он снимется с лагеря, нам доложат.
  - А до той поры мы будем ждать? - с профанской непосредственностью поинтересовался я у полководца.
  - Ждать, - подтвердил он и перевел палец на другой фланг карты. - И вот почему! Основные наши силы...
  - Это сколько? - перебил капитана Маршалси.
  - Сотня егерей, две полусотни легких ландскнехтов и рота тяжелых рейтар, - ответил без охоты Хедерлейн. - Ренескюр сильный противник и недооценивать этого нельзя. Мы не смогли удержать ни Альгау, ни Ильк. И потери с нашей стороны велики, как в плане живой силы, так и в плане позиций. Тем не менее, мне удалось приостановить его продвижение к линии озер Малый и Большой Зоб.
  - Я прекрасно вижу ваши успехи, мой капитан, - скривил я благодарную улыбку.
  - Сейчас, - продолжал Хедерлейн, - егеря и ландскнехты держат дорогу на Дольмен, - указующий перст капитана опасно приблизился к Эль Гурабу, - а рейтары расквартированы во Фрее.
  - И чем же давит на нас разлюбезный сосед Ренескюр? - взгляд Маршалси рыскал по карте, что нос хорошей ищейки по следу дичи.
  - У него три сотни тяжелой кавалерии и сотня наемников из Джау.
  - И как они умудрились пролезть по здешним топям? - идальго обвел ногтем Озерный край.
  - Здесь хорошие дороги.
  Даже мне рядовому из рядовых понятно, позволять врагу спокойно использовать твои же коммуникации, щедрость преступная.
  Маршалси задумчиво потер подбородок.
  - Дело дрянь, - заключил он, поглядывая в мою сторону.
  Думаю, он имел в виду не само дело, а капитана, отсиживающегося в тылу. В тепле, сухе и у подола примы графской опочивальни.
  - Чтобы выправить положение...,- начал капитан завершающую часть своего не утешительного доклада.
  - Так, так, - поддержал я Хедерлейна, поспособствовать сокровенным словоизлияниям.
  - ...Необходимо нанять дополнительно пять сотен рейтар. Нужны деньги. Будь у вас (У меня, значит?) необходимые средства для привлечения под наши знамена Вольных кондотьеров, и Берг и Ренескюр давно бы сидели по своим норам, откуда имели наглость высунуться. Надеюсь, после возвращения, Вашего Сиятельства, финансовый вопрос решится положительно. Предварительная договоренность с управляющим Имперской Маркой о перенайме двухсот кирасир и двух рот тяжелых рейтар уже имеется. Прямо сегодня отправлюсь к нему в Нуас подписать договор. Пока противник не ведет активных действий, есть возможность спокойно подготовиться к реконкисте утраченных земель.
  Слушая Хедерлейна, я гадал, почему моя нелюбовь к нему растет с каждым произнесенным им словом. Оказалось все просто. Меня держали за дурака. Круглого. Это я уже проходил. Но тогда, в те стародавние времена, мне присягнувшему на верность Родине-матери ничего не оставалось, как смиренно нести свой геройский крест. Теперь же было совсем другое дело!
  "Дуракам закон не писан," - мысленно предупредил я Хедерлейна и от души врезал советнику по стратегическим проблемам прямо в глаз. Капитан пластом рухнул на ковер.
  - Вздерну как бродягу, сучье отродье! - со спокойствием удава уведомил я поверженного в партер капитана. - Но позже. Сдашь командования гарнизоном идальго Маршалси! - и приказал. - Пшел вон!
  Хедерлейн, собирая кровавые сопли в горсть, выскочил из библиотеки.
  - Примешь, выпавший из рук прапор графов Гонзаго, - сказал я таращившемуся на меня в недоумении идальго. - Уполномочиваю поступать, как сочтешь необходимым. Можешь вешать виноватых. Если понадобится.
  - Занятие знакомое, - заверил новый главком Эль Гураба, покручивая ус.
  - Отлично, - спокойно вздохнул я. И повернулся в сторону клерка. - Перейдем к формальностям.
  Брать нахрапом бухгалтерского колосса не имело смысла. Одно дело открытый саботаж капитана, другое, тонкая мышиная возня казначея. В бумажной работе меня обманут на раз.
  - Если с этой минуты, - для понятности слов я похлопал писарчука по плечу, - ты не начнешь не то что жить, а дышать моими интересами... Скормлю псам сеньоры Эберж. Не сразу конечно, ... по частям.
  - А... - застонал в верноподданнических заверениях Трейчке.
  - Старое так и быть прощаю, но ежели что опять... - клерк понимающе закивал головой. - Ты предупрежден!... А теперь пиши! Нашим волеизъявлением, назначаю лейтенанта Тибо Маршалси управляющим делами инфантерии и кавалерии в моих владениях.
  - А кем выдан патент лейтенанта? - поинтересовался въедливый бюрократ, прервав написания указа. - Если выдавший не числится в императорском гвардейском резерве, сеньор Маршалси не вправе занимать должность капитана манора императорского подчинения.
  - Я выдал патент сеньору Маршалси, - наорал я на крючкотвора. - Этого достаточно!
  - Мне требуется номер, число и место выдачи патента. Ваш указ может не иметь юридической силы, если означенный патент выдан после вступления в действие распоряжения Верховного Императорского суда о наложения на вас домашнего ареста.
  - Так составь патент. Проставь номер, число и время. И чтобы он имел юридическую силу, - с нажимом в интонациях попросил я его.
  Клерк смиренно и праведно вздохнул. Откуда завестись в мире честности, если каждый гребет под себя. Возразить, однако не посмел и довольно быстро состряпал лейтенантский патент на имя Тибо Маршалси, с предоставлением льгот и преимуществ: личный штандарт, десятипроцентная доля в воинских кампаниях, всевозможные премии за успешное выполнение поставленных задач.
  Заверив бумаги печатями, для этого пришлось сходить в оружейную, и, подписав фамильными каракулями, я вручил их Маршалси и отправил принимать должность.
  По уходу идальго мы с клерком продолжили бумаготворчество. Для начала рассмотрели текущие финансовые проблемы, которые сводились в одну глобальную - полное отсутствие наличности в графской казне. Затем составили прошения о займах к торговой коллегии Близзена, впрочем, без особой надежды на успех. Властитель Эль Гураба задолжал всему свету.
  - Вашему сиятельству следовало обратиться к вашему батюшке за восстановлением выплат, - посмел посоветовать клерк. - В крайнем случае, он мог бы выступить поручителем пред коллегией купцов.
  В его словах был смысл.
  - Подумаю, - согласился я.
  Далее пришла очередь ходатайств. Два я подписал, остальные оставил без внимания. Покончив с малой толикой накопившихся дел, отпустил клерка с миром, передоверив тому самостоятельно решить оставшиеся хозяйственные вопросы.
  Остаться тет-а-тет с самим собой не удалось. В библиотеку влетела Бона. Глаза ее метали молнии. Веер в руках выписывал вензеля омоновской дубинки.
  - Ты рехнулся! - не прибегая к прелюдии приветствий, напустилась на меня Эберж. - За что ты избил Ханса?
  - Это все нервы, - тяжко вздохнул я. - От неумеренного воздержания.
  - За что ты избил Ханса? - в ярости брызгала слюной Бона.
  - Капитан Хедерлейн, - растягивая слова произнес я с нажимом, - а ни какой не Ханс, нанес моей чести и благосостоянию невосполнимый и неискупимый урон. Я отстранил его от должности и назначил на его место лейтенанта Маршалси.
  - Ты понимаешь, что натворил? Нет, ты не понимаешь! Не понимаешь! - бушевала Бона, маятником мотаясь перед моим носом. - Он столько сделал для тебя! Столько сделал!
  - Скажи лучше, сколько он прикарманил? - вставил я реплику в ее попытку воспеть капитанские достижения.
  - Лех! - глаза у Боны удивленные-удивленные, круглые-круглые.
  - Да, дорогая, - отозвался я.
  Бона прочитала по мне как по открытой книге, что я знаю, что она знает, что капитан-то... и снизила темп беготни.
  - У него влиятельная родня, - предостерегли меня.
  - Тогда пусть похлопочут, перед Ренескюром и Бергом вернуть захваченное.
  - У Хедерлейна связи в столице! Забыл? Верховный суд рассматривает дело? У тебя не так много шансов отстоять права императорского ленника. Хедерлейн он...
  - Он бездарь! Хуже того, за моей спиной..., - недоговорив, я негодующе раздул щеки.
  - Лех, твои подозрения..., - возмутилась честная Эберж.
  - Я опять про то, что он вор, - разъясняю, гаденько улыбаясь.
  Рассерженно фыркнув, Эберж зашвырнула веер и ушла, грохнув дверью.
  - Общий счет один-один. Подача переходи к игроку из Гюнца, - прокомментировал я ее уход и поаплодировал себе за коварство.
  Вызвав слугу, я на радостях приказал подать вина и фруктов. Лучше бы конечно водки, сальца с чесночком и ржаным хлебом, но где достать таких деликатесов.
  Слуга быстро обернулся с заказом. Позволив мне пропустить первую, для смягчения нрава, доложил.
  - Вас просит принять, монсеньер викарий.
  Лишь пропустив вторую, дозволяю.
  - Зови, коли просит.
  Не принимать попа отсутствовали уважительные причины.
  - Добрый день, сеньор Лехандро, - официально поздоровался викарий. От вчерашнего старика, плачущего от радости моего возвращения осталось совсем немного - грустные глаза и снисходительная добрая улыбка.
  - Доброе день, - отозвался я из глуби кресла, в которое сел делать вид, что изучаю дюймы и пяди карты манора. - Что привело вас?
  - Принес список людей, по моему скромному разумению достойных вашей снисходительности. Все они долго прибывают в заточении и искренне раскаялись в своих проступках. Прошу рассмотреть принесенные ходатайства.
  - Вы говорите о помиловании?
  - Именно так.
  - Почему теперь?
  - Ваше благополучное возвращение, чем не повод снискать любовь окружающих, - не уверенно назвал причину викарий. Затем ему пришел в голову более веский аргумент. - К тому же подданные должны трудиться во благо своего сеньора, а не проедать его деньги.
  - Только по этому? - не очень поверил я.
  - Заставлять излишне страдать созданий Святой Троицы есть грех, сын мой.
  Мне показалось, он пропустил слово "безвинных". Я протянул руку за списками. Викарий подал свернутые в трубку листы.
  - И сколько же раскаялось в злодеяниях и лиходействе? - спрашиваю, разворачивая бумаги.
  - Сорок три, сын мой.
  - Остались и нераскаявшиеся?
  - Их не много.
  Задирать старика подло и я оставил свой уродский тон прокурора.
  - Хорошо! Я посмотрю списки, святой отец.
  - Надеюсь, вы не забудете о них, - высказал пожелания викарий.
  Подозреваю, у Гонзаго на амнистии амнезия.
  - Не забуду, - заверил я.
  Дверь библиотеки распахнулась от удара, и в проем рухнул слуга.
  - Из Капагона! Гонец Его Сиятельства Графа Гонзаго! - возвестил распростертый коридорный.
  Широко переступив через толстобокого холуя, объявился высоченного роста рейтар. Молодец блистал золоченым морионом с пышным малиновым султаном, рубиновыми аксельбантами на песочном камзоле, богатой перевязью с финифтью и аквамаринами, массивным мечем с серебряной гардой, сапогами в тиснении и золотыми шпорами. Выглядел парнишка побогаче моего проворовавшегося капитана. Да и меня самого, господина болот и степей.
   Козырнув элитной выправкой, рейтар, чеканя шаг, прошествовал к столу и протянул мне тугой свиток с десятком печатей на шнурках. Вручив послание, нарушитель спокойствия, щелкнул каблуками, развернулся на сто восемьдесят градусов и вышел.
  - Наглец! - запоздало возмутился я беспардонности письмоводителя.
  Развернув послание, пробежал глазами неровные плохо понятные строчки. Батюшка Гонзаго, пожаловавшись на годы и боевые раны, полученные во славу отечества, доверительно сообщал, что ныне прибывает в тяжкой немощи и просит срочно предстать перед его родительскими очами, дабы принять с его последним вздохом отчее благословление и полномочия на владения фамильной землей.
  Поразмыслив, протянул послание викарию.
  - Прочтите.
  Святой отец осторожно взял свиток.
  - Дела требуют моего пребывание здесь. И в то же время..., - я замялся с продолжением, надеясь получить совета, как поступить.
  - Немедленно поезжайте! - горячо заговорил викарий. - Забудь о вашей ссоре, Лехандро! Ваш отец всегда желал, вам только добра!
  - Не судите и не судимы будите, - без задней мысли изрек я избитую библейскую истину.
  Викарий, пораженный прозвучавшей несвойственной дремучему еретику мудростью, с надеждой произнес.
  - Вы давно не посещали в часовню. Зайдете пред дорогой?
  - Конечно, нет, - разочаровал я служителя небесам. В моем образовании не было ни одной молитвы кроме как "Дай нам Боже, что тебе гоже". Сомневаюсь, что викарий оценит ее краткость.
  Посетитель ушел, оставив меня в задумчивости. Не пора ли собирать манатки? И огородами, огородами... Способ простой и действенный, и напрашивающийся с самого начала. А то лихие казаки-разбойники запросто могут угодить с карнавала на аутодафе.
  Встав с присиженного и пригретого места, прошелся вдоль стеллажей с книгами. Как герою мне хотелось довершить намеченные славные дела: переспать с маркизой, выиграть войну, возвести Маршалси в капитанство и не ударить лицом в грязь перед работодателем. Как обыватель, я отчаянно трусил и терялся, и хотел одного, как-нибудь добраться до Ожена и расквитаться с долгом.
  Тяжело вдохнул воздух, словно старался унюхать запах грядущего. Не попахивает ли оно пролитой кровушкой. Особливо моей. Ничего определенного. Пыль, бумага и чесночный выхлоп, оставшийся от Хедерлейна.
  Что ж делать то?! А?!
  Непроизвольно приглядел книгу пообъемней и снял ее с полки. Кладезь мудрости в толстой корке из телячьей кожи тянула на пуд с лишним. По желтому серебристая вязь букв "Как жили в старину?"
  Раскрыл фолиант наобум, примерно за середину. Слева шел текст, справа иллюстрация. На картинке, в духе руководства по сексу, джентльмен пользовал девицу, загнув оную через балконные перила. Внизу под балконом вальсировали пары. Поразительно! Во времена правления Аюрра VIII процветали нравы свободной любви, и адюльтер считался видом развлечений.
  - Не плохо бы побывать в Хейме. Может нынешнее поколение не растеряло славных традиций предков.
  Я еще раз глянул на иллюстрацию в книге, не к месту представив ветреницу Фортуну, в набедренной повязке и бусах. На повязке вышиты буквы "Для героя". Кто не рискует... А ради чего? Кто ж знает... Если найти тому объяснения, все Горынычи были бы живы-здоровы, а все Василисы томились по болотным кочкам.
  Можно конечно и "огородами", скорее даже нужно, но так уж получилось, слишком многие поставили на меня в этой драке. Каков бы ни был я боец, а покинуть строй не могу. Уже не могу. А моя подмена? Не ложь ли во благо? Протянуть умирающему руку. Сказать последнее прости. Чего настоящий Гонзаго никогда бы не сделал.
  Я сунул книгу на законное место, вернулся к столу, хлопнул винишка, нацепил перевязь с мечом и дагассой.
  - Время Че! - объявил я открытие боевых действий и позвонил в колокольчик.
  Вошел слуга.
  - Сию минуту выезжаем в Капагон, к Его Сиятельству графу Гонзаго.
  - Прикажите подать большую карету*? - озаботился моими удобствами верный слуга.
  Шут его знает, какую карету подают, когда в путь отправляется всё святое семейство.
  - Давай малую выездную, - брякнул я ему в пику. - И обойдемся без обоза.
  - Вам понадобится прислуга, Ваше Сиятельство? - никак не отставал предусмотрительный служитель графского быта.
  - Мне нет! - отказался я от услуг денщика, но вспомнив о женах и о спутницах, высказал пожелание. - Одна служанка для графини Гонзаго и маркизы Дю Лоак.
  - Прикажите ей ехать верхом? − доканывали меня служебным рвением.
  - На козлах поместится, - указал я плацкарт для командируемой. Во избежание дальнейших уточнений приказал. - Ступай! И распорядись насчет охраны! Да! И поставь в известность лейтенанта Маршалси.
  Шлагбаумообразно поклонившись, слуга ринулся исполнять распоряжения. Из библиотеки, я направил свои стопы в покои Эберж. Ссора ссорой, а выпускать деятельную барышню надолго из вида себе дороже.
  На момент моего прихода, Эберж писала за изящным секретером.
  - Что привез тебе гонец? - со злым ехидством спросила Бона. - Отеческие наставления не множить глупости?
  - Приглашение, - уселся я к столику с фруктами.
  Бона сложила бумагу в треугольник и, накапав расплавленного воска запечатала.
  - Не поеду! - отказалась Эберж. Наивная! Она восприняла мое посещение за намерения помириться. Сеньора любовница и не догадывалась, что я вышел на тропу войны.
  - Старик при смерти, - поделился я дурной вестью с графской пассией.
  - Как тебя понимать? - насторожилась Бона, услышав мои слова. Она страждала спустить шкуру с Гонзаго, но обстоятельства.... В ее глазах отразилась работа внутреннего арифмометра. С кончиной старого графа, Гонзаго становился не просто толстым кошельком, а денежным мешком, предоставленным в её свободное личное пользование. Ставка в ее борьбе за безбедную жизнь возрастала многократно.
  - Как понимать? Буквально. Старик плох и молит о последней встрече.
  Я еще не ушел, а прелестная стерва уже меняла кружева и подвязки, собираясь в дорогу.
  Урчавший от голода желудок сам направил ноги на кухню. Время близилось к обеду, и жрать хотелось неимоверно. Ничего не объясняя крайне изумленной поварихе, перекусил по-походному, похватав колбасы и сыра, плюс черпак собачьего варева из медного котла и огромное краснобокое яблоко на десерт.
  Обкусывая сочный фрукт, потопал в вестибюль. Сунув огрызок за забрало пустотелых лат, через двери вышел на лестницу. Резво сбежав по ступенькам, поприветствовал кортеж охраны: хмурого Альвара и пятерых рейтар. Провожающих в дальний путь набралось не много, один Маршалси.
  - Постараюсь обернуться как можно быстро. Будь осторожен. И не позволяй мальчишке пить, - наказал я новоиспеченному лейтенанту, поднимаясь на подножку кареты, объемом в половину ,,cтолыпина".
  - Трезвый он не выпускает из рук своей брынькалки, - отшутился Маршалси. - А у меня есть полномочия вешать возмутителей спокойствия.
  - Тогда займи его делом. Назначь своим ординарцем, - порекомендовал я из сочувствия к идальго. Долго выносить душераздирающие напевы юного шансонье не смогли бы и ангелы.
  Прощальный взмах рукой и слуга закрыл дверцу экипажа. В бархатном мягком чреве меня заждались. Я плюхнулся на сиденье пообок Валери, спиной к движению. Напротив разместились Югоне и Бона.
  - Ваш эскорт не отличается численностью, - заметила Югоне. - Я слышала в здешних краях полно разбойников?
  - Полно маркиза, - успокоил я её. - Во всем Близзене нет большего разбойника, чем ваш покорный слуга.
  - Значит, я могу не бояться за свое рубиновое колье? - засмеялась очаровательная сеньора.
  - За колье нет. Но только за колье!
  Мой ответ вызвал у маркизы игривое дерганье плечиками.
  ˮКобелина вы, однако, ваша светлость,ˮ - сомлел я от самодовольства. На данный момент быть Гонзаго мне нравилось.
  Первую треть дороги нас донимала Дю Лоак. Маркиза с воодушевлением и скоростью матричного принтера, выдавала новости светской жизни первопрестольной.
  Барон Дю Серсо повздорил с идальго Гильгеро из-за дочери герцога Ронско. Первый проткнул второго.... Молодой повеса Грюнер, пасынок могущественного министра двора, устроил ссору с двумя собутыльниками под красными фонарями "Лукреции" и был убит. Подозревают, министр, желая избавиться от беспокойного приемыша, подкупил молодчиков.... На день Святого Фара, гвардейцы пажеского корпуса и воспитанники императорской воинской школы не поделили трактир. Противостояние закончилась безобразной резней. Пятеро гвардейцев убиты, а воинская школа недосчиталась семерых.... Статский советник Монгюр убит в одном из флигелей Ари Парти молоденькой провинциалкой. На теле убиенного насчитали сорок две колотые раны.... Граф Маркарт, застав в своем доме любовника жены, изрубил в куски неверную супругу и потерявшего бдительность воздыхателя.... Сыновья банкира Бонгари, обвиняются в незаконных манипуляциях недвижимостью. Старейшему дому грозит разорение.... Баронета Рокалина, неизвестно за что, с бала-маскарада в честь убытия десятого Императорского полка под Ла Салану, препроводили в гарнизонную тюрьму.... Граф Мерате выплатил тридцать тысяч за возвращение сына из Дю Рионского плена. Поговаривают, мерзкие еретики оскопили несчастного юношу.... Граф Пистоя заподозрен в сношениях со скупщиками краденного. В его коллекции редкостей обнаружен фолиант, пропавший год назад из собрания аббата Лафрэ.... Маркиза Жюнкью родила двойню, но отцом близнецов является не дряхлый супруг, а молодой герцог Пираб, отбывающий ныне ссылку в Амантеи.... Жрицы Кабиры обрушились на Таронну, что в Гельдерне, в поисках последователей вероотступника Оуна-сапожника. После учиненного жрицами следствия в городе не наберется и трех тысяч горожан из прежних десяти. ...Знаменитый провидец Глер предсказал императору долгую болезнь, которая сама излечится сразу после победы над Малагаром. ...В уезде Скро, прилегающему к сванским низинам, отмечены случаи заболевания Розовой чумой. Всех там побывавших в последние пять декад задерживают и отправляют в Крюсс на годичное поселение.... И так далее и так далее, и так далее. До спазм в аппендиксе....
  ˮСодома какая-то,ˮ - охеревал я от треска маркизы, в терпеливом ожидании, когда же она заткнется.
  Югоне заткнулась. Перевести дух, поправить тюрбан, стряхнуть пушинку с кружевной манжеты, глянуть в отражение в стекле.
  ˮДошла очередь и до Гоморры,ˮ − заподозрил я худшее и не ошибся.
  Благороднейший принц крови на одной из тайных пирушек неблагородно взял силой дочь Мурра, нотабля и рыцаря Золотого Клинка.
  - Представляете, в каком гневе был император? - маркиза в чувствах всплеснула руками. - Его величество на шесть декад посадил сеньора Энрике под арест в Хеймский замок. Несчастную Лидин указом отправили в монастырь Святой Кии, а нотабля сослали подальше в Аргон, воевать с горцами!
  И опять пошли-поехали монологи о столичном житие. Рассказ о несчастной любви баронессы Рид к колесованному за гомосексуализм графу Поппэ, мог бы лечь в основу многодневного сериала. Захватывающее повествование о развязке извечной кровавой вражде семейств Глассов и Бойа, достойно номинации на Нобелевскую премию. А похождения по злачным пригородам Хейма виконтессы Аюм, обряженной в мужскую одежду - жемчужина авантюрного жанра.
  По логике вещей маркизе следовало, снова вязть паузу передохнуть. Но где женщины, а где их логика? Расстояния немыслимых далей! Вот и Югоне, не исчерпав желания говорить, доверительно поведала о своей помолвке с баронетом Гидеоном де Бриме, и полученном от него в знак любви, кольце с бриллиантом, на гранях которого выписаны их имена. Сам баронет, со специальным заданием от маршала Коха, уже как восемь декад пропадал в районе гор Блаженных и вернется в столицу к концу года.
  - Ги пишет, у них там каждый день война, - поделилась маркиза сведениями из личной переписки. - Варвары беспрестанно совершают налеты. А недавно сотня, где служит Ги, угодила в засаду и они чудом не попали в плен. Ги даже легко ранили в плечо. Перед самым отъездом я получила от него подарок. Трофей, взятый с убитого им знатного паладина.
  Югоне вытащила из дорожного ридикюля изысканный баттардо в ножнах из черной кожи.
  - Так. Безделица, - жеманно вздохнула она, протянув мне презент от нареченного.
  Покрутив оружие в руках, я признал штучку симпатичной. Лезвие, двадцати сантиметровое шило отличной вороненой стали, загнутый островершинный треугольник гарды, витая рукоять из белой кости и капля головки из серебра. Все в строгой пропорции веса и формы.
  - Милая маркиза, такое оружие носят на поясе с левой стороны, а не прячут в шкатулке с драгоценностями, - выговорил я неподкованной в ратных вопросах сеньоре. - Позвольте, определю вещицу на подобающее ей место.
  Не дожидаясь согласия, привстал, и, не упустив возможности пощупать маркизу за бочок, пристегнул ножны к поясу.
  - Сразу видно, бывалая путешественница, - польстил я Югоне, пришедшей в полный восторг от своего разудалого вида.
  - Ты позволишь? - спросилась она у Валери и благодарно чмокнула меня в щеку.
  - Всегда рад вам услужить, - отозвался я.
  - Ох, эти мужчины! Вечно наобещают больше, чем сделают, - лукаво укорила меня Де Лоак. - Почему вы не взяли с собой вашего барда? Он бы скрасил наше маленькое путешествие исполнением баллад.
  "Ага! Замордовать нас байками и песнями," - позлорадствовал я, но ответил вежливо.
  - К сожалению, его клинок нужнее его пения.
  - И вам не стыдно заставлять пиита, изменять высоким музам и служить презренному булату?
  - Во-первых, он служит мне, а не как вы выразились презренному булату. Во-вторых, его способностей с лихвой хватит и на поэзию, и на музыку, и на любовные шашни, и на крепкую драку. Признаюсь честно, порой я задаюсь вопросом, каких бы высот достиг этот волокита и бретер, не предпочти он харабе* всем прочим увлечениям?
  - Граф, вы нарочно интригуете меня, - загорелись глаза Югоне. - Неужели в юноше столько талантов?
  - Заверяю вас маркиза, - бессовестно гнал я рекламу. - Несмотря на юность, бард побывал во стольких переделках и историях, что будь он на маковое зернышко глупее, давно бы погиб.
  - Скажите, а второй, тот великан? - сменила объект дознания Югоне.
  - Идальго Маршалси!?
  - Да, да Маршалси. Не является ли он родственником гофмаршала Маршалси.
  - Сомневаюсь, маркиза. Обстоятельства, при которых мы свели знакомство, не свидетельствуют в пользу такого родства. А с чего у вас на такое предположение?
  - Года три тому назад, - ударилась в воспоминания Югоне, - я была приглашена в дом Маршалси, по случаю возведения его хозяина в гофмаршалы. Тогда на торжествах наверно перебывал весь Хейм. А какой бал давали в последний день! Музыка на всю столицу! Диор, сын гофмаршала, уделил мне тур менуэта. Так вот, в одной из комнат я увидела большой семейный портрет. Ваш идальго сильно похож на одного сеньора из родни гофмаршала.
  Рассказ Югоне слушала внимательно не только я. Им заинтересовалась и Бона. Ее подозрительность получила дополнительный мотив выведать, что творилось у Ксавьеры дель Ри, если к Гонзаго может статься, прикомандирован родственник гофмаршала Маршалси. Не удивлюсь, если Эберж уже просчитывала варианты верных ходов для получения сто процентных выгод.
  За разговорами добрались до Биллитэ. На отдых определились в "Пернатом псе". Очевидно, своим убогим умишком я не дорос до тонкого здешнего юмора. Понимание, почему пес пернатый осталось мне недоступным, как и прозвание заведения через улицу напротив. "Ощипанный кот".
  Вообще городок произвел приятное впечатление. Полно симпатичных девиц, у борделей дежурят зазывалы, обещая ассортимент и скидки, из кабаков льется веселая музыка и доносится чарующий смех. Магистратура по провинциальному скромна в размерах, а лобное место украшал всего один висельник, озорно вываливший изо рта язык, а из расстегнутой ширинки "чепуху".
  ,,Вечеряли" наскоро. Все друг другу немного надоели и, поскольку причин держаться тесной кампанией не было, каждый поспешил покинуть общий стол. Альвар отправился нести караул, дамы разошлись по комнатам, знойно томится на шелковых простынях пуховых перин, а я отшельником вкушал жаркую благость из глиняной бутыли. Не то чтобы я захандрил или маялся скукой. Привычное занятие героя, разбавлять бессонницу и одиночество мелкими глотками молодого игристого пино.
  На следующий день, перед отправкой, не поленился отыскать на заднем дворе грума и спросил.
  - Сколько нам ехать?
  Тот удивленно посмотрел на меня, но посчитав опасным заводить какие-либо подозрения, ответствовал.
  - Два дня, Ваше Сиятельство.
  - А быстрее нельзя?
  - Отчего ж. Коли свернуть за мостом на Юндарский Почтовый шлях, выгадаем. Дорога, правда, мало пригодна для езды в карете. Да и ехать придется лесом. В былые времена можно было остановиться на егерском кордоне, но...
  - Сколько выиграем? - перебил я в нетерпении грума. Краеведческие экскурсы меня не занимали.
  - Без малого день, - грум хотел о чем-то предупредить, но я и слушать не стал.
  - Тогда сворачивай. А по возвращению напомни, я тебе задолжал золотой.
  Грум склонился в знак понимания и благодарности.
  Альвар и рейтары выехали вперед. За ними наш ,,cтолыпин", грохоча колесами по корявой мостовой.
  ...У лавки булочника оживленно болтали кумушки-подружки. ...На втором этаже борделя кручинилась полуобнаженная грудастая Несмеяна. ...От разъяренного дедка с клюкой, по улице улепетывал босоногий пацан. ...По обочине, в тени пыльных акаций, под неусыпным оком ярко-красного петуха расхаживали куры. ...Веселый щенок трепал уворованные с оборвавшейся бельевой веревки кружевные розовые панталоны...
  Городок таял за стеклом тряского экипажа зыбким миражом. Был и не был. Тихая гавань умилительной патриархальной глуши.
  За мостом свернули на короткий путь.
  - Граф, вы понапрасну рискуете, - пожурила меня за самовольство Бона. - Леса кишат беглыми и ворьем.
  Пропускаю замечание мимо ушей. Трястись лишние сутки в душном экипаже не прельщало. В мыслях, я не раз дал оценку своим умственным способностям, благодаря которым кис с бабами в скрипучей четырехколесной коробке, а не молодецки гарцевал на резвом скакуне.
  Сменяясь, проплыли печальные пейзажи государственного неблагополучия: островки одичавших садов, зарастающие кустарником поля, брошенные хутора и фронт старых вырубок, пролегший до безымянного ручья. За ручьем, отступив от галечного бережка шаг, начинался лес. Не чахлая рощица столь любимая рязанским гулякой, а стена из вековых дерев, укрепленная вьюнами, плющами, лианами и прочими ползущими растениями.
  Карета осторожно покатила в узкую прорезь дороги. Где-то вверху, солнце золотило маковки лесных гигантов, а здесь, внизу, царили легкие сумерки и душная сырость. Невесело и еле слышно чивкали птицы. Легкая белка прытко взлетела по стволу и спряталась в потаенном дупле. Под поваленной сушиной мелькнул рыжий хвост лисицы. Из травы высунулся полосатый кабанчик. Глянул одним глазком, дернул щетинистым пяточком и юркнул обратно, поднимая со стеблей осота лупоглазых стрекоз.
  - Какие дикие места, - завздыхала маркиза, очевидно, привыкшая путешествовать от гостиницы до гостиницы.
  - Романтичные! - поправил я. - В темно-синем лесу, где трепещут осины. Где с дубов-колдунов, облетает листва....
  Я конечно не Семен Семенович Горбунков, но получилось здорово!
  - А где мы остановимся? - в голосе маркизы звучало ожидание обещаний Лувра или Петергофа.
  - На егерском кордоне, - сдержано проронил я. Моя бровь многообещающе дрогнула, выгнувшись вверх.
  - Это должно быть забавно, - вдохновилась Югоне.
  - Забавно?! - вмешалась в наше воркование Бона, и, сотворив снисходительную мину предупредила. - Забавно будет по приезду.
  Немой вопрос во взгляде маркизы, потребовал у меня разъяснений.
  - Сеньора Эберж, вероятно, намекает на мелкие неудобства, - дипломатично соврал я. - Но, в конце концов, мы с вами путешествуем!
  Злосчастный кордон, напоминал пакгауз из дешевых вестернов и располагался в десятке шагов от дороги, за периметром ограды, от которой остались лишь опорные столбы, прожилины и кое-где, в основном по углам, добротный частокол. У левой части строения, пострадавшей от разгула огненной стихии, вывалилась торцевая стена, вместо крыши в небо торчали концы рухнувших стропил и потолочных перекрытий. Закопченная до черноты, но по непонятным причинам уцелевшая правая часть, позволяла питать скромные надежды на цивилизованный отдых. Надежды настолько скромные, что даже мне, замшелому герою, они представлялись весьма и весьма мизерными.
  Гнетущее впечатление от порушенного пожаром жилья несколько скрашивали колоритные развалины древнего капища, поднимавшиеся на заднем плане, да сиротинка-озерцо, серебрившееся в дальнем краю поляны, под сенью необхватных тополей.
  - Не удивлюсь, если где-нибудь тут припрятано награбленного барахла, - указал я Югоне на каменных стражей безвременья. Та ответила несчастной гримаской. Бедняжку и неженку жрало комарье, и донимали мухи.
  - Это и есть, дорогая маркиза, обещанный егерский кордон, - прощебетала довольная Бона. Какой случай куснуть столичную задаваку! - Говорят в Хейме гостиницы выглядят лучше.
  Маркиза не спустила провинциалке занозистость и не осталась в долгу, ответив колкостью на колкость.
  - Ах, сеньора Эберж, сразу видно вы не частый гость в Хейме. Иначе бы вам довелось побывать в дырах и похуже. - Югоне повернулась к Валери, и уже ей пояснила. - У нас в позапрошлом году, с легкой руки любовницы Гельдернского нотабля, вошло в моду устраивать пирушки в тавернах на столичных окраинах. Вот уж где халупы так халупы. Грязь, тараканы, нечистоты.
  - И вы там..., - Бона не собиравшаяся уступать языкастой гостье, брезгливо затрясла пальчиками.
  Югоне с гордостью поделилась подробностями вылазок в народ.
  - Ели капусту с крольчатиной, печеный на углях картофель, кашу из тыквы с куриными пупками. Пили медовуху и свекольную брагу. Спали вповалку, на соломенных матрасах на полу. И даже мылись в бочках и поилках.
  ˮЖуть!ˮ - представил я себе умывальники, биде и прочую гигиену столичных окраин.
  - Вам понравилось!? - в притворном ужасе обомлела Эберж.
   - При чем тут понравилось!? - возмутилась маркиза недогадливостью собеседницы. - Если не хочешь выглядеть белой вороной...
  И пошло поехало. Слово за слово... Пикировка медленно и верно перерастала в ругачку. Сочтя за благо удалиться, я кликнул рейтар, осмотреть дом изнутри.
  Камора десять на четыре. В углу полати, устланные прелой травой. Посередине разбитый в хлам стол, перевернутые лавки, мародерски выпотрошенный комод и развороченный по камешку очаг.
  - Приведите в божеский вид, - приказал я топтавшимся за моей спиной рейтарам. Служивые с неохотой взялись за дело. Их-то нанимали рубить головы, а не копаться в мусоре. Тем не менее, приказ они выполнили. Тогда же произошел неприятный инцидент, обнаружили гнездо рогатой гадюки. Ядовитая тварь попробовала отстоять свои права на территорию, но пала в неравной борьбе под пинками армейских кирзачей.
  Наведя кое-какой порядок, рейтары удалились. Наверное, потолковать с бочонком вина, притороченному к седлу Альвара.
  - Дорогуша, - обратился я служанке, скромницей стоявшей в сторонке от шипящих друг на дружку маркизу и Бону. - Приглашай сеньор. Самое время подкрепиться куском и чаркой.
  Вид убогого приюта доканал моих спутниц окончательно. Им даже ругаться расхотелось. Югоне оборвала речь на полуслове, Бона сердито вздыхая, отошла к окошку. За оконный пейзаж вряд ли ободрил её. В зарослях саженной конопли стоял сортир, покосившийся набок и с расхибаренной дверью.
  - Голубушка, нельзя ли быстрее, - поторопил я замешкавшуюся служанку.
  В скорости прихваченный в дорогу харч ждал нас на столе. Поев без должного аппетита холодного мяса, фруктов и вина, мои спутницы нисколько не подобрели. Даже наоборот, презрев собственные разногласия, консолидировались, и были готовы распять меня на сучковатой и занозистой столешнице. Угроза расправы витала в воздухе, и я во избежание ненужных эксцессов порекомендовал дамам лечь спать пораньше, воспользовавшись полатями. Они в один голос, наотрез отказались и вернулись в карету. Я был не прочь присоединиться к ним. Как говорится, в тесноте да не в обиде. Но кто же меня сладкоежку пустит в малинник?
  Швырнув коркой в стрекотуху сороку и, захватив двухслойный (ветчина-сыр) бутерброд, отправился в легкий променад по окрестностям. К рейтарам заглядывать не стал. Молодцы ретиво собачили вино и весело гоготали. Мое присутствие могло их стеснить. Портить подчиненным отдых не в этике героев. Потому я прямиком, через заросший выпас, устремился к озерцу.
  В выложенный камнем, круглый как по циркулю, котлован, по отводящей трубе поступала часть потока лесной речушки-тихони. В прозрачной до дна воде, среди редких стеблей водорослей сновали гольяны и золотистые окуньки. Не беспокоясь вогнать в краску невольных наблюдателей или наблюдательниц, я разделся и, разбежавшись, сиганул в водоем. Кайф, так кайф! И ни какая финская баня с телками не сравнится с нежной лаской прохладной воды! Да что баня!? Жара, пот и кряхтение. А телки!? Тоже самое! Жара, пот и кряхтение. Только по иной причине. А тута! А и здеся!
  Плескался и нырял от души. Как в пацанстве. То, задержав дыхание, погружался на глубину и, превозмогая резь в глазах, выискивал на дне невесть что, то ложился на воду и, раскинув руки, колыхался на слабой волне, подставляя грудь, пузо и срам под лучи желтого доброго солнца.
  Натешившись водой до приятной усталости в мышцах, повалялся на бережку, вяля загаром бледные бока. Снова купался и снова валялся, находя особую радость в кратковременном одиночестве и в отрешенности от земных дел и забот. И ничегошеньки не довлело надо мной. Ни мой пропахший кровью и перегаром героизм, ни жалость по бессмысленно истраченным годам, ни сладкая пустота надежд и ожиданий.
  Веры нет. Над отечеством дым.
  И взываю я к Небесам.
  Заберите меня молодым,
  Побродить по райским лесам.
  Увы! В рай пускать таких, как я строжайше не велено. И оттого приходится тянуть время, изощряясь в глупостях великих и малых. Иначе ведь не объяснить, зачем покидать благодатный берег и отправляться на руины реликта минувших эпох.
  Впрочем, в данном случае есть смягчающие обстоятельства. Не выбери я стезю записного героя, наверняка посвятил жизнь, копанию в темном прошлом народов и стран. Занесенные песком города, неизвестные цивилизации, вековые тайны, древние ловушки и опасности. Ребусы покруче, чем угадывать в азиатских рожах замаскированного врага. Кстати, моими любимыми фильмами были и остаются опусы об Индиане Джонсе, неугомонном труженике по розыску приключений на свою ученую шею.
  Найти потерянный ковчег или запнуться о Святой Грааль я конечно не рассчитывал. Но кто поручится за невозможность обратного? Кто засвидетельствует, что у бывшего героя с Госпожой Удачей полный развод? Даже у меня самого язык не повернется сказать такое!
  На насыпном пригорке, в пентограмме, пять испещренных рунами стел. В середине шар со стесанной вершиной. Вокруг фрагменты и осколки разбитого камня, остатки колонн и арок, вросших в землю плит, очень похожих на надгробья. Словом путному археологу есть, где помахать лопатой и покорпеть с кисточкой и скребком. Я же, за неимением под рукой оснастки гробокопателя, ограничился измерениями. Вокруг шара - десять шагов, длина грани пентаграммы - двадцать пять. И ни единого признака ценных для мировой науки или моего кармана находок! Глазастый череп у одной из стел понятно во внимание не принимался.
  Поплутав среди развороченного базальта еще некоторое время, пристроился полежать в теньке.
  От травы шел тягучий аромат. Яростно цокотали кузнечики, роилась, блестя на свету, янтарная мухота. В головах шуршал какой-то грызун. Его тревожное тонкое попискивание отчетливо слышно. Перламутровая ящерка нагло шмыгала туда-сюда через мою руку. Между двух старых высохших репеин, в кружеве паутины, караулил раззяву-жертву паучок. Слабый ветер, гнал по воздуху пушистые зонтики семян неведомых мне растений.
  Глаза мои незаметно сомкнулись в сладкой дреме...
  ...Меня собирались венчать и линчевать одновременно. Стою на табуретке в дорогом фраке и с петлей на шее. Надо мной держат корону Российской империи. Рядом невеста. Вся в белом, в фате и на девятом месяце беременности. Над ней - диадема всемирного конкурса красоты. Перед нами батюшка, дородный дядька с огуречным носом и бородищей до пупа. Телеса служитель веры наел не малые. Такие, что загораживал алтарь и меланхоличного служку с разносом в руках. Батюшка втихую над разносом махинировал и через плечо подсматривал за мной подбитым глазам. Волнуясь, на всякий случай, я оглянулся. Позади группка феминисток. Треть из них, те, кого давным-давно покинул я, остальные, кто выставили за дверь меня. У доброй половины в руках бейсбольные биты, у оставшихся венки в траурных лентах. Дорогому и единственному, на вечную память!
  В легкой панике снова смотрю на попа. Отче, закончив приготовления, с удовольствием чего-то выпил из посудины с разноса, неровно подышал и, молодецки расправив плечи, повернулся к собравшимся. На миг воцарилась гробовая тишина, сразу же прерванная хором певчих с галерки.
  Обручальное кольцоо!
  Не простое украшенье!
  Двух сердец одно решенье!
  Обручальное кольцоо!
  - Как же ты умудрился? А? Девицу то? - подступился ко мне батюшка, размахивая кадилом, что лиходей кистенем.
  - Так ведь любовь, Ваше Степенство, - промямлил я и подумал.
  ˮЧто за нахер!? Малюта в ад загонял, теперь поп в семейный рай хочет определить!ˮ - осенить себя оберегающим крестным знамением помешали скрученные за спиной руки.
  - Любовь говоришь? - не поверил батюшка и обратился к невесте. - Он тут про любовь толкует, охальник.
  Слова священнослужителя оживили новобрачную, стоявшую до этого безмолвной статуей.
  - Сейчас будет ему любовь! - и поддерживая живот, невеста пнула табурет.
  Чудом удержался на хлипкой мебели.
  - Ты чего! - возопил я, по-гусиному вытягивая шею в петле. Жесткая веревка передавила дыхание.
  - А вот чего! − и суженная отступила назад.
  Для разбегу...
  ...Шум шагов прервал забавный сон. Я приподнялся на локти и увидел Альвара. Не доходя метров шесть-семь, будто упершись в незримую границу, он остановился и заговорил. Быстро-быстро, почти взахлеб, так что спросонья я едва его понимал.
  - Полагаю, наша ссора не ухудшит ваших взаимоотношений с Валери, - и, сделав короткую паузу для вздоха, предупредил. - Извинений я не приношу и не принесу никогда.
  Гонзаго я или нет, но отповедь родственнику дал.
  - Касаемо Валери не вашего ума дело, - как можно холодней, произнес я. - А извинения мне нужны не больше, чем рейтару бигуди.
  - Во второй раз я просто проткну тебя Гонзаго, - пообещал Альвар. - Никакая молитва не спасет тебя. Да и есть ли на свете, кому произнести её, за спасение твоей никчемной жизни.
  - Приглядывайте, лучше молодой человек за дорогой, - напомнил я ему о возложенных обязанностях.
  Альвар, не говоря более не слова, ушел, и я снова завалился полежать на травку, послушать цвирканье кузнечиков, гуд пчелок и звень мух. Настроение, не смотря на неприятный разговор, оставалось лирическим, а из желаний превалировало одно, отделаться от гонзаговской семейки с ее придворными тайнами и вернуться к беззаботному круизу по империи Геттер с конечной остановкой в Ожене.
  Я, было, принялся строить планы на кабаки и притоны Тиара, как снова послышались чьи-то шаги.
  "Спокойно полежать не дадут!" - рассердился я, гадая, кого несет нелегкая.
  - Вы хитрец, граф, - прозвучал голос Югоне у меня над головой. - Мы задыхаемся в душном экипаже, а вы блаженствуете в прохладной тени.
  - Блаженствую? − я приподнялся на локтях. − Полноте Югоне. Трудно назвать блаженством несения караула.
  - Так значит, вы взялись, охранят наш покой? - кокетничала Дю Лаок.
  - А вы думали, я вас бросил?
  Разговаривать с дамой лежа не учтиво. Пришлось подняться.
  - От чего вам не спится? - спросил я причину бессонницы. - Или вам мешают?
  - Не переношу этих жучков, паучков и мух. Мерзкие создания так и норовят укусить или забраться под платье.
  - Могу понять их желание, - состроил я даме глазки.
  Югоне сделала вид, что не поняла намека.
  "Разъясним," - не унывал я. Сказывалась высокая квалификация и богатейший опыт по играм в непонятки.
  Бросив взгляд, нет ли кого поблизости, я взял маркизу за руку и притянул к себе. Она не вырывалась. Должно быть, в столице подобное обхождение не в диковинку и уединение используется по назначению без проволочек и занудства.
  Поцелуй был долог и сладок. Так долог, что во мне забурлили инстинкты, и так сладок, что подталкивал к дальнейшим наступательным действиям. Я, прижался к маркизе и, жарко дыша в нежное ушко, провел рукой по бедру вниз, рассчитывая обратным ходом задрать ей подол. Югоне легко раскусила незамысловатый маневр.
  - Граф, граф, - призвала она меня к благоразумию. - Нас увидят.
  - Они не догадаются, - сострил я, тиская маркизу за округлости.
  - Ой! Моя фибула! - огорченно вскрикнула Югоне, разрывая кольцо моих рук. По правде я не заметил, что бы с маркизы что-нибудь пропало.
  "Интересно в здешнем УК есть сто шестидесятая статья?" - подумал я, предполагая, что толком не начавшись, тисканья и поцелуи закончатся.
  - Фибула! Аметистовый трилистник! Она упала в траву! - разнылась красотка.
  Я посмотрел под ноги. В таких зарослях ее будет трудно отыскать. Если конечно фибула действительно упала.
  - Подарю вам новую, - пообещал я расстроенной маркизе. - Краше прежней.
  - Нет! Нет! Она дорога мне как память. К тому же фибула очень старинная.
  - Тогда давайте поищем, - предложил я маркизе, предприняв попытку снова заключить ее в объятья и повалить.
  - Ох, эти противные букашки, я так их боюсь, - запричитала маркиза, не даваясь в мои загребущие руки.
  - Хорошо, отойдите в сторону, - вызвался я добровольцем.
  Югоне отступила назад, оставив меня шарить в траве. Поиски были долгими и успешными. К удивлению, фибулу я нашел. Выхватив из моих рук обретенную пропажу, и послав мне воздушный поцелуй, Югоне убежала, чуть ли не вприпрыжку. Глядя ей вслед, я прикидывал, какую бриллиантовую безделицу ей следовало подарить, что бы она оказалась более покладистой.
  Оставшись один, присел на осколок каменной плиты. Над поверхностью трав, над желтыми, белыми, голубыми, бледно-розовыми чашечками цветов, порхали беззаботные бабочки, жужжали упрямцы шмели и работяги пчелы.
  - Надеюсь, больше никто не приволочется, - пожелал я себе, приглядывая новое место завалиться на боковую.
  Надеждам моим было суждено разбиться, что вольному бригу о подлый риф.
  - Ваше сиятельство! - позвали меня робко.
  Я обернулся. Из-за черной стелы, боязливо выглядывала служанка, прихваченная из Эль Гураба.
  - Ваше Сиятельство, - повторила она обращение.
  - Ваше Сиятельство, весь здесь, до копейки. Дальше что? - в недовольстве рыкнул я и, намереваясь побыстрее разделаться с очередной напастью, энергично поманил нарушительницу графского уединения.
  Девица, путаясь подолом в высокой траве и запинаясь в рытвинах, подошла. Приятное личико её густо покраснело.
  "Рейтары, сучье племя напоили," - заподозрил я бравых ребятушек в глупой шутке. Но, приглядевшись внимательней, обвинение с подопечных Альвара снял. Служанка боялась меня до столбнячных судорог.
  - Я... Я..., - зазаикалась от лишних переживаний девушка.
  - Внятней и живее, - в приказном порядке поторопил я, перетрусившую деву.
  - Я хотела попросить вас за брата, - набравшись смелости, выпалила она и зажмурилась от собственной дерзости.
  "Вот так кумовство с заднего двора и торит дорожку в большом мире," - нахмурился я, не зная, что и ответить.
  - Как тебя звать, - спросил для начала я радетельницу за родственника.
  - Элия.
  - Так что с твоим братом, Элия? - задал я, следующий вопрос, разглядывая неурочную просительницу. Стройна, миловидна и, не смотря на юность лет вполне сформирована. Невеста вся в прыщах, дозрела, значит. Впрочем, прыщей у неё не имелось.
  - Он... он сидит в тюремном подвале Эль Гураба.
  - Прискорбно, дитя мое, прискорбно, - сочувственно завздыхал я добрым дядюшкой. - И что он натворил?
  - Он задолжал... Совсем не много...- и не успел я уточнить у Элии, на какую сумму влетел еёшный братец кролик, что его маринуют в каталажке, как она, запинаясь на каждой букве, каждом слоге и слове, предложила. - Если я сделаю кое-что для вас... Если вы... То тогда... Вы простите Доэля и отпустите его домой...
  "Ух, ты!" - опешил я от заманчивого бартера и слегка напрягся. Не скажу где.
  - Садись, - указал я девушке на замшелую базальтину.
  Элия торопливо закивала и принялась расшнуровывать платье.
  - Сказано садись, а не ложись, - поправил я её. - Чтобы сесть ничего снимать не требуется.
  Запунцовив пуще прежнего, Элия примостилась на краешек камня.
  Руки у нее дрожали на манер моих с озверенного похмелья.
  - У меня еще не было мужчины, - голос Элии стал тихим-тихим, почти беззвучным. - Доэль должен всего пятьдесят золотых реалов, - она тихонько всхлипнула. - Он болен... И у меня больше никого нет. Совсем-совсем. Отпустите его...
  "Ну, почему я не злодей? - с ироничной издевкой вздохнул я. - Явил бы высочайшую милость. Порушил девичью честь, - и вторично присмотревшись к девушке, сокрушенно покачал головой. - Ох, не правильно меня воспитывали! Ох, неправильно!"
  - Хорошо, - соглашаюсь удовлетворить просьбу. - Я освобожу твоего брата, - и тут же жалею. Элия опять теребит шнуровку платья. - Освобожу под твое поручительство вернуть долг.
  Она не поверила ни единому моему слову. Точнее, не поверила, что Гонзаго так просто возьмет и выпустит брата из тюряги.
  Честного человека её взгляд бы оскорбил.
  "Значит Гонзаго, ебун косоголовый, взаимозачеты натурой практиковал, - обвинил я двойника, сурово, но с пониманием. - Мне что делать? Не землю же есть!"
  - Поручительства достаточно, - убеждал я девушку. И желая, поскорее завершить скользкий разговор, вдруг поддамся искушению, сказал. - А теперь ступай к сеньоре Валери. Ступай!!!
  Элия нерешительно поднялась.
  "Эх, а титьки-то у неё какие! И попа ладная!" - екнуло у меня, где-то в области печенки и в голове пронеслась подленькая мыслишка.
  Девушка ушла, оглядываясь через каждый шаг. Когда она скрылась, мысленно перекрестился.
  "Сучимся, господин герой," - упрекнул я себя за еканье в организме. Но известно, герои не всякий раз снисходят до оправданий. Даже перед собой.
  Мой взор непроизвольно вернулся к стеле, за которой пряталась и за которой исчезла девушка. На темном боку камня едва заметно выделялась алебастровое пятно. На поверхности пятна рука вандала грубо процарапала не замысловатый крендель, отдаленно напоминающий скрипичный ключ. Дурной пример заразительный, и я возжелал увековеченья своего пребывания в здешних диких краях. Сидя на корточках, кончиком дагассы, уверенно вывел под начертанным знаком двухстрочное "Лех фон Вирхофф". Надпись получилась ровной и симпатичной. Подправляя хвостик последнего "ф", я неосторожно усилил нажатие. Клинок, проломив непрочный алебастровый слой, провалился в пустоту.
  Сердце забилось неровно и через раз. Если открылся лаз в пещеру Али Бабы, не обязательно оповещать посторонних. За Грааль может и причислят к святым, но оставят нищим.
  За алебастровым слоем, в неглубокой нише, хранился тугой сверток кожи, испещренной незнакомыми письменами, похожими на курячьи следы.
  - Не мешает граматешки набраться, - высказал я вслух пожелание. Заклинание на деньги очень бы пригодилось.
  В свертке два футляра, побольше и поменьше. Понятно, руки потянулись открыть больший. На розовом бархате лежала золотая змея. Клыкастые челюсти твари надежно сцеплены с шишкастым хвостом в замок. Но сама рептилия - так ошейник, а на нем - подвеска, в золотом обруче жуткий до правдоподобия глаз, выполненный неведомо из чего и производивший неприятное ощущение будто держишь на ладони не чудачество ювелира, а настоящий орган, пусть и не человеческий.
  - Если счастье повернулось к вам лохматою..., - призадумался я, как поступить и, не мудрствуя скорехонько спрятал находку под одежду. - Ты не больно обольщайся, а сравни её с другой.
  В меньшем обнаружился изумрудный клык величиной с мизинец.
  - Дантист талантище! - удивился находке я. - Спрашивается, в чей чудесный ротик, готовили, сей дорогостоящий имплантат? И кого собирались потом кусать?
  Не придя ни к какому значительному выводу, по-хозяйски находку прибрал, приобщив к глазу и монете, полученной в "Голубке и горлице".
  В размышлениях о непредсказуемости Судьбы, могущей ни за что ни про что щедро одарить или до последнего обобрать, я слонялся среди безмолвных руин. Не ошиблась ли старушенция, всучив мне земные богатства? Не надумала ли компенсировать перепавшие от неё на мою долю зуботычины? Или авансировала получение новых?
  - Пошарим еще, - решил я продолжить розыск неучтенных материальных ценностей, сочтя задаток недостаточным.
  Но удача редкая гостья. Сколько не разглядывал стелы, не высматривал в заросших густой травой подножий надгробных камней, даже намека на клад не обнаружил. Так и прошлындал до всеобщей побудки.
  Взвизгнул свисток, и послышались отрывистые команды Альвара. Переспавшие лишку рейтары неохотно вставали с травяных лежанок и, замученные и взъерошенные, тянулись к заветному бочонку. Чья бы армия не была, чью бы сторону не держала, под какими бы знаменами не стояла, за какое бы правое дело не билась, распорядок везде одинаков. С какой ноги не встань − марш на водопой!
  Вскоре лагерь оживился движением, голосами и суетой. Я вернулся к своим дамам. Вознести молитву Благодарения и подкрепиться малыми крохами: маринованным свиным желудком нашпигованным копченостями, нежирной ветчинкой, пряным сырком и запить "сухие корки" ключевой водицей нареченной при разливе "Печаль лозы". Ничего из перечисленного на мою долю не перепало. Судя по взглядам, леди поголовно прибывали в дурном расположении духа и ни сколечко меня не любили. Валери за то, что я как был Гонзаго так им и остался, Бона за то, что тупоголовый осёл не послушал и завез в несусветную глушь. Югоне за горькое разочарование в романтике не очень дальних дорог. И ведь не поспоришь.
  
  
  8.
  
  В Капагоне жили отнюдь не в крайней бедности. Замковые стены метров двадцать высотой. Башни с клыкообразными бойницами - суровая ощерившаяся мощь. Донжон - предупредительный перст, воткнутый в небо. Огромный подъемный мост, через заполненный водой ров, шире Красной Площади, а въездные ворота, что двери в чистилище. Начинка же каменного пирога поражала до слез благоговения. Аментийский мрамор, полированный гранит, надраенный красный кирпич, колоннады, аркады, портики - глаза разбегались! За такое наследство можно простить родителю и поротую задницу, обязательную школу и женитьбу не по любви.
  Карета остановилась у беломраморного парадного крыльца. Лакей, с рожей обкурившегося индийской махорки, распахнул дверцу кареты. Я первым вывалился наружу, забыв о галантности.
  - Вас ждут, сеньор граф, - пригласил лакей. Все остальные, в моем понимании, могли потолкаться в очереди у порога. - Вам надлежит поторопиться!
  В подернутых мутью глазах слуги не отразилось ни тени чувств, и уточнение ,,поторопитьсяˮ прозвучало особенно неприятно. Видно старикан дотягивал последние часы в желании увидеть сынка и попрощаться с ним. Но не все так очевидно, как казалось. В Зале Приемов меня перехватил дворецкий. Мощного сложения, припадавший на левую ногу, мужик. Вылитый киношный пират.
  - Сеньор Лехандро, позвольте с вами переговорить, - испросил дозволения Борбоза, и отвел меня в сторонку. - Сеньор граф, вы не должны терять ни минуты, - прочитав недоумение на моем лице, пояснил. - Его Сиятельству немного лучше и он просит вас незамедлительно отправиться в Шарли. У настоятеля монастыря гостит знаменитый столичный лекарь. Вы должны убедить мэтра Букке приехать в Капагон. Его консультации крайне необходимы вашему батюшке.
  - А что ближе лекарей нет, приглашать залетного? - спросил я у Борбозы. Перспектива тащиться, куда бы то ни было, мало прельщала. Хотя и нести караул в головах у отдающего богу душу старца, тоже еще та забота.
  - Были бы, не велось бы и речи! - возмутился моей черствостью дворецкий. - Местные, близзенские, способны лишь выманивать деньги, а не лечить.
  - А замковый?
  - Он по крайне мере честен и сам настоял вызвать мэтра Букке.
  - Что прямо сейчас отправляться? - вздохнул я, ища сострадания. Хотелось пожрать, попить и сходить по малой нужде.
  - Болезнь не будет ждать, сеньор Лехандро! - настаивал дворецкий.
  - С каких пор старость стала болезнью, - проворчал в полголоса я. - Куда мне?
  - У крыльца Штандартов вас поджидает дубль-капитан* Лёфф и его люди. Для вас приготовлена лошадь и необходимое в дорогу. Вам понадобится прислуга?
  - Кажется, не я здесь болен, - надменно отказался я от нянек.
  - Хорошо, - удовольствовался отказом Борбоза и на дорожку утешил меня. - Пока вы будете в отъезде, за Его Сиятельством присмотрит ваша тетка, Мелисса.
  "Тогда мне точно на выход," - отогнал я сомнения в правильности совершаемого. А сомнения были. Не под таким ли неуклюжим предлогам хотят меня задвинуть куда-нибудь в местные Кресты. Или по тихой грусти пристукнуть, как самозванца и вора. Вариантов, собственно, много. У них. У меня же... только светлая боль остаться живым. Да и перед работодателем стыдно.
  - Проводите меня к капитану, - схитрив, попросил я дворецкого. Сослаться на склероз и уточнить, где упомянутое крыльцо в отчем доме находится, выглядело бы странно. Причину своей просьбы обосновал. - Заодно расскажите, что спровоцировало обострение болезни.
  Рассказ Борбозы скуп на подробности. Скупее строки больничного листа. Занемог де ваш батюшка, да и все. То ли преклонный возраст тому причиной, то ли просквозило в винных подвалах, толи запарился, гоняясь за сисястой молодухой, то ли уездила залетная проблядь. Конечно, ничего подобного дворецкий не говорил. Это уж мои предположения. В меру испорченности и извращенного понимания правды жизни.
  У крыльца Штандартов меня действительно ждали. Дубль-капитан Лёфф, геройского и невеселого вида кабальеро с глазами в "легкую разбежку" и полтора десятка охраны, поголовно ландштурм* третьей очереди, добиравшие баллы на повышенную пенсию.
  - Рад видеть вас во здравии, сеньор граф, - вежливо поприветствовал "за себя" капитан. Его подчиненным, судя по безразличию на харях, глубоко плевать на мое драгоценное. Их оторвали от сна и кормежки, заставив влезть в седло. Какое тут рады!
  Конюх подвел каурого жеребца под расшитым серебром седлом. Из чувства мстительности я молодецки впрыгнул на лошадь, перехватил повод и, вскинув животину в свечку, проорал.
  - Оставим любезности на возвращение!
  Наша кавалькада понеслась прочь, поднимая пыль и, шумя, как бронетанковая дивизия. Цокали копыта, бренчало оружие, вполголоса стонало и материлось ополчение. Если и готовили ловушку, то общепринятого бесплатного сыра я не учуял. Хотя вполне могли пошло и скоро прирезать без всенародной мороки.
  В Ассаль прибыли к самой Приме. Успели только спешиться у "Виноградного лиса", да передать лошадей на попечение запитому обормоту, приписанному к хозяйской конюшне. К третьему удару мы расселись по столам, к шестому дружно запрокинули кружки.
  - Да простятся нам грехи наши, - заключил Лёфф, допив до дна.
  Дружина тут же охотно зарядила по второй. А как иначе вымолить прощения? Только в кабаке и приналегши на выпивку.
  - Останемся здесь? - обратился ко мне капитан, отставляя ополовиненную порцию. Для своего чина он подозрительно малопьющий.
  - Смотря сколько добираться до места, - яко бы в раздумьях обронил я.
  - Часа четыре, не меньше, - проинформировал Лёфф, подливая мне в вина.
  Я живо прикончил порцию. Прохладный крепленый напиток сам тек в глотку.
  - Понимаю, духовные пастыри и на порог нас не пустят до окончания служб, - высказал я предположение.
  Капитан со мной полностью согласился.
  - Шарли не Виноградный лис. Закрючились на запоры и засовы и не найдется силы способной оторвать святых отцов от молитв.
  - Тогда наливайте по полной, дорогой капитан, - приказал я Лёффу. - Тем и примечательно болтание в седле по дорогам, что можешь иногда позволить спокойно пропустить кружку другую вина, в таком вот заштатном кабаке.
  Отсалютовав, друг другу, выпили.
  - Тут неплохой бордель, - прозрачно обмолвился Лёфф.
  - Вы милейший человек! - похвалил я капитана. - А сами как?
  - Я? - вроде не понял вопроса Лёфф.
  - Или у вас моногамия?
  - Что-то вроде того, - Лёфф покрутил ботелью, рассматривая оттиск на пробке.
  - Зря. На крепкий хуй всегда спрос. А вообще вы никудышный компаньон, - в шутку обвинил я собеседника.
  Лёфф выдерживая паузу, сковырнул воск с горлышка, разливать.
  - Не набиваюсь в компанию, граф.
  − И не набивайтесь! - вылил я вино в себя, как в бочку. Горлом и нёбом ощущая легкий медово-веселый привкус жидкости. Перевернув пустую кружку вверх дном в знак окончания пьянки, поднялся из-за стола. - Распорядитесь определиться людям на постой.
  Неприятное чувство, будто спину буравит взгляд голодного удава, сопровождало до самых дверей. Не удивился бы, захлестни кто сзади мне на шею удавку. Но я остался невредим и с огромным облегчением, с высот гостиничного крыльца, обозрел окрестности. Мама мио! Что за дыра? Половина домов под соломенной крышей, на дороге мусор и коровьи лепешки, стражи порядка мертвецки пьяны и спят вповалку, в тени акаций.
  - Определенно, не Рио-де-Жанейро, - не особенно разочаровался я. В отличие от товарища Бендера, попасть в прекрасный город не было моей голубой мечтой детства.
  Сбежав со ступенек, свернул в улицу направо, и зашагал в сторону цветастого купола заезжего шапито. Самое время для сеансов и аттракционов для взрослых.
  Цирк начался до того, как удалось до него добрести. Через полсотни шагов натолкнулся на троицу местных прощелыг. Один, одежкой и ликом похожий на цыгана, держал горловину мешка, второй, объемный и упитанный, трамбовал в него дико визжащего поросенка. Их товарка, женский образ толкиеновского Горлума, стояла на шухере, крутя носом во все стороны света.
  Завидев меня, караульная предупредительно свистнула.
  Цыган завертел головой, оценивая грозящую опасность. Сочтя меня величиной для беспокойства малой, он немного сместился, заслоняя мешок и поросенка. Желая показать, что ничего предосудительного не происходит, босяк, скалясь белозубой улыбкой, крикнул мне.
  - Сеньор, не хотите ли трахнуть мою сестрицу? - и, демонстрируя предлагаемый товар, на мгновение высвободил одну руку и задрал подол горлумовской юбки.
  ...Две ходули, кривые и покрытые мхом...
  - Лучше уж тогда забор, - ответил я, заслоняясь руками от костлявого безобразия.
  - Может, желаете подержать за задницу моего приятеля?
  Цыган озорно хлопнул подельника по ягодице.
  - Не уверен, что он когда-нибудь её мыл, - корректно отказался я и от гомосексуализма.
  - Тогда пожертвуйте сирым и неимущим, - попросил толстый, взваливая мешок с поросенком на плечо. - С голоду пухнем.
  Мясистые щеки голодающего розовели молодецким здоровьем.
  - Негоже во время молитвы думать о чреве. Спасайте душу, прибывающую во грехе, - нашелся я с отказом от спонсорства любителям молочной поросятины.
  - Больше сеньору предложить нечего, - развел руками цыган и козырнул на прощание. На том мы и расстались.
  Далеко я, однако, не ушел. Городок оказался необычайно щедрым на разного рода встречи.
  - Может сеньор не побрезгует моим обществом, - обворожительно улыбаясь, спросила девица, подпиравшая в проулке высокий забор богатой усадьбы. Декольте ее платья притянуло мой взгляд, что магнит железо.
  - Сеньор, не привереда, - еще обворожительней улыбнулся я в ответ.
  - Неподалеку есть замечательный уголок, где подают вино и жареную утку в комнаты для гостей, - намекнула на программу отдыха девица.
  - Неплохо, - счел я привлекательной возможность, провести время с пышногрудой шалашовкой. - Как величать тебя, дорогуша моя ненаглядная?
  - Зия, сеньор.
  Девица, поманив пальчиками, поспешила вдоль ограды, вниз по улочке.
  ˮНазвался груздем...ˮ - хмыкнул я, не отрывая глаз от поступательно-вращательных движений зииной попы. Заодно прикинул, сколько она сдерет за перепихон.
  Какой я не был раззява, как не был увлечен созерцанием девичьей фигуры, но в последний момент, краем глаза, уловил опасность справа, из-за угла. Боевое прошлое спасло мою драгоценную персону от погибели и надругательства. Поднырнув под удар увесистой дубины, я оказался лицом к лицу с устроившим засаду неприятелем. Моим ответом послужил отработанный до автоматизма удар в переносицу, затем фирменный - ногой в грудину. Гопстопник выпустив орудие смертоубийства, тяжело, с хрустом, врезался в забор. Ему было больно, и он страдал. Ха! Больно! Как насчет яичницы-глазуньи?! С хорошим замахом я нанес вражине удар в область паха. Аника-воин всхлипнул и, выкатив бельма, обмяк в кучу тряпок и плоти.
  - Не уверен, что мы встретились и расстались друзьями, - заскорбел я над поверженным и очень напрасно. Ведь оставалась еще девица.
  Меня огрели сзади. Хорошо, сил у девахи не так много, а то бы переломила мне хребет. Я развернулся к нападавшей. Подобрав солидный дрын, Зия намеривалась исправить промах подельника. Я попятился, восстанавливая сбившееся от удара по горбу, дыхание. Это только подхлестнуло Зию к нападению.
  Плутовка действовала на удивление расторопно. От нескольких ударов мне пришлось уклониться, но затем изловчился и произвел захват её запястья. Не желая проигрывать, Зия, словно таран ударила в меня своим телом, и мы покатились по песку. Ну, в партере, особенно с дамами, я мастак! Раз-два, перевернул на живот и оседлал мою кобылку. Заломив ей руки за спину, ткнул для успокоения прекрасным личиком в песок.
  - Это что? Обещанная утка? - обратился я к поверженной полонянке.
  - Отпусти! Отпусти, хуже будет! - взбрыкивала она, не признавая поражения. Но разве геройского ездока, запросто скинешь?
  - Знаешь, не смотря на твои фортели, я еще хочу и вина и утятины. Может, пошлем за ними твоего друга? А сами..., - я ущипнул барышню за ягодицу. Какая упругая!
  - Я тебя!!!... Я тебе!!!... - сатанела Зия от собственного бессилия.
  - Лучше я..., - подзадорил я деву, чуть ли не плюющую ядом, и поддернул подол ее платья к верху. Ножки у бандитки бесподобны.
  - Ты спятил! - взвыла она, всерьез принимая мою угрозу. - Жар! Жар! Да очнись, идиот несчастный!
  - Не надо кричать, - похлопал я Зию по филейным мясам. - Расслабься и получай удовольствия.
  От моих слов девица завилась ужом. Никакого с ней расслабления. А БДСМ мне как-то.... Не мое это!
  Продолжая играть в кошки-мышки с соблазнительной пленницей, подтянул подол еще выше. До самых бедер.
  - Ого! Секретное оружие, - удивился я, выпутывая из чулочной подвязки небольшой сафьяновый кисет.
  Реквизиция предмета повергла даму в бешенство. Чего я только не наслушался, чем она только не грозила. Должно быть, от её чертыханий Жар и очнулся.
  - Забери у него ключ! - призвала она своего подельщика, но тот был полностью деморализован и лишь ойкал. Все что он сделал, сел, держась за ушибленное яйцехозяйство, жалостливо смотрел на боевую подругу. Подуть ему на ваву она в данный момент не могла.
  - Что за ключик, драгоценная Тартилла? - поинтересовался я.
  - Пошел ты...
  Зия подробно рассказала дорогу куда, как, с кем и сколько раз я должен идти. Ответ меня не устроил, а сам предмет заинтересовал необычайно. Вряд ли ключ отмыкал дверь простой кладовой, скорее "квартиру, где деньги лежат". Для прояснения сути вопроса пришлось поменять личину Казановы на маску штурмбанфюрера Мюллера.
  - Будешь вести себя, как базарная шлендра, горько пожалеешь, - грозным тоном предупредил я.
  Зия не уловила смены характеров и продолжала отчаянное сопротивление.
  - Можешь иметь меня хоть десять декад подряд! Все равно не скажу.
  - Слишком много удовольствий, - разуверил я пленницу в столь гуманном к ней отношении. - Для начала порежу твою прекрасную мордашку, так что на тебя последний золотарь не поглядит. Потом уменьшу твой чудесный бюст ровно на половину, потом... Много чего потом... Но если расскажешь, что за отмычку носила у манды, возможно отделаешься только синяками.
  - Не скажу, будь ты проклят, - не сдавалась девица, проявляя чудеса самопожертвования.
  - Как знаешь, - со спокойствием иезуита согласился я. - Жар хочешь ухо прекрасной сеньоры? Маленькое миленькое ушко, в которое ты когда-то шептал всякие милые гадости. Тебе левое или правое?
  Жар воздел на меня глаза несчастного страдальца.
  - Это ключ от монастырского хода.
  - Поподробнее, любезный, - попросил я страдающего бандита.
  Пораженец побито поглядел на Зию, извиняясь за длинный язык и испрашивая дозволения говорить.
  - Валяй, трепло! - дала разрешение напарница громилы и обмякла, заморившись держать оборону.
  - Без эпитетов, - одернул я Зию. - А ты, не тяни, выкладывай.
  Бандюган покривился от боли, давя на жалость. Нехай тебя бабай жалеет, гнида подворотняя!
  - В монастырь Шарли есть скрытый ход. Ход старый, забытый. О нем никто из обитателей аббатства не знает.
  - Еще подробнее друг мой, - попросил я Жара. - Со всеми нюансами. Если ты знаешь, что это такое.
  - В дубовой роще, что неподалеку от монастыря, есть старая полуразрушенная ротонда. В колонне, в центре начинается скрытый ход. Попасть в него можно только с крыши. А на крышу с каменного грифона у входа. В колонне лестница. Спустившись в тоннель, и доберешься до двери. Ключ от неё. Дальше очутишься в потайных коридорах аббатства. По ним можно попасть и к хранилищу и к казначейству, можно понаблюдать, что творится в библиотеке или в покоях самого аббата.
  - Теперь понятно. Благодарю за помощь и подарки. Если позволите, маленький презент о нашей встрече, - С этими словами я оторвал кусок кружев от нижнего белья Зии. - Прикажу вшить их в мою подушку, и каждый раз, когда лягу спать, буду с трепетом вспоминать ваши страсть и гнев. На сим позвольте попрощаться!
  Признаюсь, поступил бесчеловечно. Тукнул девицу по макушке, лишив сознания. Думаю, не сделай этого, она гналась бы за мной до порога харчевни.
  Вернувшись, в "Виноградного Лиса", я застал гвардию пенсионеров поголовно мертвецки пьяными... Кто дрых на полу, кто блевал, бодаясь со стеной, двое дружно горланили песню о суровой солдатской доле, в коей упор делался на воздержание от женского пола.
  - Лёфф! - позвал я дубль-капитана, поглощенного съемом смазливой крали. Врал сука про моногамию! - Трубите сбор! Мы выступаем!
  Лёфф снисходительно глянул в мою сторону и спросил.
  - Вы думаете это возможно?
  - Нет ничего не возможного, - стремительно прошагал я к столу, хапнуть на дорожку. - По коням, капитан. Всех кого не окажется в седле, объявляю дезертирами! Поторопитесь Лёфф! - и, проявляя воспитанность, извинился перед дамой. - Сеньора, прошу прощения. Вынужден похитить вашего кабальеро. Обещаю, на обратном пути он наверстает ныне упущенное. Вы еще ему скидку сделаете. А он вам за это....
  Дамочка нервно ойкнула. О чем уж она там подумала ойкать?
  − Между прочим, это дочь местного алькальда, − упрекнул меня Лёфф за вульгарности.
  − А они что не дают честным и бравым парням? Вот уж не поверю! - не принял я необоснованность упреков.
  К тому моменту как еле теплый конюх оседлал мне лошадь, Лёффу удалось поднять на ноги большую часть ландштурма, меньшую часть как понимаю, не привел бы в чувства и всемирный потом. Таким вот сокращенным составом и отправились дальше. Я гарцевал впереди, Лёфф на полкорпуса лошади за мной, остальные заведенным порядком, чертыхаясь и матерясь.
  Дополнительные четыре часа верхом, набили на моем графском заду сплошной синяк. К финишу я не сидел, а ерзал в седле. И испытывал горячее желание подложить под страдающие телеса собственную шляпу.
  Странно, но ничего похожего за собой ранее не наблюдал. Недавнее бегство из Лектура тому очевидный пример. Три дня в седле и никаких неудобств. А тут! Или проклятая задница шкурой чувствовала, мозоли от езды не самое худшее, что ее ожидает?!
  Дорога, убитая колесами тяжелых повозок, выкружила к затерянной в холмах деревушке. Соломенные крыши, беленые фасады, цветники перед окнами, на подворьях блеянье овец и брех ленивых шавок - скромность, с уклоном в нищету.
  Лигах в двух в стороне, прикрываясь лесистым пригорком, прятался от стороннего взгляда монастырь. Суровый вид стража округи навивал неприятные ассоциации с Соловками времен Великого раскола.
  Расквартировав пенсионеров в деревенском шинке, я приказал Лёффу ждать.
  - Вы поедете один? - неодобрительно спросил Лёфф, наблюдая как наши удальцы, побросав лошадей у коновязи, с воодушевлением штурмуют питейное заведение.
  - Парадный кортеж, трубачей и герольдов прибережем на черный день, - с улыбкой змея ответил я.
  - Не наседайте слишком на аббата, - посоветовал мне Лёфф. - Преподобный Трим этого не любит.
  - Буду сама обходительность, - пообещал я дубль-капитану и развернул коня на дорогу.
  Ехать предстояло час с небольшим, но я, как только пропал из поля зрения Лёффа, спешился. Зад горел, что наперченный! Впору снимать штаны и проветриваться. Свернув в лесок, так и сделал. Вот они тернии героя. Такой подробностью событий, не похвалишься на дружеской пирушке и Прекрасной Даме не предъявишь.
  Поостыв душой и окороками, продолжил прерванный путь. Потратив несколько больше времени против ожидаемого, добрался до указанной ротонды.
  Обойдя шедевр парковой архитектуры, на случай нежелательного присутствия посторонних, я привязал коня к молодому дубку. Вскарабкался на обгаженного лесными голубями грифона, а с его выгнутой спины на крышу. Еще раз, окинув бдительным оком местность, отодвинул пирамидальное навершие колонны закрывавшее вход и с подозрительность глянул в сумрак подземелий.
  - Надеюсь не канализация, - пожелал я, и протиснулся в тесный лаз.
  Спуск занял минуту. Ступил на землю, не отпускаясь от перекладины. Темно. Темнее чем в прямой кишке негра, после чернильной клизмы.
  Тут до меня дошло. Настоящая темнота! Словно в подтверждение открытия, из глубины приятно пахнуло сырой прохладой. Насмелившись, отпустился и сделал шаг.
  - Эх, сейчас бы окрошечки из холодильничка, да водочки, - размечтался я, потирая руку об руку.
  Но окрошка с холодной водкой анахронизм прошлого и прожитого. Сейчас же позарез необходим источник света. Идти в слепую − шею свернешь.
  - Надеялся на лампочку Ильича? - укорил я себя за бездумность.
  На счастье ассальские знакомцы оказались предусмотрительней меня. На каменном выступе, словно дожидалось, когда им попользуются, стояло некое приспособление, напоминающее пивную кружку с крышкой и спусковым крючком. Я взял столь любезно предоставленное в пользование осветительное оборудование и нажал на курок. Крышка откинулось, внутри сосуда чиркнуло, и появился огонь. Причем крышка служила своеобразным отражателем. В целом и общем конструкция не двусмысленно претендовала на звание фонаря.
  - Годится! - одобрил я скромные возможности освещения и направил короткий луч вперед.
  Шел быстро, гонимый врожденным авантюризмом и жаждой приключений. Мне просто горело пошарить за кулисами аббатства!
  Добравшись до железной двери, открыв замок добытым в бою ключом, и замирая от душераздирающего скрипа петель сто лет не знавших смазки, просочился в поповские закрома. Поднявшись на пять ступенек вверх, замер в начале довольно узкого коридора, уходящего вправо.
  Низкий сводчатый потолок можно было достать рукой. С капителей псевдоколонн смотрели унылые рожи горгулий. Ровный пол на пядь покрыт махрой пыли.
  - Камо грядеши? - обратился я к флегматичной упитанной крысе, размером с таксу и такой же колченогой, протопавшей в непроглядную коридорную темень.
  Я последовал за грызуном, зачем-то мысленно отсчитывая шаги. На тридцатом шаге, аккурат у разбитой амфоры, обратил внимание на меловой круг на стене. Чья-то предусмотрительная рука пометила смотровое отверстие. Глянул в "глазок". Мудреная система оптики и зеркал представила обзор не напрямую, как дыра в заборе, а откуда-то сверху из угла. Правда при столь скупом освещении и не узришь толком ничего. Тем не менее, пустующие первые пять камер, и карцер открытий не принесли.
  Десяток ступеней перехода выше и коридор стал просторней, а смотреть стало гораздо интересней. В неярком свете дежурной коптилки различались гроздья колбас, мешки с мукой, бочки и бочата с вином и маслом, и множество иного рода емкостей в коих обычно держат съестное. Полюбовавшись недоступным изобилием, я сместился дальше, к следующей белой метке. Здесь хранились лекарские заготовки: с потолка свисали пучки трав, в стеклянных бутылях мариновались ящерицы и змейки, в ретортах и колбах на медленном огне упревали чудодейственные эликсиры, попахивающие привокзальным клозетом. Над ними неусыпно бдело мудрейшее плешейшество от науки.
  Далее находилось кладбище хозяйственной утвари, потом камора с залежами барахла, покрытого вершковой пылью. В двух за отсутствием освещения я не высмотрел ничего. За то в последнем случае мне повезло несказанно.
  Сквозь негустой пар я увидел огромные чаны с водой, полки с шайками, бадейками и прочим банным инвентарем. На специальной возвышенности стояли широкие лавки. На двух из них, третья пустовала, противонаправлено, возлежали две аппетитнейшие особы. Куртизанка - скандальных форм и округлостей и Амазонка - мускулистая и суховатая.
  Над Куртизанкой нависал банщик, пытаясь массировать ей спину. Вторая, дожидаясь очереди, вольготно потягивала винцо из высокого кубка.
  - Мни, как следует, - командовала Куртизанка, двигая лопатками и прогибаясь в талии.
  Банщик старался до пота, но получалось неважно. Очевидно, мысли его были заняты другим, ибо надетый на него фартук, подозрительно оттопыривался.
  - Я стараюсь, достопочтенная Вара, - оправдывался безвинный страдалец.
  - Плохо стараешься, - не верила заверениям Куртизанка.
  - Кажется, я догадываюсь о причине его нерадивости, - оторвавшись от питья, вмешалась Амазонка.
  Банщик перевел взгляд с распластанной под его руками клиентки на вторую, и ему стало совсем худо. Он, было, приложил усилия сделать, как от него требовали, но потерпел фиаско. Его пальцы, не промяв мышц, лишь скользнули по прекрасной спине от шеи к пояснице и съехали в запретную зону ягодиц.
  - Берусь устранить помеху, - вызвались помочь подруге.
  - Что собираешься сделать? - спросила Вара, недовольная манипуляциями горе-массажиста. - Пройтись по неумёхе плетью?
  - Нет, конечно! - заливисто расхохоталась Амазонка. - Отрежу ему часть тела, что отвлекает от исполнения обязанностей.
  Служитель мочалок и пара в ужасе замер.
  - Как же он будет мочиться? - теперь уже рассмеялась Вара, через плечо, поглядывая на обмершего банщика.
  - Мы-то обходимся, - ответила Амазонка и с кошачьей грацией вытянула ногу к верху.
  Сокровенное повергло беднягу в полное отчаяние. Он рухнул на пол, заломив руки в немой мольбе. Жрицы молящему не подали.
  Вне сомнений, это были они. Вот только, что им делать в мужском монастыре? Первая мыль - об устроенной старым Гонзаго ловушке. Первое желание - незамедлительно пустится в бега. Первое сомнение - к чему такие сложности? Поостыв рассудил - моя персона не причем и жрицы в монастыре по собственной надобности. Какой? Не все ли мне равно.
  В конце, коридор переходил в винтовую лестницу, на верхний этаж. Новый паноптикум.
  ...Послушники, незлобно переругиваясь, играли в кости. ...В архивах, седовласый переписчик корпел над Святым Житием, перерисовывая иллюстрации в толстенный фолиант. ...Двое монахов чинили досмотр в келье третьего. Провинившийся понуро следил, как роются в его книгах, в секретере и личных вещах. ... Молодой клирик монотонно заучивал псалом, всякий раз подглядывая в псалтырь и всякий раз, безбожно перевирая строфы.
  Этажом выше, в комнате, у стола, заваленного книгами, листами бумаги и тарелками со съестным, монах и гражданский. Монах высок, худ и мудр ликом. Второй наоборот: низкоросл, округл, нетороплив и несколько высокомерен. Чуть-чуть. Как академик перед бакалавром. Я интуитивно заподозрил, не это ли искомый мэтр Букке.
  - Брат Ид, утрудитесь принести мне Ангория Святотатца, - обратился гражданский к монаху, прибирая со стола исписанные листки в отдельную папку. - Подумать только, у вас хранятся его Окаянные Времена! Редкость из редкостей!
  - Нет сеньор, испрашиваемую книгу я принести не могу, - отказал монах, возясь с письменным прибором. Менял старые перья на новые и подливал чернила в непроливайку.
  - Почему же? - гражданский закрыл папку и придавил её пятерней.
  - Книги Ангория дозволительно читать только крепким в вере братьям, - объяснил Ид гражданскому.
  - Вы сомневаетесь в моей вере в Святую Троицу? - блеснул очами на монастырского библиотекаря гражданский.
  - Нет, - тактично уклонился от словесного бодания монах, - но вы мирской человек и можете поддаться на уловки борзописца. Не заметите, вашу душу отравят греховные сомнения.
  - Вот еще! - возмутился любитель вольнодумства и еретических сентенций. - Я прочел всего Конора Отступника. Спорил о Юрге Верогонителе с опальным дьяконом Риенцо. В императорской духовной семинарии выступал с докладом о Умме Менско и его Тезисах порока. Самим епископом Хеймским, я был назначен в следственную комиссию по реабилитации сочинений Марка Ла Февра. И что? До сей поры никто не усомнился в моем нравственном здоровье.
  Довольный собою гражданский потянулся к вазе с фруктами. Желто-красная слива переплыла из глиняной, расписанной под ребячьи каракули, мисы в рот академику. Вздувшийся флюс энергично задвигался, уменьшаясь в размерах.
  Прожевав и аккуратно положив косточку в вазу, проситель недозволенного подбоченился, демонстрируя готовность к риторическим ристаньям.
  - Сеньор Букке, (ага! я оказался прав!) вы понятия не имеете кто такой Ангорий Святотатец! Зачем испытывать милость Троицы?
  - И в мыслях такого нет! Я лишь хочу разобраться, заслуживает ли автор Окаянных Времен и Святынь Старой Виселицы свое громкое прозвище.
  - Нет и еще раз нет!
  - Но Его Преподобие позволил пользоваться без ограничения его личной и монастырской библиотеками!
  - Очень странные у вас интересы, сеньор Букке. Рыться в духовных пакостях. Оставьте это нам, а сами лечите хвори телесные. Поверьте, так будет лучше.
  - Если не принесете мне Ангория, я пожалуюсь аббату. Вы нарушаете его предписание!
  - Вам во благо. Вам во благо, сеньор Букке. Вы верно не знаете, - монах перешел на полушепот. - Давеча к нам пожаловал гость из столицы и с ним жрицы Пресвятой Кабиры.
  - Гм!?? Тогда это многое объясняет, - Букке в задумчивости покрутил головой. - По крайней мере, вашу неуступчивость.
  - Это нечего не объясняет, сеньор Букке,- на челе монаха морщинки сошлись в суровую складку. - Без особого распоряжения Его Преподобия, я больше не принесу вам не единого тома из закрытого собрания.
  - Почему же третьего дня вы выполнили мое пожелание ознакомиться с Титом Железным Бастардом?
  - Тит Железный Бастард обыкновенный пустобрех. От него вреда не более чем от назойливой мухи.
  - Вот как! Назойливой мухи! За что же его тогда сожгли? А?
  - За то же за что казнят голодного укравшего хлеб. Другим неповадно!
  "Ясненько," - прекратил я подслушивать. Про жриц и так знал, а внимать спору двух чокнутых умников, что вдыхать пары ацетона. Кайфа ноль, одна беспросветная дурь.
  Далее по этажу хранилище парадной церковной атрибутики: расшитые на выход одежды, хоругви с ликами, золототканые покрывала, бело-голубые шарфики с литерой ,,Дˮ и т.д. Еще дальше казначейская касса. Полки с рядами толстобоких кожаных мешочков, торбы, сундуки, тазики с горками насыпанных монет, лари, предположительно, с драгоценными каменьями и золотой посудой, а так же секретер с полуметровой стопкой гроссбухов. Помнится, Жар упоминал в доступности поповских сбережений. Он не лгал. Через аккуратно выдолбленный из кладки камень. Деньгодобываюший агрегат лежал тут же на полу. В финансовые закрома просовывалось незатейливое приспособление - пустотелый шест с цангой на конце. При натягивании и отпускании веревки, протянутой внутри шеста, цанга сжималась и разжималась. Сунул шест в сундук, дернул за веревочку и денежка твоя. Не слишком прибыльно, но за час на прожиточный минимум натаскаешь.
  Не размениваясь на мелочевку монастырской казны, поднимаюсь на верх. Апартаменты заурядного буржуйства. В трапезной, по стенам панели из мореного дуба, на потолке воздушной легкости фрески, на сандаловом дереве обеденного стола посуда из мейоского черненого серебра. Ближе к окну: плетеный столик, кресло под шкурой волка и пузатый пуф под ноги. На столике шеренга бутылок и взвод разномастных стаканов и бокалов. В кабинете стул с подлокотниками, легкий стеллажик и скульптура успешного грехопадения, столь вольная и гривуальная, что задумаешься - есть ли у змеи член и не член ли вся змея? Библиотека просторна и обставлена хорошей мебелью: шкафы с книгами под стеклом, массивное бюро завалено бумагами, поставцы с раритетными изданиями и нумизматическими коллекциями. Спальня с печатью шаблонности. Ковры по стенам, ковры на полу, в центре широкая кровать под балдахином. Ну и еще картина, про костер и истинную веру.
  В столовую друг за другом вошли двое. Чинно и важно как при крестном ходе. Мужчина в пурпурном дивитисии, сутулый, лысоватый и кисломордый, вежливо предложил своему спутнику присесть. Второй, франтовато-глянцевый, что новая купюра и розовощекий, что деревенская девка на выданье, не раздумывая, уселся в кресло к плетеному столику. Хозяин остался стоять на ногах.
  - Вы живете не слишком близко к цивилизации дорогой родственник, - отдышавшись и оглядевшись, проговорил оккупант кресла, расправляя кружева манжет щегольского костюма.
  - У нас, как у военных, нет выбора, где служить Святой Троицы, - ответил хозяин апартаментов.
  "Мин хренц, аббат," - распознал я в кисломордом будущего противника на переговорах по репатриации мэтра Букке.
  - Бросьте, прибедняться преподобный, - свое недоверие розовощекий подкрепил улыбкой. Его рот расползся от уха до уха.
  - Ну, так..., - аббат развел руками. Не мы такие − жизнь такая.
  Розовощекий не обиделся, скорее повеселился.
  - Вы ознакомились с бумагами, что я привез? Они стоили моих мук? - спросил он и тут же пожалобился. - Никогда еще так дурно не переносил дорогу. На пути ни одной приличной гостиницы! Ни поесть, ни отдохнуть! И жрицы как специально лезли в каждую щель. - Зачем же вы, дорогой Малиньи, взяли их с собой? - аббат обошел столик, примеряясь к бутылкам.
  "Давно пора!" - мысленно поддержал я порыв святого отца. Понту всухомятку трепаться!
  - Взял!?? Как же!!! - вознегодовал Малиньи. - Меня вызвали в казначейство воинских поставок. Не успел переступить порога приемной графа Ниега, как был препровожден белоризыми из ордена Авгея в канцелярию викариата столицы. Там меня и попросили доставить вам корреспонденцию. А уже перед самым отъездом заявились жрицы и предупредили, что отправляются со мной. Я даже не знаю по чьему приказу и с какой целью? - Малиньи сделал женственно-поэтический взмах рукой. - Представляете, каково мне пришлось?
  Аббат выбрал из многорядья наипузатейшую бутыль, и, приподнял, показать. Малиньи согласно кивнул, одобряя выбор. Трим налил вина в не самую маленькую посудину и подал своему гостю. Собеседник принял кубок двумя руками, что знаменосец полковой прапор.
  - Если не секрет, что такого важного отписал епископ, отправляя меня как простого нарочного? - обратился Малиньи к аббату, медля с питием. Тот обошел вокруг столика, заложил руки за спину и уставился в окно.
  - Заверяю, вас побеспокоили не по пустякам!
  - И на том спасибо, - удовлетворился ответом Малиньи, вдохнув аромат налитого вина. По раскрасневшимся щекам пошли белые пятна.- Сами не собираетесь в столицу?
  - Дела, дела, - посетовал аббат. - Нет свободного часа, не то чтобы дня. Да и нам ли проводить дни в суетной праздности.
  - Ох-ох-ох! Вы стали таким аскетом. Помнится, года три назад, вас было не выгнать из столицы, - Малиньи вновь понюхал содержимое бокала.
  - Что поделать! Сказано блаженным Геласием, со временем все меняется, не меняется лишь само время.
  - Не утешительное речение, не утешительное, - клюнул носом в бокал Малиньи, никак, не настроившись на глоток. - Вы еще увлекаетесь нумизматикой?
  - После того глупейшего случая? - аббат покачал головой.
  "Брешет старикашка," - подловил я преподобного на лжи. - ˮВ библиотеке что? Пуговицы?ˮ
  - Знаем, знаем, - сощурил хитрый глаз Малиньи. - Случай, в самом деле, глупейший. Но кто мог подумать, что вы нумизмат до мозга костей позаритесь на Лисию де Брогк, а не на коллекцию редких динар и оболов, собранную её мужем - мятежником.
  - Тяжелый выбор, - аббат налил себе вина из той же бутыли, что и гостю и, не дожидаясь Малиньи, выпил. Хапнул из кубка как истый выпивоха, только донышко мелькнуло. Вверх − вниз.
  "Повторит или нет?" - задался я вопросом, заинтригованный неожиданной бравостью аббата в питие.
  Аббат поддержал "...души прекрасные порывы".
  "Заряжай и по третьей!" - болел я за пастыря грешных душ.
  Отче не погнушался и третьей.
  "Славный получился хет-трик!" - порадовался за попа. - ˮА как насчет пента-трика?ˮ
  На рекорд поп не потянул.
  - Не по этой ли причине с вами прибыли жрицы? - подавив беспокойство, спросил аббат.
  - Имеете в виду инспектировать вас? Не погрязли ли вы в грехах еще более тяжких, чем раньше?
  Блюститель монастыря развел руками. Зачем же еще им тащится сюда.
  - Нет, - успокоил его Малиньи, - у них свой интерес. Разыскивают какого-то нищего.
  - Просто разыскивают?
  - У жриц спросишь?!! Так, подслушал разговор.
  - Не иначе дело катится к войне, дорогой Малиньи, раз плакальщицы отлавливают бродяг.
  - Катится и давно, - гость, поудобней развалился в кресле, готовый вещать. Он даже отпил цыплячий глоточек из бокала, для лучшего словоизлияния. - Вы, наверное, знаете, пал Триер. Хорошо укрепленную крепость сдал капитан стражи. Доподлинно известно - по указке из столицы. Двадцать тысяч народу, включая воинский гарнизон стали жертвами ужасающей резни. Теперь вот сказывают некто (пауза для нового глоточка)... некто объявился в Близзене, где и так хватает смуты и неподчинения. Зреет мятеж.
  - Опять?!... - с недоверием отнесся к сообщению аббат, отвлекаясь от собственных мыслей. - Против кого?
  - Разумеется против императора. В столице склоняются к мнению, что некоторые дворяне умышленно чинят междоусобицу, дестабилизировать обстановку в провинции и в государстве.
  - В пользу кого?
  - Поверьте не в пользу Малагара или Дю Риона.
  - Хотите сказать в пользу Диких кланов Земель Порока?! Но это же вопрос веры!!!
  - Потому к делу подключились жрицы...
  - Но на чем основывается подобные подозрения?
  - Поверьте, они не беспочвенны. И не явка на сборы к началу похода в Малагар, и нежелание платить налоги, разорение вверенных в держание владений и многое другое. Многое...
  - Близзен таков от веку вечного!
  - Тем не менее.... Предполагают, действия смутьянов направляются из Хейма.
  - Кабрал? Двоюродный дядя императора?
  - Вы, опасно категоричны, преподобный. Нельзя ли обойтись без имен?
  - И что император?
  - Император занят Малагаром и Сваном. Если не знаете, в Сване вот-вот разразится эпидемия розовой чумы.
  - Святая троица! Смута времен Данбара Второго! - заволновался аббат. - Все закончится братоубийственной войной.
  - Многие считают так же, - согласился Малиньи, грея бокал в руках. Его манера пить меня просто бесила. Глотни ты как следует. Чего тянешь, как старая дева с зачатием. - Поэтому, из осторожности..., - Малиньи многозначительно посмотрел на аббата, - ...я посоветовал бы вам, повнимательней приглядитесь к пастве. Не к простонародью, а к вассальным дворянам и ленникам императора.
  - Не знаю, что и сказать, - в некоторой растерянности размышлял хозяин дома. - Де Винье, Дю Парто, маркиз Гинкмар, граф Лашатр... Старый граф Гонзаго. Все уважаемые и почтенные сеньоры.
  - Не торопитесь, дорогой аббат. Ведь может потребоваться ваше личное ручательство за этих людей. Сами понимаете, когда жрицы примутся вырезать паршивых овец из стада...
  На башне малый колокол ударил Декту. Словно выждав сигнал, Малиньи поднялся. Допить, поставить бокал и уходить.
  - Вы выбрали превосходное вино, - похвалил он родственника. - С удовольствием бы задержался у вас. Но... Как вы говорили... Дела!
  - О розовой чуме... В Сване... Действительно, опасность мора велика?
  - Более чем. Но это уже промысел небес и нам стоит лишь склониться и просить о милости. Проводите меня.
  С последним глотком Малиньи, в моей голове проклюнула кой-какая идейка, относительно заполучения мэтра Букке в пользование. Нет, есть во мне что-то от гения! Знать бы только что и в каком месте. Не спутать самому и не подсунуть другим.
  Я покинул наблюдательский пост и быстро направился к лестнице. Денег братства, несмотря на соблазн, не тронул и никуда больше не заглянул. Даже в баню, узнать о судьбе злополучного массажиста.
  Из подземелья выбрался без каких-либо особых трудностей и первое на что обратил внимание, отсутствие на месте моего передвижного средства, т.е. коня. Безызвестная сволочь бессовестно свела лошаденку в неизвестном направлении. С высоты ротонды я окинул окрестности орлиным взором жаждущего правосудия и возмездия. Увы, тщетно! Воспитанник графских конюшен сгинул безвозвратно.
  Спустившись на землю, я, не канителясь, вряд ли тут практиковали частный извоз, Эх, Прокачу! Uber и Яндекс-такси, зарядил пешадрала в сторону деревни, где в шинке меня поджидали не компанейский капитан и не просыхающий от пьянства ландштурм.
  К деревенской распивочной я подходил снедаемый желаниями выпить и подраться. Только так! Запрокинуть двухпинтовую чеплагу в кишки и съездить кому-нибудь в репу, да так что б сопли из глаз и слюни из ушей. ...Или в обратном порядке. Увы! с тем и с другим пришлось повременить.
  К своему удивлению, в питейне полнейший разгром, а вверенных воинских частях пораженческое настроение. Угрюмый и злой Лёфф стоял посреди заднего двора, обнажив меч. Мои браворебятушки жались к хлеву, а двое служивых мило болтались на перекладине.
  - Проводите воспитательную работу с воинским контингентом? - задал я из-за спины вопрос Лёффу. Дубль-капитан нехотя оглянулся, затем повернулся, и лишь в последнюю очередь убрал оружие.
  - Прикажите снять дураков. Меня они не слушают. Так перетрусили, что не соображают.
  - В чем собственно соль событий? - уточнил я, не спеша отдавать какие-либо команды.
  - Им не понравился воинский вид вашей охраны, - закипал Лёфф. - Такие, мол, позорят империю и веру. Суки!
  - Им это жрицам? - уточнил я, любуясь разгромом.
  - Кому ж еще! Блядские бабы!
  - Попридержите язык, - призвал я к самообладанию, теряющего над собой контроль Лёффа. - Ваше трёкало вам не друг.
  Во взгляде Лёффа вспыхнули злые огоньки. Тренированная рука кузнечиком скакнула на эфес меча.
  - Кстати, где вы пропадали, пока бравых венчали с перекладиной? Небось, тискали хозяйскую дочку за плоскую грудь и обещали жениться? Ай-яй-яй! - подначил я дубль-капитана и, желая показать, что плевать хотел на его бойцовскую хватку, повернулся к нему спиной. - Собирайтесь, мы едем в аббатство. И подайте мне другого коня.
  - Не наговорились с преподобным Тримом, - процедил Лёфф, давясь собственной злостью.
  - С чего вы взяли, что я с ним разговаривал? - приостановился я. И, изобразив позой нечто, среднее между памятником Пушкину и Ленину, разъяснил бестолковому вояке. - Я, дорогой капитан, искал способ заполучить нашего драгоценного мэтра Букке.
  - Нашли?
  - А то! - нагло и самоуверенно подтвердил я успех в начинании.
  За разговором как-то забылось, что мне хотелось поесть-попить. Когда сел на лошадь, заказывать ланч было поздно. Выручил меня босоногий пацан, тащивший мимо чан вареной кукурузы.
  - Эй, дружище, - позвал я его, - поди, сюда!
  Мальчишка, оробев, остановился. Ему явно хотелось дать деру, но куда убежишь с такой бадьей.
  - Не боись, никто тебя не обидит, - пообещал я ему неприкосновенность личности.
  Пацан, заплетая ногу за ногу подошел. Свесившись с седла, я сунул руку в чан и выхватил теплый початок.
  - Солили? - спросил я, рассматривая на кукурузине ряды желтых крупных зерен.
  - Угу, - еле слышно ответил мальчишка, опуская чан на землю. Маленький хитрюга вовсе не был настроен угощать меня вторично.
  Я куснул мягкий бок початка. У Лёффа от удивления отвисла челюсть. А глаза стали если не по семь копеек, то по шесть точно.
  - Сойдет! - признал я продукт годным к употреблению и приказал капитану. - Дайте хлопцу монетку.
  Кавалькадой выехали за околицу. Хотя определение "кавалькада" наверное, не слишком подходила нашему отряду. Скорее табор. Ландштурм галдел и, торопясь допивал прихваченное из шинка. Кто-то попытался затянуть походную, да позабыв слова, горланил только первую строку второго куплета.
  Герб его - пи...да с пробором...
  Обглодав кукурузу и швырнув пустым початком в лежащую в теньке дворнягу, я сделал замечание всё еще злому Лёффу.
  - Минута молчания, суровые скорбные лица, выражающие готовность продолжать начатое дело, были бы уместнее.
  - Они и продолжают, − уверил капитан.
  Позади, судя по грохоту железа, ратник выпал из седла. Оглянулся. Ого! И всадник и конь, ни скакать, ни кукарекать!
  - Отряд тает на глазах, Лёфф. С чем мы предстанем перед аббатом?
  - Собираетесь штурмовать монастырь?
  - А что есть желание? - зудил я дубль-капитана из чистого пижонства. - Признайтесь Лёфф, совсем неплохо в дыму и копоти въехать в поверженную крепость, рассечь мечом вражеский стяг, бросить на колени сдавшегося противника, с высоты седла обозреть картину триумфа и увести в спальню заплаканную деву. А? Как оно?
  - Неплохо, - согласился Лёфф, - Если в распоряжении достаточное количество солдат, и вы находитесь где-нибудь в Малагаре. В данных обстоятельствах...
  - Знаю-знаю. С Трибуналом шутки плохи. Поэтому наших героев замаскируем в ближайших кустах и смиренно попросимся впустить нас. Вы слышали выражение... Волк в овечьей шкуре. Так вот мы и будем этими самыми волками, которые в нужный момент преобразятся, вцепятся противнику в горло и сожрут его лямблиозную печень. Условно говоря, конечно. Думаю, мы без труда заполучим лекаришку.
  - Не знаю, что вы затеяли, но ваш отец Его Сиятельство граф Гонзаго, несмотря на свое влияние в обществе, так и не уговорил лекаря приехать в Капагон.
  - Наш отец уповал на старорежимные понятия седой старины. Попроси и благородному человеку не откажут. Чепуха! Мир меняется и с ним меняются подходы к решению насущных задач. Не бояться запачкать руки, вот лозунг сегодняшнего дня. А так же совесть. Если наличествует то и душу, что вообще-то дефицит у наших с вами современников.
  - Будете шантажировать аббата?
  − Предлагаете плакать в рясу и взывать к мягкосердечию.
  − Чем тогда возьмете?
  - Святых на белом свете не так много. Знакомы хоть с одним? Видели воочию? То-то, капитан. И я не знаком и не видел. Главное правильно взяться за дело и знать, где копнуть. Как говорят лектуровские золотари чего-чего, а дерьма хватает во всех.
  Так в легком непринужденном трёпе добрались до монастыря.
  - Рассредоточиться, - скомандовал я едва держащимся в седлах гвардейцам. - Занять круговую оборону. Всех впускать и никого не выпускать. Без отмашки штурм не начинать, - и из мелкой пакостности, предупредил. - При появлении жриц прикинуться сиротками и христарадничать.
  Отворили нам не сразу. Долго разглядывали сквозь зарешеченное оконце, еще дольше брякали засовами и запорами. Когда же заветная дверь распахнулась, я недружелюбно хмыкнул.
  ˮКто не спрятался, я не виноват!ˮ
  Как отмечал, снаружи монастырь выглядел образцовой старой крепостью. Серьезно выглядел. А вот внутри подкачал. Так обычно обустраивают товарные станции и большие склады. Места вроде много, а все лежит какими-то горками и кучками. Снуют монахи по делу и без дела, таскают что-то из угла в угол. Словом полная дезорганизация и отсутствие понятия о логистике.
  С жары монастырского двора, привратник милостиво провел нас в прохладу полуподвала. Переспросив на тысячный раз, кто мы и зачем явились, воробьиным скоком, отправился докладывать аббату.
  - Передайте Его Преподобию, граф Лехандро Гонзаго желает аудиенции, - попросил я пародию на Святого Петра, но был уверен, просьбу он пропустил мимо ушей.
  - С Тримом трудно договорится, - во второй раз предупредил меня Лёфф. Капитан остыл от гнева и теперь представлял собой образцового военного, готового защищать интересы нанимателя.
  - Не каркайте, Лёфф, - жестко оборвал я ничего не смыслящего в интригах провожатого. - Стойте позади меня и все. Мне нужен мэтр Букке, и я его получу.
  Мариновать по монастырским углам нас бросили не скоро. Завели в полупустую пристройку к старой часовне и велели ждать, затем вытеснили в трапезную, отведать скромной монашеской пищи: просяной постной каши и вина испорченного водой. От туда перегнали в канцелярию, где горбатые от безвременного корпения писцы буквально тонули в кипах бумаг и уж потом в приемную к Его Преосвященству, заставленную витринами с засушенными жуками, бабочками и гербариями. Когда к нам вышел кисломордый аббат, от злости я готов был придушить сукиного попа.
  - Мне передали, вы сеньор Гонзаго, просите аудиенции, - он был так же не весел, как и при прощании с Малиньи. Чело настоятеля морщинили грустные размышления. - Чем могу быть полезен?
  - Ваше Преподобие, - с официальной сухостью начал я. - Нам необходимо решить одну маленькую проблему.
  - Какую именно? - немного оживился аббат.
  - Мне нужен мэтр Букке, - заявил я.
  Трим рассеяно пожал плечами в знак того, что не совсем понимает о ком идет речь.
  - Собственно..., - фраза оборвалась в подтверждение жесту. Понятия не имеет о чем речь. Святая простота!
  - Мэтр Букке, столичный медик, - предельно вежливо изъяснялся я.
  - Если это тот сеньор...- наконец-то начал вспоминать преподобный Трим.
  - Это тот сеньор, - как можно корректнее перебил я аббата. - И я хотел бы его видеть.
  - Боюсь, ваша встреча не может состояться.
  - По причине?
  - Он занемог, - в глазах аббата читалось желание поскорее отделаться от меня.
  - Какая же зараза свалила толстомясого командора клизм? - спросил я наивного аббата, готовый ронять и нагибать. И не только морально.
  - Недуг его не физического свойства, а духовного. Он крайне нуждается в заботе братьев и моем личном участии.
  - Не потому ли ему для лечения прописали ознакомиться с трудами Тита Железного Бастарда? И как общеукрепляющее Ангория Святотатца? Кстати кто у вас составляет такие оригинальные рецептуры? - начал я наступление на монастырского предводителя.
  Глаза у аббата стали большие-большие, как у Мальвины и глупые-глупые, как у коровы. А уж лицо?!! Краше в гроб кладут. Даже Лёфф увидел перемены в преподобном. Дыхание капитана засбоило.
  - В таком ответственном деле лечения сеньора Букке, следовало бы созвать консилиум с участием жриц Великой Кабиры. Кто-кто, а они понимают толк в душевных расстройствах.
  При упоминании о жрицах аббату стало тошнее, чем солдату-поноснику на генеральском смотре.
  - Хоть мой опыт врачевания и не велик, - продолжал я, - присоветую прикладывать к вискам больного медные монеты. Оболы варваров подойдут. Медь способствует выведению дурной энергетики. Но ... обращаю ваше внимание, для большего успеха необходимо на лоб приложить динар, монету с изображением змеи и минарета. Какой стороной не имеет значения.
  Туту! Туту! Трубят фанфары! Хвала бойцам невидимого фронта. Задвинутая туфта пролезла!
  И не откладывая в долгий ящик ниже пояса, ниже пояса, чтоб знал кто такой кабальеро граф Лех Гонзаго, он же князь Вирхофф из Гюнца.
  - Думаю, в вашей коллекции монет такая отыщется... если хорошенько поискать. Скажем подарок от Лисии де Брогк или самого де Брогка!
  Наполеон, проигравший Ватерлоо выглядел повеселей разбитого в пух и прах аббата. Не попрощавшись, преподобный Трим энергично развернулся и покинул зал. Дверь за ним бухнула так, что серебро запрыгало по полкам.
  - Кажется, аудиенция закончена, - вкрадчиво произнес Лёфф.
  - Вам не правильно кажется, - заверил я капитана.
  Вскоре к нам спустился сеньор Букке. Один. Без всякого сопровождения.
  - Чем могу служить? - поинтересовался он.
  - Собирайтесь, вас ждет граф Гонзаго, - рявкнул я. - И только посмейте заикнуться, что еще не начитались крамолы. Я вас живо сдам жрицам вместе с аббатом, в обмен на сувениры из ваших голов.
  Букке попробовал возразить.
  - Передайте Его Сиятельству, я прекратил врачебную практику.
  Ну, уж этого недоноска я выслушивать не стал.
  - У вас мэтр пара минут, на сборы. Если я успею выйти за стены монастыря без вас, то можете начинать исповедоваться. Не знаю как преподобному Триму, он все-таки священник, но вам жрицы вряд ли спустят знакомство не с трудами, но с именем Ангория Святотатца.
  Букке пропал так же быстро, как и аббат, но вернулся моментально и экипированным.
  - Великое дело протекция! - снисходительно похлопал я по плечу Лёффа. Дубль-капитан стерпел фамильярность.
  На обратном пути вновь остановились в Ассале. Отдохнуть самим, дать роздых лошадям, собрать по углам и закоулкам брошенный в спешке ландштурм. И пока Лёфф бил морды дезертирам по пьянству, я приглядывал за мэтром Букке. Очень уж он не хотел с нами ехать.
  По прибытии в Капагон, мне только и позволили стряхнуть пыль с сапог, тяпнуть яблочной шипучки, да выслушать краткую справку о состоянии больного. Со слов Барбозы, в мое отсутствие, оно несколько улучшилось.
  - Уже что-то, - облегченно вздохнул я. Гонец по поручениям одно, а тамада на похоронах другое. - Как мое семейство? - выказываю законное беспокойство о прибывших со мной.
  - Милостью Троицы все благополучны, - доложил Барбоза. - Ждали вашего возвращения.
  - То-то заждались, - согласился я с дворецким, представляя, как мне будут рады. Как птичий двор гадкому утенку.
  - Его Сиятельство желает вас видеть, - напомнил тот. Пришла пора предстать перед очами угасающего от хворей родителя. Выполнить святой сыновний долг.
  - А что тетка? - на всякий случай спросил я у слуги. С тетками у меня с детства проблемные отношения. Моя вот была майором СК по особо тяжким. Гонзаговская могла оказаться из той же породы. Следопытов и всезнаек.
  - Сеньора Меллиса, отдыхает. Она провела у постели Его Сиятельство в молитвах все время вашего отсутствия.
  ˮХорошо не в постели,ˮ - схамил по обыкновению я. Что поделаешь, в моей тонкой натуре иной раз бомж и хам одолевал героя и кавалера.
  Меня повели музейными тропами. Через коллекцию шпалер и картин в собрание скульптур и бюстов, коридором на лестницу сфинксов и на галерею атлантов и кариатид, марш-броском сквозь оружейную в зал Боевой Славы - штандартов и знамен хватило бы на армию средней численности. Оттуда влево-влево и в коридор. А там миновав с десяток дверей до часового у дубовых створин с ручками в виде играющих ласок.
  Дворецкий предупредительно постучал и, дождавшись разрешительного звонка в колокольчик, приоткрыл передо мной половинку двери.
  - Прошу, сеньор Лехандро, - подтолкнул он меня под локоть.
  Я, помявшись, шагнул внутрь покоев. Пурпурный атлас обивки стен, дымчатой прозрачности портьеры на стрельчатых окнах с витражами, шкафы с тонким хрусталем, книгами и непонятными диковинами, на полу ковер в тон стен: серебристые розы на пурпуре...
  Умирающий, никого другого в комнате не было, встречал меня стоя и опершись на боевой меч. Попался, который кусался!
  Позади тихо клацнув, закрылась дверь. Я застыл, соображая как поступить.
  - Без глупостей! - скомандовал Гонзаго-старший. Слух неприятно обжег властный холод трескучего голоса.
  Я понимающе чуть склонился. Как скажите!
  Гонзаго, а признать его не мудрено, я - только лет на сорок старше, внимательно оглядел меня с ног до головы. Не удовлетворившись, без опаски, подошел поближе. Не знаю, чего он больше искал сходства или различия, но закончив рассматривать, спросил.
  - Где она тебя отыскала?
  Как я догадался, старый граф имел в виду сеньору Эберж.
  - Долгая история, - уклонился я от ответа. Геройское прошлое претило колоться сразу и навзрыд. Поди, не первый раз хвост прищемляли.
  - Торопишься? - у Гонзаго дернулась щека.
  Нервишки-то у папаши похуже моих! Однако явной угрозы в его словах не слышалось. Возможно, я просто оглох от треволнений.
  - Как, на счет, промочить горло?
  Мне хватило наглости ткнуть пальцем в сторону поставца с серебряной посудой и хрустальным узкогорлым графином.
  Гонзаго попользоваться баром дозволил. Я подошел к поставцу и, не жадничая, налил в бокал медовой густоты вина. Выпил и, поразмыслив, угостил себя второй порцией. После чего вернулся на прежнее место.
  - Князь Лех фон Вирхофф. Из Гюнца. Пребываю в империи с частным визитом. Следовал в Ожен с поручением, - отрекомендовался я и посчитал нужным пояснить. - Сеньора Эберж, как и все прочие пребывает в неведенье относительно меня.
  Щека у старика дернулась вторично и более заметно.
  - Вирхофф твоя родовая фамилия?
  - Творческий псевдоним, - признался я.
  По лицу Гонзаго скользнула тень сожаления. Мало того что не Гонзаго, так еще и не Вирхофф!
  - Какая лично тебе корысть? - спросил он помедлив.
  Я ответил кратко.
  - Моя корысть собственная шкура. Ради целостности её родимой и лицедействую.
  - И как? - старик прошелся и тяжело опустился на стул с высокой спинкой. Меч служил ему в качестве трости.
  - В зависимости от обстоятельств и в меру талантов. Вы, наверное, знаете Берг, Ренескюр... ну и прочее. Эберж с разводом, капитан с воровством. Из перечисленных проблем решил пока только одну. Сместил Хедерлейна и назначил на его место идальго Маршалси.
  - Родственника гофмаршала? - Гонзаго отставил меч в сторону. Добрый знак для схваченного с поличным героя.
  - Вы второй кто спрашивает меня об этом. Думаю, нет. Родня столь высокого чиновника не служит кондотьером и не болтается по захолустью без гроша.
  Гонзаго, согласился с моими доводами, кивнул.
  - Возможно, ты прав. Он справится?
  - Надеюсь, - неуверенно ответил я.
  - Надеюсь, - в задумчивости повторил Гонзаго за мной и надолго погрузился в раздумья.
  Воспользовавшись паузой, постарался привести свои мысли в порядок. Поскольку при неблагоприятном обороте дел раздумывать будет очень даже некогда. Старика с увесистым мечом я не опасался. Да и по всему не станет он лично заниматься фехтованием, а дрынькнет в колокольчик старческой рукой и сезон охоты за героями будет открыт. И что прикажите делать, когда в комнату повалят вооруженные железом графские холопы? Не брать же родителя в заложники.
  - Я вправе вздернуть тебя за самозванство? - не очень приятным замечанием прервал мои думы Гонзаго.
  - Вы хотите моей благодарности или услуги, - не дрогнул я. Линчевать меня могли и час и два назад.
  Старик не замедлил ответить прямо.
  - Услуги.
  Я склонил голову в знак готовности выслушать его.
  - Ты останешься Гонзаго!
  Не ху-ху себе ху-ху! Я ждал чего угодно, но только не предложения выступать в качестве дублера его запропавшего сынка.
  - А как же настоящий владелец Эль Гураба? - спросил я, не торопясь соглашаться. За бесплатный сыр могли потребовать больше, чем шкуру.
  Гонзаго встал и, заложив руки за спину, прошелся по комнате. На удивление достаточно шустро.
  - Лехандро в Капагоне. Лежит в дальних покоях. Мой лекарь пытается помочь ему.
  Старый граф остановился и замолчал, предоставляя мне возможность спросить или сказать. Я промолчал и он продолжил.
  - Он повздорил с Альваром. Дошло до оружия. Лехандро проиграл. Обвинив шурина в заговоре, с целью помешать его разводу с Валери, помчался ко мне, получить помощь. Где-то в пути его укусила ядовитая змея.
  - В домике егеря, - высказал предположение я. - Мы нашли гнездо рогатой гадюки.
  Гонзаго согласно кивнул и продолжил.
  - Он ослеп и полностью парализован. Лекарь говорит, все может измениться в любой момент и Лехандро пойдет на выздоровление. Он обманывает. Я слишком много времени провел на войне, не видеть, как с каждым вздохом смерть подступает к моему сыну все ближе и ближе.
  - Искренне сочувствую, - выразил я участие горю старика.
  Душой не кривил. Я то же был на войне и знаю, как тяжела беспомощность перед всевластью бабуси с косой.
  Гонзаго вновь пристально посмотрел на меня.
  - У вас много различий...
  - Хвала небесам, - невесело возликовал я. Хоть кто-то не равнял меня с ублюдком Лехандро.
  - Значит, вы простили дубль-капитану седло, натертое чешуйником? - отомстил мне за обидный возглас Гонзаго.
  - Лёфф! - в мстительном прозрении воскликнул я. Обида обожгла героическое сердце. Ведь я! ходил по лесу со спущенными штанами!
  - Открой вон тот шкаф, - попросил старик, переждав мое негодование. - Нижний ящик... Возьми средний ларец.
  Я выполнил просьбу.
  - В нем деньги, - пояснил Гонзаго.
  Затем он вынул из поясного кошеля рубиновый медальон. Должно тот самый, за утерю которого мне выносила мозг Бона.
  - Забери, теперь это твое, - старик протянул украшение.
  Верно-то как.... Попал коготок в дерьмо - вся птичка в экскрементах! И как говорится - без комментариев!
  Я принял медальон из рук Гонзаго, а вместе с ним и официальные обязанности владельца Эль Гураба.
  - Это не все, - Гонзаго подошел ко мне почти вплотную. Морщинистая щека вновь дернулась в тике.
  В ожидании смотрю на него. Цена вопроса?
  - Валери, - негромко, с нажимом произнес он. - Фамилия Гонзаго не должен пресечься.
  "Что ж это деется в три девятом королевстве!" - чуть не воскликнул я от праведного возмущения. Производителем меня еще никуда не приглашали.
  - Не могу этого обещать, - честно усомнился я в успехе мероприятия. Достаточно было вспомнить лицо несчастной при нашей встрече в вестибюле.
  - Мне не нужно твое обещание, - вскипел старый граф.
  - Чинить насилие над женщиной, считаю последним занятием для мужика,- попытался я по-хорошему убедить старикана в невозможности выполнения его просьбы.
  - Понадобится, возьмешь и силой! - "успокоил" меня Гонзаго.
  - Нет, - наотрез отказался я.
  - Попробую объяснить, - сдерживая гнев, отступился старик от моего упрямства. - Высший Имперский суд, выдвигает против Лехандро обвинения в нарушении долга и клятвы вассала. В Близзене кормления* раздаются императором. Поскольку земель в империи мало, а кандидатов на императорские лены сотни, исход дела можно считать предрешенным. В Эль Гураб император назначит нового ленника, возможно среднего Облберна, а самого Лехандро ушлет в ссылку в пограничный гарнизон. Это если Лехандро выздоровеет и предстанет перед судом. Не предстанет - по истечению года, его супруге, Валери Гонзаго прикажут покинуть Близзен и перебраться к родне, сосланной монаршей немилостью на проживание в Сванскую марку или до выяснения обстоятельств дела, перевезут жить на нищенскую пенсию в столицу, в район Вдов. На Эль Гураба мне плевать. Не мои деньги, лен оставался бы такой же дырой, как и прочие императорские лены. Меня волнует судьба Капагона. После суда я не смогу передать владения сыну. С его же смертью пресечется фамильная линия наследования. Рождение детей необходимо Валери, не остаться без крыши над головой. Но её дети необходимы и мне, передать права на мои земли. Земли Капагона.
  Ситуация скажем прямо....
  - Я посмотрю, что можно сделать, - воздержался от обещаний я.
  Гонзаго, с упреком и печалью, посмотрел на меня.
  - Валери не просто моя невестка. Она урожденная Веллетри. С её покойным отцом мы были друзьями и соратниками. И если я говорю, она должна родить, то так и произойдет! Ты понял?
  Я хотел возразить, посоветовав, поинтересоваться у самой Валери, желает ли она иметь детей от горячо нелюбимого мужа. Но Гонзаго не дал мне и раскрыть рта.
  - Ступай и выполняй. После чего можешь считать себя свободным.
  Спорить со стариком бесполезно и вредно. На этот раз кутузкой дело не кончиться.
  - Прежде чем расстаться на столь дружественной ноте..., - перешел я на деловой тон. Мне ли забывать своего лейтенанта! - Есть один шкурный момент.
  - Слушаю, - отозвался Гонзаго. Он был готов принять к рассмотрению мои условия. Разумные конечно.
  - Мне необходимы поручительства для капитанского патента идальго Тибо Маршалси.
  - Хорошо, я отпишу епископу в Галле, - без проволочек согласился Гонзаго. - Он все устроит. Покинете Эль Гураб, навестите его.
  В ответ на мой благодарный поклон, Гонзаго позвонил в колокольчик. Старый знакомый Борбоза распахнул двери на выход.
  - Проводи сеньора. И попроси ко мне сеньору Валери и сеньору Эберж. Я хочу поговорить с каждой, перед их отъездом.
  Разговаривал он с ними недолго. Обе вернулись от старика взволнованными и нервными. Обе одарили меня взглядами, коими удостаивают в зоопарке коммодского варана. Смесь брезгливости, неприязни и опаски.
  На этом наше гостевание в Капагоне закончилось. После скромного обеда: первое, второе и компот, отправились в обратный путь. На сей раз, я поехал верхом. Югоне тоже. Валери и Бона не изменили этикету и остались верны карете.
  Над изумрудной зеленью леса высокая золотая волна солнца. Провожая, в небе, торжественно чертят круги пара орлов. Держусь в седле с видом принца крови. Позади, гремит колесами обоз с бабами и казной, впереди, за лесом и небом, Эль Гураб - вотчина и кормление. Живите и радуйтесь, сеньоры! Живите и радуйтесь! Что мешает? Как обычно, не сам так кто-то.
  В узком месте, где болотце припирает дорогу к столетним соснам, нас остановили два десятка отчаянных молодцов, презревших честный хлеб, трудовой стаж и пенсионные баллы. Возглавляли разбойную операцию три богатыря: красномордый и криворотый мужчина, облаченный в охотничий костюм, мелкомастный пигмей в дорогом парчовом камзоле и угрюмый рубака со шрамом от уха до подбородка.
  - Ренескюр! - окликнул криворотого Альвар, ехавший, как и положено начальнику охраны метрах в десяти впереди.
  - Он самый, юноша, он самый, - отозвался барон. - Что поделать, мир тесен, - и засмеялся, натужно и неискренне.
  ˮОхотнички за головами,ˮ - приглядываюсь я к решительно настроенному противнику.
  - В чем дело? - спросила Югоне, весь путь державшаяся со мной стремя в стремя.
  - Маленькие дорожные неприятности, - уведомил я путешественницу, за дорогу привившую мне своими рассказами стойкую аллергию к жителям Хейма.
  - Граф Гонзаго! - ликующе воскликнул Ренескюр, словно только меня узрел. - Давненько с вами не встречался. Что же вы прячетесь от старого знакомого?
  - Я не прячусь Ренескюр, - не согласился я, подъезжая поближе к троице. - Я размышляю, что вы тут делаете?
  - Не догадываетесь?
  - Представьте, нет!
  - Туго соображаете!!! - расхохотался Ренескюр, указывая на меня арапником. Смотрите, эдакий болван!
  - Вы говорите от своего лица или от лица присутствующих? - спросил я весельчака, медленно сокращая разделяющее нас расстояние.
  - От себя лично, - заверил Ренескюр.
  Поравнявшись с Альваром, я коротко бросил.
  - Баб карауль...
  Он все понял.
  - О чем вы там шепчитесь, граф? - отбросив веселье, вмешался Ренескюр.
  Барон ухарски подбоченился. Он нравился сам себе. Еще бы. Будь за мной двадцать харь, тоже бы ржал и беспредел чинил.
  - Так! Пара слов.
  -Уж не думаете ли вы, что ваши голодранцы с палашами устоят перед удальцами моих друзей?
  - Я не думаю. Думать вредно. От этого можешь впасть в занятия неприличествующие благородному происхождению.
  - Полноте, граф! - от счастья Ренескюр скосоротился еще больше. - Причем здесь неприличные занятия? Военная вылазка. Ни для кого не секрет, у нас с вами война.
  - А здесь что? Фрей или Ильк? - спросил я, со скоростью шахматного компьютера просчитывая беспроигрышный ход. Или на крайний случай патовый.
  - Не имеет значения, граф. Теперь это не имеет значения, - веселье у Ренескюра внезапно иссякло. Говорил он с угрозой в голосе. - Попрошу сложить оружие.
  - Так просто? - подивился я наивности бывшего дружка Гонзаго.
  Есть вещи, которые не сделаешь никогда. Будь ты герой, дурак или последний Иуда. Как раз такой случай. Кому-кому, а красномордой жабе не сдамся, попроси меня об этом весь мир. Не знаю почему, но подмахнуть ему?.. Лучше уж на погост, босым и не омытым....
  - Как вы смеете нас задерживать, - напустилась на Ренескюра Югоне, выехав чуть вперед. - Я маркиза Дю Лаок. Я напишу жалобу императору на ваше самоуправство.
  - Как вам маркиза, Бламмон? - спросил Ренескюр угрюмого.
  Бандит поморщил нос.
  - А вам Рипли?
  Пигмей оценил достоинства маркизы выше.
  - Жох-баба!
  Гогот дружков Ренескюра кипятком ударил по самолюбию. Дальше пошло как в реакторе. Уязвленное самолюбие возвало к геройскому самосознанию, а геройское самосознание... Вах! Вах! Вах! Аж под ложечкой засосало от перспектив!
  Успокоить маркизу, произнес.
  - Берегите нервы и цвет лица...
  Пока говорил, выудил у неё хваленный баттардо. Прикинул дистанцию поражения противника и тронул коня подъехать.
  - И так, Ренескюр, вам нужна моя шляпа, в знак признание капитуляции? - я поднял руку, будто собирался обнажить голову. - Совсем как маршалу Рюи ермолка Герга IV, просравшего битву при Бриё, а вместе с ней и королевство.
  - Не валяй дурака Гонзаго! Отдай меч! - ликовал Ренескюр.
  "Полцарства за...," - пронеслось в голове, и я метнул баттардо.
  Метнул, прямо, как волшебной палочкой взмахнул. Начались чудеса. Рипли замер с раскрытым ртом. Бламмон молниеносно рубанул в бок баделером в попытке отбить стилет. Барон, поперхнувшись собственным идиотским смехом, немо задвигал челюстью...
  Есть! Стилет торчал из глазницы. Кто молодец? Я молодец! Не подвела самурайская рука!
  Угадав заминку, сзади меня грум ловко, сумел же каналья? развернул карету поперек дороги. Ситуация помаленьку выравнивалась.
  - Пожалуй, ему еще золотой полагается, - похвалил я понятливого слугу.
  Ренескюр, сполз с седла.
  В установившейся на короткий миг тишине зазвякало вынимаемое наймитами оружие. Задние ряды подтянулись к передним.
  - Удачно получилось, Бламмон, - широко оскалился я, обратившись к спутнику покойного Ренескюра. Внутри аж звенело от желания продолжить.
  Бламмон подняв руку, сдержать бандитов от нападения, но ответил мне Рипли.
  - Ренескюр обещал заплатить за твою поимку.
  - В следующий раз, берите наличные с заказчика наперед.
  Все бы мне герою шутки шутить, да игры играть...
  - Плати денежки и катись, - подытожил Бламмон.
  - Слово чести? - не поверил я бандиту. Имея человек двадцать головорезов, что ему мешает просто взять и прирезать нас как курят?
  - Тебе мое слово не к чему. Гони деньги и все!
  "Мельчают люди," - загрустил я.
  - Что же мы и мечей не скрестим? Вы помнится, оскорбили сеньору? - лез я в ссору.
  - Извинятся не будем, - отказался Бламмон.
  - А отдашь деньги - не тронем, - пообещал Рипли.
  Как не глупо звучит, я выбрал бы драку. Держите меня, сейчас их уроююююю!
  Но держать не пришлось... Справился...
  - Постараюсь поверить. Альвар, отдайте, сеньорам с большой дороги, ларец, - увидев издевательскую усмешку на лице Рипли, я предупредил его. - Надеюсь, в следующий раз, наша встреча будет содержательней, - и похлопал по мечу.
  - В следующий раз, Гонзаго, мы предпочтем быть на вашей стороне, - удивил меня признанием Бламмон.
  - Почему?
  - У вас легкая рука. Совсем как у палача.
  - Вы мне льстите, - сделал я довольный вид и остановил, возвращавшегося, с ларцом Альвара. - Вы позволите? Пару монет? Задолжал груму.
  Рипли хищно насторожился и переглянулся с более спокойным Бламмоном.
  - Пожалуйста, - разрешил Бламмон. - Деньги пока ваши.
  Я приоткрыл ларец и аккуратно, двумя пальцами вытащил два реала.
  - Вы весьма любезны, сеньор Бламмон.
  Приняв от Альвара гонзаговские субсидии на организацию вооруженных сил, бандиты развернули коней и дружно, под гиканье и свист, унеслись прочь.
  - Подберите покойного Ренескюра и дуйте в Башню, - приказал я Альвару, когда последний бандит пропал за поворотом. - Явитесь к императорскому веедору и застолбите за мной на правах победителя, имущество почившего барона.
  Альвар не двинулся с места, тревожно оглядывая то местность, то меня.
  - С вашей драгоценной сестры, клянусь, волосок не упадет, - успокоил я его недоверчивость.
  В ответ юноша одарил меня уничижительным взглядом, кликнул рейтар и, перебросив бездыханное тело барона через седло, ускакал выполнять приказ.
  Я подъехал к карете и, заглянув внутрь, объявил Валери и Боне.
  - Мы продолжим без остановки. Дела того требуют.
  Стоило труда не улыбнуться. В глазах жены и любовницы я прочитал любопытство. Очевидно вот так Дон Жуан, потихоньку да помаленьку и крал женские сердца.
  - Маркиза, - поинтересовался я у Югоне, - вы хорошо держитесь в седле?
  - Я дочь Симона Дю Лоака, бывшего шталмейстера императора.
  - Отлично! - похвалил я её и крикнул груму. - Гони, что есть духу!
  
  
  9.
  
  Первыми мое возвращение в Эль Гураб приветствовала стая черных ворон, да пяток висельников на крепостной стене.
  - Ваш капо* дикарь, каких мало, - выговорила мне Югоне, неодобрительно морщась.
  Запашок, от принявших веревочную смерть, тянул не комфортный.
  - Все бы вам провинциалов ругать, - не то отшутился, не то огрызнулся я. Если висельники проделки Хедерлейна, тогда дела мною уполномоченного лейтенанта ой как плохи. Почему-то в те мгновения я совсем упустил из вида Берга.
  Терзаясь недобрыми догадками, пришпорил коня. Но что изменил бы мой приезд на минуту другую раньше?
  Копыта лошади забухали в дерево моста. Громкий грубый звук вспугнул свору бродячих собак, жадно жравших во рву нечто облаченное в красный мундир.
  - Кто это? - едва расслышал испуганный возглас Югоне.
  - Он не представился, - сдерзил я. Знать бы, наверное. Легче бы стало.
  Решетки в тоннеле подняты. Заезжай - не хочу! В сторожке у подъемного ворота свалено в кучу упряжь, корзины с подпорченным провиантом и мешки с разным барахлом. Караульный испарился в неизвестном направлении. Даже дежурная алебарда, обычно несшая службу за временно отсутствующего, и та запропастилась.
  - Не встречают, - подивился я подозрительному безлюдью.
  Но ошибся. Встречали! Голова капитана Хедерлейна, нанизанная на пику и привязанная к древку колющего оружия брехливая шавка.
  - Правосудие у нас скорое, - бросил я фразу маркизе и, всадив шпоры лошади, понесся к дому, приследуемый собачьим подвыванием.
  Выпрыгнув из седла и набросив поводья на клык лестничной химеры, взлетел вверх по ступеням.
  - Где? - коротко спросил у слуги, приставленного стеречь порог дома.
  Молодец, едва видевший сквозь синяки заплывших глаз, четко доложил.
  - Сеньор лейтенант в обеденном зале! - и распахнул передо мной дверь.
  "Дрессура!!!" - херел я от перемен, устремляясь в столовку.
  В портретной, с полотен, на меня с укором смотрели предки Гонзаго. Пара рам висело криво. В одном из пейзажей дыра. У лысого дядюшки в латах, на масляной плеши, следы от попадания помидора.
  "Не революция ли часом?" - едва справился я с подкатывающей паникой.
  В оранжерее, маленьком рукотворном рае, следы легкого погрома. Битые горшки, земля на полу, в кадке с пурпурными кактусами оторванный рукав и жменя выдранных с мясом пуговиц, орхидеями явно закусили, а на фикус напялили женские панталоны.
  "Епть! Взятие Бастилии и день свобод!" - перешел я на спринт.
  Вот и столовая! Идальго, присев на край стола, и сержант, мараковали над расстеленной картой. Куринная лапа, служившая Маршалси указкой, упиралась в точку пересечений координатной сетки. Тут же толклась и тетка Монна, врачующая предплечье моего лейтенанта. Тетушкино лицо излучало безграничную влюбленность к раненому пациенту.
  - Прошу, сеньора Монна. Полно беспокоится из-за пустяков, - увещевал идальго мою родственницу, отвлекаясь от стратегии. Хитрый глаз Маршалси скользнул за декольте тетушкиного платья. Впечатленный открывшимися видами, он оторвал лапу от карты, откусил курятины и захрустел поджаристой корочкой с мякоти.
  - Сеньор лейтенант, на войне не бывает пустяковых ран, - не отступила тетка, ответив взгляд на взгляд. Не знаю, куда она зыркнула, но идальго едва не подавился куском.
  - Маршалси, что вы тут творите? - прервал я воркование парочки, сразу же отмахнувшись от положенных в мой адрес приветствий и реверансов. - На стенах висельников, больше чем стражи!
  - Это стража и есть, - ответствовал Маршалси, прожевав курицу. - Надо честно отрабатывать жалование.
  - А капитан?
  - А что капитан? - состроил честную рожу идальго. Стоявший на вытяжку сержант не сдержавшись, фыркнул.
  Мне и самому стало беспричинно весело.
  - Что капитан... Жалуется на головные боли.
  Маршалси захохотал, норовя от избытка чувств, хлопнуть сестру милосердия по пухлому заду.
  - Все замечательно, граф!
  - Так и замечательно, - не поверил я приятелю.
  - Уверяю. Дайте мне сотню самых раздолбанных копейщиков, и я принесу голову Берга в корзинке для фруктов.
  - Маршалси, откуда в вас такая кровожадность? И где наш великий стихослагатель?
  - Спит, - идальго указал в угол у окна.
  Пристроившись на стульях, скомкав под голову портьеру, пуская слюни на обивку и посапывая в кулак, Амадеус спал, забыв про мир и свет.
  - Пьян? - сверкнув очами, строго спросил я своего лейтенанта. Надо же напомнить кто тут генералиссимус.
  - Какое там! Устал как собака, - отверг подозрения в попустительстве идальго.
  Быстренько доглодав лапу, глотнув вина и вытерев руки о край скатерти, Маршалси коротко изложил хронологию событий, в мое отсутствие произошедших на землях Эль Гураба и разъяснил суть сложившейся на текущий момент обстановки. То же самое проделал и я.
  - Значит, о Ренескюре беспокоится нечего, - в задумчивости подытожил мой рассказ идальго. - Жалко денежки. Пригодились бы.
  - Давай, я для начала поем-попью, - предложил я Маршалси, - а заодно вы мне внятно объясните, на кой вам срочно потребовались копейщики.
  Любвеобильная тетушка Монна, оторвавшись от предмета своих воздыханий, взялась организовать нам походный перекус. Пока она командовала и гоняла прислугу, я, Маршалси и сержант склонились над путаной картой Близзена.
  - Берг сейчас в районе Луибаса. - пояснял летёха. - Ждет, пока его капитан Тю-тю* не сегодня-завтра изловит, и добьет наш отряд рейтар. Что делать, но у них мой приказ таскать за собой капитанишку по всем окрестным буеракам. Со своей задачей они справятся, нам же следует не позднее завтра, край послезавтра, нанести удар по Бергу. Вот здесь. Имеющимися в нашем распоряжении силами, включая знаменосцев, барабанщиков, герольдов, похоронную команду и прочий сброд. Начав бой, - идальго сделал паузу, промочить горло, - нам следует отступать к мосту через Каменный овраг. - Маршалси обвел ногтем жирное пятно от курицы. - Берг последует за нами в надежде быстрой победы и мечтах опередить Ренескюра в захвате Эль Гураба. Как только последний берговский кирасир ступит на мост, мы прекращаем отступление, из засады запираем копейщиками отход барону и... давим с двух сторон. Дополнительно нас поддержит ополчение крестьян. Они будут ждать здесь. - Маршалси победно вскинул руку вверх. (Триумфатор мать его!) - Все! Получайте с наглеца Берга контрибуции, менструации, поллюции, − разошелся командарм, − все что вздумаете, на покрытие военных издержек.
  Бесшумные и плавные словно тени, слуги подали обед. Я в задумчивости рылся в тарелке с рагу из птицы и тушеных овощей, запивая всякую ложку добрым глотком из бокала. Где ж взять денег на копейщиков? Да и самих копейщиков?
  - Маршалси, вы не интересовались, Хедерлейн не оставил мне наследства?
  - Завещанное и реквизированное ушло на выплаты рейтарам, - доложил идальго. - Иначе бы Берг уже обедал за эти столом, - и, позвенев по бокалу вилкой, добавил, - но не в нашей компании.
  Соглашаясь, киваю.
  - Деньги, деньги... - попытался сосредоточиться я на финансовой проблеме. Честное слово грохнуть Ренескюра придумалось быстрее. - Может вы, что подскажете сержант, - спрашиваю у стоявшего статуей командира рейтар.
  - Без денег, в Близзене никто воевать не станет, - подтвердил представитель младшего комсостава, худшее из моих предположений.
  - Хотели сказать, за Гонзаго и в кредит? - переспросил я на всякий случай.
  Сержант помялся, вопросительно глянул на Маршалси и под его гарантии безопасности ответил.
  - Да, сеньор граф.
  Я поднял бокал. Правда, тост говорить не собирался.
  - Поскольку, денег у нас нет, - тут мы чокнулись с Маршалси, - наследство бывшего капитана использовано, - я салютнул тарой сержанту. - А копейщики надобны до зарезу... - все выпили, и я продолжил. - Сержант, шагайте за викарием. Если он занят, пусть оторвется. Да! И уберите голову Хедерлейна с площади, а то птицы гадят. И поставьте к воротам караул.
  Сержант, звякнув шпорой, отправился выполнять поручения.
  - Сейчас нам потребны не деньги, а люди, - предупредил Маршалси, вообразивший, что я буду клянчить ссуду. - Ну, наскребет викарий мелочи из жертвенных кружек. Что с того. На хороших вояк не хватит. Да и время переговоры займут немалое, как раз Берг нас отсюда вытурит.
  - Раз тебе не по душе поповская помощь, давай перебросим рейтар из-под Малого Зоба, - предложил я. - Ренескюр, то... Земля ему пухом.
  - Пухом не пухом, а пользы с того? Покойный барон, тяготами войны не утруждался. Ведение компании перепоручил капитану Гарси.
  - И что? - затребовал я разъяснений. Гарси и Гарси, я например Вирхофф, герой с многолетним стажем.
  - Не понятно, на какие шиши он нанял Бонгейского ублюдка. Гарси дорогого стоит. За долгую жизнь не проиграл не одной кампании. За исключением Малагарского Поимения. Но там командовали другие. Уведи мы из-под Малого Зоба хоть одного задрипанного ополченца, старый бульдог ринется в драку. Зачем искушать судьбу? Пусть себе готовится к походам и рейдам, а там глядишь, императорский викарий из Башни привезет ему уведомление о прекращении контракта в связи со смертью нанимателя. Вследствие чего, дальнейшие его действия в границах Эль Гураба будут рассматриваться как самоуправство, и подпадать под статью шестьсот тридцать пятую кодекса Реенталя, наказуемые колесованием, либо четвертованием, либо утоплением, либо сожжением.
  - Победителя, сам знаешь, не судят. Тем более в Близзене. - усомнился я в действенности правосудия в таких случаях.
  - И именно потому, что Близзен, - успокоил меня Маршалси. - Императорские права блюдут строже.
  - Получается, говно не трогаем, оно не воняет.
  Маршалси испытывающе посмотрел на меня, потер щеку и покрутил ус.
  - Тут в подвалах полным-полно народишку тюремный хлебушек кушает, да бока пролеживает. Думали их рекрутировать. Но без денег...
  - А по-твоему, зачем я послал за викарием? - прервал я идальго.
  Единство мысли омылось мадерой.
  Потягивая бодрящую жидкость, я обозревал карту вверенных Гонзаго владений. Вначале отдельно ото всех, затем в совокупности с соседями. Бог ты мой, не карта, а живопись пациентов дурки. Желтые кляксы - земли прямых ленников императора. Потеки зеленых соплей - маноры по временным кадастрам. Бурые разводья - откупные земли. Розовые - командорства без налоговых льгот. В полоску - с льготами, но с дополнительными налогами. Голубой крап - ветеранские ландграфства. Коревая краснота - резервисты. Коричневые дыры - эрцгерцогства, переведенные под общеимперскую юрисдикцию. Лиловые кругляшики - епископатства и монастырские вотчины. Лиловые кругляшки с флажками - перешедшие под светскую власть. Не будь на карте пояснительных сносок, свихнуться можно, где и что?!
  - Подождем викария, - попросил я отсрочки у Маршалси.
  Дожидались под все ту же мадеру. На третьей чарке, в сопровождении сержанта, пришел викарий. Рассерженный вид святого отца никак не вязался с его стариковской суетливостью.
  - Сеньор граф, прошу вас остановить бессмысленное убийство людей, - не поздоровавшись, заявил викарий. В руках он держал свиток, как я понял с претензиями к новому руководителю обороны Эль Гураба.
  - Считайте, отныне законность восторжествовала, - пообещал я святому отцу, осуждающе глянув на идальго. Тот незаметно усмехнулся в усы. Ему то что, мне ведь вести переговоры. Я забрал петицию у викария. - Помнится не так давно, вы просили рассмотреть вопрос о помиловании заключенных?
  - Перед вашим отъездом, сеньор Лехандро, - сразу же подобрел ко мне викарий. Все его негодование улетучилось. - Прошение лежит у вас в кабинете.
  - Сейчас бумаги принесут, а вы на словах поясните, отчего я должен лишить куска хлеба тюремщика, освободив означенных субъектов.
  Я подозвал первого не понравившегося мне слугу.
  - Мигом за списком в библиотеку.
  Слуга, побледнел аки смерть и аки джин растаял в воздухе.
  ˗ Присаживайтесь святой отец, - пригласил я викария к столу. - Сейчас вам подадут прибор. Составьте нам компанию.
  - Благодарствую, сын мой, - отказался викарий, осуждающе оглядев ассортимент блюд. - В пост довольствуюсь сыром, зеленью и хлебом.
  - Прошу нас простить, - принял я претензию викария и жестом приказал Маршалси не встревать. - Мы присоединимся к посту позже, как только разберемся с важными делами.
  - Нет дела важней служения верой и правдой Святой Троице, - вздумал прочесть наставления на путь истинный, викарий. Такому безбожнику как я, его слова, мольба к глухому.
  Однако, не желая оппонировать в наметившейся дискуссии о вере и правде, я согласно кивнул викарию. Понял - исправлюсь. В следующий раз. Ну или немного позже.
  Принесли списки. Я наскоро их пробежал. Имена, фамилии, вердикт судьи, то есть меня, по существу дела, отбытые срока. У многих на месте записи приговора стоял прочерк. Сучий Гонзаго держал в кутузке без суда трех из пяти. Совсем как наша родная прокуратура и демократия ей не указ.
  - Прости сын мой, - спохватился викарий, - забыл спросить тебя о Его Сиятельстве графе Гонзаго. Как он? Как его самочувствие?
  Тяжек крест лицедея! Ври ˗ не красней!
  - Благодарю. Милостью Троицы ему лучше, - вежливо ответил я. - Его пользует....
  С души воротит от собственного аристократизма! Пользует! Тьфу!
  − ...светило лекарской науки, сеньор Букке.
  По лицу викария скользнула тень недовольства.
  - Не будь сеньор Букке, столь прекрасным лечителем хворей, сколь и вздорным искателем еретического вранья, я бы счел услугу весьма сомнительной.
  - Я доверил ему только немощную плоть графа. Дух старого война тверд, как и раньше, - успокоил я викария. - Но, давайте вернемся к списку, святой отец. Иерг Гуг?
  Битый час разбирались, за что томился в застенках честной люд. А сидел люд честной за всякое. За долги, за оскорбление графского достоинства, за браконьерство, за укрывательство доходов, за неуважение к закону, и прочую херню, за которую в иных пределах давали условный срок или административку.
  Закончив подушную перекличку, я вернул список викарию.
  - Святой отец, возьмите сержанта, сеньора Трейчке, с его чернилами и папками и всех в бумаге поименованных постройте перед казармами для личной встречи со мной.
  Когда сержант и викарий удалились, Маршалси со скептицизмом ранее отсутствующим, спросил.
  - Думаешь, они оценят твою милость и пойдут за тебя сражаться?
  - За меня, нет, - разделял я неверие идальго, но предположил. - За себя? Может быть...
  В молчании допили бутылку. За столом стало скучно, как в цирке, где львы съели клоуна и издохли от несварения.
  - Пойдем, прогуляемся, - пригласил я Маршалси. - Да! И прихвати Печаль Святого Странника....
  С бокалами в руках, по тенистой аллее, продефилировали к розарию. Оттуда, в глубину дубравы, к ротонде, укутанной в дикий хмель.
  - Ты действительно надеешься уговорить кандальников драться? - вернулся к прерванному разговору Маршалси. Его можно понять. Как полководца. Нужны солдаты.
  Притулив седалище к перильцам ограждения, я не отвечал, наслаждаясь птичьими голосами, зудением летающих вокруг букашек, пряным ароматом трав, к которому примешивались нежнейшие флюиды благородного муската.
  - Вирхофф! - призвали меня к ответить.
  - За штандарты Гонзаго не будет драться ни один из списка, даже если я стану на колени и попрошу прощения. Но я не стану и просить нечего не буду. Просящий получает только то, что дадут, - я глотнул для облегчения души и продолжил. - Потому предложу им службу в обмен... на то, что предложу.
  Глубоко и сладко вздохнул. Сижу, потягиваю винишко, мух отгоняю, да еще кривляю из себя топ-менеджера. Еще бы кто золотым парашютом обеспечил.
  - Маршалси, - со спокойствием удава, объяснил я переживающему за порученное дело идальго. - Тебе нужны копейщики? Я не волшебник и не могу из подвальных крыс наколдовать роту бравых вояк в амуниции и с горячим желанием подраться. Мы оба подцепили бредовую идейку. С той лишь разницей, что за отсутствием видимых перспектив ты готов от идеи отказаться, а я все-таки попробую организовать из проштрафившихся холопов заградительный штрафной батальон. Возможно, подчеркиваю, возможно, у нас будет полсотни копейщиков, возможно двадцать или не одного. Все зависит, захотят ли они заглотить то, что я им положу в рот. Одним словом...
  Я протянул пустой бокал Маршалси.
  Он разлил по бокалам остатки вина. Мы дружно и красиво выпили. Бывает парное катание, а у нас парное выпивание с исполнением тройного королевского глыка.
  - Что ж, сеньор лейтенант, - поднялся я, прерывая пикник, - пойдем собирать бойцов под наши стяги.
  Аллея вела через парк. Мимо фонтанчиков в окружении цветников. Мимо фазаньей лужайки. Мимо пантеона гранитных воинов и мраморных дев. Мимо пруда с золотыми зеркальными карпами. Мимо посадок какой-то гадости, пахнувшей, что пролитая цистерна французских духов. Мимо паркового караула, тянувшегося в стойке смирно и оттого еще больше шатающегося от выпитого вина. Мимо копошащегося на клумбе садовника и его молоденькой дочки, вызывающе согнувшейся над кустом роз. Мимо павильона Флейтисток, в коем уединилась влюбленная парочка слуг, где она играла, но отнюдь не на флейте, а он млел, но отнюдь не от мелодии. Мимо заброшенной сторожки, рядом с которой, в песке, возилась веселая конопатая ребятня. Мы поднялись по лестнице, уставленной по бокам скульптурами страхолюдной нечисти, и прошли задним двориком за чудо-часовенкой. Через узкую калитку попали на площадь с еле живым фонтаном, чей струй мотался и прерывался, что напор у столетнего дедули. Прямо за фонтаном, к стене замка приткнулось здание казарм, столь же могучее и древнее, как и стена. На плацу, под конвоем рейтар с обнаженными клинками, в колонну по трое, для компактности, выстроились сидельцы пенитенциария Эль Гураба. Перед строем, в сопровождении сержанта, быстро прохаживал викарий, отдавая последние наставления. Заключенные плохо слушали и переговаривались друг с другом. На чумазых лицах не прочесть иных чувств, кроме злой обреченности. Чуть в сторонке, с пухлой папкой подмышкой, испуганно мялся сеньор Трейчке. Непонимающе крутил головой, не зная к кому, обратится с вопросом, зачем он здесь.
  Мое появление вызвало недобрый гул в среде оборванцев. В задних рядах выкрикнули грубость, кто-то смачно сплюнул, но передняя линия ничего такого себе не позволила. Рейтары с бесстрастными харями не собирались церемониться и запросто могли полосонуть железом. Я подошел к строю. Гул в рядах утих.
  - Сеньор викарий подал мне прошение на ваше помилование, - начал я вступительное слово. - Мы обсудили и отобрали достойных, ради кого стоит убивать мое драгоценное время. - Машу Трейчке подойти. - Списки.
  Клерк трясущимися руками подал бумаги и поспешил отступить подальше. Его благородный нос оскорбляли вонь, идущая от заключенных, не знавших воды и мочалки от эпохи динозавров. Для значимости я еще разик пробежал список. Викарий дописал пару фамилий, посчитав его не достаточно полным.
  - Предположим, я сейчас всех скопом отпущу. (В рядах оживление и нарастание гула.) Я сказал, предположим! (Гул добавил децибел, в основном из-за возросшего излияния отрицательных эмоций) Дальше что? Вернетесь к близким, у кого они есть. На землю, у кого она не конфискована. Займетесь честным трудом, если будет к чему приложить руки.
  - На кой хер вытащил тогда из подвала? Покрасоваться какой ты благородный? - зло буркнул, стоявший левея меня худощавый оборванец.
  - Кто таков? - ткнул я пальцам в говорливого.
  - Иерг Гуг, - ответил викарий.
  Имя заключенного стояло первым на амнистию.
  - Не хотел бы ты, Иерг Гуг, - приступил я к посулам, - двойной земельный надел в речной пойме, либо Озерном крае, либо по берегам Лаи и Рин, по выбору? И еще освобождение от налогов на год и последующий год на треть. Беспошлинную продажу произведенного товара на ярмарках в пределах Эль Гураба и половину пошлины за пределами манора. Обучение детей, если имеются, за счет твоего сюзерена, то есть меня, в школе, под патронажем сеньора викария.
  Гул в одночасье смолк. Было слышно, как на флагштоке трепыхнулось знамя, третьей рейтарской роты, охранявшей стены замка.
  - А взамен? - спросил стоящий сразу за Гугом, босяк, худой, что обглоданный зайцами осиновый прут.
  - Что взамен? - повторил за ним Гуг, находившийся в прострации от сделанного ему предложения.
  - Взамен отслужите копейщиками, - пояснил я собственным ЗК, повышая голос в конце. − Ровно три дня.
  - Три дня? - зачарованно переспросил Гуг.
  - Видать припекло, коли обещаниями сыплет чисто мельница муку, - толкнул его в бок тощий. - Все одно обманет.
  - Припекло, припекло, - не стал скрывать я. Не дураки - сообразят. - Вот и возьмите свой интерес!
  - Три дня? - ждали от меня ответа.
  - Если больше, умножаем обещанное на два.
  - Обманет! - выкрикнули из-за спин первой шеренги. - Ему не впервой.
  Дискутировать с толпой пустой номер. Будь ты Шаляпин, пять десятков глоток не переорешь, и трижды Цицерон не переспоришь. Я повернулся к клерку:
  - Сеньор Трейчке. Оформите сказанное мною в документы и отдайте, сеньору викарию. Да и добавьте. В случае гибели кормильца, вышеуказанные льготы пожизненно получит его семья и дополнительно к тому сто реалов подъемных. Сержант, подержите их с часик, пока успокоятся и гоните в шею. Тех, кто согласится, начинайте экипировать и по возможности учить. Маршалси попрошу вас задержаться здесь, на случай непредвиденных обстоятельств. И разыщите среди этой абордажной команды неудачников некоего Доэля. Он свободен прямо сию минуту.
  - Ведь обманешь же, - не унимался Гуг, кипя от досады и нежелания купиться на пустые посулы.
  Я удостоил его ответом.
  - Что хотел, сказал. Остальные вопросы к сеньору викарию. Он проследит, чтобы с копейщиками рассчитались надлежащим образом. Кому не интересно, скатертью дорога!
  Развернувшись, удалился, оставив гудящий строй наедине с собственными сомнениями. Что поделать? У них свои, у меня свои.
  Уединился в библиотеке и маялся в кресле, в ожидании исхода вербовки. Загадывать не загадывал, планов громадье не строил, даже не пил, так... крутил головой, нет-нет отвлекаясь на бесстыжий письменный прибор. Нимфы выглядели потасканными и усталыми, а у фавнов явно не в порядке с потенцией.
  Притащился Амадеус, с мандолиной под мышкой и бутылкой вина в руке.
  - Вот это прогулочка, получилась, скажу я вам! - без вступления, с порога выпалил бард, норовя, приложиться к выпивке.
  - Поставь! - приказал я недовольно. Выслушать - согласен, но смотреть, как сопляк пьет, остатки совести не позволяют.
  Амадеус без пререканий отставил бутылку. Для него она пока не представляла обязательного атрибута разговора.
  - Я уже две баллады написал и на парочку есть неплохие заготовки.
  - Заготовки! Это что тебе дрова? Наброски, сеньор бард! Наброски!
  - Пускай наброски. За то, какие! Эх, жалко не поучаствую в ежегодном турнире бардов в Нихаре. Заработал бы стипендию Школы. А может, удостоился бы степени лиценциата* поэзии.
  - Станешь. В твои-то годы переживать о недостижимом! Весь мир к твоим услугам!
  - Давайте я вам спою, - предложил Амадеус, ловко пробежав по струнам пальцами. Е-минор, Фа-мажор. - По дороге, ведущей в злые края...
  - Подожди, подожди! - прервал я певуна. Только песен мне сейчас и не хватало. - Соберемся за трапезой, там и блеснешь пением. Сеньора Валери большая любительница поэзии.
  - Эта же батальная баллада? - возразил Амадеус. Парень здраво не доверял женскому вкусу в вопросе геройства. Ну, кое-что они в этом смыслят. Не цельным образом, а местами и весьма специфично....
  - А что в батальной можно рифмовать палка-собака? Главное стройность слова и чувства. Чувства даже главней, - пудрил я мозги пииту, не стать жертвой его талантов. - Сфальшивишь, пиши пропало. И труд и старания. Теперь иди, готовься... Мне тут нужно кое-что обмозговать.
  Отделавшись от Амадеуса, опять посвятил себя ничегонеделанью. Однако в моем распоряжении оказалась оставленная бардом бутылка, чем не преминул воспользоваться. Ничегонеделанье стало протекать гораздо приятней. Легкий виноградный градус отогнал нудящую маяту на задворки души. И не беспокоили меня ни удачный исход компании против сеньора Берга, замечательного соседа и хлебосола, ни результат вербовки зеков в копейщики. Да что там! Плевать я хотел на Берга и на тюремную команду.
  Бутылка закончилась, исполнив свой священный донорский долг. Развалясь в кресле, наблюдал за слугами поочередно заглядывавших в библиотеку, но не осмеливавшихся пригласить грозного господина трапезовать. А трапезовать я бы не отказался. В кишках разверзлась пустота размером в двухсотлитровую бочку.
  Вместо приглашения пожрать, дождался Бону. Лицо бледное, глаза опалесцируют, волосы выбились из прически, платье подобранно столь высоко, что видны золоченые туфельки из парчи. Не Бона, а девятый вал!
  - Ты понимаешь, что натворил твой лейтенант?
  - А что он натворил? - сиротствовал я. Самая лучшая тактика в общении с гонзаговской любовницей сыграть дурака.
  - Не прикидывайся идиотом! - рванулась Бона через стол, желая приласкать меня в ухо. - Хотя тебе и твоему лейтенанту и прикидываться нет необходимости! Вы и так полные идиоты!
  - Ах, вы из-за Ганса! - "дошло" до меня. - Жаль! Очень жаль! Лейтенант поторопился. Вы не смогли попрощаться.
  - Что ты несешь? - тянулась она к моему фейсу нежной ручкой.
  - Ну как тебе объяснить, драгоценная моя? Есть вещи, которыми я предпочитаю пользоваться один. Из соображений гигиены.
  - Тебя засадят в Хеймский замок! - кипела Бона, оставив затею войти в клинч. - Ты сгниешь раньше, чем вынесут обвинительный приговор!
  - Мы будем вместе, я знаю! Таких как я, не бывает! Таких как ты, не теряют! Мы будем вместе, я знаю! - чувственно пропел я, удержавшись расхохотаться.
  - И...ди...от! - по слогам произнесла Бона, закончив беседу.
  - Еще увидимся, любовь моя, - крикнул я ей в след, помахав ручкой. По законам сцены требовалось всплакнуть. Хорошо, что герои не плачут от горя и не ссутся от смеха.
  После подобных дебатов, чувствуешь тишину всей кожей. Как пловец воду. В которую всяк норовит всунуть кипятильник.
  Рыкнув в коридоре и грохнув дверью, в библиотеку ввалился Маршалси.
  - Ну, подсунул ты мне солдаперов! Думал, уморят. Они должно быть свои мозги в камерах забыли. Честное слово, с новобранцами-сосунками легче, чем с этими... О! Винишко! Блаженная Сиси! Кстати! - Маршалси припал к горлышку. (Ха-ха, три раза!) - Проклятье! Вылакал! В твоей библиотеке больше такой нет?
  - Нет. У меня нет. Бард приволок!
  - Амадеус?! - идальго хохотнул в прозрении, - Вот, паршивец! А я гадал, чего он там прячет в седельную сумку. В обозе хитрец стырил!
  - В каком обозе? - навострил я слух, припомнив восхищение барда "прогулкой".
  - А!... Забыл рассказать, - признался Маршалси. Однако по виду и не скажешь, что собирался вспоминать в ближайшие лет двести. - Мы, под Эшби на бергеровский обоз наткнулись. Ничего путного, конечно.
  - Милые пустяки. Подарки фронту, посылки бойцам, - поддержал я его рассказ, для более полного покаяния.
  - Оружие, амуниция, жратва, прочие мелочи, - перечислил Маршалси трофеи. - Амадеус, думаю из бергеровского походного погребка, бутылку умыкнул. Гарантирую, все время под моим надзором, как цыпленок под крылом у квочки. Не пил ни разу.
  - Скажите, пожалуйста! - удивился я заботливости наставника. - Больше ничего он не умыкнул?
  - А больше чего? С оружием он не мастак. Одежка только на вырост. Жратва? Не голодает слава Троице, - перебирал варианты приложения бардовского шкодства идальго и не заметил, как проговорился. - С девками не особо...
  - Маршалси! - призвал я лейтенанта к чистосердечному раскаянью. - Какие девки?
  - Известно какие! Которые обоз сопровождали. Фрейлины сеньоры Берг, - просветлил мою темность идальго.
  - Маршалси! - потребовал я горькой правды войны.
  - За кого ты нас принимаешь? - блюл честь мундира лейтенант.
  - За солдат, - выказал я недоверие в чистоту помыслов и поступков, и оказался прав.
  - Все по согласию, - раскололся Маршалси.
  - Ага! Под расписку о женитьбе, - не поверил я в полюбовный мир, зная из личного опыта, как добиваются взаимности и чему могут научить новобранца старослужащие. А научить могут, ох, много чему!!! - И на каких условиях они подписали меморандум о партнерстве? - продолжил я дознание.
  - Говорю же, по согласию, - упирался Маршалси. - Им предложили выбор. Благородные кабальеро или неблагородные лапотные ополченцы. Сеньориты выбрали кабальеро. Совсем как ты сегодня поступил с кандальниками. Или вам хлеба и вина или пинка и сума. Тридцать три человек набралось. Уже отправил их под надзором сержанта и полуроты рейтар маршем на исходную позицию. Гонца отрядил под Луибасс, предупредить, что мы готовы. - Идальго облегченно вздохнул и поболтал бутылку. Чуда не произошло. Посудина, как была пустой, так и осталась.
  - Я собственно заглянул предупредить. Выезжаю следом за горе-полком. Оставляю под твою руку капрала Барроме и десяток рейтар.
  - Почему без меня? - удивился я. - И что этот десяток будет делать? Караулить мой ночной горшок?
  - Ты остаешься, потому как у тебя для подобных целей есть лейтенант. А опция остается для эскорта. Князю вообще-то положена полурота, но ты ведь теперь числишься в графах, достаточно и десятка.
  - Ну, ты и язва! - расхохотался я лейтенантской подначке. - Раз такое дело, пойдем лучше пропустим по паре стаканчиков на дорожку, - и отобрал у идальго пустую бутылку.
  - Отчего и не пропустить, - поддержал почин Маршалси.
  Мы покинули библиотеку и направились прямиком на кухню, где наскоро, из "дула" бабахнули крепленого.
  - Ладненько, получилась, - остался доволен прощальным залпом идальго, заев вино печеным яблочком.
  - Вырвемся в Тиар, толи еще будет! - пообещал я Маршалси. В качестве закуски выбрал персик. Ворсистый бок фрукта приятно шершавил язык.
  - Думал, ты забыл, - усмехнулся идальго.
  - Война всего лишь развлечение, говорят в Гюнце, - задумчиво и назидательно произнес я, - а возложенные обязанности святой долг.
  - Святости в тебе, что в дворняге королевской крови, - не принял моего афоризма Маршалси. - Мне пора. Путь неблизкий. Времени мало.
  Он пожал мне руку и направился к черному ходу. В дверях попросил.
  - Извинись за меня перед сеньорой Монной.
  - Договорились, - махнул я ему.
  Толкаться на кухне без особой нужды моему благородию не личило. Похапав с тарелки творожников, шугнув котейку с лежанки, притиснув до визгу повариху, я отправился на прежнее место ссылки, в библиотечное кресло. Но не тут-то было! По дороге меня перехватил Арно и доложил, Мое Сиятельство ожидают к трапезе. Повздыхав и поматюкавшись, облегчая сердце, я бы предпочел отдельный столик и отдельный номер, отправился осчастливить своим присутствием заждавшихся домочадцев.
  Как в кино про крестного отца, близкие Гонзаговского семейства собрались за общим столом. Жена, родственница, любовница, маркиза из столицы, заполошный бард с мандолиной и парочка неприятно знакомых псов. Я прокрался мимо Душегуба и Людоеда и занял полагающее место во главе кампании. По правую руку согласно этикету хорошего дома оказались: Югоне в декольтированном робе; Амадеус юный и умытый; и Душегуб, положивший слюнявую морду на скатерть. По левую: в белом, что невеста, Валери; в прозрачных кружевах, Монна; Эберж в синем бархате; и Людоед, в шерсти и блохах, тянущийся розовым языком к тарелке с поросенком в молочной подливке.
  Пока усаживался, тетушка не сводила с меня вопрошающего взгляда. Её щеки попеременно краснели, розовели, покрывались болезненной бледностью, а в глазах то вспыхивали искорки негодования, то нежные огоньки печали и тоски.
  - Сеньора, - обратился я к томящейся неизвестностью матроне, - сеньор Маршалси просит извинить его за отсутствие. Обстановка потребовала срочно покинуть Эль Гураб.
  Монна молча кивнула, принимая извинения, и потянулась к плечистой бутыли "Альджернон Дук". На такой подвиг даже я бы не решился. В емкости не меньше корыта.
  Замешкавшийся слуга, опередил тетушку, хотя подозреваю, она управилась и без него, и налил ей в кубок мистель. Насколько можно судить по густоте цвета, жидкость содержала просто убийственный градус.
  Я подал знак раскладывать харч по тарелкам и наполнять бокалы и кубки славным вином. Конечно, не таким славным как мистель "Альджернон Дук", а гораздо легче.
  - Вы еще не покончили с вашим Бергом? - спросила меня между первым и вторым куском маркиза Де Лоак.
  - Увы, недруги не всякий раз попадаются на дороге и позволяют себя укокошить, - бодрячком ответил я, наблюдая, как ловко сеньора выковыривает глаз из запеченной рыбины.
  - Как вам это удалось? - любопытствовала Югоне, наколов рыбье око на зуб вилки.
  - Стащить хваленный баттардо? - "не вник" я в смысл вопроса.
  - Да нет же, - надула губки на мою непонятливость Югоне. - Поразить Ренескюра.
  - Если бы знал, милая маркиза, непременно стал давать платные уроки, - позволил я себе легкую пикировку. - Наверное, мою руку направило небесное проведение.
  - Вы обманываете меня, граф, - рассмеялась Югоне.
  До чего симпатично она выглядела. Зря я ей позволил покинуть меня, там на кордоне. Могло ведь что-нибудь и случиться. Случиться.... Слово-то какое хорошее.
  - Никогда не обманываю женщин, - заявил я со всей серьезность. - Но и правды не говорю.
  Маркиза рассмеялась вновь, и её смех мне понравился.
  Расслабившись за рюмкой и беседой, я удостоил вниманием сидящих слева. Супруга Гонзаго была непроницаема в чувствах и мыслях. Монна самозабвенно топила тоску в вине, Бона недобро косилась на меня, а Людоед многообещающе подмигивал желтым глазом.
  "Забудем прошлое! Брось свининки и я променяю подол этой курвы на шпоры твоих сапог!" - сулился пес.
  "Что ж так дешево?" - уничижил я "Иуду" в собачьей шкуре.
  "Не пожрешь пару деньков, скинешь себе цену," - оправдывал измену хвостатый ренегат.
  Я перевел взгляд на маркизу. Не совсем конечно на нее. Декольте её темно-вишневого платья, в жемчужной вышивке порадовало глаз. Опережая аморальную мысль, сразу переключился на барда. Несчастный рифмоплет ничего не ел, не пил, сидел как на иголках, выжидая, когда ему позволят умертвить нас вокалом и стихом.
  - Амадеус, - обратился я к страдавшему песняру. - Будь любезен, исполни для наших прекрасных сеньор несколько своих сочинений.
  Бард воспрянул, как богатырь от пригоршни живой водицы. Он отставил нетронутую тарелку подальше и отодвинулся от стола.
  - Если будет дозволено, я исполню цикл баллад, посвященный нашему походу к Эшби и Луибассу, - начал с преамбулы служитель муз. - Исполняется впервые. Надеюсь на вашу снисходительность, сеньора Валери. Как мне отрекомендовал сеньор Вирх... граф, ваше мнение, как доброго знатока поэзии мне важно услышать.
  - Начинай, начинай, Амадеус, - поторопил я барда, избегая испытывающего взгляда Валери. Оно и понятно, откуда Гонзаго знать о жене и поэзии.
  Бард запел. Про топот копыт, звон стали и женские глаза в слезах. От его музицирование сеньора Монна, кажется, абсолютно протрезвела. Когда дело дошло до тягот войны, ран и умирания, тетушкины глаза, само собой наполнились соленой влагой. Чудесные исцеления, возвращение и встречи, вызвали легкое всхлипывание.
  - Ваше исполнение весьма приятно, - скромно похвалила Валери, ждущего барда.
  - Соглашусь с тобой, дорогая, - поддержала её Югоне. - Только, пожалуй, слишком много печали.
  - Такова, правда, войны, - глубокомысленно заметил Амадеус, раскрасневшийся от счастья.
  - По мне ничего особенного, - подвязалась к разговору Бона. Как же! Она не могла не добавить в бочку меда свой плевок дегтя. - Так поют на каждой ярмарке.
  - Вы, сеньора Бона ничего не понимаете, - встала горой за поэта тетушка Монна. - Петь одно, а выражать чувства посредствам музыки и слов совсем другое.
  - О чем вы? Какие чувства, милейшая сеньора Монна, - зашипела рассерженной кошкой Бона. - Пусть он лучше споет, как они обошлись с обозом. С сеньоритами Лузой, Валидией и Кариной.
  ˮОткого стерва все узнает?ˮ - вспыхнул от злости я. - ˮПриловлю блядского стукача - вздерну!ˮ
  - Кто эти сеньориты, - обратилась ко мне за разъяснениями Югоне.
  - Сеньору Эберж интересуют нравы и быт походных маркитанток, - скривился я с брезгливой гримасой. Футы-нуты непотребство, какое. - Что я тебе говорил, - напоминаю барду свое предупреждение и тороплю, - Продолжай.
  - Позвольте, я исполню еще несколько баллад, - дополнительно попросил разрешения у дам Амадеус (Фииии! Подкаблучник!). - Исключительно лирических и посвященных особам имена, которых не имею права озвучить.
  Я махнул рукой. Давай, валяй!
  Бард спел. Героиню первой баллады я узнал без труда. Моя сказка о Жанне Д"Арк начинала новую жизнь. Вторая повествовала о прекрасной молочнице, отравившей из ревности возлюбленного молочным пудингом. Третья рассказывала об уродливой тюремщице, позволившей невольнику бежать, в обмен на ласки.
  - Женщина воительница? Нонсенс! - категорично заявила Бона. - У нас этим занимаются жрицы Святой Кабиры, но не благородные сеньориты.
  Маркиза так же высказала сомнения по поводу последней баллады.
  - Признайтесь, милый Амадеус вы придумали сюжет.
  Амадеус, раскрасневшийся от волнений, ждал приговора Валери.
  - Право я не знаю, - боролась с собой супруга Гонзаго. Ей не хотелось огорчать барда, и в то же время она не особо верила в правдивость историй.
  - Смею заверить, моя фантазия при написании баллад была скромна, - оправдывался Амадеус, не ожидавший единодушного недоверия своих слушательниц.
  "Знай, перед кем мечешь бисер, сынок!" - втихую посмеивался я.
  Бард раскраснелся и, по-моему, был близок к апоплексическому удару. Пришлось заступиться за несчастного стихослагателя.
  - Выдумки в балладах меньше, чем думается. Неужели никто из вас не помнит о дуэли графини Морсетт и барона Дави. Смелая сеньора сама вызвалась защищать свою честь, не позволив заступиться за себя даже мужу. Чем не прецедент? Воспев доблесть воительницы, бард умолчал о её трагической гибели. Во второй, выдам секрет, возлюбленный молочницы, остался жив, и попросту покинул свою опасную пассию. В третьей, тюремщица была не столь безобразна, и бедняга пошел на жертву не ради получения свободы, (здесь я счел за благо красиво соврать) а ради истинной любви. В остальном, наш достопочтенный сторонник Ал Сеговия, не отступил от истины не на шаг.
  Пока я говорил женский коллектив нашего фуршета, буквально подверг меня пытками с пристрастием. Во мне? С чего бы такое? признали первоисточник бардовского творчества.
  "Так значит, ты волочился за всеми юбками подряд," - впилась в меня взглядом Бона.
  "Вам мужикам только такие и потребны, чтоб железом махали," - осудила Монна.
  "Что там было у вас с молочницей, а сеньор граф?" - пыталась вызнать маркиза.
  "Смеешь ли ты говорить об истинной любви?" - вопрошала Валери.
  "Ну, так что с поросенком?" - не отставал Людоед.
  "Кончай шашни, жрать охота! Кинь мясца, человече!" - поддержал Душегуб товарища по псарне.
  ˮВ ООН и Гринпис обратитесь, попрошайки несчастные?ˮ − это им от меня. В смысле собакам.
  Каким бы вы не являлись правдолюбцем, никогда не спорьте с женщинами и не давайте втянуть себя в такой спор. Результат будет обратный ожидаемому. Сдайтесь, смените тему, в крайнем случае, удивите их чем-нибудь - станет дешевле. Не ведаю, что за шальная мысль стрельнула мне под темя, поступить именно таким образом, но я решил сразить представительниц слабой половины человечества. И не так себе, а на повал!
  - Одолжи мне инструмент Амадеус. Видишь, все тебя ругают. Может, меня похвалят.
  Бард в недоумении принес мне брынькалку. Я перестроил её под шестиструнную гитару, для пробы взял пару веселых аккордов из ,,Семь-сорокˮ и, глотнув винца для легкости дыхания, запел. С чувством, с толком, с расстановкой!
  Это было у моря, где ажурная пена,
  Где встречается редко городской экипаж...
  Королева играла - в башне замка - Шопена,
  И, внимая Шопена, полюбил ее паж...
  - Вы некогда не говорили, что умеете играть, - воскликнул уязвленный в самое сердце бард, едва я закончил пение.
  - Ты некогда и не спрашивал.
  - Граф, я в вас влюблена! - восхитилась моим пением маркиза.
  - Принимаю, - состроил я глазки гостье. - Я самый граф из всех ваших знакомых графов. Поэтому закреплю репутацию...
  Я глянул на левый фланг. Мой комментарий к тюремному роману никак не шел у Валери из головы. Тетушка Монна внемлила мне, оторвавшись от бокала. Бона раскаляясь, буравила неласковым взглядом. Людоед был близок к голодному обмороку.
  "Когда кормить будешь?"
  Здесь лапы у елей дрожат на весу,
  Здесь птицы щебечут тревожно.
  Живешь в заповедном** и диком лесу,
  Откуда уйти невозможно...
  Валери замерла.
  Что ж ты такая несчастливая, голубушка моя?
  Пусть черемухи сохнут в тоске на ветру,
  И скорбя, опадают сирени -
  Все равно я отсюда тебя заберу
  Во дворец, где играют свирели...
  В глубине грустных глаз графини Гонзаго дрогнул блеклый свет. Будто трепещущий огонек свечи пробился из-за морозных узоров стекла. Я, было, вспомнил Катюшку, но горечь времени разъела до неузнаваемости некогда любимый облик.
  Твой край заповедный на тысячи лет
  Укрыт от меня и от света,
  И думаешь ты, что прекраснее нет,
  Чем лес неизведанный этот!
  Сеньора Валери нервно огляделась, то ли проверяя для кого я пою, то ли из опасения выдать треволнения. А действительно для чего и для кого пел? Для тетушки? Неааа! Для Боны? Ей мои песни, что мертвому щекотка. Для Югоне? Маркизу за душу не ущипнешь, лучше за ягодицу - быстрее поймет. Для Валери? С чего вдруг?
  Пусть я многим пришелся не ко двору,
  Пусть мир весь со мной нынче в ссоре, -
  Все равно я отсюда тебя заберу
  В светлый терем с балконом на море...
  Неожиданно наши с Валери взгляды встретились, и я постарался не отвести свой. Может я обманывал себя, может, обманывал её, но почему-то мне хотелось, чтобы эта женщина, с сердцем, замерзшим в сосульку от обид и предательств, ощутила себя любимой. А может это я хотел ощутить себя любимым.... Хоть разок! Хоть маломальский разик!
  В какой день декады, в котором часу
  Ты выйдешь ко мне осторожно...
  Когда я тебя на руках унесу
  Туда, где найти невозможно...
  Валери потянулась к кубку и чуть пригубила вина. В моей памяти её действие вызвало не то мираж, не то призрак, не то еще какую-то чертовщину...
  Глядя на меня сверху, ОНА медленно льет на себя вино из длинного хрустального бокала... Розовая влага тонкой струйкой стекаем между двух упругих грудей, дальше вниз, по животу, туда, где слились наши тела... Вино кончается и бокал летит в стену, разлетаясь в звездную пыль... Она не знает о звездах!.. Ничегошеньки не знает о звездах!!! Их попросту нет в этом скупом и щедром мире... Её лицо приближается... Целую подбородок, губы, нос, переносицу, горячий лоб, спрятанную под волосами татуировку змеиного глаза... Жрица!!!
  Сердце давануло огненный ком крови, погнав его по артериям и венам, во все закоулки моего существа... Я хочу вспомнить и не помню! ...Не помню! ...Не помню!!!
  Украду, если кража тебе по душе, -
  Зря ли я столько сил разбазарил?
  Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,
  Если терем с дворцом кто-то занял!*
  Баллада закончилась. Я спел на все восемнадцать Оскаров американской академии. Я спел на все гремми, глобусы и пальмовые ветви мира. И не получил ничего. Даже имени...
  ...На пол упало блюдо и вилка, разбив мою хрустальную грезу в прах... Бона поднялась с места, словно её подкинула пружина.
  - Я уезжаю, - выкрикнула она, заглушив последний аккорд из-под моих пальцев.
  Молчу, пытаясь собрать осколки памяти воедино. Мне так хотелось помнить!!!
  - Я уезжаю! - повторила Бона.
  "Вот привязалась! Да купи ты себе плацкарт хоть в преисподнюю!"
  - Не забудь покормить Людоеда. Собачка мается, - попросил я в ответ, пропустив угрозу мимо ушей.
  Блюдо с поросятиной полетело на пол.
  - Я уезжаю! Не вздумай посылать за мной! - рычала Бона. - Повешу посыльного на первом же дереве! И сам не вздумай увязаться! Надо было скормить тебя лектуровскому альгвазилу! - Она выскочила из-за стола и понеслась к дверям. - Людоед! Душегуб! За мной!
  Людоед, занятый пожиранием поросятины, не повелся на её речь. Душегуб грозно гавкну, но не ей, а мне.
  "Подзадорь её чем-нибудь! Пусть кинет и для меня! Фазанчика под грибками!"
  - Сам возьми, - рявкнул я собаке.
  Из всех присутствующих мои слова понял только пес, не замедливший перемахнуть через стол, слопатив фазана.
  - Сеньора Эберж, вы можете воспользоваться моей каретой, - позволил я, покидающей меня любовнице. А ведь совсем не так давно хотел видеть её коленки в белых чулках у себя на плечах. Что ж не все хотелки сбываются.
  - Катайся на ней сам, - огрызнулась Бона, сильным толчком распахнув двери в оранжерею. Беглянка буквально налетела на серьезного господина в черной коже, смуглого как узбек, и вооруженного что пехотная бригада ландскнехтов.
  - Сеньора! - учтиво посторонился он, уступая Боне дорогу.
  - Благодарю! - на бегу ответила разжалованная фаворитка и помчалась дальше.
  - Подь сюда дружек, - поманил я пальцем слугу, державшим серебряное блюдо, заваленное фруктами. - Поставь тяжесть и проследи, сеньора Бона не должна заходить ни в библиотеку, ни в оружейную, ни куда-нибудь еще, кроме своих комнат.
  Слуга исчез, будто устроил с Эберж гонки с препятствиями.
  Человек в черной коже без доклада вошел в столовую и четким шагом солдата направился ко мне. Не доходя положенных пяти шагов, снял шляпу и представился.
  - Ингвар фон Гартман. Гонец Его Сиятельства графа Гонзаго с поручением.
  Не знаю, показалось или со мной сыграло шутку мое богатое прошлое, но от гостя за версту расходились флюиды опасности. Не обычный скороход, а посыльный от матушки Смерти принес мне заказное уведомление.
  - Слушаю вас, - обратился я весь во внимание и передал инструмент кравчему.
  - Сеньор граф, желает вам здравствовать и передает личное послание, - Гартман достал из подсумка маленький свиток и отдал мне. - Так же он просит сеньору Валери, принять от него подарок, - Гартман обошел вокруг стола и, преклонив колено, подал черную шкатулку. - В знак извинений за свою резкость во время последней встречи.
  Валери приняла шкатулку и бережно открыла её.
  - Его Сиятельство просит, надеть подарок по получению, - не попросил, потребовал гонец.
  Сеньора Гонзаго с той же осторожностью, с какой отнеслась к шкатулке достала чудесной работы брошь, сочетание серебра и темно-синих аквамаринов, и приколола к платью.
  - Благодарю, вас Ваше Сиятельство, - Гартман склонил голову, затем поднялся с колена и повернулся ко мне.
  Разматывая тесьму на свитке и ломая черный сургуч печати, я догадывался, зачем здесь гонец. Когда же развернул абсолютно чистый лист, догадка подтвердилась. Лехандро Гонзаго мертв. Мэтр Букке оказался бессилен.
  Свернув свиток, я спросил.
  - Велел ли Его Сиятельство предать, что-либо на словах?
  Вопрос собственно глупейший. С простым донесением прислали бы не фон Гартмана ходячий арсенал, а обычного фанфарона в аксельбантах.
  - Его Сиятельство приказал мне находиться неотступно при вас, до полного разрешения ваших затруднений с войной и связанного с ней обустройства владений.
  "Так вот кто будет держать свечку," - нехорошо подумал я, вспоминая договор с Гонзаго. Как бывшему герою мне прямо до боли в скулах захотелось сойтись с графским гонцом один на один.
  Я поднялся из-за стола.
  - Прошу прощения у милых сеньор, петь больше не буду. Лучше того, покину вас. Мне необходимо переговорить с сеньором Гартманом с глазу на глаз.
  Мы прошли оранжерею, галерею с портретами. В вестибюле ошивался Трейчке, выжидая окончания трапезы.
  - Подожди, - приказал я клерку, хотя мне вовсе не светила радость заниматься экономикой перед сном. Потому как обязательно приснится жуть.
  Гартман и я вышли на эспланаду. Внизу лестницы, в седлах, ждали десять ладно сложенных и прекрасно экипированных молодцев.
  - Ваши люди? - поинтересовался я, непонятно на что надеясь. Кулачный бой отпадал за явным численным перевесом противника.
  - Мои, - ответил Гартман, поправляя перевязь и оружие.
  - Тогда, любезный, отправляйте хлопцев в казарму, на отдых. Заодно передадут капралу Барроме, - на ходу придумал я, - завтра выдвигаемся к Каменному оврагу, на выручку лейтенанту Маршалси. Сами можете квартироваться в доме. Только не попадайтесь мне часто на глаза. Не люблю назойливых.
  - Я выполняю приказ, - ответил Гартман. В шипении змеи и то больше чувств. Хоть ненависти, хоть злости. Что же профессиональному охотнику чувства иметь не положено.
  - Поэтому я с вами и разговариваю, - постарался так же бесстрастно ответить я. - Обычно с теми, кто мне не по душе эмоций не сдерживаю.
  Гартман не удостоил меня ответом. Свистнув в два пальца, подозвал одного из всадников и отдал распоряжение насчет бивака. Расстались мы в вестибюле. Я поднялся в библиотеку, выслушивать Трейчке. Гартман отправился перекусить.
  ...Ирод-клерк хотел моей скорой смерти. Он в подробностях отчитался о проделанной работе по призыву бывших заключенных в ряды копейщиков. Напомнил, что задолженность, которую придется списывать, составляет тысяча восемьсот реалов, а убытки по обязательствам составят минимум тысячу в год, без учета инфляции.
  - Сеньор граф, это огромная сумма, - пугал он меня.
  − Вы безнадежно отстали. Возвращать долги вопрос не финансов, а совести. А мою совесть я не видел даже в бане. В крайнем случае, пойдем на крайние меры.
  − Это какие? - шизел Трейчке.
  − Создадим МММ.
  − А это что?
  − Это когда не ты бегаешь за деньгами, а они за тобой. Но давай дальше, мне спать пора, - подогнал я эконома, не желая останавливаться на мелочах.
  Трейчке рассказал о грядущих сроках погашения долгов, о полученном письменном уведомлении от Банка Гленнари о подачи иска в суд о взыскании с меня невообразимых сумм, о просьбе крестьян об отсрочке выплат налога, о ходатайстве ремесленников Штофелля, о дополнительных вольностях за дополнительные взносы.... Многое поведал мне уважаемый Трейчке. В конце концов, я не глядя подписал документы, предварительно напомнив о нашем с ним сотрудничестве.
  После Трейчке явился невеселый, выпивший и собравшийся в путь-дорогу бард.
  - Понравилось мое пение? - подмигнул я без пяти минут скитальцу.
  От моих слов лицо Амадеуса приобрело зеленоватый оттенок.
  - Я вынужден покинуть ваш дом, - пробурчал бард, стараясь не упасть в книксен.
  - Обиделся, - упрекнул я его. - Напрасно! Принимай жизнь, какая она есть. Кто-то делает нечто лучше тебя, ты делаешь лучше кого-то. Так всегда.
  - Вы поступили нечестно, - голос барда дрожал от обиды, что хрустальная рюмка в руках алкаша. Оно и понятно, теперь в нашей компании он будет чувствовать себя пустым местом. Ни тебе подраться, ни тебе с женщинами полялякать, ни прожитых лет поучать, да еще и в стихопении нос утерли!
  - В чем и когда?
  - Выставили меня на посмешище. До этого не обмолвились и словом, что являетесь бардом. Два барда под одной крышей, все равно, что два короля в одном королевстве.
  - Да! Да! Что два мужика в одной постели, и две жопы в одних трусах, - передразнил я страдальца. - Не нервничай. Депрессия вредит мозгам. Я не бард и не претендую на твой колпак с бубенчиками. И в том, что баллады замечательные моей заслуги нет. Это чужие баллады. А исполнил их, потому что они мне нравятся.
  - То есть вы не слагаете баллад? - оживился Амадеус, меня зеленый цвет на более здоровый - желтый.
  - Нет, - подтвердил я.
  - И музыку не сочиняете?
  - Тайна за семью печатями и восьмью замками, - утешил я барда. - Только немного пою. От нечего делать и по обстоятельствам.
  Бард полинял из желтого в розовый.
  - А кто автор ваших баллад? - тут же пристал он ко мне. Вот уж воистину от добра добра не ищут. - И не нарушу ли я кодекс Солерно*, исполняя эти баллады.
  - Без понятия, - соврал я из предусмотрительности. - То, что их нет в живых, точно.
  - А много ли вы знаете баллад?
  - Не больше десятка, - успокоил я ревностного юношу.
  - Маловато, - посочувствовал Амадеус, окончательно воспрянув духом.
  - Мне хватает. Не зарабатывать. Кстати, учти, твои баллады понравились маркизе, - польстил я Амадеусу, уже зная, как от него избавится. - Тебе стоит зайти к ней. Порасспросить, о модах на пение в столице. Рано или поздно ты ведь попадешь в Хейм.
  - А что? Есть смысл, - с готовность согласился бард.
  - Вот и отлично! Желаю продуктивного рандеву.
  - Чего? - не понял бард.
  - Эээ... Свидания! Мейское словечко, применяемое влюбленными, - втюхал я очередную порцию сказок наивному последователю Бременских музыкантов.
  Бард покинул меня в настроении беззаботного мотылька. Только что не порхал.
  - Всем хорошо, одному мне плохо, - вздохнул я, готовый обидеться на весь свет. - Маршалси добывает славу и капитанство. Амадеус готов крапать вирши и петь их дамам. Бона вырвалась из моих рук. Милейший Гартман подвязался ко мне в сводники-филлеры. Стук-стук папеньке на нехорошего мальчика. И куда прикажите деваться?
  А никуда! Беспокойная идейка смыться, выглядела малопродуктивной. Что и подтвердилось.
  Со стуком в дверь, но без приглашения вошел Гартман. Помяни черта и он тут как тут. Я с умным видом заслонился первым попавшимся талмудом с ближайшей полки.
  - Вы мне мешаете, - недовольно произношу, отрываясь от увлекательной страницы.
  Гартман и ухом не повел на замечание.
  - Маленькое дополнение. Мэтр Букке... Помните такого? Из монастыря... Умер. Оступился на лестнице и свернул себе шею.
  - Послушайте Гартман, кажется, мы договорились, - не выказал я интереса к новости.
  - Напомните о чем? - папашин ловчий мало походил на склеротика.
  - Вы не досаждаете мне своим обществом, а я вам своим, - освежил я память Гартмана.
  - Желаю того же, - признался тот. - Но не уверен в нерушимости договоренности. - И завершая встречу, с насмешкой посоветовал. - Почитайте лучше "Жен и любовниц." Фиакка. Язык копуляции более понятен, чем наречия папуасов.
  Пока мои извилины скрипели в поисках ответа, Гартман удалился. Я прочел название книги выбранной в качестве занятного и легкого чтения. "Грамматика языка народа Догомав, ныне несуществующего".
  - Что скажешь? - обратился я к себе. А что сказать? У графа Гонзаго становилось все больше диалогов и все меньше свободы выбора.
  - Что делать то? - воззвал я, перелистывая страницы пособия полиглота. Всерьез все так плохо или так плохо, потому что все всерьез?
  Из книги выпал сложенный листок. Аккуратненький, маленький, миленький... Записка сердечного друга, да и только... Подумалось, необходимо ли влезать в чужие заморочки, когда своих с избытком?
  - Для информированности, - успокоил я вовсе не беспокоящую совесть и развернул послание.
  Первые две строки − каракули тарабарскими буквами, по-детски крупные и неуверенные в написании. Ниже расшифровка, написанная чуть лучше.
  ,,Будьте осторожны и осмотрительны. Особенно сейчас. Помните, от вашего здравомыслия зависит не только ваша безопасность, но и жизни многих других".
  "Как прикажите понимать? - обратился я к духу почившего двойника. - Во что игрались граф-с? Не в политическую ромашку* надеюсь?"
  Листок вложил обратно в книгу. Малиньи что-то плел о заговоре. Тьфу! Тьфу! Тьфу! Героям госизмена не в зачет. Оне завсегда за державу.
  Сунул книгу в стол...
  - А не наведаться ли вам сеньор граф к милейшей Югоне, нареченной доблестного баронета, пригласить на променад по парку культуры и отдыха? - предложил я себе. - А то от безделья помру в этом мраморном амбаре. На войну не пускают, кафешантанов нет. И ни какой личной и интимной жизни...
  Где находятся комнаты Де Лоак навел справки у слуги с лейкой, прячущегося за фикусом.
  - За какой дверью изволят, находится покои её Светлости маркизы Югоне?
  - Прикажите проводить, Ваше Сиятельство? - не покидая укрытия, поинтересовался слуга.
  - Просто скажи, какая дверь.
  - Отсюда двенадцатая справа. Сразу за бюстом Гефри де Гонзаго, вашего прапрапрадеда. У нее с визитом сеньор Амадеус.
  - Час от часу не легче! - возмутился я, хотя сам присоветовал Бубе Касторскому* навестить маркизу.
  Прапра выглядел скорее родственником орангутанга, чем моим. Жуткая образина в бакенбардах торчком и бородой заплетенной в косицу. Щелкнув варварского пращура в приплюснутый нос с паутиной в ноздрях, я по-свойски вломился в нумер, арендованный столичной цыпой...
  Шторочки... оборочки... столик, а на нем,
  Вазочки с печеньицем, бокальчики с вином.
  Стульчик опрокинутый, туфельки, чулок,
  А из дальней спаленки нежный шепоток...
  Будуар поражал изысканной испорченностью. На древнем гобелене сценка свободных нравов полигамии. Центральные фигуры при деле, по краям ждущие своей очереди с руками, заломленными от нетерпения. По этажеркам, комодам и прочей низкорослой мебели роты скульптурок. Бесстыжие пупсики с чреслами мужей, целомудренные весталки в приглашающих позах опробовать их целомудрие, под цветочными композициями керамика поклонников Кама Сутры, традиционной, не традиционной и новаторской.
  "Симпатично, - с воодушевлением оценил я меблировку помещения. ˗ Неужто в столицах так везде и у всех?"
  Конечно, в музеях Ню увидишь и занятнее, но атмосфера! Атмосфера! Плотные шторы приглушали свет, огромный букет белых роз источал одуряющий аромат, в который отдельными нотами примешивались: сладкий запах женских духов, выдыхающееся игристое пино и романтичная приглушенность голосов и аккордов из-за приоткрытой двери. Гость и хозяйка вели беседу в следующей комнате. Согласитесь, спальня подозрительно мало подходит для концертного зала.
  Дурная мысль толкнула мою руку. Сейчас-сейчас мои голубки! Я осторожно снял со спинки одного из кресел драпировку с кисеей и накинул на голову. Лучшее в мире приведение без мотора, готово вторгнуться в частную жизнь!
  Я подкрался, прикидывая тональность холодящего в жилах кровь "Уоооаа!!!"
  - Можно я подержу твой инструмент? Он такой... такой...
  ˮОго, какие тут события происходят!ˮ − несколько оторопел я.
  Тревожно и томно брынькнули струны.
  ˮНу и пошляк вы Ваша Светлость. Чему вас учили в гимназияхˮ.
  - Вы так обворожительны..., − неуверенно подкатывал бард.
  - Всего лишь? Никуда не годится! Встаньте на колени сеньор бард! Представьте, я владею вашим сердцем. Что вы скажите мне? Какие признания подарите своей повелительницы?
  ˮОх, нарывается маркизка! Ох, нарывается,ˮ - укорил я за подвох Югоне.
  Амадеус не нашел ничего лучшего, как ударится в поэзию.
  - Сравнить бы вас с розой, но роза лишь блеклый цветок. Сравнить бы вас с терпким вином, но оно лишь безвкусная влага. Сравнить бы вас с музой возвышенной рифмою строк, Но слова...
  Я заволновался за Амадеуса. Ведь он получил образование под знаком харабе*, а не под ,,красным фонарем".
  - Нет-нет! - перебила маркиза юношу. - Не прячьтесь за ваши бардовские штучки. Никаких аллегорий и метафор. Признайтесь, как простой смертный! Приказываю вам!
  - Вы прекрасны, как ни одна женщина на свете!- попробовал говорить прозой Амадеус, но сбился на поэтику. - Все в вас без меры: порок и красота...
  - Вот как! И порок и красота?! - голосок маркизы, показался мне мурлыканьем весенней кошки. - И в чем же красота?
  - Красота... красота..., - замямлим бард.
  "Вот те раз! Не знает в чем у бабы красота, - недоумевал я тупости подрастающего поколения. - Скажи ей про волосы, глаза, лицо. Про сиськи, наконец!"
  - Тогда, мой ослепленный красотой рыцарь, откройте мне мой порок.
  - Я хотел...
  − Вы хотели? Кого же?
  ˮЧто уже просматривается?ˮ − удручала скорострельность воспитанника Нихара.
  − Я не так выразился...
  - Не увиливайте, не увиливайте!
  - Вы... Ваше платье, оно... оно такое...
  - Ха-ха-ха! Мой юный провинциал! Это пеньюар! Из редкого муслина, поставляемого из Мейо.
  "Из марли что ли?" - мне захотелось одним глазком взглянуть на чудесный наряд на Де Лоак.
  - И так мой рыцарь, - продолжала маркиза терзать бедного юношу, - вы не ответили. Мой порок...
  - Нет, - с горячностью говорил Амадеус, не выдержав пыток. А кто бы выдержал?! - В вас нет порока! - До меня донесся барабанный глухой удар. Наивный юноша грохнул себя в грудь на манер Кинг-Конга. - Я обожаю вас! - захлебывался он сентиментальными соплями. - Вы идеал! Мое сердце пленено вами!
  "Совсем дурачок!" - посочувствовал я.
  - И скольким вы говорили то же самое? - ела маркиза страдающее сердце барда. - Признайтесь, Амадеус.
  - Клянусь Святой Троицей! Вы... Вы, первая, которая их слышит!
  - У вас не было дамы сердца?
  - Нет!
  - Ни одной?
  - Ни одной! - совершенно разнюнился бард. - Ни одной достойной моих слов и чувств!
  "Собака брешет, ветер носит," - заподозрил я Амадеуса в обыкновенной ловле дур. Как оказалось, я ошибался.
  - Лгунишка! - посмеялась над бардом маркиза. - Так уж и ни одной!
  - Пусть Святая Троица покарает меня, коли, я обманываю!
  ˮАга! Делать нечего Святой Троице как регистрировать, кто там валандается с тобой под одеялом,ˮ - презрел я барда за банальность клятвенных заверений. - ˮТут надо призывать в свидетели Громы Небесные и Кары Вселенские, а не Святую Троицу.ˮ
  - И ты никогда не знал женщины? - выпытывала Югоне у Амадеуса сокровенные признания.
  "Не осрами!!!" - воззвал я к куплетисту.
  - Ни чьей любви я не познал до срока, - спрятал смущение за строфу Амадеус. Оно понятно, когда перед тобой мадам в марле, хочешь, не хочешь, задекламируешь.
  - И не касался женского тела?
  "Стыдно-то как!ˮ - переживал я "за кулисами" за подопечного, припоминая недавний разговор с Маршалси. - ˮПохабным куплетом потакали, пить научили, а жизненно важное оставили за бортом школьной программы. А я еще ругал идальго за излишнюю опеку! Кабы знатье! Попрактиковали бы мальчонку на барышнях из обоза."
  - Нет, - кололся по всей подноготной бард. - Даже не видел ни одну сеньору так близко, как вижу вас.
  "И в мыльню не брали," - раскаивался и негодовал я.
  - Не видел!? Мой целомудренный рыцарь хочет сказать, что не видел..., - маркиза засмеялась. - Что скажешь на это?
  - Я.. Вы... Я...
  - А так? Я нравлюсь тебе больше?
  Взглянуть на стриптиз маркизы я бы тоже не отказался. Зря, что ли придумано, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
  - Я..., - у барда перехватило горло от избытка впечатлений. - Я... Вы разбиваете мое сердце!
  - Но не разбила.
  - Я... мне, - невнятно мычал бард.
  "Шоу продолжается, - определил я по доносящимся до меня звукам. - Слабонервных просят не хватать инвентарь руками."
  - Как видишь, осталось совсем немного, мой дорогой певец любви и страсти...
  "Але-ап!" - скомандовал я маркизе, прислушиваясь к реакции Амадеуса. Её не последовало. Должно бедняга лишился дара речи и остолбенел.
  - Покровы сорваны, - завораживающе, в полголоса объявила маркиза. - Тайны явлены на суд поэтов.
  - Я... Я... - заикался бард. - Это прекрасные тайны! Я воспою их в балладах...
  - Дай руку... Я открою моему рыцарю главную и последнюю, - голос Югоне понизился настолько, что я еле расслышал. - Самую важную из всех тайн!
  "Задний ход!" - скомандовал я, ретируясь от эротических баталий. При таком душевном педагоге воспитанник Нихарской Школы муз живо восполнит лакуны в образовании.
  Я так разволновался, что выходя из комнаты, совсем не подумал снять приведеньческий наряд. Притворив неслышно дверь, я развернулся и... столкнулся нос к носу со служанкой, миниатюрной милашкой, не набравшей подобающих женскому полу форм. Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Меня как будто окатили прокисшим пивом. Рубаха прилипла к вспотевшей спине, голова сама собой втянулась в плечи. Приведение я сейчас уж точно не напоминал. Скорее пациента в Кащенко.
  - В чем дело, дорогуша? - оторопело спросил я, блуждающую в неурочный час деву и сбросил маскировку на пол.
  - Ваше сиятельство мы не можем найти Машеля, - склонилась в поклоне служанка.
  - Что за тип, и за что его ищут?
  Мне вкралась мысль о слежке. Штучки Гартмана или какая другая контрразведка?
  - Машель один из слуг. Он помогал собираться в дорогу сеньоре Эберж.
  Скажите, пожалуйста, Машель! Имя то, какое бабье. Уж коли, тебя так нарекли, выбери достойный псевдоним. Мойша, например. Михей неплохо звучит. Михась, тоже симпотно.
  - Подозреваю, он уехал с ней, - от "фонаря" брякнул я и приплел для достоверности. - Надо знать Бону Эберж. Чтобы она оставила здесь такое сокровище как Машель?!! Одно имя чего стоит!
  Служанка подначку не поняла.
  - Это все? - голос мой прозвучал строго.
  - Вас просит зайти Её Сиятельство, - передала служанка.
  "Момент истины," - не радуюсь приглашению.
  - Марш вперед! - скомандовал я.
  Девушка едва поклонилась, гордо тряхнула белобрысой головкой, приосанилась королевой и поплыла впереди меня. Что-что, а задом крутить она умела.
  Мы перебрались в другое крыло. Перед дверью, а вернее сказать перед сандаловым порталом, супружеских покоев служанка остановила меня, предупредив.
  - Я доложу Её Сиятельству.
  Провожатая звякнула в колоколец и пропала за вратами. Я немного сконфузился. Вообще-то мужьям не принято переминаясь с ноги на ногу торчать у спален своих жен.
  Ритуал согласования продлился недолго, и меня впустили.
  В прихожей на полу, красный в лилиях ковер. На желтом бархате стен недурные натюрморты и симпатичные портреты в золоченых рамах. У окна объемное кресло и плетеная из лозы этажерка. На этажерке раскрытая книга с цветком-закладкой. В центре: круглый вощеного красного дерева стол, стулья мастерской Гумбуса, низкая софа, пригревшая на лиловой мягкости, черного мопса. Мы обменялись с хозяйской живностью взглядами.
  "Чего приперся?" - лениво щурясь, как бы спросил песик.
  "То и приперся, вызвали," - вежливо, как бы ответил я.
  Собачка закрыла глазки-бусинки и я, небойким шагом, теряя энтузиазм, прошел в святая святых. В моем визите в чертоги супруги главное, чтобы друг Гартман констатировал его в донесении в Капагон.
  Покой сеньоры Гонзаго скушен как мемуары воителя, отсидевшего войну в штабе армии. Дорогая мебель, дорогие сервизы по поставцам, золотишко, серебришко, что-то из антикварной бронзы и так, мелочью, из реликвий и раритетов.
  За следующими дверями помещение, которое я бы назвал будуар-гримерная. Вдоль стен сплошной ряд зеркал, пуфиков, этажерок со шкатулками, пудреницами, баночками с мазями и помадой для губ, статуэтками зверушек и людей, и прочей дребеденью для радости глаза и настроения. У маркизы обстановочка понятно повеселей. Все же, как провинция отстает от столицы. Там за стол без трусов садятся, а мы все еще спим по-пуритански, в кальсонах и чепчиках.
  Остановился. Дальше, по курсу, спальня. И хотя испорченное воспитание и никчемная мораль не видели особых препятствий для выдвижения на новую позицию, рудименты героизма сдерживали меня на месте, что штормовой якорь пиратскую бригантину.
  Неожиданно часть настенных зеркал разъехались в стороны. В открывшемся проходе появилась Валери, с влажными волосами и легкой камиче*.
  Не знаю, зачем Гонзаго понадобилась любовница из родни. Законная супруга ничем Эберж не уступала.
  Валери подошла к резному, ореховому трельяжу, и смочила ладони цветочной водой из серебряного флакончика. Подождала, пока кожа на руках подсохнет, и осторожно, одним пальчиком открыла шкатулку из цветного бонгейского стекла. Скрытый механизм поднял со дна миниатюрную платформочку с золотыми крохотными блюдцами. В двух крохотулях лежали по две разновеликие горошины, в третьей одна.
  - Знаете, что это? - спросила она, глядя на мое отражение.
  - Нет, - сознался я.
  - Сунжар, - пояснила Валери. - Снадобье из Ардатской обители. Я получила его от вашего отца. Сунжар поставляют коронованным особам, когда возникают проблемы с рождением наследника, либо хотят ребенка определенного пола. Черная для рождения мальчика, бледно-серая девочки. Малиновые для определения зачатия.
  Я не конченный тупица, но ляпнул глупость.
  - Вы приняли драже?
  Валери прошла мимо меня и распахнула дверь в спальню...
  "На всякого мудреца...," - подумал я, разглядывая в бледном сумраке шесть квадратных метров супружеского ложа.
  Валери сжала плечи, проскользнула в широкую горловину камиче и легла на кровать. Легла, как ложатся измученные хворью безнадежные больные, как ложатся на смертное одре уставшие жить люди. Легла, уставившись, куда-то в потолок, словно и не потолок это вовсе, а Книга Судеб. И ничего-то хорошего в ней не написано. Ни строчки.
  Мне следовало уйти... Я хотел уйти... Но не ушел...
  
  
   10.
  
  Я выпал из сна не отдохнувшим и не посвежевшим. С буха бывает и похуже, но там голова болит, а здесь болела душа. Должно быть, подобное чувствует юная шлюшка, первый раз перепихнувшаяся не из бескорыстной любви, а за презренный металл.
  С зубовным скрипом подлетел с постели, стыдливо отвернулся в сторонку и принялся напяливать одежки. Меня шатало, что стахановца после рекорда по угледобыче. Старый Гонзаго мог мною гордиться, я выложился на миллион процентов.
  - Через три дня я приму следующее драже, - предупредила Валери. В тусклом бесчувственном голосе ни капельки благодарности за ударный труд и объем проделанной работы. - Постарайтесь не спутать двери моей спальни, с дверями спальни маркизы Де Лоак.
  ˮСлужаночка, курва её мать вложила! Подожди! Я тебя сучка и в худосочную попу и в бледные щеки...ˮ − пригрозил я белобрысой Мата Хари и по возможности ускорил процесс облачения. Последние пуговицы застегивал на ходу. В спешке, наступил и оторвал портьеру, смёл с края зеркала склянку с мазью и понесся, что спринтер на стометровке, не упустив оказии запнуть мопса за софу. Пролетев ураганом по дому, вызывая безлюдье почище бубонной чумы и заскочил в столовку, на раздачу. Хапнул из горла полпинты хереса, хрястнул в челюсть вздумавшего преставать с расспросами коридорного хмыря, загнал в угол одного из лакеев и под угрозой моментальной сексуальной связи, выведал, где находится папашин шпик. Сеньор Гартман, видите ли, изволил упражняться в фехтовальном зале с двумя оглоедами собственного бандформирования. Я погнал слугу по коридорам, с этажа на этаж, дабы не плутать в поисках необходимой двери.
  - Собирайтесь! - прервал я тренировку, ворвавшись в помещение. - Отправляемся бить неприятеля!
  В зале просторно как на танцполе, светло, что в операционной, и уймища оружия: по стенам в паноплиях, в углах, в козлах, в треногах у стеклянных витрин, на щитах, стеллажах и на столиках... Под ногами мраморный, мозаичный пол из геометрических черных и белых фигур.
  Гартман прервал поединок, отсалютовал партнерам, отпуская. Крепкой породы ребятишки прошествовали мимо меня, не удостоив излишним почтением.
  - Не желаете тур, - предложил он, навешивая скаллоп* на петли щита.
  Выглядел Гартман на пять с минусом. Кружева, широкий пояс с бляхой, на левой руке шипастый наворот, лицо строгое, на смуглом челе гамлетовская морщинка. И только глаза как у хищной рыбины. ...Холодныееее!!!
  - В другой раз, обязательно, - пообещал я.
  - Зачем откладывать? - настаивал Гартман, перебирая оружие. - Хиршфаген... Хорош на охоте, но малополезен в бою... Фалькионе... Пожалуй, тяжеловат. Впрочем, мейские горцы за это качество его и ценят. Один удар и... Хаудеген... Скорее уж глянется мяснику... Кончер... Никогда не любил изделий дьенских оружейников...
  - Нас ждут дела у Каменного моста. Забыли?
  - Нет, не забыл, - Гартман выбрал эстокад*, проверил сбалансированность клинка.
  - Тогда не тяните время, - подогнал я его, собираясь уходить.
  - А вы не торопитесь, сеньор граф, - клинок мельницей завертелся в руках Гартмана.
  - Почему это? - насторожился я. Тихое место, дяди с оружием по фронту и за спиной. Не хорошо знаете ли...
  - Потому, - Гартман посмотрел на меня, прекратив играться убийственной железякой. - Вы никуда не едите.
  - Как так? - наиграно изумился я, просчитывая обострение ситуации. Оружие в руках и не таких дураков провоцировало на необдуманные шаги.
  Гартман разгадал меня. Гамлетовская морщинка на лбу разгладилась, упрятав улыбку в уголках глаз. Хотя в таких случаях злодею полагается, не стесняясь, гоготать во всю щербатую пасть.
  - Нет необходимости, - пояснил Гартман.
  - Решается судьба моих владений, - напомнил я ему о сложившихся обстоятельствах.
  - А причем здесь лично вы? - Гартман опять принялся крутить клинком во все стороны.
  - Не хотите? Оставайтесь, - закончил я разговор и бесстрашно повернулся к потенциальному убийце спиной.
  - Дверь заперта, - удержал меня от ненужного хождения Гартман.
  - То есть? - оглянулся я.
  - Заперта, - повторил он. - И снаружи мой человек.
  - Ого! Заговор! - заулыбался я, словно только и ждал, поймать противника с поличным.
  - Не несите вздор! Какой еще заговор? Обыкновенная работа.
  - И что же простите за любопытство у вас за работа?
  ˮИ у этого шабашка,ˮ − пришло мне на ум. Вот незадача. Шабашников развелось, не протолкнуться.
  - Присматривать за вами.
  - Вот и присматривайте, - я подошел к двери и дернул ручки. Действительно закрыто. - Прикажите открыть!
  Понятно ничего подобного он не сделал.
  - Вы напрасно горячитесь, - Гартман поменял эстокад на учебный штоссдеген. - Может, надумаете составить тур?
  - Чего вы добиваетесь?
  Гартман протянул мне оружие, предлагая взять.
  - Лично я, ничего.
  - Тогда какого хера, вы заперлись здесь со мной.
  - Заперты только вы, - разъяснили мне. - Я лишь присматриваю. Говорю вам в несчетный раз.
  - Я слышу.
  - Все еще не поняли? - удивился Гартман моему неоправданному упорству.
  - А что я должен понять?
  - Простую вещь. Делайте свое дело...
  - А если скажу, что сделал свое дело, - догадался я, куда он клонит.
  Гартман неудовлетворенно мотнул головой.
  - Действие сунжара определяется на третий день. Малиновой горошиной.
  - Вы её сами спросите? - с ехидцей заметил я.
  - Нет, конечно. Просто глазные яблоки сеньоры Валери, - Гартман оттянул веко. - На время примут красно-розовый оттенок.
  - Отсюда, неутешительный вывод, сижу на киче три дня...
  - Ни в коем случае! - Гартман выбрал штоссдеген и для меня.
  - Звучит как обещание, - протягиваю руку за предложенным оружием.
  Невелик шанс, но может, я так быстрее отделаюсь от него.
  - Никаких обещаний, - Гартман отдал мне рапиру.
  - А если Маршалси проиграет битву?
  - Не имеет значения.
  И он, и я напялили по тренировочному клаппенпанцеру*. Затем мой противник отошел на середину зала, и встал в позицию, поджидая.
  ˮПридется тряхнуть стариной,ˮ - встаю напротив Гартмана. Концы рапир скрестились в приветствии. Дзинь-дзинь.
  - Его Сиятельство, дал вам еще какие-нибудь инструкции?
  - Относительно вас?
  - Относительно всего.
  - Вы задаете неуместные вопросы, - Гартман сделал пробный выпад, я отбил. - Я только наблюдаю выполнение договоренности.
  - Тогда наблюдайте, - согласился я, переходя в атаку.
  Мы сошлись накоротке, в классическом учебном бою. Размяться и погреть старую кровь в ржавых артериях.
  - Сколько вам платят, Гартман? - спросил я после энергично проведенных связок приемов и ударов. На плече противника красовалась клякса*. На моем, в прочем, тоже.
  - Не думайте о пустяках.
  Гартман ринулся вперед, подобно вырвавшемуся из загона бугаю.
  Я едва успел уйти из-под атаки. Он влепил бы мне метину прямо в лоб, как в дешевых боевиках. Зато я снова скромно угостил его в правое предплечье и полоснул по ребрам.
  - Сомневаюсь, что удержите оружие после двух порезов, - заметил я ему о ранениях.
  - Согласен! - Гартман перебросил шпагу справа налево. - Так устроит?
  Меня нет. Противник оказался левшой. И дрался на порядок лучше прежнего. Я получил касание в бедро и в плечо. Срывая досаду, я предпринял ответную атаку.
  - Для раненого вы слишком бодро двигаетесь, - Гартман пресек мой штурм на корню.
  - Агонизирую, - оправдался я. - На три!!! - И возобновил атаку.
  Первый заход прошел впустую. Второй закончился обоюдными царапинами. На третьем, заключительном, он поднырнул мне под руку и stoccata* ,,проколол" грудь.
  - Туше, - поднял Гартман штоссдеген вверх, в знак окончания боя.
  - Туше так туше, - согласился я, сдавая оружие.
  - Повторим? - спросил Гартман, принимая рапиру. - Вы любопытно фехтуете.
  - И что вы находите любопытного в моем махании? - направился я к столику с винами, не обращая внимания на комплемент.
  "Поле роз", "Забава винодела", "Сердце короля" - легкие мускаты, клареты и мульсы, для пользы, а не пьянства.
  - Вам налить? - спросил я у Гартмана, не желавшего расставаться с оружием и мыслью о втором туре.
  - Благодарю! Только воду, - отказался Гартман, чем меня удивил. В наше время и не пить?
  - Ближайшая вода в фонтане с нимфами, - пошутил я над трезвенником. Сам же промочил горло как подобает. Порция от жажды, порция для улучшения кровообращения, порция для настроения и потенции. - Послушайте, Гартман. Не можете же вы продержать меня здесь три дня. А поесть? Попить? Пописать, в конце концов. А уговор? Я вам, вы мне!
  - И мысли нет удерживать вас. Вы свободны. До определенной степени.
  - Под подписку о не выезде? - справился я о степени вольности в действиях.
  - Совершенно верно, - согласился со мной Гартман. - Можете на голове ходить, но не покидая Эль Гураба. Так что? Тур?
  "Видит бог, я не давался," - уступил я.
  - Будьте любезны, выбирайте, - прошу своего оппонента, подойти к щиту с оружием. - И что-нибудь для второй руки.
  - Вот как? - изумился Гартман.
  - Как подобает истым кабальеро, - растянул я губы в улыбке. "Чиз" говорить не стал. Не хватало напугать его моим кариесом.
  Чистоплюй Гартман выбрал малагарскую ладскнетту и большую дагу, с рогатым гардом для ломания клинков. Я, не стесняясь прослыть мужланам и дикарем, взял дан-гайны. В руке ловкие, для ближнего боя сноровистые. В моей затее наилучшее средство.
  - Вы слышали о калари-ппаятт*? - спросил я у ничего не подозревающего оппонента.
  - Нет, - ответил он крайне заинтересованный моим неординарным выбором. - Это школа фехтования?
  - Вы мне льстите. ...Фехтования?! Драки!!! - Заверил я противника с наглой уверенностью присущей сраным... Э..э..э!!! ...непобедимым героям.
  - Занятно, - пространно заметил Гартман, не придав большого значения моим словам.
  Мы вновь сошлись на середине... Ритуальный обмен ударами... Тебе-мне... Галантный поклончик... И началось... Кикбоксинг с балетом, фехтование с китайской гимнастикой, бейсбол с городками, регби с бушидо, садо-маза с садо-дачей.... Звону, топоту и пыхтения на целое СМУ по укладке ˮТурецкого Потокаˮ.
  Гартман честно продержался под ударами "мельниц" отпущенные ему двадцать секунд. Потом я захватил его оружие в замок, резко закрутил, разведя его ладскнетту и дагу в стороны, и в коротком прыжке, здрасте вашей маме! в грудину, ногой... Дыдых!
  Папашин вуайерист, преодолев в свободном полете метра четыре, грохнулся на пол всей плоскостью спины. Грохнулся и остался лежать распластанным, широко хватая воздух ртом.
  "А меня не взяли дублировать в "Роберта Парижского", - припомнил я давнюю обиду на функционеров от кинематографа за черствость к самородку. - Какой талант! Какой матерый человечище! И не ко двору!"
  Талант и матерый человечище, сам прибывал не в лучшем состоянии, чем уделанный противник. Стоял и пыхтел что паровоз на станции. Только что пар из жопы не травил.
  "Поизнахратился ты, дружочек!" - сокрушался я охватившей меня слабости. Сокрушался как старый блядун, только-только слезший с молодки. Смог ведь все-таки! Смог!
  Смог то смог, да самого чуть кондрашка не хватила.
  - Вставайте Гартман, - кое-как отдышавшись, проговорил я. Руки помочь подняться не протянул - обойдется.
  Гартман сел, потрогал ушибленную грудь.
  - До свадьбы заживет, - пообещал я ему выздоровление. - А нет... - ну как скажите не воспользоваться плодами победы и не позудить человека? - Жаль мэтр Букке умер. Он в ушибах разбирался....
  - Тур за вами, - признал он мое мастерство трюкача.
  - Вы серьезно? - не унимался я. - Тогда выпустите меня.
  - А кто вас держит, - Гартман пожал плечами. О чем это ему толкуют?
  - Так ведь заперто, - напомнил я ему.
  - Простите, забыл, - извинился он и громко свистнул.
  - Теперь открыто? - спросил я.
  - Теперь открыто, - ответил Гартман.
  Сняв клаппенпанцир и бросив дан-гайны на столик, я вышел из зала. Геройски дополз до библиотеки, кишки колотились как у диабетика при кризе, и рухнул в полюбившееся последнее время кресло. Посидел, попыхтел да и позвонил в колокольчик.
  - Притащи, друг любезный, пожрать чего-нибудь мясного, - наказал я слуге, - И соответственно винца к мясцу. Да не бойся переборщить в количестве. Хуже будет, коли мало принесешь.
  Слуга все понял правильно и припер на разносе целого порося в трюфелях, на взвод хлеба и кулацкую четверть "Пастушьего ручья".
  Начал я конечно с заздравной. Заел зарумяненной ножкой и заздравную повторил. Три раза. Откушав хрустящего поросячьего бочика, богато политого соусом, подправил аппетит чарой. Поковырял грибков, пожевал распаренную мякоть деликатеса, и множественно вкусил хмелю. Столь множественно, что съеденное всплыло к глотке, просясь обратно. Оборов слабость, приказал жратву убрать. Сам же уснул в кресле, умиротворенно порыгивая и попердывая.
  Обычно, попьяне сны видишь припохабные или же не видишь во все. Так вот я снов не глядел и спал спокойно. Проснулся оттого, что сверзься с кресла под стол. Полежал, вдыхая пыльный воздух ковра. Попробовал устроиться удобней, ничего не получилось - рост не позволил. Пришлось вылазить. Голова гудела, но не сильно. Можно было и не опохмеляться.
  - Показал бы добрый человек, где я тут официально сплю. Чисто бомж по углам да закоулкам ошиваюсь. При таком чине надобно спать на пуховых перилах, шелковых простынях под тончайшим покрывалом из атласа. Да в изголовье гада какого-нибудь с опахалом приставить, бдеть над барским покоем.
  Покрутившись в кресле, второй раз приспать не удалось, поднялся. Расправляя суставы и хрящи в организме, потянулся, не чаяно сбросив с полки книжное надгробье толкового словаря.
  Фолиант грохнул на пол и раскрылся.
  ,,Деторождение есть следствие благоприятно проистекавшего процесса совокупления двух особей противоположного пола", - оповещал первый абзац двести второй страницы.
  - Следствия следуют, процессы..., - изрек я, хмуря гудящее после выпитого чело. - Пойду, посмотрю, что поделает наш особь от большой поэзии, после того как его вовлекли в процесс.
  Выпивку брать с собой смысла не имело. У несовершеннолетних сухой закон, нами некогда установленный. Хотя после некоторых, мало кому известных событий, запрет на спиртное выглядел довольно глупо.
  - Не попустительствовать же теперь его неокрепшим порокам, - фарисейски возмутился я, не признавая в педагогике неблаговидную роль табу.
  Развалившись в кресле, скрестив руки на груди, рыцарь пера и клякс таращился в заоконную синь.
  - Осмысление? - подсел я за стол, оглядывая заготовленную бардом бумагу и чернила.
  Амадеус отрешенно отозвался.
  - И, да и нет...
  "Э, друг! Не ты первый кому лохматая свет застила," - поставил я диагноз бардовской отстраненности.
  - Подвигов и славы? - деликатно вопрошаю зачумленное дарование.
  Бард отвлекся от мыслей, а возможно от волнующих воспоминаний, поморщил лоб и неожиданно попросил.
  - Расскажите историю.
  Рассказать-то можно. Но смысл травить байки, юморить, козырять геройским прошлым, фонтанировать выдумками? Сейчас новоиспеченный мужчина крутит и крутит в памяти мгновения, когда недоступнейшая из недоступнейших вершин, с гордым именем Югоне де Лоак, была покорена. И воспой ему ангелы небесные или воструби под ухом трубы Страшного Суда, не услышит, все сущностью подчиненный дивному образу растлительницы малолетних.
  − Лучше сам.
  − Я?..., − похлопал глазами Амадеус и окончательно впал любовную кому.
  Предоставив экс-девственнику свободу грезить, где обычная ебля выглядела величайшим событием (надеюсь до написания ,,Баниˮ не дойдет), я тихо удалился. За дверями меня ждал пустой, как водосточная труба коридор. В необъятных пространствах замка мне негде преклонить буйную головушку, пережидая домашний арест до триумфального возвращения моего лейтенанта, коему в таком случае задолжаю капитанский чин. В прочем траурное шествие потерпевших поражения тоже не исключалось.
  "Когда ж ты отправишься в Ожен, кондотьер из наркологии?" - вспомнил я наказ работодателя, явиться в означенный град, но ответить вразумительно не сумел.
  От одиночества и всеобщего игнорирования, пробрался в покои съехавшей в неизвестном направлении Боны Эберж и, просто и без затей, завалился спать. Спал как младенец и проснулся с ощущениями избыточности сил, нахальства и крепкого держания фортуны за бакенбарды. Ощущениями, однозначно, опасными и провоцирующими действовать. Для начала, отправился в оружейную сменить устаревшую оснастку и надоевший прикид. Из собрания булатного железа выбрал практичный бастард и каргскую дагу, вещь поразительно гожую к повсеместному употреблению: срезать локоны на память, откупоривать бутылки, взламывать дверные замки, пускать противнику кровь. Сменил и франтовской жилет в золотых пуговицах, на скромную бриганту в серебряных клепках. Сапоги-скороходы полирнул шториной. Для брутальности. И вот я готов!
  Вдохновленного, нарядного и скандального, ноги сами привели меня к порогу маркизы Де Лоак. Пообщаться на темы этики и морали. Измывательств над бардом не прощу. К тому же за ней должок.
  Мое Сиятельство приняли, но без должного внимания. Совратительница малолетних крутилась у зеркала, в том же пеньюаре воздушной прозрачности. Не удивительно, что не целованный юнец тронулся рассудком. Неокрепшая психика быстро и охотно спасовала буйным гормонам.
  - Граф, я не готова принимать гостей. Мой туалет не закончен, - укорила маркиза, пудря прелестные щечки и носик.
  С ответом не тороплюсь. То, что не скрывала ткань, смущало и тревожило дурную наследственность. Мои пращуры были родом со знойного юга.
  - Драгоценная моя Ю..., - начал я издалека. - Даже не знаю с чего начать....
  ˮТакую на х... не пошлешь. Извратит посыл. Обрадуется и воспримет за намек перепихнутьсяˮ, − обдумывал я подход пронять зазнайку в марле.
  - С удовольствием вас выслушаю, - не отвлекаясь от нанесения боевого раскраса, наблюдали за мной в зеркале. - И перестанете таращиться на меня. Вспомните о воспитанности.
  - Вы желаете невозможного, - выдал я и отказ, и комплемент хозяйке комнат.
  Маркиза приостановила укладку грима, отложила пудреницу и медленно развернулась. От движения по шелку потекли-побежали сполохи, и тело под бесстыдной одежкой окуталось в перламутровый муар.
  - Вы опять за старое? - наивность взгляда сменила дурашливая насмешливость. Признаю, на кордоне она меня знатно продинамила.
  ˮХорошо начать не главное. Главное, хорошо кончить,ˮ − настраиваю себя на собранность и достижение успеха. − ˮ И здесь бенгальский огонь в жопе не поможет. А что поможет?ˮ
  − Предложить новое? - начинаю встречный ,,бойˮ с коварной искусительницей.
  - Выбор за вами, - грациозно поднялась с пуфика Югоне. Тонкотканные покровы едва не соскользнули с её провоцирующих форм. Давненько со мной не позволяли такой вызывающей наглости. Но ход хорош! Организм самопроизвольно перешел на рефлексы - эрекцию и слюноотделение.
  ˮДержите себя в руках, граф!ˮ - не поддался я наваждению. − ˮИ не позволяйте держать другим!ˮ
  − Что-нибудь...., − воспаряю мечтами.
  − Что-нибудь что? - дразнилась Югоне, стягивая лямочку с плечика.
  − Только самое-самое..., − и я двинулся по кругу, якобы осмотреть превосходство предложения над скромным спросом.
  Югоне шаловливо прогнулась. И чем дальше я заходил в тыл, тем сильнее гнулась в поясе дорогая маркиза.
  ˮОх, и печка!ˮ − любовался я выдающейся попой. − ˮПопросить тверк отжечь?ˮ
  Но тверк меня не устроил.
  − Выбрали? Самое-самое? - терзала меня наглейшая дочь шталмейстера.
  ˮНе я такой. Жизнь,ˮ − извиняю себе будущее хамство.
  − Проходной двор мне не интересен, а вот верх, под копчиком, думается, еще девственен? Я прав?
  Страстную и зажигательную речь о распоследнем подонке в этом ебн...том мире, помешал прослушать рев воинского горна. А от целко запущенной в голову пудреницы увернулся. Мы немирно расстались и, я не был занесен в коллекцию маркизы, а маркиза не приобщена к моему послужному амурному списку.
  Бодро отшагивая по пустому коридору, похвалил себя за проявленную волю и находчивость. Меня поддержал и некий червячок, запиликавший в сокровенных катакомбах моего "я" токкату печали и тоски. Что за букашка взялась музицировать? И что хотела она исторгнуть из замордованной геройством души? Кто знает.... Не до этого....
  С Маршалси, пропыленным и гордым, столкнулся внизу, в вестибюле. Я собирался выходить, он же наоборот ввалился в дверь.
  - Как заказывали, сеньор граф. Победа! - рапортовал Маршалси, присматриваясь проскользнуть в кухню.
  - Жажду подробностей с места событий, - преградил я дорогу оголодавшему лейтенанту.
  - А как насчет еды? - взмолился Маршалси. - Жрать хочу больше, чем грешник исповедаться!
  - Сначала подробности, - настаивал я, рискуя не пускать голодальца в хлебосольный тыл. Ведь чревоугодие Маршалси страшнее пожара.
  - Тогда меняюсь. Еда против моего презента.
  - Гордого, белого в яблоках, для праздничных выездов, жеребца, - поморщился я, шаблонной очевидности. Вассалы обыкновенно дарят своим сюзеренам какую-нибудь выдающуюся конягу, возить барский геморройный зад на парады и удивлять фавориток ездовой выучкой и осанкой. Хотя какая езда при геморрое?
  - Скажешь! - обиделся Маршалси. - Четверик понурых меринков в синяках, негожих для скачки, но необходимых для поправки материального положения манора.
  - Даже так! Показывай трофеи, - ухватив за рукав, развернул Маршалси к выходу. - И как там мои копейщики?
  - Стояли не шелохнулись. Берг, сколько не пыжился, не смог заставить отступить твоих каторжников.
  - Рад слышать, что не ошибся, - толкал я упиравшегося Маршалси к дверям. Он сдался.
  - Эх, жизнь! Кровь лей да еще не жравши ходи! Где же милость сюзерена и небес?
  - Нашел, кому на жалость давить. Нас на соленую водичку не купишь! - ответил я и за себя и за небожителей.
  Покинув вестибюль дома, направились к казармам. Первое, что бросилось в глаза, непривычное многолюдье. По парку, в ту же сторону что и мы, кто мелким шагом, кто скорой рысью, двигалось уйма народу. У часовни собрался, чуть ли не митинг, а уж к казарменной площади пришлось проталкиваться сквозь зевак.
  Копейщики стояли грозной сплоченной группой. Возле них суетился викарий, в сопровождении служки, державшего в охапке вольные, дарственные и паевые.
  - Уговор есть уговор, - махнул я преподобному продолжать наградные мероприятия. Лично заниматься раздачей слонов пикинерам, желания не изъявил. Радеть за их сермяжную правду, классовые предрассудки не позволяют.
  Проследовав далее, подошли к оцеплению рейтар.
  - Ваше Сиятельство! - обратился ко мне знакомый сержант, вынырнув из строя. - Соблаговолите, разговаривать с сеньорами пленными?
  - Конечно, соблаговолю, - усмехнулся я. - Для чего еще притащился, как не воздать по заслугам. Аз воздам!
  Ряды рейтар заволновались и вытолкнули ко мне холеного, тощего, седовласого и наглого.
  - Сеньор Марк Бии, сеньор Энрю Гюс, сеньор Рап Венн, сеньор Берг, - представил мне по очереди пленников Маршалси.
  Заложив руки за спину, я прошелся перед четверкой бывших неприятелей.
  - Не скажу, что счастлив вас видеть.... Но тем не менее.
  Квартет дружно надул губки, закатил глазки, повел носами. Одним словом, взаимная любовь не складывалась.
  - Сеньор Марк Бии? - обратился я к холеному.
  У меня за спиной, заставив вздрогнуть, заговорил Трейчке.
  - Младший отпрыск виконта Марина Бии, имеет во владении замок Бортак и городки Иглдо и Старни, соответственно стоимостью в двести, в сто тридцать и семьдесят пять тысяч реалов, пятьдесят квадратных лиг земель, не считая взятых десяти лиг в аренду у Императорского Земельного Ведомства.
  - Старни это где?- обратился я за справкой к клерку.
  - Прибрежный Гальдерн, пристань на Адахо.
  - О, перспективное место! - удовлетворенно потер я руки и гадко улыбнулся Марку. - Рыболовство, торговлишка, транспортные услуги! Славненько, славненько! Отпишите мне Старни либо уплатите его стоимость деньгами. Остальным пользуйтесь вволю.
  Пленные от изумления моей шкурности выпучили глаза.
  - Не согласны? - обратился я к обуянному гордыней Бии. Владелец пристани промолчал. - Трейчке, сообщите родне, что Марк Бии, человек выдающихся достоинств и незапятнанной чести, кинулся в ров со стены Эль Гураба. И закажите поминальную свечу на родине безвременно нас покинувшего.
  - Вы не посмеете! - не сдержался и заорал Бии, от гнева выпучивая глаза и краснея щеками.
  - Заткни пасть, - посоветовал я ему, не теряя спокойствия и графского достоинства. - Еще как посмею! Вы и представить не можете, с кем связались! А как узнаете, будете плакать и звать маму. Но мама не поможет.... И папа.... Императора тоже из списка исключим.... Сеньор Энрю Гюс, - обращаюсь к следующему горе-вояке.
  - Земель во владении не имеет. Ни наследованных, ни отказных, ни в аренде...
  - Что же с него и взять нечего? - перебиваю Трейчке. - А богатые сердобольные родственники? Согласные выплатить выкуп? Тоже нет? Силы небесные да вам побираться, а не воевать следовало.
  - За сеньором Гюсом, - осторожно продолжил Трейчке, опасаясь моего гнева, - имеется в управлении дом в Хейме с доходов, от которого он живет. Сам дом принадлежит князю Торнту.
  - Хоть что-то! Трейчке, возьмите у сеньора Гюса соответствующие бумаги на управление и, не мешкая переуступите оговоренные в них права третьему лицу за хорошую цену. Ежели сеньор заартачится... Трейчке есть у нас во владениях каменоломни, карьер по добычи гравия или что-то в этом роде?
  - Под Никласом разработки бутового камня.
  - Вот и хорошо. Сеньор Энрю вам на бедность предлагаю выбор, отпишете дом или отработаете ущерб в карьере. Уповаю на ваше благоразумие и думаю, что отпишите. Трейчке, каждую минуту размышлений этого сеньора приравняйте к одному дню уборщика параш в замковой тюрьме.
  Скромнее всех держался седовласый.
  - Сеньор Рап Венн, - сочувственно закачал я головой. - В ваши-то годы искать приключений.
  - Не твое дело, - неожиданно, но не особо грубо огрызнулся Венн.
  - Трейчке, - зову клерка, огласить сведения о пленном.
  - Владеет наследственными землями Веннов и присоединенными согласно аннексий с виконта Шартре шестьюдесятью квадратными лигами у истока Лаи.
  - Вы удачливы в войне мой друг? - обратился я с вопросом к седовласому.
  - Не теперь, - ответил он, но уже вовсе не грубо. Политика кнута приносила свои плоды.
  - Имеет десяти процентную долю в банке Крюффа, - дополнил информацию Трейчке. - Сам банк оценивается в миллион реалов.
  - Не путайте, сеньор Трейчке. Сеньор Венн имел долю в банке, но уступил мне. Не возражаете сеньор Венн? Отлично! Хорошо вести дело с понятливым и дальновидным человеком. Как вы догадались, что с виселицы на стенах Эль Гураба, истоки Лаи не просматриваются?
  Венн поджал губы, но промолчал.
  Я перешел к последнему из пленников. Наглому.
  - Уважаемый, вы доставили мне не мало хлопот.
  - Бросьте фиглярство, Гонзаго. Касательно меня ваши контрибуции не законны. В кодексе Реенталя сказано, суммы удержания с пленных держателей империалов не должны превышать пяти процентов стоимости их личного имущества. Так что самое большее вы от меня получите...
  - Сеньор эконом, - призвал я клерка, недослушав барона.
  - Сеньор Берг является имперским ленником или по старому империалом, потому земли принадлежат короне.
  - Вот те здрасти!
  Берг самодовольно осклабился. Что съел?
  - За сеньором Бергом более ничего не записано, - констатировал несостоятельность пленника Трейчке.
  - А у родни?
  - Родственники сеньора Берга так же являются ленниками императора.
  - То есть нищими? - заключил я из справки клерка.
  - Имущественно не самостоятельными, - поправил меня Трейчке.
  - Суть одна. Он голодранец и думает, это ему поможет. Причем имеет наглость ссылаться на закон. Так вот, насчет законности сеньор Берг не сильно апеллируйте к Реенталю. Напомню по такому случаю вам народную мудрость. Закон что дышло, куда повернул туда и вышло.
  - Вы не посмеете, - упорствовал Берг в своих заблуждениях. - Вас вызовут в Имперский Суд и Суд Сословий. И за самоуправство отнимут титул графа.
  - Беспокойтесь сеньор Берг о себе. Скажем так, если в течение декады в моей казне не прибудет на восемьдесят тысяч реалов, я посажу вас в такую дыру, где даже тараканы не живут. Когда наступит срок вас отпускать. Опасаюсь, сам лейб-медик двора не возьмется за ваше лечение.
  - Я императорский ленник, - напомнил мне Берг. - Больше чем на три декады вы меня не посадите. А на три декады моего здоровья хватит.
  - Как сказать! Я посажу вас в компанию с Додо, - сочиняю на ходу. - Знаете, за что он сидит в каталажке? За ско... то... ло... же... ство, - по слогам произнес я, дабы спорщик и законник на слух определил, что ему грозит. - Я вам не завидую Берг. Додо сидит год, но, увы! тюрьма не деревенский выпас, ему давно ничего не перепадало.
  - Как вы смеете!!! - возмущению Берга не было границ.
  - Я смею, - рассмеялся я над запаниковавшим бароном. - Не хотите ли процитировать по такому случаю что-нибудь из Реенталя? Трейчке принесите свод барону. Освежить память... и на случай прикрыться от любовных домогательств сокамерника.
  − Чтоб ты издох! - выругался Берг.
  Я так понял заплатить он согласился.
  После столь скорого, но справедливого суда, я, сопровождаемый Маршалси, отправился восвояси. Выцепив в суете слуг Арно, распорядился готовить Пир Победителей, в ознаменование посрамления недругов, супостатов и поцаков. Пережидая приготовления к гусарскому мальчишнику, мы уединились покалякать во все той же библиотеке за бутылочкой "Молока лозы".
  - И так господин лейтенант, - объявил я герою, - здесь мы задерживаемся край три дня. После чего отправляемся в Тиар, куда собственно и держали путь. Возможно, акцентирую, возможно, завернем в Галле к епископу, но это зависит от некоторых обстоятельств.
  - А чем тебе здесь не житье? - спросил Маршалси.
  - Меня здесь не любят, - спрятался я за усмешку.
  - Опять мутишь Вирхофф?
  - Понятно мучу, пора привыкнуть, − не отпирался я от обоснованных обвинений.
  - Будь по-твоему, - согласился идальго без особой радости.
  Мы душевно помолчали, опорожнив тару. Пришел слуга, по случаю торжеств наряженный в золотом тканый камзол и страусиновые перья. Нас пригласили к столу.
  - Ну что ж, настала пора чествовать героев, - по-приятельски похлопал я Маршалси по плечу, и мы отправились к месту сбора овеянной славой гвардии.
  Нет! Если справедливость на белом свете! Назовите мне уголок тверди земной, где бы упомянутая шаболда, не отворачивала свой милое личико от таких как я, горемык!
  Я успел сделать в сторону счастья ровно десять шагов. Десять шагов по чудесному коридору, устеленному полосатой дорожкой. Десять шагов вдоль стен драпированным цветастым шелком. Десять шагов мимо бюстов предков и панно с сатирами и нимфами. Десять шагов под алебастровым потолком в алебастровых розах и алебастровых виньетках. Там, где коридор входил в круглый зальчик, уставленный вазами с ярко-зелеными фикусами, колючими акациями и прочей комнатной растительностью, меня стерегла служанка Валери.
  - Ваше Сиятельство, - легкий реверанс в мой адрес, - вас просят навестить Их Сиятельство.
  - Кто просит? - разгневался я на деву.
  - Их Сиятельство, сеньора Валерии.
  - А подождать с визитом Их Сиятельства не может?
  - Нет. Просили зайти тотчас.
  Говоря со мной, служанка стояла посреди дороги, что айсберг на курсе Титаника. Ни влево, ни вправо не увернуться.
  - Ступайте лейтенант, - вынуждено расстаюсь с Маршалси. - Мое отсутствие не продлится слишком много времени.
  Я проследовал за белобрысой. В эти мгновения, сам себе напомнил революционера-семинариста, которого припутала царская охранка.
  На этот раз служанка не докладывала. Распахнула дверь и впустила меня в покои. Злопамятный мопс поднял уши и по-взрослому рыкнул. Однако рассмотрев меня, поспешил спрятаться за подушки на диване.
  Заводным солдатиком, без задержки, двигаю в спальню.
  Валери сидела на краю кровати и смотрела куда-то в угол.
  - Знаете, сеньора, - наболевшее рвалось наружу, и я готов был выплеснуть обиды наружу, особенно пройдясь по поводу использования меня как к мужчины. Валери подняла глаза, и я заткнулся в начале речи. Вампиресса! Селена Бекинсейл! В рубиновом ореоле черные точки зрачков.
  - Вы хотели, что-то сказать? - спросила Валери.
  Я промолчал.
  - Вас что-то смущает? - она не сводила с меня своего упырьего взгляда.
  Опять промолчал.
  - Второе драже, - подсказала Валери. - Следовательно, вы знаете, зачем вы здесь, Лех фон Вирхофф. Кажется, так вас зовут?
  
  
  11.
  
  Ровно через два дня, как отгремели литавры побед, отпела звонкая медь хвалебных труб, роздали все пряники и всыпали все плети, попили и поплясали на хмельном пиру победители, наша славная компания: я, Маршалси и Амадеус, верховыми въезжала в Галле.
  - Сдалось вам тащиться к занудливому попу, - отговаривал от визита Маршалси. - Еще неизвестно примет епископ или нет. Будем торчать, ожидая аудиенцию невесть сколько.
  - Меня примет немедленно. А зачем я к нему еду, так это вопрос особый и касается одного незаконченного в Эль Гурабе дельца. Я бы и рад гнать во всю резвость наших рысаков в Тиар, с consensus omnium*, но вынужден, как сказано, свернуть с пути.
  - Consensus omnium.... Вы слишком засиживались в библиотеке. От того и выражаетесь, в оскорбительной для простого народа замудрой форме.
  - Прекратите ныть, Маршалси, мы должны навестить епископа.
  - Вечно вы со своими тайнами, Вирхофф. А потом ломай голову, где у ежа жопа. Вы-то не поторопитесь с разъяснениями.
  - Я не зоолог и про ежовый анус ничего не знаю. (Маршалси отмахнулся - кому говорилось!) И прекращайте брюзжать. Подобными речами вы вгоняете нашего барда в беспросветную хандру. Заметили, он за все время отъезда не попросился спеть и не накалякал ни строчки.
  - Давно так следовало поступить! Что хорошего в карьере писаря? Мужчина должен предпочитать меч перу, кружку вина чернильнице и...
  - ...И объятья шалавы размышлениям над бумагой, - помог я закончить пламенную речь идальго.
  - Пускай шалавы, - принял мои слова Маршалси. - Среди них попадаются такие цацы, не чета недотрогам с волосатыми ногами, воспетым всякими дурнями.
  Геройский лейтенант рассмеялся по-детски счастливо. Не иначе вспомнил любимую куклу Барби.
  - Какие еще волосатые ноги? - не понял я.
  Идальго тут же поведал нам примечательный случай, произошедший с ним в пограничном Сване. Суть коего - живущая по соседству с казармой вдовушка, хранила верность мужу из-за сущего пустяка - стеснялась своих волосатых ног.
  - Вас Маршалси подобное обстоятельство не оттолкнуло, поскольку вы об этих ногах узнали.
  - Было бы из-за чего. Во-первых, добиться благосклонности волосатоногой сеньоры стоило уйму времени и терпения. Во-вторых, она явила собой образец любовницы, которая знает, как в постели держаться и за что хвататься.
  - И за что? - поинтересовался я у специалиста по шашням. Удивить меня кроватными трюками и стойками сложно, но не невозможно. Поэтому и спросил.
  - За все! - провозгласил свободу нравов Маршалси. - Единственное, по первости её ноги ассоциировались у меня с мослами капрала Камю. Вот кто воистину был покрыт шерстью, что мейская болонка императрицы Амели.
  - Как тебе, случай Амадеус? Чем не сюжет? - обратился я к барду, чуравшегося нашей вольной беседы.
  - Не сюжет, - открестился от подкинутого материала, печальный влюбленный. - У поэтов другие критерии оценок взаимоотношений женщины и мужчины.
  - Вирхофф мы возьмем его в бани, - пообещал Маршалси. - Он там познакомится с таким количеством критериев и взаимоотношений, хватит впечатлений до конца жизни.
  - Какие еще бани, Маршалси!? - осадил я запальчивого воспитателя. - Откройте глаза! Юноша отравлен ядом любви.
  - Шоковая терапия приведет тебя в норму, сынок, - Маршалси похлопал барда по плечу. - Любовь это проходит. Не спорь, проходит. Сначала, кажется, вот-вот умрешь. Потом умрешь, но завтра. Далее если умрешь, то не от этого. А под конец и во все удивишься, от чего собирался наложить на себя руки.
  Бард не удостоил нас ответом. В его скорбном молчании было столько нездорового пессимизма, что я заопасался не запил бы.
  Галле, Галле... Мечта меланхоликов и задротов. Благочестивый тихий городок. Собаки лают на проезжих без всякого энтузиазма. Не видно ни пьяных, ни дранных, ни сраных. Представительницы прекраснейшей и древней профессии отсутствуют, как класс и вид. Путной пивнушки и то не попалось.
  - Наглядный пример, нам здесь делать нечего, - жестом сеятеля обвел вокруг Маршалси.
  - У нас другая цель, - напомнил я идальго.
  - У нас?... У вас!... Это вы едете к епископу и силком тащите меня и поэта вслед за собой в эту пустынь, обрекая на голод и одиночество, - посетовал Маршалси на мою душевную черствость. - Не поеду к попу, пока не изопью рос и не отведаю маковин.
  - Поедете, поедете, - не внял я его причитанием. Хотя признаюсь, тоже был не прочь поесть-попить и сыграть на гармошке.
  Резиденция епископа располагался в небольшом оазисе из дубков. Эдакий домик лесника у озера. На въезде, где обычные люди ставят крепкие ворота и садят сторожей побдительней и псов позлей, маленькая будочка, на манер газетного киоска, в которой красовалась постная харя святоши, плямкающего под нос молитвы.
  - Любезный, - обратился я к стражу. - Нам бы повидаться с Его Преосвященством.
  - Вам назначено? - спросил он, блеклым голосом евнуха.
  - Понятно назначено, коли мы здесь, - я протянул свиток от Гартмана.
  - Позвольте узнать ваши имена, сеньоры?
  - Сеньор Гонзаго, сеньор Маршалси и служитель муз бард Амадеус.
  Харя довольно кивнула головой.
  - Пускать вас не велено ни под каким видом, - страж сломал печати и прочитал бумаги. - Дело, по которому вы явились, решить без проволочек, на месте.
  Цербер нагнулся под прилавок, загремел замком и зашелестел бумагой.
  - Слава Троице, нас попрут отсюда, - обрадовался Маршалси. - А я отчаялся, отделаться от аудиенции.
  - Сеньор Маршалси? - обратился жирдяй к лейтенанту Эль Гураба.
  - Здесь пока, - отозвался идальго готовый к ретираде.
  - Вам вручается патент на капитанство, со всеми вытекающими из звания правами и обязанностями, - комментировал написанное страж. - Однако без снятия запрета на пребывание в столице империи.
  Харя протянула гербовый лист ошарашенному Маршалси. Идальго взял, прочитал одним глазом, другим продолжая, косится на монаха.
  - Так же вам полагаются, рубиновый* орел.
  Вестник благих известей, раскрыл коробочку и протянул ,,птичкуˮ. Идальго немного оправившись от изумления, взял орла и приколол на плечо.
  - По моему вы забыли про наградной бонус, друг мой, - напомнил я, когда непраздничное вручение награды герою завершилось.
  - Не забыл..., - щеки жирной харизмы полыхнули вишней. - Причитающие деньги сеньор Маршалси может получить в Тиаре, в банке Гротто, - и подал наградной вексель.
  - Вот теперь, - я толкнул под локоть Маршалси. - Нам действительно пора в Тиар.
  Мы, как былинные богатыри, поворотили коняг и пустились рысью в супротивную от будки сторону. К "Сырному Петуху", харчевне расположенной неподалеку от рынка.
  - Знаете что, граф, - обратился Маршалси, когда немного отъехали от резиденции епископа.
  - Не граф, а князь. И не Гонзаго, а Лех фон Вирхофф, - подсказал я приятелю форму дальнейшего обращение ко мне, благодетелю и спасителю.
  - Как пожелаете, - не стал спорить идальго. - Вы князь, выгодный сюзерен.
  - И в чем выгода? Денег-то у меня...
  - Я не про деньги. Вы держите данные обещания.
  - Стараюсь, друг мой. Осталось вот выхлопотать барду дворянство и титул придворного пиита и можно спокойно проситься на императорский пансион.
  Бард, безразлично воспринявший награду идальго, уныло посмотрел на меня. Нужда ему во дворянстве не больше чем глухому в свистульке.
  Галле покинули, по-походному перекусив в харчевне. Перекусили в соответствии с названием заведения. Скромно, постно, в основном сыром, запив еду безградусным квасом, шипучим и резким. За городом прибавили ходу и единым махом домчались до Руга, где завалившись в трактир, провели небольшую репетицию оккупации культурно-развлекательных комплексов, притонов и злачных мест Тиара.
  Следуя избранным курсом, отметились в Бо легкой драчкой со школярами из Лицея Пяти Муз. В Шаё едва не спалили лучшую гостиницу. В Ранке удивили испорченностью нравов служительниц красного фонаря. Из Жа улизнули за пять минут до прибытия альгвазила, имевшего на руках ордер на наш арест.
  Так весело и незаметно добрались до пункта назначения.
  Открылся желанный Тиар с маковки холма. Большой, покорный, безропотно ждущий сошествия миссии новой морали.
  - Каков, а!? - втягивал я сладостный воздух полной грудью. Героический нюх безошибочно чуял энергию безумств и безрассудства, исходящую от городских улиц.
  Маршалси ненароком поправил капитанского орла. Если раньше он беспричинно теребил усы, то теперь не оставлял в покое знак отличия.
  - Ты не находишь его прекрасным? - спросил я у барда, натуры утонченной, поэтичной и следовательно предрасположенной к мистицизму.
  Бард не узрел внутренним оком сокрытых каменными стенами и черепичными крышами знаков и рун людского греховодства. Не распознал он и флюид человеческих пороков, искрящейся дымкой окутавших город.
  - Не лучше прочих.
  Низвергшись с божественных высот к распахнутым вратам земного рая, сунули подорожную стражнику, поднесли подушную - имперскому клерку, пожертвовали милосердную - монаху, и... Добро пожаловать в Тиар!!!
  - Первое, крыша над головой, - поставил я задачу своим спутникам.
  - Найдется, - успокоил Маршалси.
  - Без излишеств, но и без глупого аскетизма, - конкретизировал я условия.
  - А как иначе, - понимающе отнесся к рачительности идальго. - Ни реала по ветру.
  Розыск подходящего жилья привел на улицу Белых алебардистов, в "Утиную шпору", гостиницу с приемлемой кухней, достойным винным подвалом, общим залом для встреч и комнатами для отдыха и уединения. Мы экономно поселились на втором этаже.
  - Удивляюсь себе и другим, - заговорщицки обронил за столом Маршалси, наблюдая за дамами постельной службы, в избытке снующих вокруг нас.
  - Лучше ешьте, Маршалси, - устрожил я, морально неустойчивого приятеля. - Удовлетворять естество и тешить любопытство, будем после обналичивания моего векселя. Сто полновесных золотых реалов. Не хухры-мухры.
  - И сто реалов капитанского бонуса, - приплюсовал к бюджету Маршалси. Получалась неплохая аккредитация.
  - Обязательно, - одобрил я слияние капиталов.
  День закончился дружным отходом ко сну. Проваливаясь в пустоту неясных грез, я прислушался к биению моего благородного, размером со школьный глобус, сердца. Тук-тук! Тук-тук! Отсчитывал пустое время бестолковый метроном.
  Проснулся ранёшенько. Полежал, поворочался и поднялся. Приятели бессовестно продолжали дрыхнуть. Пришлось поторопить с пробуждением.
  - Герои меча и пера! Подъем! - гаркнул я во всю глотку.
  Маршалси швырнул в меня сапогом, но промахнулся. Смертоносный снаряд, просвистев над ухом, сбил со стены портрет в кедровой раме, навсегда отпечатав на изображенном лице гигантский след. От падения живописи шуму случилось гораздо больше, чем от моего крика.
  - Вы спятили, Вирхофф! - возмутился идальго, ворочаясь с боку на бок. - Орете в такую рань!
  - Нас ждут дела! - напомнил я ему.
  - Какие дела! Блохи на собаках и те спят. Не говорю об остальных.
  - Вставайте, капитан, - приказал я. - Негоже вассалу тянутся в постели, когда сюзерен на ногах! И вы сеньор бард подымайтесь!
  Поднялись, оделись, умылись и спустились завтракать. Похмелившийся хозяин, подал холодных закусок, отварного мяса и вина.
  - Друг сердешный, - обратился Маршалси к держателю Утиной Шпоры. - Подскажи, где в городе находится банк Гротто.
  - На площади Плачущих Младенцев, - ответил кабатчик, продолжая поправку здоровья, посредством малаги.- Вверх по Армани, - поясняя, сдобрил слово добрым глотком, - до Арки Святой Вериты, - и как с пулемета, глыг, глык, глык, - от туда налево, мимо Дворца Судий, - снова серия крупнокалиберных глыков, - до Цитадели Вилля Седьмого, − перезарядка кружки. − От цитадели: ежели пеший, вверх по Маршам Триумфаторов, а верхом, в объезд по Лежачей улице, - и как гранатой ГЛЫЫЫК! - и на Палаццо Дюка Мори... В переулок Ре... И на месте...
  Обессиленный путеводитель, рухнул за прилавок и захрапел.
  Мы переждав в чревоугодии и пьянстве окончание церковных служб, взлетели в седла и отправились обналичивать вексель и получать причитающийся капитану Маршалси бонус.
  - Чему вы улыбались, сеньор капитан, слушая каналью хозяина? - спросил я идальго, узнать нового и скоротать путь.
  - Да так. Вспомнилось, - не признался Маршалси сразу. По лицу читалось желание поделиться приятными воспоминаниями.
  - Хотелось бы знать, - из вежливости настаивал я, понимая, через пять минут он и сам расколется.
  - Боитесь впутаться в историю? - засмеялся Маршалси.
  - Я сам источник историй и событий, - отмел я абсурдные подозрения. - Но сейчас просто заинтригован вашей загадочностью.
  - Ничего особенного!
  - Да, да. Знаю. Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, - умилился я ностальгии приятеля. - Амадеус, записывайте, пока он будет рассказывать.
  - С чего вы взяли, что я буду рассказывать?
  - А разве не будите? - "огорчился" я.
  - Если вам интересно, - идальго дождался моего знака и начал свою повесть. - Годков так десять назад здесь расквартировывалась наша Восьмая рота, Штурмового полка генерала Могли.
  - Здесь, это где?
  - В Цитадели Вилля. Цитадель сами понимаете, одно слово. Трехэтажная казарма, построенная кольцом. Внутри кольца плац и артезианский колодец. А за Дворцом Судий располагались, да и сейчас наверно они там, казармы Императорского полка Резервистов. Резервисты исключительно сынки благородных и древних фамилий, приписанные к различным штабам и канцеляриям. Собирали их в Тиаре только в военную пору, чтобы препроводить туда, где по стечению роковых обстоятельств командование понесло потери в штабистах.
  - Первый раз слышу о таких обстоятельствах. Можно лишиться полка целиком, но только не его штаба. Военная мудрость гласит: "Кто последний в атаке, тот первый в отступлении".
  - Иногда такое случается.
  - Например...
  - Например, когда я торчал в Сванских топях, тамошние партизаны вырезали командный состав Четырнадцатого полка. Полковник, замещавший вызванного в столицу генерала Стампа, вывел писарскую компашку в бордель отдохнуть. Там их и прихватили.
  - Убедили.... Бывает.
  - Возвращаясь к штабистам... Не секрет, друг друга мы недолюбливали. Я имею в виду нашу роту и императорский резерв. Как-то раз, если память не изменяет, перед Днем Молящихся В Плаче, я и мои сослуживцы гуляли в "Кошачьем блуде". Очень приличный по тем временам бордель, не знаю как сейчас. Доведется, сходим. И вот, в самый разгар нашего веселья врываются в бордель пьянющие резервисты и нагло требуют помещение очистить. И главное от кого требуют! От героев Пограничья! Понятно мы их послали подальше. Не принято у сванских ветеранов бросать, как говорится, кров и вдов. Маменькины сынки по собственному слабоумию полезли в драку, понадеявшись на численный перевес. Девятнадцать против одиннадцати! Но нам их численность - два раза тьфу! Из борделя мы их выперли на улицу. Резервисты решили огрызнуться и забаррикадировались в "Винном сапожке". Мы с ходу на штурм. Таверна в прах! Окна, стекла, посуда, мебель. Хаос и хлам!
  Выкинув резервистов из кабака, погнали их до Арочных Стел. Здесь к ним присоединились городские стражи порядка и блюстителей нравственности. Мы и их опрокинули в бегство. И гнали до площади Трех Фонтанов. Тут им на выручку кинулись императорский уличный дозор и альгвазильские держиморды. Что оставалось делать? Пришлось ретироваться. Не бежать, а именно ретироваться, по правилу высокого воинского искусства. Павших не бросать, спины врагу не показывать. Не успели за нами закрыться ворота родной цитадели, как городские потребовали нашей выдачи, обещая строго покарать за смуту и дебош. Наш капитан даже не удостоил разговором радетелей правосудия. Тогда они принесли официальную бумагу из магистратуры, увешенную печатями, что добрая яблоня спелыми плодами. Нас мечтали заполучить магистрат, альгвазил и Суд Резервного полка, но все обошлось. Правда, под арест все одно посадили.
  - За аморальное поведение?
  - За утрату казенного обмундирования. Капитану было плевать насколько привлекательно или отталкивающе выглядели его обнаженные подчиненные в глазах горожан Тиара, среди которых безвременные вдовы, непорочные девушки и малолетние дети.
  - Ого! Лектуровская история только в более извращенной форме. Ваш голый зад зрели и тутошние жители!
  - Совершенно точно.
  - Повторение ошибок не есть признак большого ума, - укорил я Маршалси.
  - Есть повторения, которых не избегаешь, - безалаберно отнесся он к укорам. И со свойственной ему испорченностью добавил. - Случка из их числа.
  Золотые запасы банка Гротто хранились в тяжелом, что печать Верховного Суда, здании, с окошками похожими на вскрытую грудную клетку. За ребрами кованой решетки совсем не видно стекла. Бабосы нам отвалили без волокиты. Впервые за последнее время, я ощутил себя уверенно. Вот что презренный металл с человеком делает. И желтый, и стальной!
  - Не повод ли поддержать реалом местных торгашей и потаскух? − позвенел идальго монетами в кошеле с императорским вензелем.
  - Быть меценатом достойно, - похлопал я по своей мошне. - Мир создан жестоким и помочь ближнему, святой долг каждого.
  - Пожертвуйте тогда Пансиону Инвалидов. Или сиротскому приюту, - в задумчивости произнес Амадеус, не склонный к веселой пикировке. На челе поэта лежало великое смятение ума и духа. Избавиться от подобной хвори ему помогли бы перо и бумага, но ни того ни другого Маршалси ему не предложил, а перечисленным адресатам в помощи отказал.
  - Я желаю получить за свои кровные нечто большее, нежели упоминание в книге почетных попечителей. В данном случае хорошо посидеть в кругу товарищей. Но прежде чем усядемся за стол, мне необходимо исполнить одну маленькую формальность. Заехать в Императорскую военную канцелярию, зарегистрировать свое прибытие.
  - Вы числитесь в запасе? - с сарказмом удивился я.
  - Отправлен в бессрочный отпуск, - идальго выпятил грудь, упер руку в бок и отставил локоть. - К тому же с недавнего времени я капитан.
  - Надеетесь, вам дадут полк.
  - Надеюсь, там еще сидит в писарях старая крыса Ван Толь, - Маршалси дернул себя за ус, затем поправил орла. - Любопытно будет с ним поздороваться.
  Имперская канцелярия сияла белым мрамором крыльца, надраенными пуговицами часовых и золотым шитьем вывешенной на показ хоругви Святого Мориса.
  - Только не сморкайтесь в гонфалон и не вытирайте ноги о мундир вашего друга, - попросил я идальго.
  Маршалси пропал в чреве казенного здания и скоро вернулся.
  - Встреча прошла более-менее успешно? - поинтересовался я результатами регистрации.
  - Я бы сказал скорее менее, чем более. Ван Толь перебрался в Хейм, - сокрушался Маршалси, но сразу повеселел. - Эти идиоты предложили мне службу!
  - А вы безоговорочно отказались,- предугадал я его действия.
  - Еще бы! - Маршалси сел в седло. - К тому же я при исполнении.
  - Искренне рад, что состоять у меня под началом подходит вам лучше, нежели под кем-то еще.
  - У вас, Вирхофф, - Маршалси ткнул в орла, - короче марши служебной лестницы.
  - Не говорите только, что желаете генеральских лампас или маршальский жезл!
  - Маленький-маленький....
  - Интендантский?
  - Согласен! - не раздумывал Маршалси, словно я ему этот самый жезл пообещал.
  - Не так скоро мой друг, не так скоро, - с показной пренебрежительностью успокоил я идальго. Герою пренебрегать дозволительно.
  Расплевавшись с имперской службой армейского найма, Маршалси повел нас в экскурсию по местным достопримечательностям. По тем, какие не забыл за давностью лет.
  - Видите памятник? Гельор Восьмой. Величайший пьяница и волокита из живших на земле.
  - Ну, этим вы нас вряд ли удивите. Каждый венценосный правитель в той или иной степени подвержен упомянутым вами слабостям. Хуже если глава державы рвется уложить полки и роты на брустверах и стенах вражеских укреплений.
  - Кто бы говорил! Еще сей монарх прославился таким многочисленным потомством, что следуя букве закона, претендовать на трон мог едва ли не каждый бродяга в стране.
  - И как вышли из положения?
  - Издали другой закон...
  - И претендентов стало меньше?
  - В десятки раз.
  - В чем соль мудрости?
  - Причислили Гельора к лику святых.
  - Простите, не уловил, - признался я. Взаимосвязь светского и духовного не проглядывала в прорехи права.
  - Святой мог иметь детей только от жены соответствующего ранга.
  - Ага, её тоже причислили к пантеону.
  - Верно-верно, - расхохотался Маршалси.
  - Занятно и поучительно.
  - Гельор освободил Каменную область, - вставил слово Амадеус до этого молчавший немтырем.
  - Похвальное знание истории, - одобрил я замечанию.
  - Но незнание географии, - укорил Маршалси. - Варвары область просто уступили. Поскольку сами там жить не могли.
  - Это святое место, причем тут варвары, - с досадой оборвал идальго бард. - В Каменной области жили Великомученики Ремигий и Титус.
  - Не по поручению ли Гельорова папаши, Великого Мата Второго?
  - Маршалси, - отвлек я идальго от спора. - Вы забыли, что вы наш гид. Что за район, по которому мы изволим проезжать?
  - Район мелких торговцев и разорившихся аристократов. По-здешнему Свинарник.
  - Не очень поэтично...
  - Когда-то здесь существовал большой мясной рынок. Император Аркадий, гостивший в Тиаре и живший в Белых Палатах неподалеку отсюда, сильно оскорбился видом людской толчеи и запахом скотобоен, и приказал прикрыть свинарник. Название прижилось.
  - Занятный факт. Коль вы знаток местных достопримечательностей, расскажите что-нибудь и о квартале красных фонарей.
  Маршалси озрил окрестности с высоты седла. Посопел носом, как паровоз перед отправкой и разразился речью.
  - Чтобы ни говорили злые языки - город велик. Отсюда собственно все его плюсы и минусы. К плюсам я отношу наличие Винокурни Императорских Комендаторов. Имелся раньше такой орден кабальеро благородных кровей. Далее Арсенал провинции имперского подчинения, Оружейня, как следствие дарованных вольностей, бессчетное количество трактиров, борделей, бань, две тюрьмы, армейская гауптвахта и уже известная вам военная канцелярия. К минусам - полчища нищих и ворья, повышенную плотность попов, а, следовательно, высокий на душу населения, процент жриц, сующих носы, куда не следует, а так же довольно строгий магистрат, содержащий на налоги солидный контингент доносчиков, шпиков и стражей порядка. Упомянутый вами квартал девиц легкого поведения прилегает к Свинарнику со стороны Старой стены. Торговки женскими прелестями считаются одними из самых страстных и умелых в империи, как в прочем и самыми корыстолюбивыми...
  Маршалси рассказывал, и наша компания не спеша проезжала по улочкам Тиара. Мы узнали массу интересного. При бургомистре Вайле, всем отъезжавшим из Тиара подносили чару местного пино за счет города. При нем же учинился скандал в императорском доме. Императрица Мойра частыми приезды на моления в монастырь Святого Жуано, вызвала подозрения у Матео Безродного. Подозрения оказались не напрасными и монастырь перепрофилировали. Теперь там термы и бани, а нравы еще хуже, чем два века назад. У жриц здесь два аббатства. У Эшафотной площади и на Собачьем спуске. Бабы в обоих аббатствах лютые до драки. Лет пятнадцать назад покромсали роту гельдеранских улан. Герой Некианских высот учинили попойку в аккурат в День Молений по безвременно усопшей жрице-матери Теренции.
  - Жестко, - не очень удивился я крутости крестоносцев в юбках и лифчиках.
  - Это, не принимая во внимание Шестой опции городской стражи, - дополнил Маршалси. - Алебардистов порубили в фарш. Что б не встревали.
  Свой променад мы прервали посещением сеансов знаменитого фокусника и иллюзиониста Аллари, затем слегка под бокал легкого клерета, перекусили в шинке "У Драча". Далее, заглянули к портному заказать Маршалси кое-что из одежки, и, истратив по паре золотых реалов на всякого рода безделицы, повернули в "Утиную шпору". Было далеко за полдень и стоило позаботиться об организации мальчишника.
  Неподалеку от ратушного рынка идальго окликнули.
  - Маршалси!!!!- завопили позади нас. - Разорви меня малагарские бляди! Маршалси!
  Мы дружно обернулись на крик. Расталкивая толпу, к нам спешил завалящего вида капралишка. Коротконогий, бочкообразный, с запитым лицом и усами дыбом, в шляпе с побитым молью плюмажем и огромным палашем на поясе.
  - Маршалси! - орал он, размахивая руками и распихивая встречный люд.
  - Монро!? - признал зовущего идальго. - Монро! Помесь быка и болонки! Я думал, ты сгинул под Ла Саланой!
  - Хрена я сгинул! - еще громче завопил капрал и влепил тяжелую оплеуху замешкавшемуся прохожему.
  "Рука у знакомца, будь здоров," - покачал я головой, наблюдая за падением безвинного граждана на тротуар.
  Наконец Монро продрался к нам сквозь толпу.
  - Ого! Да ты капитан! - изумился приятель чину Маршалси.
  - Собственной персоной, - идальго подбоченился, приобретя монументальность царственной статуи.
  - Помнится, последний раз тебя даже не включили в списки претендентов на награду, за полосовку у бастионов Ле Же. Где ты добыл орла?
  - Сменил работодателя, только и всего, - Маршалси еле заметно кивнул в мою сторону. - Он более щедр, правда и столь же непредсказуем. А ты здесь что делаешь?
  - Понятно что, - поубавил громкости в голосе Монро. - Не сегодня-завтра прибудет императорский вербовщик из Хейма. Первым ста обещаны выгодные контракты.
  - И куда? - спросил Маршалси, выказывая формальную вежливости.
  - В Малагар. В штурмовую бригаду.
  - Ух, ты, - хохотнул идальго. - Полка значит мало. Не управляются. И что обещают?
  - Пятьдесят на руки, доставку до места и подекадно по сто семьдесят пять, плюс боевые и контрибуционные.
  - Прошли те времена когда я за подобные гроши впрягался в неприятности. Только ныне за императорскую милостыню даже в седло не влезу, − картину Маршалси гнал конкретную. Чья школа? Горжусь!
  - Капитан, нас ждут дела, - напомнил я идальго.
  - Князь, разрешите представить, капрала Монро, - спохватился Маршалси.
  Мы взаимно поклонились. Я аристократично. Капрал лишь соблюсти каноны приличия.
  - Извините, капрал, спешим, - в деловом нетерпении закончил я знакомство. Бедные друзья, как и бедные родственники, хорошего не сулят. - Буду рад пообщаться с вами в более свободный час.
  - Вечная спешка, - понимающе расплылся в рыбьей улыбочке Монро. - Некогда оглянуться, не то, что со старыми товарищами вина пригубить.
  - Точно, - завздыхал Маршалси.
  Монро развел руками. Чисто конферансье в цирке, при объявлении смертельного номера.
  - Не жизнь, а суматоха, - продолжил капрал и сделал довольно-таки заманчивое предложение. - Однако, может сеньоры не настолько заняты и не откажутся от приглашения на обед? Прямо за перекрестком, в "Гусе и меченосце". У нас там небольшая компания из сослуживцев. Торехо, Харт, Де Гарже... Маршалси всех отлично знает.
  "Халявские вино и блядёшки против непременных боевых воспоминаний. А помнишь? А я! А ты! А мы!" - предугадал я расписание офицерской гулянки.
  - Что скажите, князь? - обратился ко мне Маршалси. Идальго загорелось предстать перед бывшими соратниками во всей капитанской красе.
  - Боевых товарищей нельзя обидеть отказом. Почему бы нет, - признал я уважительным перенос срочных дел на позднее время. В определенной степени нас с идальго роднило тщеславие и любовь к выпендрежу.
  Капрал повел нас за собой. Самолично проследил за определением наших лошадок к лучшим яслям в конюшне и настрожил хозяина подать к столу только свежее и лучшее. Пока Монро перепирался с кухаркой на счет составления меню, Маршалси отправил посыльного в соседскую лавку за мейской мадерой, поскольку здешнюю посчитал дерьмом.
  По не очень чистой лестнице, поднялись на второй этаж. Под номером три значилось скромное помещение восемь на двенадцать, с кроватями по углам, столом и лавками посередине и ратным железом по стенам в качестве натюрмортов.
  Появление Маршалси ознаменовались приветственными криками, хохотом, похлопыванием по плечам и замечаниями по поводу его полноты. Затем Маршалси представил нас с бардом, а Монро назвал своих друзей: нескладного худощавого Боэнса, лисьемордого Харта, франта и воображалу в сержантском мундире Торехо и вороватого Де Гарже.
  - Сеньоры! - не затягивая прелюдию знакомства, обратился к собравшимся Монро. - Будем скромны в желаниях и помыслах, ибо ныне пост.
  Всем известно - для солдата пост дело святое... Стол стонал под тяжестью посуды с закусками. На блюдах ждали своей участи копченые поросята, залитые грибным маринадом; нафаршированный овощами гусь и запеченный в винном соусе индюк. Золотистые корочки на жареных куропатках прикрыты дольками красных брешийских лимонов и ветками мейского дикого укропа. В вазах розовобокие яблоки, бархатистые персики, здоровенные оранжевые апельсины, черный и белый виноград - без счета. Над развалами съестного, высились изящные клавлены* с мадерой. Им помогали нести вахту круглобокие ботельи с крепленым мускатом и аристократические бальтазары с хересом. Кое-где можно было заметить узкогорлые алабастры с шипучим пино. Понятно не обошлось и без сальманазара, колосса с малагой - гаранта мужской дружбы, менгира поклонения пьющей братии.
  Первый тост, как и положено за встречу. Второй за изменчивое воинское счастье. Третий за тех, кого уж с нами нет. Четвертый, чье плечо рядом. А пятый...
  - За щедрость императора, - верноподданно провозгласил Монро.
  - И за щедрость судьбы, - дополнил я капрала. - Уж кто-то из них двоих не забудет солдата в трудную минуту.
  Мы дружно, что расстрельный конвой в дезертира, ахнули винища.
  - Все гадаю, - поделился со мной своей заботой Боэнс, - где я мог вас видеть?
  - Мир тесен, - ответил я обычным для таких случаев речением.
  Отговорка Боэнса не удовлетворила.
  - Когда мы с тобой последний раз сиживали за таким столом? - спросил Монро у Маршалси, проведя рукой над разносолами и винным довольствием.
  - У тебя всегда была короткая память, - цепляя с блюда копченого порося, усмехнулся идальго. - Когда егеря графа Дойца выставили нам бочку амантейской мадеры, за спасение их колченого старика из Привайского болота.
  - Точно! - возрадовался Монро. - Было дело!
  - А разве Дойц воевал в Малагаре? - удивился Де Гарже.
  - Инспектировал, - уточнил Маршалси, едва хмурясь.
  - Растрату в Пятой Добровольческой, - дополнил Монро, хитро улыбаясь, и неожиданно обратился ко мне. - Вы знаете князь, эту историю?
  - Только в общих чертах, - соврал я, пытаясь избежать прослушивания очередной солдатской байки.
  - Торехо, - капрал хлопнул по плечу, сидевшего рядом с ним, жгучего брюнета. - Расскажи, как вы ополовинили полковые запасы вина.
  Красавчик сержант отмахнулся. Монро принялся рассказывать сам.
  - Кабальеро из Двадцать второй опции обнаружили потайной лаз в подвал квартирмейстера Ла Трю. Умышленно конечно не искали, случай подвернулся. Как говориться привалило! Их капитан никак в толк взять не мог, откуда его орлы берут деньги на выпивку. Уж и жалование давно не платили, и штурмовые кончились. Кредиты у маркитантов выбрали за год вперед. Ан, нет! Как свободная минутка, так пьянка и гульба. Другие-то на мели сидели, облизывались и строчили доносы. Тогда генерал Верд не утерпел и приказал выдать питейное довольствие всем служивым. Сунулись, а в подвалах недостача. Шум, гам, скандал! Дошло до столицы. Император моментально в бригаду выслал мудилу Дойца. Для следствия в делах и наказания виновных.
  - А старый дурень возьми и попади в засаду, - подключился к рассказу Торехо. - Представляете, князь. На фронте шаткое перемирие, бзднуть лишний раз боишься. Того гляди опять в драку пошлют, а этот павлин в жабо, при всем параде, с трубачами и знаменосцами, разъезжает по нейтральной полосе, как по бульвару. Малагарцы глядь-поглядь и за ним. Загнали Дойца в болото по самую макушку.
  - А мы, - Монро выпятил грудь. - Вытащили его оттуда. Рубились как сумасшедшие!
  - И погуляли весело, - припомнил Торехо.
  - Погуляли, так погуляли, - расхохотался Монро. - Всем капральством угодили на полковую гаупвахту!
  - Не придумывай, - одернул его сержант, отпивая из алабастра. - В кутузку вас засунули за то, что вы разодрались с амантейскими рейтарами Четвертого полка и разнесли выездной бордель "Благородную ветреницу". А было это аккурат после Дойца, через декаду, после знаменитого штурма Сторожевых бастионов.
  - А хрена тебе! - возмутился Монро обвинениями в забывчивости. - Я отлично помню! За рейтар меня понизили в звании. А после штурма восстановили! А за шлюх лишили половины жалования, а остатки выдавали не после взятия бастионов, а перед маневрами на Гонтских низинах.
  Монро и Торехо заспорили, призвав в рефери Маршалси. Идальго не сильно принял в споре участие, теребя какие-то свои воспоминания. В конце концов, все решили выпить. За баталию в Приванских болотах, за штурм бастионов, за шлюх из "Благородной ветреницы". После чего опять ударились в воспоминания. О том, что наша компания дошла до нужной кондиции, говорило отдаление от воинской тематики и участившиеся упоминания женского пола. И не зря ведь сложена народная поговорка: Помяни нечистого, он тут как тут.
  В дверь скромно постучались.
  - Войдите! - позволил Монро, почему-то глянув в окно.
  Дверь открылась и в дверном проеме показалась довольно симпатичная девица, помахивающая сложенным квадратиком бумаги.
  - Великодушные сеньоры, нет ли среди вас капитана Мидоро, у меня к нему письмо от его невесты.
  Даже нам нетрезвым было понятно, девица врет не стесняется.
  - Капитан у нас имеется, - Торехо поднялся из-за стола. - Но не Мидоро. А вы заходите, прелестная сеньора, заходите!
  - Право, нет. Я спешу, - отказалась гостья, колыхнув на вздохе своею выдающейся грудью. - К тому же вы мне не знакомы.
  - Простите, как вас зовут? - не отступался от нечаянной гостьи Торехо.
  - Ровза, - назвалась девица.
  - Ровза, будет вам известно, - Торехо выставил ногу, дрыгнул и обвел рукой полукруг. - Я сержант Торехо. А это мои боевые товарищи. - И согласно дальнейшему перечислению тыкал в каждого пальцем. - Боэнс награжденный редчайшим "Когтем и клыком" первой степени за Шпрей. Герои Ла Саланы Харт и капрал Монро, имеющие по "Серебряной слезе" за отвагу и по "Золотой ветви" за доблесть. Брешийский баронет и известный бретер Де Гарже. Капитан Маршалси, о котором мы говорили. Известный в империи и при дворе бард Амадеус Медина и славный князь фон Вирхофф, оригинал, меценат, и покровитель муз.
  ˮПро муз − точняк!ˮ − усмехнулся я характеристике сержанта.
  - Мне очень лестно. Такие замечательные сеньоры приглашают меня к себе в компанию, - девица еще раз горько вздохнула. - Но внизу меня ждут...
  Договорить ей не дали, осыпав заверениями, что будут рады видеть за столом её и подружек.
  - Зови всех, - подытожил уговоры Торехо. - Места и еды хватит.
  Не прошло и минуты, в комнату ввалилось все святое и грешное семейство. Знакомая нам Ровза, и её товарки: Гленна, Эвира, Молли, Опри, Ирма. Общим числом шесть, разных по росту, объемам и возрасту. Девицы сразу рассыпались по комнате что горох, создавая суету и оживляя компанию.
  - Начало положено! - веселея, подмигнул мне Маршалси. Я подмигнул ему и поглядел на барда. Амадеус сидел с покрасневшей, но бесстрастной рожей.
  В хмельной памяти всплыл стоп-кадр. На вершине лестницы особа в распахнутом халате.... В пустоту бухнуло сердце... Я потянулся к кубку, но тут же отдернул руку. Огляделся словно малодушный карманник. Всяк был занят своим...
  Выпить я выпил. Привычка. Душевную рану йодом не прижжешь. Вином и водочкой, пожалуйста.
  Боэнс отвлекся от виснувшей на шею девки и опять пристал ко мне.
  - Никак не вспомню, где мы встречались.
  - Ничем не могу помочь, - отмахнулся я, отвлекаясь на приветливую кудряшку.
  - А меня зовут Эвира, - заглянула мне в глаза дева древнего промысла. От её томного взгляда в упор мне ни жарко ни холодно. Почему-то именно в этот момент, когда на колени мостилась пышнозадая шлюшка, я больше всего хотел другого. Чего? Может взгляда других глаз, может ощущать другое тело под рукой? Кто знает, если не знаешь сам?
  - И так Эви, - я ласково похлопал даму по филе, - что будем пить и кушать?
  - И пить, и кушать будем все, - засмеялась она, ерзая по мне своими мягкостями.
  - Тогда начнем с малого, - налил я ей вина в бокал.
  Мы разделили выпивку пополам.
  Кто хоть раз, а лучше не раз, участвовал в групповых попойках, поймет, как коллектив из тринадцати душ потихоньку помаленьку напивается вдрызг и разваливается на пары. В прочем трио тоже не исключаются. Вино пьется быстрее и больше, начинается брудершафт и тисканье, отовсюду слышится смех и веселые здравницы. Мужчины становились непринужденными в словах и поступках, дамы все меньше скромны и стыдливы. В общем, незыблемый церемониал.
  - Сеньор бард, может вы, исполните нам какую-нибудь балладу, - попросила Молли, хрупкая girl с большими коровьими глазами, интенсивно обхаживающая музыканта. Казалось вот-вот и она расстелется перед ним на столе. Еб... гм!... Ешь меня!
  Бард откликнулся на просьбу, но без энтузиазма. Его чело продолжало хранить отпечаток творческой беременности.
  Зазвучала мелодия. Вопреки ожиданиям довольно живая и веселая. Услышав наигрыш, одна из девиц - Гленна принялась танцевать. К ней ту же присоединилась полнокровная Опри. Кордебалет забавно подрыгивал ножками и задирал подолы. Мужчины захлопали в ладоши, стараясь не упустить момента, когда юбки взметнуться особенно высоко.
  - Пойте, сеньор бард, - поторопила с исполнением Амадеуса Ирма, поддерживающая за локоток Торехо, неспособного попасть вилкой в курицу на тарелке.
  - О чем он споет, - жарко шепнула мне Эвира. Её грудь мягко пружинила, упираясь в мои ребра.
  - О чем поют барды всего мира? О любви дорогуша. О любви, - от дурацких слов во рту стало горько.
  - Мы выпьем за нее? - дыхание пассии щекотало мне ухо.
  - Сто раз.
  Амадеус на миг прервался, отпить три глотка из кубка, куда до него пускала слюни Молли.
  − Сбацай, друг! - пристал Монро. - Для души.
  Бард сбацал. Для души.
  
  Хоть наши яйца мастерством
   Перед красой хвалились,
   Они нас сделают рабом
   Паршивой суки Уиллис....
  
  Когда армейский хор закончил вокализ, а чирлидерши ЦСКА устали задирать ноги, все дружно выпили.
  Склока началась как всегда неожиданно и как всегда из-за дам. Монро и Торехо не поделили Ирму.
  - Зачем тебе этот пьяница, красотка? - запустил Монро руки под юбку, бывший ничуть не трезвея сержанта.
  - Дама занята! - предупредил конкурента Торехо и нырнул под подол с головой. Там его глаз наткнулся на кулак собутыльника.
  Торехо в ярости вскочил, опрокинул задорно визжащую Ирму на стол и провел серию хуков по физиономии Монро. Бравый капрал ответил коротким выпадом между глаз, повергнув противника в нокаут.
  - Сопля! - орал Монро над поверженным противником. - Твой папаша только собирался обрюхатить твою мать, когда я водил свою опцию против сванцев!
  - Ах ты, старый хрыч! - вступился за поверженного приятеля Харт. Благо орденоносец "Серебряной слезы" был в стельку пьян и промахнулся. Огромная бутыль просвистела мимо капрала и ударилась в стену.
  - Пришибу, недоносок! - разбушевался Монро, собираясь устроить рандори со следующим противником.
  - Оставь ты их! - повисла у него на плечах Опри. Монро хотел взбрыкнуть, но где взбрыкнешь, коли на тебя навалилось такая туша.
  - Держись друг, - захохотал Де Гарже, передавая Монро клавлен с выпивкой.
  Раскрасневшийся капрал присосался к горлышку и в момент опорожнил посуду.
  - За прекрасных сеньорит! - выпалил Монро и сошелся в поцелуе с необъятной Опри.
  - А ты так можешь? - прошептала мне близко-близко Эви.
  - И еще не так, - ущипнул я её за ягодицу.
  На беду Торехо поднялся с пола. Поднялся с намерениями самыми недобрыми.
  - Ирма возьми солдатика, - попросила Ровза, оторвавшись от Маршалси.
  Дамочка сидела практически с обнаженным верхом. Идальго закусывал мадеру соском её левой груди, а правую оставил на десерт. В таких мероприятиях, как коллективная пьянка, десерт обязателен.
  Ирма перехватила Торехо и с помощью Гленны уволокла побитого героя в угол на кровать. И пока одна расстегивала пуговицы на амуниции сержанта, другая в этой амуниции выворачивала карманы.
  - Полюбуйся на барда, - тихо попросил меня Маршалси, отвлекаясь от подружки.
  Бард выглядел белой вороной. Абсолютно трезвый, он дистанцировался от Молли на расстояния вытянутой руки и диспутировал с ней о платонической любви. Бедная девушка, не желая остаться без заработка, заигрывал с Амадеусом как могла. Поддернула подол юбки, кинула в него снятым с себя чулком, а вторым собиралась заарканить морально устойчивого типа.
  - Наливай! - взревел Монро, вырвавшись на мгновение из лап Опри.
  Вино хлестнуло по бокалам через край. Опустошив чару, Монро в сердцах швырнул малоемкую посуду в окно. Посыпались стекла.
  - За солдат его императорского величества! - проорал он тост, хватаясь за следующий кубок.
  Кто хотел, и кто смог выпили. Харт опрокинув в рот полпинты мадеры, упал лицом на стол. Из-под ослабевшего вояки потекла и зажурчала моча.
  - Вот такая мы армия! - зло заметил Де Гарже. - Не пить, не еб...ть, не воевать!
  - Поосторожней в словах, - потянулся за "кошкодером" Боэнс. - Если вы обосрались под Ла Саланой это не значит, что другие не дрались, а дрочили на передовой.
  - Не тронь железо, - предупредил Маршалси задиру Боэнса.
  - Не твое дело, капитан, - огрызнулся Боэнс, не выпуская шпагу из рук. - Пей, ешь и помалкивай. Твой орел стоит не дороже жестяного конька с деревенской крыши.
  - Погоди, - Маршалси отсадил от себя Ровзу, истомленную и готовую уступить за половину от обычной оплаты. - Что ты сказал, сраный клык с когтем?
  - Маршалси! Без излишеств, - попросил я капитана, помня насколько крут в драке мой приятель.
  - Заткнись, князька, - мякнул из-под Опри Монро. Гетера придавила его к лавке всей мощью своих телес. Говорил он с великим трудом.
  Мне не хотелось вставать. Шаловливые ручки Эви подобрались к моему "гренадеру", а мои ладони в вожделении прилипали к шелковой коже её бедер.
  - Пыхти, да не взахлеб, - предупредил я повторение дерзких выпадов в мой адрес.
  - О! Ты князь!? - благодарно прильнула ко мне дева. За обслуживание титулованной особы - другой ценник.
  - И не только, - заверил я свою милку.
  - Какие еще достоинства сокрыты в тебе? - попыталась расстегнуть на мне ремни Эвира, облегчая доступ к мужавшему "гренадеру".
  Де Гарже вытащил шпагу и закрутил ей над головой, демонстрируя ловкость.
  - Криворукий! - обозвал он Боэнса и первым же приемом выбил из рук врага оружие.
  - Дерьмо! - выругался Боэнс и, нырнув собутыльнику под руку, двинул тому в челюсть.
  Де Гарже плюхнулся на задницу. Из разбитой губы побежала струйка крови. Слабонервная Ирма взвизгнула и закрыла лицо руками.
  - Ты совершил ошибку, - предупредил Де Гарже подымаясь. Рука сунулась за голенище, и в руке оказался стилет.
  - Пугай свою шалаву, - Боэнс взял со стола бутылку. Поувесистей и почти полную.
  Маршалси выбрался из-за стола, нацелился отогнать Де Гарже и заняться Боэнсом.
  Я покосился на Амадеуса. Парню могло достаться. В пьяных драках не бывает правых. Только участники.
  Молли перешла к решительному штурму морально устойчивого клиента. Она буквально сбила барда на спину, уселась верхом и, щекоча ему лицо, длинными волосами, пыталась добиться согласия на коитус. Стойкость Амадеуса посрамила бы любого женоненавистника.
  Монро вывернулся из-под Опри, и, оставив в её руках ворот рубахи и карман камзола, преградил путь идальго.
  - Не лезь Маршалси.
  - Он, кажется, что-то сказал, - идальго, как мог вежливо оттолкнул капрала.
  - Маршалси! - уже не столь дружелюбно мешал пройти бывшему соратнику Монро, цепляясь за рукав.
  - Пусти его капрал, я не задержусь, - крикнул Боэнс. - Сперва он, а потом и его неженка князек.
  Отсиживаться в тылу, как ни в чем небывало, не представлялось возможным. Задели мою честь, оскорбили моего друга и пытались изнасиловать моего барда. Пришлось попрощаться с Эви на поворотной точке в наших тисканьях.
  - Du gehst mir auf die Eier, du Arsch mit Ohren!* - с расстройства обратился я к Боэнсу по иноземному.
  Вроде бы по-немецки тот шарить не должен. Однако....
  - Проклятье! - взорвался в гневе Боэнс. - Вспомнил! Вспомнил, где видел тебя, князь! Под Шпреем. Ты командовал Рейтарами Железного Ворона!
  - У вас хорошая память, - похвалил я.
  - Еще бы! - брызгал слюной Боэнс, забыв о Де Гарже. - Два полка! В чистую!
  - Не ходите, детки по лесу гулять. А вторая кавалерийская бригада улан Дуффа? А копейщики Мартара? - глумился я над воякой.
  Де Гарже и Боэнс, оставив выяснения взаимных обид, кинулись на меня. Монро отскочив от Маршалси, принял боевую стойку, охраняя фланг своих приятелей, тянувшихся ко мне через стол. Даже Торехо поднялся на шум, пособить товарищам. Не знаю, чем бы он помог со спущенными штанами, в расхлюстанной рубахе и стулом в руках.
  В гвалте и ругани, дамы быстрехонько засобирались на выход, унося с собой все, что зацепили на скорую руку.
  - Скорее, - поторопила товарок Ровза, держа дверь открытой настежь.
  - Это тебе от меня, - выпалила Молли. Покидая, поле любовного ристания, хватила барда по голове его же мандолиной. Только щепки полетели по углам.
  Я перемахнул через стол и встретил Де Гарже прямым в корпус. Брешийский баронет отлетел в сторону. Боэнс попытался достать меня бутылкой, но я уклонился и врезал ему в солнечное сплетение. Скрюченного недруга вырвало на пол.
  Монро, отброшенный к стене богатырским ударом Маршалси, сорвал с паноплии* эспадон и, не вынимая из ножен, попытался врезать не идальго, а мне по черепу. Пришлось изловчиться. Уходя от падающего сверху железа, я зацепил капрала за локоть и бросил воителя под второй удар Маршалси. Таранный хук уронил Монро на угол комода. Внутри героя Приванских болот, угрожающе хрустнуло.
  - Ох! - схватился он рукой за ушиб и осел.
  Бесштанный Торехо огрел меня стулом. Правое плечо взорвалось болью и рука перестала слушаться. Помог Маршалси, двинув сержанта в подбородок почище профессионального панчера. Торехо юзом въехал под кровать.
  - Не зевайте, Вирхофф, - остерег меня Маршалси, заслоняя от очухавшегося баронета.
  Последовал звон стекла, треск выбитой рамы, и сеньор Де Гарже, баронет и бретер, отправился в свободный полет. Краткий миг парения завершился падением с высоты второго этажа на каменную твердь мостовой.
  - Стража! Стража! - заблажил на улице перепуганный голос.
  - Это вас, - объявил я еще не отдышавшемуся Боэнсу и, схватив его за воротник подволок к окну. Боэнс намертво вцепился в подоконник и постарался меня лягнуть.
  - Я тебе башку снесу! - пропыхтел угрозу в мой адрес потенциальный летун в окно.
  - В другой раз, обязательно, - обнадежил его Маршалси и выпнул прочь.
  Следующим прыгуном без парашюта стал капрал. Поддев под белы рученьки стонущего Монро мы выбросили несчастного "за борт" на раз-два.
  В дверь постучали.
  - Что происходит! Немедленно прекратите! - послышался напуганный мужской голос, который перебил резкий женский. - Стража! Сюда! Сюда!
  Внизу загрохотали обутые в тяжелые сапоги ноги тиарских палашников.
  Торехо, выпавший из нашего поля зрения, на четвереньках кинулся к двери, ища спасения в объятьях хозяина гостиницы.
  - Куда!?
  Маршалси, огромными прыжками опередил ползуна. Клацнул засов.
  - Отойди! - приказал ему в отчаяние Торехо и попытался, вцепится зубами в ногу идальго.
  Маршалси пробил пенальти. Сержанта разбросало по стене.
  В дверь замолотили гардами.
  - Немедленно откройте! Городская стража! - властно потребовали из-за двери и пригрозили. - Откройте или окажитесь в Дон Блю.
  - Дон Блю, Дон Блю, - скороговоркой повторил идальго, выглянув в окно, выругался и бегло обследовал комнату.
  - Догадываюсь не пансион благородных девиц, - следил я за Маршалси.
  - Правильно догадываетесь, Вирхофф! Бард, поднимайся! - заторопил Маршалси Амадеуса. - Настала пора уносить ноги!
  Бард поднялся, держась за стену и кривясь от боли. На лбу синела печать неразделенных чувств Молли.
  - От любви до ненависти один шаг, - потешаюсь я над несчастным кавалером.
  - Проклятая девка, - ругнулся бард. - Испортила инструмент.
  - Идти сможешь? - спросил я покалеченного сердцееда-песенника.
  - Придется смочь, - ответил за него Маршалси. - Отсюда только один выход... - Он вспрыгнул на комод и как штангист, поднимающий олимпийскую тяжесть, рыча и краснея, выломал потолочную плаху из гнезда. - На чердак... - таким же способом он разделался и со второй плахой, расширяя лаз. - На крышу... и на соседнюю улицу.
  Несмотря на комплекцию, Маршалси ловко втянул свой центнер веса в дыру в потолке. Тут же высунулся.
  - И поживее! - поторопил он.
  Один за одним, пачкаясь об известку и портя дорогостоящую одежку, мы с Амадеусом влезли в пролом.
  - Чисто коты, - развеселился я, когда мы, гуськом, наступая друг другу на пятки, цепляя столетнюю паутину на уши и вдыхая килограммы пыли, крались к чердачному слуховому окошку.
  Развалив пирамиду из корзин, уронив древний ларь с посудой, раздавив хрупкое в мешках, выбрались на крышу. Здесь нас заприметили местные пацаны и оповестили нашу погоню и зевак, свистом и улюлюканьем.
  - Пошевеливайтесь, - подогнал Маршалси меня и барда.
  - Стараемся, - заверил я руководителя эвакуации.
  Спустившись с крыши на сараюшку, а с сараюшки на землю, что есть духу, понеслись по улочке. На смену свистящим пацанам пришли дворовые моськи, увязавшиеся следом и брехавших нам вослед.
  На наше беглецовское счастье по пути подвернулся бродячий кот. Черный!!! Черней дыры во вселенной. У собак сразу произошла смена приоритетов, и они отвязались. Мы миновали второй проулок, затем преодолели открытую площадь и вдоль ограды помчались дальше. Позади зацокали копыта верховой погони. Ловчие пока не видели нас, но с тренированным чутьем, верно, держали направление.
  Пришлось подналечь и драпать с максимально возможной скоростью. Проскочили склады, диагонально пересекли постоялый дворик, протопотили вдоль стены монастыря, за храмовыми постройками спринтерским рывком, по краю свалки, через арык с фекалиями, по кишке вонючей улочки кожевников и снова через проулки, закоулки и перекрестки. Бежали, лишь бы бежать. Руководствуясь безлюдьем и инстинктом самосохранения.
  Перевести дух притормозили возле чахлого фонтанчика. Сёрбая воду из собственных ладоней внимательно слушали, отстала ли погоня? На миг показалось так оно и есть и мы спасены, но неподалеку заржала лошадь, и послышался голос.
  - Трое отсекайте их от трущоб! Остальные за мной.
  Судьба, явив нам свой нечистый зад, добавочно собиралась повернуться немытым передом.
  - Маршалси, нет ли у вас знакомых, пересидеть облаву? - с малой надеждой спросил я приятеля.
  - Знакомых? - переспросил Маршалси, с трудом переводя дух. - Есть один.
  - Может он будет рад вас видеть? - сдыхал Амадеус, не смотря на юный возраст, пыхтевший громче идальго, мужчины в возрасте. Физподготовка у молодежи нынче никакая.
  - Он да, - согласился владелец капитанского орла. - А вот мы боюсь, нет!
  - И что же это за таинственный друг?
  - Комендант Дон Блю, куда нас и так спровадят, когда поймают.
  - Предлагаю продолжить марафон, - рекомендовал я, и мы сорвались с места.
  Вторая часть забега давалась с трудом. Амадеус начал отставать, Маршалси тоже. Мне, как герою, следовало держаться дольше, но и у меня самого заплетались ноги, а сердце долбило в ребра так, что те трещали.
  Спасение пришло неожиданно. Пробегая мимо глухой стены, заметил открытое окошко ниже уровня второго этажа.
  - Маршалси, лезьте! - крикнул я идальго.
  - Вирхофф! Я вам не гусеница! Тут три с лишним метра!
  Действительно, высоковато для его комплекции. Я уперся руками в стену.
  - Лезьте, говорю! Потом втащите нас.
  Повторять, слава богу, не пришлось. Маршалси вскочил мне на плечи (показалось, проехал бульдозер), и, подтянувшись, влез в окно. Тут же высунулся.
  - Живо, Амадеус! - приказал я барду.
  Бард повторил трюк, что далось мне гораздо легче. Последним − я. Подпрыгнул и Маршалси в момент втянул меня внутрь дома.
  - Тихо! - призвал идельго. Осторожно прикрывая окно.
  За стеной раздалось цокот копыт.
  - Куда они пропали? - послышался гермафродитский голосок преследователя.
  - Найдутся, суки! - пролаял пес-командир, и цокот копыт затих в удалении.
  ˮСукиˮ старались сдерживать дыхание, словно преследователи могли услышать и вернуться.
  Согнувшись в три погибели, мы ютились на хрупкой спирали ступеней между первым и вторым этажами. По желобу перил, под сенью цветов в вазонах, тек ручеек, с водопадами и искусственными стрекозами от неплохого камнереза. Внизу, в тесном вестибюле, резные панно под мейскую старину, с позеленевшей медью, гобелен с генеалогическим древом, мебелишка а-ля ампир, халтурные поделки под старинное оружие. Вверху зальчик с тремя дверями, помеченных иероглифами из нефрита. У каждой двери по кадки с лопоухим фикусом, а у той, что левей, пара ящиков друг на друге.
  - Лихо, - поднялся с корточек Маршалси.
  - Да, молодцы - добры молодцы, - отлип я от стены. - Осталось подсчитать убытки. Во что обошлась выпивка и девочки за чужой счет.
  - Не мелочитесь князь, - ободряюще толкнул меня в бок Маршалси. - Все не так плохо.
  - Согласен, - толкнул я идальго в ответ. - За вычетом наших лошадок..., - брокерским жестом показал три пальца, - вашего поясного кошеля..., - Маршалси судорожно схватился за то место, где совсем недавно тяжко позванивали золотые реалы и чертыхнулся, поймав в горсть пустоту, - и ранения в голову, ценным инструментом фабрики Амати. Что в наличии? Дурная слава, бедность и безлошадность. Кстати... Рейтарами Железного Ворона командовал Маркус фон Штраух.
  - Знаю, - ответил Маршалси, не особо акцентируясь на давних событиях.
  - Если интересно, ваш благодетель, под чьим чутким руководством вы прибываете, находился... - собрался было я запустить очередную выдумку, но идальго меня перебил.
  - Перестаньте, Вирхофф! Я не бард. Я видел войну со всех мест, и везде она напоминала работу золотаря и мясника. Либо ты в дерьме, либо ты в крови. А обыкновенно и в том и в другом. И не по колено, как любят утверждать утонченные лирики, а по уши.
  Кряхтя, что столетний дед, поднялся Амадеус. По бледному лицу градом катился пот.
  - Где мы? - спросил бард, чуть продышавшись. - Нас не примут за воров?
  - Понятия не имею где мы, - пожал я плечами. - Но не исключено, что вторжение в частную собственность истолкуют именно за воровство. Любопытно, чьи это хоромы. И где хозяин?
  - Напоминает обиталище небедной вдовы, - обозначил перспективы Маршалси. - Цветочки, ручейки...
  - Пусть вдовы, лишь бы её не оказалось дома, - не стал спорить я. - А то подымит визг за посягательство на честь или прикажет слугам спустить на нас свору псов.
  - В Тиаре, псарни не в чести, - сознанием дела, высказался Маршалси. - Здесь держат кайенских карликовых гепардов.
  - У папы есть парочка, - как гром среди ясного неба, раздался смешливый девчачий голос.
  Мы закрутили головами, что галчата в гнезде. Говорили откуда-то сверху. Тщетность наших попыток разглядеть таинственную обладательницу голоса вызвала дополнительный взрыв веселья.
  - Если дадите слово вести себя прилично, я не позову слуг, а те стражу,- предложили нам, сдерживая хи-хи.
  Что прикажите делать? Я одернул сбившуюся одежку и галантно отвесил реверанс в неизвестность.
  - Слово солдата! Этого достаточно!
  - Вполне, если вы сказали за себя и за своих друзей! - ответили мне.
  - Они подпишутся под ним с радостью, - заверил я невидимую вымогательницу. В подтверждение моих слов, Маршалси прижал руку к сердцу, а бард шаркнул ножкой.
  - Я к вам сойду, - предупредили нас.
  Из-за кадки с фикусом (как она там уместилась?) встала рыжеволосая особа в малиновом робе. Спустившись к нам на встречу, на пару ступенек представилась.
  - Соль Прево, дочь Перта Прево, магистра медицины и алхимии.
  Было смешно слушать напыщенную тираду из уст пятнадцатилетней девчонки, чьи щеки покрывали яркие веснушки.
  - Князь Лех фон Вирхофф, - отрекомендовался я.
  - Капитан Тибо Маршалси, - встал рядом со мной идальго.
  - Бард Амадеус Медина, - элегантно поклонился слагатель баллад.
  Соль без всякой опаски оглядывала нас с ног до головы. В её голубых веселых глазах боролись любопытство и озорство, а губы сами расплывались в проказливой улыбке.
  - Надеюсь, мы не привнесли беспокойства в вашу жизнь? - поинтересовался я у вымогательницы.
  - Ни сколько, - заверила Соль, не переставая улыбаться.
  - Не причиним ли мы неудобства, прибывая под вашим кровом? - уже Маршалси задал свой вопрос.
  - Не критично, чтобы сию минуту выпроводить, - рассмеялась она уловке идальго. - А о чем спросите вы сеньор бард?
  - Не будет ли ваш достопочтимый отец рассержен нашим незваным пребыванием в его гостеприимном доме? - розовея от веселого взгляда, пролепетал бард.
  - Хотя отец и предпочитает уединение, но не будет возражать против вашего присутствия. Я вас ему представлю, - чуточку стушевалась Соль, но только самую чуточку. - Он добрый.
  - Мы тоже не злые, - свело скулы у Маршалси от самой дружественной улыбкой.
  - Будем рады такому знакомству, - заверил я рыженькую Соль, чьи веснушки мне нравились все больше и больше.
  - Тогда прошу следовать за мной.
  − С удовольствием, − протянул я руку конопатой сеньоре, опереться.
  Рыжая охотно приняла помощь.
  
  
  12.
  
  Дом, под крышей которого мы искали спасения, явно принадлежал чудику. В анфиладе комнат, на подставках ржавье антиквариата. По стенам - драные штандарты, б/у оружие, дурные маски, непонятные карты, в портретных рамах чертежи технических диковин и эскизы строений, по углам и закуткам сундуки, сундучки и сундучата. В нишах и нишках - бюсты и бюстики достойных людей. Одного я признал - Карл Маркс. Напротив него, безрукий скелет в парике с перьями.
  - Парангер, саид клана Тианук, - пояснила Соль.
  - Достойное место для Парангера, - одобрил я раритет гробокопателя. - Подобные вещи модно ставить в прихожей. И гостей пугать и грабителей смешить.
  - Кое-где встречается и в спальнях, - дополнил меня Маршалси.
  - Скальный орел, - указала Соль вверх.
  В высоте, на дратвенной нити парило халтурной работы чучело с размахом крыльев во весь потолок.
  - А здесь террариум.
  Соль провела пальцем по скрипучему стеклу. За витриной тесно высушенным ящерицам, приколотым к сучьям жукам и паукам, и распластанным на песке муляжам земляных и земноводных жаб.
  - Мило, мило, - восхитился я. - А аквариума у вас нет?
  - На первом этаже, - похвалилась Соль. - Папа держит тритонов и мейских лягушек-голиафов.
  Конопатый гид повернул, и мы ступили на дорожку из шкуры жирафа.
  - Экзотика! - вздохнул я в восхищении, но не напольному покрытию, а жгучей брюнетки кинувшейся нам на встречу. В её порыве было, что-то от Ассоль. Смесь отчаяния и самоотверженности.
  - Прошу вас! Мой муж нуждается в помощи! - выпалила она, ломая руки.
  - Румма, моя мачеха, - поморщилась Соль, и уступила дорогу взволнованной сеньоре.
  - Что случилось с вашим мужем? - нервно вздохнул Маршалси. Совсем-совсем как старый лис перед охотой на бесхозных цыпок. Ожидательно и предвкусительно...
  - У него посетители... И они ругались, - кратко ответила Румма, указывая на дверь комнаты, куда нас собственно и вели представлять.
  - Слова не звон стали, - успокаиваю хозяйку и отважно шагаю вперед, призвав архаровцев не хлопать ушами. - Однако не помешает быть предельно собранными.
  Маршалси потянулся к оружию. Прямо Буденный какой-то, только бы рубить и пеших и конных.
  - Не наш метод, - остановил я идальго, и присев, заглянул в замочную скважину.
  В кабинете, по громоздкой дубовой мебели, расставлены реторты с маринованными гадами, развалены толстенные фолианты размером с подвальный люк, пристроены миниатюрки, иллюстрировавшие добычу философского камня из крови, мочи и дерьма, понатыканы алхимические прибамбасы. Но квинтэссенция обители - касапанка, на которой животом вниз, а голым задом вверх, лежал тощий человек. Над ним хлопотали двое с розгами - Гном и Гоблин, прилично и богато одетые джентльмены.
  - А говорят подглядывать не хорошо, - удовлетворенно произнес я.
  - Кто говорит? - справился Маршалси и сам заглянул в скважину.
  - Так не далеко и до гомосексуализма, - поделился я соображениями с идальго.
  - Буквально шаг..., - согласился сокрушенно капитан, отрываясь от зрелища порки. Руки Маршалси опять потянулись к оружию. - Какие последуют команды, сеньор князь?
  Я вздохнул глубже.
  - Наш девиз дипломатия! Поэтому войду один, а вы, Маршалси, будете моим резервом.
  - А бард стратегическим резервом, - с нажимом добавил идальго. Его деятельная натура требовала "резких движений", а не соплежевания за столом переговоров.
  - Что-то в этом роде, - согласился я с ним.
  - Ты обратил внимание, на ящички в углу комнаты? - полушепотом спросил меня Маршалси, берясь за ручку двери, но не торопясь её передо мной открывать.
  - Нет, - ответил я, прикидывая, о чем он толкует.
  - Из черной сучковатой сосны.
  - И что? - не понял я.
  - Сосна растет только в Дю Рионе - раз, мы не торгуем с Дю Рионом согласно запрету императора - два, ослушников лишают имущества и званий - три.
  - Контрабанда... - догадался я.
  - Вернее верного, - подтвердил догадку Маршалси.
  Соображая, как использовать полученные сведения в своих корыстных целях, я вошел в кабинет магистра медицины.
  Гоблина и Гнома мое вторжение не отвлекло. Они продолжали хлестать голозадого.
  - Папа! Перт! - встревожено вскрикнули женщины за моей спиной.
  По всему выходило папа и Перт в одном лице, не являлся стороной истязающей, а как раз наоборот, претерпевал муки заголенными ягодицами.
  Сделав пару шагов вперед, я фраерски отставил ножку, подбоченился и вопросил экзекуторов.
  - Сеньоры, потрудитесь пояснить, что происходит?
  Гном отшвырнул истрепанную розгу в угол, отер пот сжамканным в кулак платочком и возмущенно изрек.
  - Этот мошенник обманул нас! Обманул!
  - И в качестве покрытия убытков вы решили попользоваться его задом? - спросил я, сдерживая улыбку. - Или это только проценты?
  - Если хотите да! - выкрикнул Гоблин, охаживая Перта по голым мясам остатками ивовых прутьев.
  Хозяин дома взвизгнул.
  - Умоляю!
  - Еще неизвестно кого вам стоит умолять, милейший, - хитро улыбнулся я. - Возможно, после того как вы узнаете, кто мы и зачем здесь, вы попросите своих друзей не останавливаться и пошлете слугу за свежими розгами.
  - И кто вы? - поинтересовался за алхимика Гоблин и пнул лежащего. На тощих половинках к кровяным полосам добавился след приложения башмака.
  - Мы любезный, - щелкнул пальцами я, и постарался придать лицу прокурорскую строгость. - Представители третьего отдела императорского сыска. Подотдел девять с литерой А. Не слыхали? Нет? Чему тут удивляться, - фыркнул я многозначительно. - Мы не столичный театр Глобус и не цирк уродцев Триммелькама. Наша слава лежит в другой плоскости. И тех, кто с нами сводит знакомство, определяют на полный пансион в Хеймский замок. В подвалы. Доводилось вам сиживать в Хеймских подвалах? Опять нет? Везунчики! Удивительное место. Крысы и те прошение о помиловании строчат.
  Я сделал шажок вперед.
  - Мы, это ваш покорный слуга. Сеньор Маршалси... Ага! Вижу, вы протянули нить догадки к гофмаршалу Маршалси и спрашиваете не родственник этот Маршалси тому... Информация секретная... Значит... сеньор Маршалси, толкущийся за дверью со своим железным инструментарием и с ним сеньор Медина, законник. Вы не поверите, всех кого этот крючкотвор обвинил в государственной измене не смог отстоять не один адвокат! Вот, что значит изучить кодексы и уложения от корки до корки!
  - Государственной измене!? - дуэтом отозвались Гном и Гоблин. По их медным от гнева лицам пошли белые пятна растерянности.
  - Государственной измене, - подтвердил я. - Попытку принуждения к противоестественной близости не засчитываю. Мы живем в свободной стране и на дворе не средневековье, а эпоха прогресса, стяжательства и феминизма.
  - Это недоразумение! Я, Мигель Каллер, - как мог вежливо представился Гном. - Старейшина купеческого дома Тиарское сукно. Со мной, - гном указал на Гоблина, - компаньон, Ханс Елмаер. Этот мошенник, Прево, занял у нас немалую сумму денег, пообещав изобрести ароматизатор для тканей.
  -... Который будет способствовать их продажам, - докончил Елмаер, очевидно вложивший в провальное дельце более других.
  - Я вам сочувствую. Но...
  - Мы его не к чему такому не принуждали! - оправдывался Гном. Старейшина трусил и не хотел в подвалы.
  - Мы хотели вернуть свои деньги! - вторил Гоблин, от страха едва ли не впиваясь зубами в огрызки розог, находившихся в его натруженных руках.
  - Позвольте не поверить! - издевался я над обалдевшими торгашами. Впрочем, мои други, тоже глядели на меня не с восторгом. Маршалси даже отвлекся от Руммы. Жизнь его научила ожидать всяческих подвохов.
  - Это почему же? - возмутился босс Тиарского сукна.
  - Честное купеческое, - весомо заявил Гоблин, и даже слегка приосанился.
  - Честное купеческое кошачий чих против интересов императора. И противопоставлять одно другому...
  - Мы и не думали противопоставлять, - скис Гном. Он готов зарыдать. Ему хотелось своих денег и не хотелось на казенные нары.
  - Мы верой и правдой...,- прошептал позеленевший от испуга Гоблин.
  - Верой и правдой! - моему праведному возмущению не было предела. - Я это слышу каждый раз, когда мне приходится общаться с такими вот типами. Нет у меня веры к вашей правде и вашим клятвам. Посему настоятельно рекомендую никуда не пропадать из Тиара в ближайшую декаду. На время розыскных и следственных мероприятий. Поскольку не поручусь, что сеньор Перт, не посвятил вас в некоторые обстоятельства некоторых государственных дел..., - я развел руками, - Не завидую ни ему, ни всезнайкам.
  - Да мы... ни сном, ни духом...
  - Сеньоры торговцы, более не задерживаю вас, - заявил я замороченным барыгам.
  Гном и Гоблин ударились в бега.
  - Маршалси, - позвал я идальго, - кажется, вы сомневались в моем умении быть дипломатичным.
  - Ни полкарата! - отозвался Маршалси. - На мою память вы не первый раз и не им первым, дурите головы сивым бредом!
  - Цель оправдывает средство. Запишите, а то не запомните, - посоветовал я ему.
  Пока мы переговаривались, пострадавшего с двух сторон окружили заботой и вниманием. Жена и дочь принялись хлопотать над распростертым телом: промывать раны, смазывать рубцы и ссадины маслом, накладывать пропитанные целебным эликсиром салфетки.
  Я уселся в кресло, удобно развалился и закинул ноги на пуфик. Маршалси отошел чуть в сторонку, для наилучшей обзорности выреза руммовского платья, а бард, разинув рот, пялился на стопки книг, склянки с маринованными уродцами и коллекциями навозных жуков.
  - Премного вам благодарен, - первым делом произнес Перт, когда домочадцы закончили перевязку.
  - Пустячок, - заверил я страстотерпца. Хорошо делать широкие жесты не вложившись ни в единый грош.
  - Лихо вы их..., - хохотнул тот, состроив лисью мордочку.
  - Обманул, - подсказал я.
  - Знаю точно. Никакого отдела с литерой А не существует, - еще хитрее захихикал Перт.
  - Зато есть Торговая сыскная инспектория, - склонился к уху магистра Маршалси.
  Пострадавший мгновенно стал серьезен.
  - Чем могу быть полезен? - робея, спросил магистр.
  - Смотря, что ввозите, - миленько ухмыльнулся я. - В ящичках из черной сосны.
  - Сочту за честь..., - неровно задышал Перт.
  - Ох, времена настали! Не успеешь совершить достойный поступок, от чистоты души и доброты сердца, как тебе пытаются положить в руку пятиалтынный. Друг мой, за свою работу я беру очень дорого. А за услуги друзьям ровным счетом ничего. Ну, разве что спасибо. Можно огромное.
  Перт, поморщился, потрогал себя за поясницу и чуточку ниже.
  - Думаю, они не скоро к вам нагрянут вновь, - успокоил я хозяина кабинета. - И вы успеете придумать тот божественный эликсир, от которого их дерюжная мануфактура пойдет на ура!
  - Я то же так думаю, - нахмурился алхимик и перешел на официальный тон.- Разрешите представиться, Перт Прево, магистр медицины и бакалавр алхимии. Чем обусловлен ваш визит и чем могу быть вам полезен?
  - Визит наш частный, - заверил я магистра, бегло глянув на Соль.
  - Папа, я пригласила сеньоров в наш дом, - вставила словечко конопатая.
  - Вот как? - не очень довольно отозвался Перт. Он уже забыл, чем нам обязан.
  - Мы имели честь быть приглашенными вашей прекрасной дочерью, - подтвердил я и подмигнул Соль. Девушка зарделась как невеста у брачного ложа. - А насчет полезности... Как знать... - ничего с ходу мне не придумалось.
  - Угостите хотя бы дружеским бокалом, - помог мне Маршалси.
  Побои не сказались на сообразительности алхимика. Идальго еще произносил последний слог, а хозяин просчитал, как побыстрее нас выпроводить со двора.
  - Румма прикажи накрыть стол, - попросил Перт. - А я представлю гостей маме.
  - Простите... - переспросил я, словно не расслышав.
  - Моей матери Магде Прево, урожденной Эйсбюн. Наше фамильное древо очень древнее.
  Покинув разгромленный кабинет, проследовали на первый этаж. Чудес рассованных по углам, хватило бы на десяток кунсткамер. И во многих они заняли бы центральную экспозицию. Коллекция препарированных лягушек чего только стоила! А хер кашалота? Длинны − всем горожанкам хватит!
  Большинство из увиденного меня, конечно, удивило. Раритеты, древности, все такое прочее... но вот когда зашли в покои Марты Прево, я почувствовал время шкурой. Среди старинной мебели обитала не менее древняя карга - ровесница минувшего века. Пиковая дама! Она и впрямь походила на пушкинскую героиню, с той лишь разницей, что девки её не обряжали, а сидела grandmother в кресле, курила кальян и читала многостраничный опус. Наверное "Войну и Мир".
  - Мама, позволь представить наших гостей, - обратился к ней Перт, голосом нежным и робким.
  Бабуля оторвалась от чтения. К слову читала она не Толстого, а Питера фон Данцига "Искусство боя двуручным мечом". Троглодит рода Прево оглядела нас, что военврач призывников и позволительно кивнула.
  Представил нас не магистр медицины, а его дочь, выступившая вперед.
  - Князь фон Вирхофф, - показала на меня рукой Соль.
  Поскольку шляпа моя осталась на растерзание преследователям, я вежливо склонил непокрытую голову, обойдясь без реверансов и гопака.
  - Любопытно, - заворчала бабуля, - маркграфские князья шатаются по Тиару, как по Хеммельштрассе*?
  - Стечение обстоятельств сеньора. И не более того, - еще раз кивнул я из вежливости.
  - Капитан Маршалси, - представила Соль идальго.
  - Могу ошибаться, но...
  - Вам ошибаться, достопочтенная сеньора, позволительно, - перебил её Маршалси.
  - Если настаиваешь, - выпуская дым к потолку, согласилась древность.
  - Амадеус, бард и сочинитель.
  - Очень хорошо! Просто прекрасно! - вымолвила сеньора Прево, то ли от счастья видеть в нашей компании поэта, то ли табачок в кальяне отличался достаточной крепостью, и бабку пробрало до геморроя.
  - Моя бабушка, Магда де Прево, - назвала родственницу Соль.
  Бабуля окуталась сизым дымом. Авачинская сопка курилось не в пример меньше.
  - Что за надобность привела вас в мой дом? - спросила матриарх рода, когда дымная завеса слегка разрядилась.
  Я в двух словах скользнул по сложившимся обстоятельствам. Прево слушала, попыхивая кальяном. Заговорила она сразу, по окончанию моей печальной повести.
  - Всегда была сторонницей аутодафе алхимиков, - проговорила бабуля, отрываясь от вдыхания зелья. - Перт, твои глупости наделают бед, - и махнула рукой. Убирайтесь!
  Мы удалились.
  - Бабушка у меня добрая, - похвалилась Соль, передо мной.
  - Мы и не сомневались в доброте сеньоры Прево, - тихо произнес я. - Мы сомневались в собственной репутации. И как видишь, правильно сомневались. Твое покровительство, спасло нас от Дон Блю, где меня бы подвесили на дыбу. С Маршалси бы пустили шкуру и сунули в чан с кипящим маслом, и уж не знаю, чтобы сотворили с нашим кудесником рифмы.
  Щеки Соль зарделись. Ей нравилось чувствовать себя на передовой событий.
  Табунком вошли в столовую.
  - Ничто так не сближает людей, как отменное вино и хорошее жаркое, - вставил Маршалси, не спускавший глаз с хлопотавшей над приборами прелестной хозяйки.
  Стол сервировали отменно. Предпочтение отдали качеству приготовления в ущерб количеству блюд. Трапеза проходил в рамках приличий и довольно натянуто. Но только до третьего бокала благороднейшего хереса, после которого атмосфера потеплела, разговор завязался, отношения налаживались. Она, то бишь атмосфера, еще более разрядилась, когда хозяин дома, сославшись на занятость, ушел. Бард, устоявший пред чарами и натиском неотразимой Молли, таял перед улыбкой конопатой скромницы Соль, Маршалси галантно любезничал с Руммой, веселя сеньору рассказами и анекдотами. Именно сейчас, здесь и так обреченно, я взаправду почувствовал себя героем. Одиноким и старым... Охренеть!!! Прожить полжизни, а в закромах души одна тоска-кручина.
  Я налил вина в самую большую посудину, какую увидел поблизости. Идиотски улыбаясь остроте Маршалси, сделал глоток-другой. Не греет! Не цепляет! Караул!!! Великая панацея дала сбой! Влил в себя остатки... Замер, ожидая шальной волны градуса. Когда теплеет в кишках, приятно кружит голову... Ничего!!!
  ˮЕсли это иммунитет, мне конец!ˮ - подумал я, отчего на душе сделалось тошнее тошного. Отобрали у дитятки любимую забаву. А что оставили? Интересно, когда небеса, наконец, прочтут над моей головой свою добрую молитву? В роде того.... Все равно его не брошу, потому что он хороший.... И прострут (слово то какое? спьяну переврешь на три раза) длань помощи....
  И они простерли.... За мной прислала Магда Прево. Не лучшая кандидатура для диалога. Но как говорится безальтернативно. Пришлось идти. Все одно за столом я лишний.
  - Вернулся слуга. Город гудит, что улей, - сказала она, не выпуская изо рта мундштука.
  - Отчего вдруг? Императорский театр дает единственный гастроль, и недостать билетов? - хохмил я.
  Вид курящей дамы навевал на меня воспоминания о далеком детстве. По соседству с нами жила баба Лида, учительница литературы. Кремень, а не бабка! Революционерка, видевшая Ленина с пяти шагов. И не Каплан, а Туфф. Лидия Мейеровна Туфф, боец большевистской партии, приговоренная к смерти Корниловым, Колчаком, Деникиным, япошками во Владике, кулаками села Верхнетуранского, легендарным Осман-паши, живодером Кудегэ-ханом, гайдамаками Петлюры, лихими хохлами батьки Бандеры и еще многими недобрыми людьми.
  - Веселье виселицей попахивает, - не одобрила Прево моё ёрничество. - Сам префект заинтересован в поимке злодеев, учинивших погром и расправу над верноподданными империи.
  - Серьезный проступок, - продолжал веселиться я.
  - Шпионаж в пользу Гюнца куда серьезнее, - взгляд старухи остановился на мне. Под прицелом снайпера и то уютней. Конечно если снайпер лажовый.
  - Про Гюнц брехня, - отмел я очевидную глупость.
  - Не ровен час, повесят за брехню, - бабка затянулась и пустила дым в мою сторону.
  - Я с этим по жизни, - ответил я, махая рукой и разгоняя табачный смог. Самосад по сравнению с бабкиной травкой, чистый жасмин с бергамотом. - Уж для себя и веревку с мылом в багаже вожу. Да перекладины не сыщется подходящей.
  - Знаешь пословицу, - Прево отложила курительное зелье. - Сколько не смейся от щекотки, все невесело. Не возьмешься за ум, наплачешься.
  - Прямо таки и наплачусь, - возмутился я предсказанию. Где ты видела плачущих героев? Слышь, ровесник мамонтов!?
  - Дойдет и до этого, - не хорошо как-то сказала бабка.
  - Сеньора Прево, если вы прорицаете, то уж давайте, о чем хорошем. Деньги, славу...
  - А нужны ли тебе деньги и слава?
  - А что присоветуете? Ходить с шарманкой по дворам? Знавал я одного такого. Карло звали, а сынка Буратино.
  - Хоть и с шарманкой, все польза. А так под ногами путаешься, да людей с пути сбиваешь.
  Разговор со старой вогнал меня в хандру. Есть же у людей манера тыкать молодое поколение носом в дерьмо. Хороша наука, да не впрок. Недоросли не умнеют, следовательно, и дерьма меньше не становится.
  - Учту критику, - пообещал я. - Вы мне лучше вот что проясните...
  - Про Маршалси? - угадала она. - Двое братьев полюбили одну девушку. Ничего путного из этого не получилось.
  - Подозреваю, обнесли нашего знакомца.
  - Выбор девушки склонялся в пользу младшего, тогда старший подстроил брату дуэль. А потом... Многого можно добиться, числясь в миньонах*. И теперь один гофмаршал, а второй ..., - бабуля потянулась за мундштуком.
  - Дрянная история.
  - Теперешняя не лучше, - бабуля оценила меня взглядом. - Долго ль прятаться будете...
  - Как сказал бы наш бард, колокол Первой Септы возвестит о продолжении славного пути. Не одолжите лошадок?
  - Одолжим, - не задумываясь, пообещала Прево. - Это все?
  - Ну, если вы сможете пособить с пропуском...
  - Куда?
  - В Ожен, - ядовито усмехнулся я, больно хотелось бабку уязвить.
  - Проще простого, - ответила бабка. - Подай шкатулку с комода.
  Я подал требуемое. Шкатулка была размером с дорожный чемодан и весила пуд.
  Прево порылась в чреве ящика, перебрала несколько свитков и один, перемотанный тесемкой с печатью, протянула мне.
  - Как просил. Гардкорп* прилагается.
  - Не похожа, - не поверил я, забирая бумагу.
  - Подорожная к святым мощам Братти.
  - И что мне с того? - попросил я разъяснений.
  - Еретик, везде еретик, - покачала головой Магда. - Это бумага паломника. Того кто собирается, поклониться мощам Братти, прежде, чем отправится жить в Пустошь, в Вестерботтен.
  - Опять не понял? - отрицательно замотал я головой.
  - Мощи Братти находятся в Ожене, в храме Праведников Троицы, - произнесла добрая бабушка Магда с многозначительным нажимом.
  - Что ж, - поклонился я старухе, пряча свиток. - Благодарю.
  - Не сильно усердствуй в благодарности, - попридержала меня старуха. - Бумага фальшивая. Отменного качества, но фальшивая.
  - Тем более спасибо, - понимающе улыбнулся я. - За предупреждение.
  На следующий день, получив в качестве подарка повозку с тентом и попрощавшись накоротке, мы покинули Тиар, в котором нашим мечтам не суждено было сбыться. Впредь урок, не загадывать. Экспромтом получается лучше.
  - Знаете басню о лисе и винограде? Раз не достать, знать, зелен, - горевал я, оглядываясь на Город Разбившихся Надежд.
  - Не бередите рану, - отозвался Маршалси, валявшийся на травяном тюке и потягивающий кларет через соломину. - Она еще свежа. Ого! Кажется, я скоро составлю нашему поэту компанию. Амадеус как ты относишься к конкурентам по гильдии?
  - С уважением, - ответил бард, строча в тетрадь со скоростью хорошего стенографиста. - Если они не донимают глупостями.
  Но стезя музыканта и бродяги, капитан мало привлекала. Привлекало его совсем другое.
  - Вирхофф, где у нас запланирован привал? В Кельце или в Роддэ? - провокационно спросил Маршалси. Видно мысль о бесполезно потраченном времени не давала покоя его деятельной натуре.
  - Паломникам не к лицу праздное увеселение, - погрозил я ему пальцем.
  - В Ожене не попьешь и не побуянишь, - продолжал агитировать идальго. - И в пригороде Жриц на каждом шагу по пять на одного, и нравственность блюдут строже, чем в иной женской гимназии.
  - Пост нам не повредит. Как считаешь, Амадеус? - призвал я на помощь молодое поколение.
  - Пост? - оторвался от написания бард и, покусывая кончик карандаша, изрек. - Излишества, как и воздержание, есть крайние точки человеческой глупости.
  - Спел бы лучше, - попросил его Маршалси не в силах слушать заумь от сопляка. - Лет тебе сколько, разбираться в излишествах и воздержаниях?
  - Неважно сколько лет, важно понимание сути сих вещей, - продолжал философствовать бард.
  По правде сказать, Амадеус изменился. Он больше не походил на мальчика с широко распахнутыми от удивления глазами. Скорее на юнца, всматривающегося в окружающий мир.
  - Это ты в библиотеке вычитал? - спросил Маршалси Амадеуса.
  - Нет. Собственные рассуждения.
  - Ты рассуждай, но помни, - предупредил его идальго. - Многие из рассуждальщиков угодили на кол.
  Амадеус пожал плечами и, отложив тетрадь, взялся за инструмент, подарок Соль.
  - Желательно повеселей, - заказал Маршалси, откидывая соломину и прикладываясь к горлышку бутылки.
  - Может, вы сыграете, - вдруг попросил меня Амадеус.
  - Пусть правит, - отказал за меня идальго. - А то завезет невесть куда.
  - Петь не мое ремесло, - ответил я барду. - Да и как справедливо заметил наш капитан, не тот расклад надрывать голосовые связки. Ты уж сам. Я гляжу новую тетрадь начал.
  - Сеньора Соль попросила написать, что-нибудь для нее, - не убедительно соврал Амадеус, беспорядочно перебирая струны.
  - Только не кошачью мазурку, - ориентировал барда Маршалси.
  
  − Как тяжко мне, в пути за мигом миг,
  Не ожидая дальше ничего,
  Отсчитывать уныло, сколько лиг
  Отъехал я от счастья своего.
  
  Усталый конь, забыв былую прыть,
  Едва трусит лениво подо мной, -
  Как будто знает: незачем спешить
  Тому, кто разлучен с душой родной.
  
  Хозяйских шпор не слушается он
  И только ржаньем шлет мне свой укор.
  Меня больнее ранит этот стон,
  Чем бедного коня - удары шпор.
  
  Я думаю, уныло глядя вдаль:
  За мною - радость, впереди - печаль.
  
  Мы выслушали его. Вчерашний мальчик подрос.
  - В вас проявляется нездоровая талантливость, - озабочено обратился я к удивившему нас барду. - Помните, настоящее мстительно. Оно недолюбливает гениев. И вот что.... Не злоупотребляй словом "последнее".
  - Совершенно справедливо, - поддержал меня Маршалси.
  Амадеус в ответ заиграл марш. На слова он решил, не тратиться.
  - Эх, сеньоры! - воскликнул я, стегая лошадку. - Нам ли жить в печали?
  Проехали Роддэ, спокойное место, славное древними развалинами монастыря и отличными виноградниками. Дорога, обогнув низину с крохой озерцом, разделилась на две. Левая, грунтовая, уходила за плешивые холмы, правая, выложенная гранитными плитами, прямой линией бежала вдаль, сквозь великолепие яблоневых садов.
  - Кабальеро, мы на распутье, - предупредил я спутников.
  Бард пожал плечами, ему, мол, все равно. Маршалси театрально вздохнул.
  - Вы читать умеете? На указателе, что написано?
  - Нет тут никакого указателя!
  Идальго высунулся из повозки.
  - Камнями выложено, - ткнул он пальцем вниз. - Не видите? Лошадка наша кизяки валит на указатель.
  - Еще бы на небе написали, - возмутился я.
  - Нам налево, - пояснил мне Маршалси. - Настоятельно рекомендуется.
  - Стрелка указывает направо, - потребовал я объяснений.
  - Вы не епископ и родители ваши не королевской крови...
  - И поэтому нам налево? - правил я противоположно, поскольку воспитаннику демократической школы подобное классовое разделение претит.
  - Плюс жриц полно, - добавил Маршалси, лениво потягиваясь и позевывая. - Вы у нас знаток жриц?
  - Знаток, знаток, - огрызнулся я, обреченно разворачивая повозку на тропу плебеев.
  По обе стороны лысые холмы... Пыльно, скучно и на удивление пустынно. Предполагалось, что к святым местам должны тянутся люди. Кто просить избавления от хвори, кто прибавления в кошеле, кто молить о прощении за грехи содеянные, кто заручиться искуплением за проступки ближайшего будущего.
  - Не ахти как многолюдно, - высказал я наблюдения Маршалси.
  - Чего вы хотите? Ожен не ярмарка. Оплот веры! А бы кто не сунется по пустякам. Помолиться или покаяться можно и в Хейме, и в Берге, и в Лектуре. Мест предостаточно. В Ожен едут поклониться мощам святых или предстать пред живым воплощением Святой Троицы, Священным Трибуналом. Приехать сюда, нужны веские основания. Признанные вескими епископом вашей епархии.
  - Наши сочтут, - заверил я идальго.
  - С вашей липой? Хочу верить.
  - Дорогу переселенцам в Пустошь! - громко крикнул я.
  - Вирхофф, вы отбирайте у меня надежду стать маршалом. - Маршалси постучал пальцем по виску. - Дураки страждущие перебраться на место жительство в Вестерботтен не встречаются лет десять. Что и не удивительно. Пустошь это удаленность от цивилизованных мест, плохая земля, заросшая неистребимой полынью, отсутствие достаточного количества воды, вследствие чего и живности. Добавьте вездесущих варваров и их Кааб Пайгют.
  - Что? Что? - переспросил Амадеус, тут же делая пометки на полях тетради.
  - Кааб Пайгют, - отвечал Маршалси тоном всезнающего профессора. - Узкая долина в скалах. Никто туда носа не сует. Варвары не позволяют. У них она считается священным местом и означает Обиталище душ накрытое саваном. Территория действительно сплошь затянута белой завесой. Толи паром, толи дымом, толи тем и другим. Непроглядно. И из этой непроглядности доносятся звуки. Такие, будто ежеминутно тысячи безжалостных ножей перерезают тысячи незащищенных глоток. И жертвы хрипят, булькают кровью и задыхаются.
  - Скуповато, - не удовольствовался я услышанным.
  - Подробнее вам не скажут и в Имперской службе картографии. А Священный Синод за лишние вопросы...
  - Пошлет жить в Пустошь, - перебил я идальго.
  - Пошлет долбить камень в карьеры Марияка.
  - Маршалси, вы так замечательно объяснили... Плакать хочется...
  Вскоре нагнали несколько повозок с паломниками и с ними прибыли в предместья Ожена. На отдых расположились на небольшом гостином дворе. Нам предложили скромный перекус и ночлег в малогабаритной комнатушке, где и одному повернуться проблема. Под крышей все же лучше, чем под ясным небом, потому согласились и на однозвездночный сервис.
  Начало нового дня ознаменовалось всеобщей побудкой и призывом на молитву. Мне, как добивающемуся милости пройти в город, пришлось вставать к службе. Маршалси прикинувшись хворым не пошел, а Амадеус занятый написанием стихов только отмахнулся - обойдутся.
  С десяток, таких как я, под водительством востроглазого попика, отправились со двора на лоно природы. Под сенью огромного дуба, попик устроил импровизированный алтарь, разложив расшитые покрова и расставив чаши.
  Честно отстояв службу и поучаствовав в хоровом песнопении, я вернулся в комнату.
  Маршалси в ожидании ланча, устроил состязание по словоблудию с бардом. Слушать их перепалку не хотелось - нет настроения. Потому призвав спорщиков к смирению, я, того кто моложе, отправил за провиантом.
  - Теперь уважаемый капитан расскажите, что дальше, - попросил я Маршалси.
  - Дальше отобьют начало Декты. Смиренно отправляйтесь к вратам, их к тому времени откроют. Как еретик, недавно обращенный в истинную веру, вы не знаете, что Ожен находится на острове, посреди озера. Само озеро и обнесено крепостной стеной. Войдя в ворота, оказываешься прямо на берегу. Купите за золотой корзинку, раздеваетесь и складываете в корзинку пожитки. Заходите в воду и переходите на остров, прямо в объятья оженских монахов. Они зададут пару вопросов, вы сунете им свое ходатайство. Далее или пропустят в город, или отправят назад, а уличат в обмане - взойдете на костер.
  - Откуда вы знаете? А, Маршалси?
  - Откуда? - переспросил Маршалси и невесело признался. - Однажды... довелось.
  - Не по поводу ли вашего отлучения из столицы?
  - По нему по самому, - согласился идальго.
  - Может подскажите, где отыскать храм Искупления Всех Грехов?
  - Увы, нет.
  - Что ж и на том спасибо, - поблагодарил я. - На всякий непредвиденный случай, попрошу вас оказать небольшую услугу...
  - Небольшую... Пожалуйста.
  - Приглядывайте за бардом.
  - Последняя воля ... Можете на меня рассчитывать, - высказал согласие Маршалси. - Когда-то я полагал, вы направляетесь в Ожен договариваться о создании единого фронта против Диких кланов. Но вот сейчас...
  Он прервался. Амадеус принес харч. Овощное рагу в грибной подливке, фрукты и легчайший кларет. Сходу, хлебнув из горлышка, Маршалси пришел в скорбное расположение духа.
  - Вирхофф, умоляю вас, возвращайтесь скорее. Меня уморит поповская диета.
  - Сделаю все от меня зависящее, - пообещал я.
  Время прошло незаметно. Ударили Декту и десятки бедолаг, что тараканы из щелей, устремились к распахнутым воротам.
  - Возьмите, - я протянул кошель идальго. - Здесь ваша премия и пара монет в довесок.
  - Тебе действительно ТАК нужно к попам? - в который раз спросил меня Маршалси.
  - Стал бы я лезть на рожон, - ответил я.
  На этом проводины завершились.
  В ворота вошли плотной группой. За порядком строго приглядывали жрицы. Под их бдительным оком, на бережку толокся народец.
  Я решительно разделся, стараясь не особенно глазеть по сторонам. На нудисткий пляж я попадал однажды в жизни, и оттуда меня с позором выгнали. Адекватная реакция на раздражители там не поощрялась. Зато помнится, я снял там такую курицу... Тут то же было кого оттоптать.
  Продвигаясь к воде, становилось понятным и предупреждение Маршалси. Неправоверному, т.е. не подвергшемуся циркумзиции, пройти невозможно. Раз десять я попал под строгий взгляд жриц и пару раз подвергся доскональному осмотру, на выявление физических недостатков и болезней. Калек и хворых вокруг не увидел.
  Вошел в воду - теплую и газированную. Пузырьки приятно щекотали волосатые ноги и нежные интимности. Захотелось помочиться. Капля море не испортит. Но, подумав, отказался от святотатства. Вдруг случится, какая реакция. Зря ли на стенах жрицы лупятся на переправу.
  - Для чего ты здесь, - встретил меня вопросом монах, облаченный в грубую власяницу.
  - За благословляющим святым словом, - скромно ответствовал я, протягивая ходатайство.
  Монах взял бумагу и внимательно прочитал.
  Не удивился бы, заголоси он: Ахтунг! Партизанен! Внутренне я к провалу готов. Другое дело, ничего лучше этой писулины не предложу. Обидно. Оказывается, как диверсант я немного стою.
  Монах глянул мне в глаза. Я как мог, генерировал честность.
  - Остановись в гостевой при монастыре Великомученика Евстия. Отсюда через три квартала, налево до розария. После того как пройдут завтрашние службы, обратись к распорядителю Альгипию, он отведет тебя куда нужно, - наставлял монах, возвращая бумаги.
  Я оделся. Монах выдал белую накидку, в которой я выглядел юным крестоносцем. Еще не зарубил ни одного сарацина, не ограбил ни одного храма, не изнасиловал ни одной самаритянки, не сжег и не разрушил ни одного замка.
  Чистые улицы сходились к площадям. На площадях непременные фонтаны и цветники. По периметру церкви, соборы, часовни, обители. Все мраморное, искрящееся и белое.
  Под небом голубым, есть город золотой... С Оженом все наоборот. Небо золотое, а город, пусть и с натяжкой, голубой. От обилия мрамора.
  Будь я проректором академии художеств, присылал бы сюда начинающих живописцев на этюды. А то некоторые таланты умудряются изобразить эдем больше похожий на колымские поселения.
  - Действительно, святое место, - признался я, вспомнив церковь в Москве, напротив которой не постеснялись открыть казино, а еще дальше сауну и массажный салон. Мучайся пастырь, храни паству от козлов и блудниц.
  Поскольку города я не знал, а познавательные экскурсии здесь вряд ли организовывались, пришлось отважиться на беглую разведку, пройдя несколько лишних кварталов. Закос под дурочка был рискован и понял я свое безрассудство сразу, как только напоролся на развод жриц, двух длинноногих марух, суровых и несдержанных. Меня жиганули по плечу ножнами скевоны, и погнали к монастырю, на задворки белоснежных храмов.
  Таким как я, в гостевой Великомученика Евстия, полагался скудный фуршет и молельни для бдений.
  - Братия, - обратился я с просьбой к одной из групп паломников, - не побрезгуете ли вы принять грешника?
  - Все мы грешники и нет между нами различий, - простонал самый старый и самый плешивый из компании. - Присаживайся.
  Я присел на край лавки. Не спрашивая, монастырский служка подал кружку с настоем, тарелку перловки без масла и кусок хлеба.
  - Возблагодари Святую Троицу, сын мой! - призвал сосед плешивого. Паломник быстро ел, изо рта у него валилось, он поминутно вытирал губы и шмыгал перебитым носом.
  - Я гляжу у тебя кровь на руке, - обратился ко мне третий, голосом детсадовской няньки, тихим и нежным.
  - Царапина, - отмахнулся я. - Жрицы Святой Матери Кабиры помогли не заблудиться в поисках монастыря.
  - Правильно ли мыслю, ты впервые в Святом месте? - полез с расспросами плешивый.
  - Ты прав, брат, первый раз, - ответил я, прикидывая, не удастся ли выудить из монахов полезной информации, не привлекая внимания. Не зря же Трим боялся оженских катакомб. Там наверно любознательных по двое на шконке.
  - Что привело тебя в Святой город? - изрек плешивый, подкладывая каши. Ел старый не меньше молодого.
  - Начинания мои требуют благословления, совета и поддержки, - расплывчато ответил я.
  - Велики же твои начинания, коли понадобилось слово архимандрита, - пробубнили с набитым ртом.
  - Мне ли сирому думать о величии, - поскромничал я. - Ноша моя определена Святой Троицей и настало время её нести. Получу благословение, отобью поклоны в искуплении грехов людских и в путь. - И совсем прикинувшись несчастной овечкой, попросил. - Если не посчитаете зазорным говорить со мной, подскажите, где сыскать храм Искупления Всех Грехов. Боюсь вызвать гнев жриц праздным шатанием.
  - Позволь помочь тебе, - влез вперед батьки сосед плешивого. - Наискось через площадь Фонтанов Дев Великомучениц.
  Перебивая, я кашлянул.
  - Ты забыл, человек, я не знаю, где находится названная площадь.
  Плешивый тихо рассмеялся.
  - Вот к чему приводит грех блудословия, - укорил он соседа.
  - Не огорчайся, - успокоил я торопливого гида.
  Плешивый взялся сам за мое наставление.
  - Примерно в двух часах ходьбы отсюда. Достаточно выйти, свернуть налево, пройти площадь Святой Веры и повернуть направо. Купол собора будет виден с того места, где к площади подходит улица Кающихся. По правде от туда видно два купола, меньший принадлежит церкви Духовных Сестер, - плешивый прервался отпить из кружки. - От той же площади, повернув налево, а у Колонн Кающихся вторично налево, по улице дойдешь до Фонтана Дев Великомучениц. Храм Воителей узнаешь по каменным стражам у входа, Храм Несущих Свет Веры по золотой стеле с именами, храм Искупления Всех Грехов по трем колоннам, подпирающим Камень Начала Времен.
  - Теперь найду с завязанными глазами, - с горячностью заверил я собеседника. Проблема решилась легко. Не зря учил вождь всех народов - болтун находка для шпиона.
  Поевши, помолились всей братией. Два часа я честно бубнил под нос: Dum spiro, spero и Errare humanum est, и отбил несчетно поклонов. Теперь я понимаю, от чего негры на похоронах играют джаз, поют и пляшут. Не теряют время по пустякам - радуются жизни!
  К Комплете меня вызвали к распорядителю Альгипию. Худой, усталый дядька вел прием в маленькой скромной келье. Прочитав мою липу, он долго вздыхал, дергал бровью и тер лоб.
  - Не ко времени затеял ты благое дело, - заключил он свои раздумья.
  - Благому всегда время, - не согласился я смиренно склонить голову.
  - Дикие Кланы начали войну. Вся Бонгея в огне. Вот-вот вторгнутся в Гельдерн и Брешию. Теперь до Вестерботенна не пробиться и с армией.
  - Уповаю на милость Святой Троицы, - пропел я.
  Альгипий грустно посмотрел на меня? Не дурачок ли ты, добрый человек или уши тебе от колокольного звона заложило.
  - Беда не шуточная, клирик*. На милость Святой Троицы можешь рассчитывать. А вот милости от варваров вряд ли дождешься.
  - Что же делать? - захныкал я.
  - Мое дело направить тебя к архимандриту. Святое напутствие он даст. Но думаю, сейчас церкви более нужны копейщики, чем паломники.
  - Я готов! - выпятил я грудь.
  Альгипий чуть заметно покачал головой. От дурней пользы нигде нет. Не в трудах, не в ратной службе.
  - Ступай. Архимандрит примет тебя на третьей Декте. Послушник проводит.
  Поясно поклонившись благодетелю, я удалился.
  Следующий день начался с перезвона колоколов и молитв. Отстояв на жестком полу, на коленях битый час, я собрался было незаметно покинуть гостиницу, видеться с архимандритом мне не горело, но ворота караулили жрицы.
  ˮОблава!ˮ - первое пришло мне на ум. К счастью ошибся. Строгие девы контролировали поток паломников, не дозволяя устроить давку. После трех часов ожидания, мне удалось затереться в крестный ход к Собору Святой Троицы.
  Конечно же, мне оказалось не по пути с шествием. Героям всегда не по пути. И не только со всеми, но часто и с самим собой. Поэтому когда людской поток от площади Великомучеников направился вправо, я свернул налево и устремился супротив движения идущих. Жриц по счастью не было видно, но они могли объявиться в любой момент. Вряд ли суровые девы станут слушать мои объяснения, а узнают что я на улице вообще не "по теме" огребусь по полной!
  Колокол отбил начало седьмой Септы. В запасе оставался час. Не повод радоваться. Любой запас имеет тенденцию расходоваться непринужденно и легко. Еще и должен остаешься.
  Я шел по краю, вспять людского потока, шаркая плечом по стенам. Любопытные и удивленные взгляды старался не замечать. Путь до фонтана занял примерно с полчаса.
  "Прет везуха!" - не очень верилось мне в собственную удачливость.
  Но все прошло ровно. Не засветился у жриц и добрался до места. Не теряя времени, миновал три хрупкие колонны, подпирающие многотонную чернющую глыбу базальта и шмыгнул в портал входа.
  
  
  13.
  
  Внутри храм разделен колоннадами на девять частей, как доска для игры в крестики-нолики. Интерес представлял только центральный неф, поскольку в оставшихся, кроме бледной мозаики, никаких материальных ценностей не водилось. Средоточие древности и богатства в середине. На черном гранитном возвышение коронованный Золотой Змей в голодном зевке раскрыл пасть над серебряным блюдом, сжатым толстенными кольцами тела. Высоко над змеем огромная хрустальная линза потолка. Свет падающий сверху нитевиден и зримо плотен.
  - Кажется, не опоздал, - громко произнес я, предупреждая о своем присутствии.
  Мне не ответили. Глухое эхо вольно погуляло по зданию и затихло.
  Неспешной походкой, обычного скромного туриста, желающего за свои скромные гульдены увидеть в два раза больше, чем заплатил, направился к обеденной композиции. Если встреча и должна произойти, то непременно у оголодавшей рептилии.
  Приблизившись к Золотому Змею, постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом поднялся на возвышение. Надо признаться я ошибался. Гад из драгметалла держал в объятьях не просто блюдо, а макет мира. Горы, долины, реки и города - все в миниатюризированном виде и под слоем вековой пыли. Очевидно, в штат храма уборщик не входил.
  В ожидании, я принялся изучать игрушечную вселенную, по меньшей части которой имел удовольствие проехаться. Мои скудные познания в географии позволили узнать Маркграфства, среди которых острым пупком торчал Гюнц, державу-рогалик Мейо, Дю Рион в оспинах крепостей, Малагар прятавшийся в тень Остовых хребтов и блудницу Геттер, похожую на обкусанную арбузную дольку. Без затруднений отыскал бирюзовое Море Слез, аквамариновую жилку Одахо, города Лектур, Тиар и Ожен.
  - Для ученика Паганеля, семечки! То-то! Анаконда в прыжке! - похвалился я, обращаясь к рептилии и заглядывая ей в морду. В полированных клыках в палец длинной недобро отобразилась моя физиономия. А в вертикальном зрачке глаза уместилось все моя сущность маленького человечка перед ликом божественного.
  - Искренне рад, что ты не продукт живой материи. Из меня бы получился славный кролик, не правда ли? - похлопал змея по выгнутой шее, если можно назвать шеей часть тела, идущей за головой. Вдруг это уже хвост?
  Огляделся по сторонам. Где связной?
  - Не зря говорят, точность вежливость королей,- трепался я. - Люд честной в соборе молитвы поет, а вот некоторые со змеёй стоимостью миллиард у.е. разговоры разговаривают. Чешуйку на память не подгонишь, шланг зубатый?
  Зашел к модели мира со стороны, где, как известно каждому геттеровскому двоечнику находились Земли Порока. Арыки, барханы, минареты.
  - Поглядим... Марджад... энд долина сокрытая саваном, - изучаю незнакомый рельеф. Незнакомый? - Кажется, я это уже видел, - вспомнилась лихая молодость. - Что скажешь, пожарный рукав? Точняком ведь!
  Опять повернулся к змеиной морде. И как в первый раз на длинных клыках отобразилась моя харя. А вот глаз! Глаз отсутствовал.
  - Ничего себе Кутузов!
  Шальная догадка пришла в мою голову раньше, чем договорил.
  - Я, конечно, не офтальмолог Федоров, но и мы кое-что могем, - похвалил я себя. И хотя бы мысль какая, а оно мене надо? Руки чесались, что у игрового при виде карт.
  Достал заначку-футляр, в коем последнее время носил свои богатства: Глаз, клык и монету. Вытряхнул цепочку с оком. Расстегнул защелку и освободил орган зрения. Покатал по ладони.
  - Скажут ли спасибо, за хорошее дело?
  Сколько помню, до сей поры, ни разу.
  Приставил око к пустой глазнице. Исходя из размеров, он самый!
  - Ни каких гарантий, - предупредил я гада, и втолкнул глаз в черепе. Глаз с громким щелчком встал на место. Таким громким, что я вздрогнул.
  Отступив на шаг, полюбовался содеянным.
  - Красавец!
  Бегло огляделся. Похвастаться успехом не перед кем. Неф пуст.
  - Становится не смешно, - громко заявил я, и, щелкнув пальцами добавил. - Да и жрать охота.
  Эхо бесследно умерло меж колоннами.
  - Золотишка не пожалели, - продолжал я крутится вокруг вселенского макета. - Что скажешь ужик? Стащи я тебя в ломбард сразу бы в местный "Форбс" попал.
  - Ты попадешь туда, где место всем ворам, - неожиданно раздалось у меня за спиной.
  Я отпрянул от змея, словно уворачивался от смертельного укуса. В десятке шагов от меня стояла жрица. В изумительно белой ризе, подпоясанной золотой змейкой. На шее у говорившей поблескивало зеленью нефритовое ожерелье с пиропом. Сама служительница храма опиралась не на посох или клюку, что больше соответствовало бы её возрасту, а на эспантон*. Не парадно-бутафорский, а боевой. С вороненым широким пером, с вязью рун, острошипой крестовиной и крепким древком из ясеня. Лицо монахини выражало одновременно и гнев и призрение.
  - Почему сразу вор? - возмутился я облыжному навету.
  Жрица стукнула эспантоном в пол. Рядом со мной встали служительницы Кабиры. Одна в белом, вторая в черном. Легкие, прыткие, вооруженные баделерами. Если бы не их холодная целеустремленность к убийству, полез бы знакомиться и целоваться.
  - А нельзя ли поспокойней? - попросил я, опасаясь безвинно пострадать и подумал.
  "Порубят как казаки первую революцию," - и был не далек от истины.
  Монахиня, вновь стукнула об пол оружием.
  Одна из жриц сделала шаг вперед. Была она чуть помоложе и в такой же белой ризе, но до ношения ожерелья подручная видать не дослужилась.
  - Сестра Илла, отведите его к Маят.
  - А... - собрался, было, я испросить дозволения остаться. Работодатель не удосужился дать координаты к кому обращаться. По морде дать вот не забыл.
  Острие баделера уперлось мне в шею.
  - Не оскверняй храм нечистой кровью, - остановила Иллу владетельница нефритового ожерелья.
  Позади меня громко заскрежетало и звякнуло. Звук походил на многократно усиленную работу фомки взломщика.
  Старшая прытко метнулась к блюду географии. Взгляд её стремительно окинул игрушечные просторы миниатюрного мира.
  - Мать Меро сюда, - приказала монахиня. - Срочно! − Не выждав и полсекунды, с яростью в голосе крикнула. − Выполнять!
  Илла растаяла как призрак. Как и куда я не уследил.
  - Не шевелись! - приказала мне жрица. - Не вздумай даже дышать чаще, чем сонный часовой.
  - Уже не дышу, - буркнул я, переводя дух и косясь через плечо, что же такое интересное произошло.
  Эспантон жрицы метнулся к моей груди, и стальное острие замерло на расстоянии атома.
  - Не шевелись! - голос звенел, что булат от удара.
  В зал стремительно вошли сестра Илла и очевидно, мать Меро. Для титула она выглядела лет на сорок пять, довольно таки хорошо сохранилась, и имела неплохие формы груди и бедер. Из украшений носила нефритовое ожерелье с аквамарином, из оружия тавлар*.
  Новоприбывшая пронизала меня взглядом. Вылитая доктор Павлов, перед тем как своих собачек пустить под нож.
  - Что стряслось Вилия? - спросила она жрицу.
  - Погляди, - попросила жрица, указывая на макет.
  Тут я не вытерпел и повернулся, благо эспантон от моей персоны убрали.
  - Акхарам? - спросила Меро, хотя по голосу прекрасно знала, о чем говорила.
  - Акхарам, - подтвердила Вилия.
  - Для чего ты в храме? - спросила меня Меро. - И как Гладь Мира связано с твоим присутствием?
  Я поймал её взгляд и решил оставить геройские выкобенивания. Очевидно, речь шла о действительно важном и меня, если не буду красноречивым, могли очень даже поторопить с ответами.
  - В храм приказано явиться. А то, что у вас там, на Глади Мира.... Вставил вашему змею глаз, - признался я.
  - Вставил глаз! - воскликнули хором жрицы и посмотрели на змея, так словно никогда его до этого не видели.
  - Да, глаз - ответил я не без гордости.
  Вновь призвали Иллу.
  - Попроси матерей отложить церемонию! Пусть явятся сюда безотлагательно.
  - Когда будешь разговаривать с ними, покажи это, - дополнила инструкции Меро и сложила пальцами правой руки знак. Даже великий Паганини не смог бы так переплести свои персты. И переглянувшись с Вилией почтительно произнесла.
  - Пригласи дайву* Аиру. Покажешь...
  Новый знак мудреней первого. Шнурок и то проще завязать.
  Сходка организовалась быстро. Их оказалось не много, собравшихся на "совет в Филях". К двум имеющимся присоединились еще пятеро. Первая - высоколобая и холодная мать Агнесса, под стать своему табару* - смертоносной штукенции в умелых руках. А обращаться с ним она, несомненно, умела.
  Вторая, легкая, подвижная мать Варетта. На вид ей шестьдесят с копейками. Но только на вид. В ней столько энергии, что по её белоснежным одеждам казалось, бегают электрические разряды. Этакий живчик с аритом*.
  Третья - Риеса. О таких, обычно пишут царственная особа, образчик выдержки и благородства, мило постукивала перед собой бо*, чье древко блестело как зеркало.
  Четвертая Хлейя. Помесь пантеры и тарантула. За гибкостью и пластикой великолепного зрелого женского тела, хорошо скрываемое жестокосердечие смертоносной твари. В руках мадам жрица вертела сой*, вороненую звезду в серебристой вязи рисунка.
  Позже всех явилась Аира. Тут уж ничего не попишешь, старость постаралась на славу. Морщины, седина, немного шаркающая походка. И если бы не ком* и набор кайкэнов* привешенных к поясу ровесницы неолита, бабулю можно было списывать в архив. Но вот мечик... как то не возникало желания предложить бабке руку для поддержки. Она эту руку могла отчекрыжить по самую майку.
  Всех жриц, за исключением Аиры сопровождала по паре сестер. Ординарцы в джодпурах*, вооруженные тяжелыми баделерами выглядели ух как нехорошо. С такими амазонками не справиться и Тесею. Ни в одиночку, ни вкупе с аргонавтами.
  Первое, что сделали воительницы, сошлись у блюда. Говорили в полголоса, движениями рук кроили воздух над игрушечным миром и прочерчивали неведомые пути. Ходили хороводом вокруг, заглядывали змею в морду и снова хороводили, кроили и чертили.
  Наговорились они не скоро, но наговорились. Судя по последним словам и репликам, консенсуса не достигли. По выражению лиц и не могли достигнуть. Хотя надо признать не орали, матерно не крыли, одежду и волосья на себе и друг дружке не рвали.
  После консилиума над блюдом с местностью, выслушали меня с кратким докладом по существу вопроса. Настроения доклад им не поднял и не испортил. Каждая из них имела собственное мнение. Мой рассказ ничего не изменил, лишь Аира кратко прокомментировала услышанное от меня.
  - Те, кто были до нас, предупреждали, придет Пилигрим и принесет весть. Око возвращено. Тому мы свидетели! Вы знаете что делать?
  Аира обратилась к каждой жрице по имени и каждая ответила ей согласием. Секретом полишинеля владели все за исключением меня. Я же скромно стоял в сторонке и в который раз оглядел зал. Где связной? Или явка провалена?
  Жрицы сняли и возложили свои ожерелья на блюдо с вселенной, опустились на колени и хором прочли молитву. Весьма короткую, содержательную и ко мне не относящуюся. Провозгласить меня национальным героем никто не хотел.
  Первой поднялась Аира.
  - Простит нам Великая Мать наши грехи! Да зачтется нам наше служение! - и, поклонившись, гаркнула. - Большой круг!
  Сопровождавшие жриц сестры молниеносно растянулись в кольцо.
  - Waktu! - взвыла Аира.
  - Adjal! - ответили жрицы, хватаясь за оружие.
  На мгновение стало тихо-тихо. Затем миг тишины истек и грянул бой! Аира держала защиту.
  Риеса перехватила бо, легко начертав в воздухе огромную восьмерку, сделала два шага и выкинула оружие вперед, целясь Аире в живот. Дайва отвела удар кайкэном и комом дотянулась до нападавшей. Риеса отпрянула на шаг и завалилась на бок. Падая, метнула бо. Аира уклонилась. Оружие, пролетев мимо, упало на пол и юзом пошло по мрамору.
  Эспантон Вилии едва не проткнул дайве грудь. Жрица извернулась, пропуская удар и отвечая.... У итальянцев называется squdembrato - диагонально нисходящий. Самым кончиком клинка. Чирк! Располосовала правое предплечье до кости.
  Будь я букмекером, не поставил бы на Аиру и цента... и, наверное, разорился. Старушка владела мечом лучше, чем скорпион своим жалом.
  Вилия зажимая рану, ретировалась, оказавшись в опасной близости от меня.
  - Пилигрим! - воскликнула Аира, метнув кайкэн.
  Нож угодил Вилии в подреберье, та болезненно охнула, хватаясь за рукоять...
  Вместе с Вилией на полу оказался и я, неожиданно получив удар под коленки. Охранник моей персоны переступил через меня, занимая оборону. Снизу я увидел стройные ноги, упругие ягодицы и успел пожалеть, что на жрице штаны, а не юбка. Спасаться было бы гораздо интереснее.
  ... Аира ускользнула из-под табара Агнессы, мягко в полшажка отступила от арита Варетты, отвела кайкэном укол талвара Меро. Сой Хлейи едва не разнес ей череп, но дайва мудро ушла с линий атаки. Spring, перехват за конец рукояти, не такая уж хитрая штука, но Хлейя видимо о нем забыла, если знала вообще. Результат - проникающее через глазницу, смертельное ранение в мозг.
  ...Агнессу Аира подловила на встречной атаке. Погасила удар табара мечом и сблизила позицию. Кайкэн вскрыл горло нерасторопной жрицы от уха до уха. Кровь фыркнула как с огородного оросителя.
  Варетта ударила в тот момент, когда Аира была практически беззащитна. Так думал я, и так думала Варетта. Дайва выгнулась, пропуская рядом рубящий удар. Летящая сталь полоснула воздух, но не зацепила. В следующий момент ком коротко взвыл, выписывая дугу, и вертикально распластал Варетту от ключицы до бедра.
  Оставшаяся Меро проиграла бой быстро. Контратака у неё не удалась и Аира с изяществом дистреза, повернув кисть, перенаправила выпад противника в пустоту и ответила стремительным esotcadas*, пробив жрице сердце...
  Слов нет, управилась лихо. И не запыхалась...
  Аира оглядела поверженных. Вилия еще жила. Выдернув кайкэн, тихо лежала, зажимая рукой обильно кровоточащую рану.
  - Taat... - склонилась над ней Аира.
  Вилия прикрыла глаза. Взмах меча и слабый всхлип.
  Телохранитель мой отступил, давая возможность встать. Поднимаясь, я не сводил взгляда со своего стража. Жрица стояла ко мне в четыре пятых оборота, почти спиной. В её ладной фигуре, мне чудилось нечто близко знакомое. Эйжа! Вспомнил! Эйжа! Почему-то восклицание замерло у меня на губах. Я застыл истуканом, не зная, что предпринять и следовало ли предпринимать что-либо. Наш бурный роман веха в прошлом. Смысл бросаться на шею?
  - Убрать, - приказала дайва и, хмурясь, следила за тем, как посыпают пол песком, песок сметают в корзины и уносят прочь.
  Пять минут и ... никаких следов. Храм очистили. Остались только тяжелый узнаваемый запах, Змей в бриллиантах, и немая сцена: я в сторонке, Эйжа "ко мне задом, к входу передом" и дайва напряженно молчавшая. Может, кто и мог бы подумать, что она молится за упокой преставившихся и за прощение грехов, но только не я. Старого воробья на мякине не проведешь.
  - Повтори рассказанное тобою от начала до конца, - попросила Аира.
  Пришлось изъяснять историю сызнова. Дайва слушала и не слушала. На её челе пролегли глубокие морщины тягостных раздумий. Когда я закончил свою повесть временных лет, она еще какое-то время размышляла. Слава богу, не над расстановкой запятых в выражении: казнить нельзя помиловать.
  - Слова теперь не важны..., - оторвалась Аира от мыслей. - Отведите его к сестре Маят.
  Приказы здесь выполнялись молниеносно. На меня накинули мешок, так что видел только маленький пятачок дороги под ногами. Подтолкнули в спину. Пошел родной!
  У Маят не в Редиссон-Славянской - карцер. Высоко под потолком маленькое окошко, под окошком лежак из плах и больше ничего: ни стола, ни стула, ни воды, ни параши. Ваши апартаменты, князь!
  Прислушался к звукам. Тишь. Как в гробнице. Поковырял пальцем раствор кладки каменных блоков. На тысячелетия сложено. Можно не волноваться, раз способность проходить сквозь стены, не входит в невеликий перечень моих талантов.
  Завалился на лежак, покрутился, приспосабливаясь к деревянной перине. Ничего, на старость лет хондроза не будет. Если доживу до старости.
  Прилежавшись, вспомнил о жрице. Мысль соскользнула к первой нашей встречи... Как заклинило. Ни сладких грез, ни томных воздыханий... Прямо какая-то душевная импотенция. Ни тестостерон, ни адреналин в кровь не ударили, небо в глазах не кружилось от счастья. Именительный... Эйжа. Родительный... Эйжи. Дательный... Эйже... Лучше винительный... Кого? Что? ... Эйжу... Эйжу так и Эйжу эдак... Мда... Любовь прошла, завяли помидоры, калоши жмут и нам не по пути.
  Придремал. По соседству ударили десятую Декту. От густого баса бронзовой махины дрогнули стены...
  ...Блазнилось последнее геройство. Самое последние. Воздух сотрясают значимые слова и от них чувствуешь себя очень... очень нужным.
  - Если не вы, то кто? Сопливые солобоны? Маменькины курсанты? Землекопы из пехоты? Кто? Вы сами прекрасно понимаете, кроме вас, никто не справится! Никто кроме вас!
  Как говаривал Олежка Тихонович... Усе осталося на троюх... Из двенадцати.
  ...Звук колокола вновь густо ахнул о стену. Не часто ли? Зашумел дождь. Капли, влетая в окно падали на меня.
  - Плащ-палатку бы, - буркнул я, ворочаясь, привыкая к сырости.
  Долго нежиться мне не позволили. Растолкали, напялили мешок, и вернули откуда взяли. Пред очи дайвы Аиры. Она заговорила сразу по уходу конвоя.
  - Ответь. Что в основе твоих деяний?
  Увидев мое непонимание, пояснила.
  - Человеческими поступками движет: дхарма - долг, артхи - выгода и кама - любовь. Каков твой движитель?
  - Полагаю долг, - рассудил я. - Разбогатеть, как не старался, не разбогател, ну, а любви нажил еще меньше богатства.
  - Неважно обрел ты или потерял. Важно, что заставило тебя поступить, так как поступил и собираешься поступать в дальнейшем.
  - Долг, - был краток и категоричен мой ответ.
  - Твое слово, - отложила Аира себе на память сказанное мною. Дальнейшие её пояснения напоминали сказку перуанских индейцев. - В ожерелья Жриц-матерей вставлены шесть камней из Четок Гарбхадхана* Змея Прародителя, символизирующих основу Мира. Красный - кровь Змея... (Оно понятно, что ж еще). Оранжевый - слюну его... (Спасибо не мочу!). Желтый - плоть (Ага, китаец!). Зеленый - кожу (Как не вспомнить Зеленого Змия. Случаем не брат?). Голубой - слезы (Стеклоочиститель? Нет?). Синий его семя (Без понятия какого цвета сперма у питона).
  Говоря дайва, бережно перебирала украшения, некогда носимые порубленными ею жрицами.
  - Но есть еще один камень. Камень Духа... Его ты и должен отыскать, - Аира указала на блюдо. - Над Акхарамом знак. Знак Джаят*. Потому отправишься туда. Абхая Эйжа будет тебя сопровождать. На границе к вам присоединиться видия Рона.
  - Камень для чего? - спросил, не надеясь получить ответа. Не надеялся и не получил.
  - Чтобы говорить об этом, его надо найти, - учтиво отказали мне в информации.
  - А если не соглашусь? - хороший способ свести счеты с жизнью, встать жрицам поперек.
  В ответ:
  - Ты, Пилигрим.
  "Понятно. В комментариях нет нужды."
  - А кто другой не сгодится? - спросил, лишь бы не молчать. - А я бы пока отъелся, отоспался, в баньку сходил...
  Водить дело со жрицами не хотелось никак. Во-первых - бабы, во-вторых, потому, что бабы, в-третьих, из-за того, что бабы. Амуры куда ни шло, а в одну шеренгу.... Тьфу! Тьфу! Тьфу!
  - Поедешь ты, - утвердили меня вне конкурса и конкуренции.
  - На мне, что свет клином сошелся? - сопротивлялся я "своему счастью".
  "Не это ли обещанная попом работенка? В самый раз для героя. Ничего особенного. Шабашка. Мир спасать!"
  - Ты..., - решение Аиры апелляции не подлежало.
  - А вдруг не найду? - выказал я сомнения.
  - Найдешь.
  Варианты кроме положительных не рассматривались.
  - Мне бы вашу уверенность, - высказал я трезвые сомнения по поводу успеха в розыскной работе. Пришить кого завсегда пожалуйста, но Шерлок Холмс из меня как из пипетки клизма.
  - Должен найти.
  "Ну, раз должен. Тогда что ж?! Найдем-с."
  Вслух ничего ответить не успел.
  - Война в империи! - растолковала мне дайва, сложившуюся геоситуацию. - Дикие Кланы нарушили границы Геттера.
  "Война!? Ох ты, боже мой! Война! Как по заказу! Господин герой! Мы чуть не забыли о вас! Извольте записываться в списки, присягать, целовать штандарт и вставать на довольствие, продуктовое и оружейное!"
  - Убедили, - согласился я в виду бессмысленности дальнейших пререканий. Все одно покоя не дадут. Да и контракт у меня. Не зря Маршалси мною гордился. Я человек при исполнении. Опять же Эйжа...
  - Как понимаю, финансовую сторону экспедиции вы берете на себя, - перешел я к уточнениям деталей рейда. - Не помешает подорожную выписать, типа беспрепятственного въезда-выезда. Шенгенская виза подойдет. Ещё у меня на службе двое хлопцев. Без подручных мне никак.
  - Абхая Эйжа проследит за всем, - заверила Аира.
  - Тогда поехали, - предложил я, и в этот миг был спокойнее удава в алмазах.
  - Пришло время войн, мора и голода, - не очень оптимистично напутствовала дайва.
  - Значит, ищем вакцину по прокорму страждущих, лечению болящих и умиротворению махающих мечами? - "обрадовался" я - Всегда видел себя в роли Спасителя.
  - Ты дерзок, - не одобрила словоблудия дайва.
  - Лех фон Вирхофф, если забыли, - напомнил я и вытянулся в рост. - Посыльный по особо важным делам...
  ...ˮПосмотрим, что скажет Маршалси,ˮ - думал я, покидая Ожен. Эйжа отставала на полкорпуса лошади. Нефритовая пектораль, блестевшая на её шее, служила гарантией наших высочайших полномочий. А что вы хотели? Спасать мир, имея лишь меч на поясе и шиш в кармане? Не проходит. Мы люди современные.
  
  
  Примечания
  * В тексте цитируются стихи В. Высоцкого, И. Северянина, А. Пушкина, Ф. Рабле, гр. "Сплин", поэмы ,,Лука Мудищевˮ и др., а так же фразы из фильмов и народные, или ставшие народными, выражения.
  * нем. Все!
  * маллеты - барабанные палочки.
  *Джейми Маккартни. Англ. скульптор. Автор ,,Великой стены вагинˮ, на которую потратил пять лет жизни и использовав для ,,строительстваˮ четыреста слепков с женских гениталий.
  * Из семнадцати дневных часов, первые семь назывались "Септа", последующие десять "Декта". Отсчитывались часы по порядку: первый час Септы, второй час Септы и т.д. Комплета - ночные часы - имели собственные названия: Прима, Дуо, Терция, Квадра, Пента, Секста, Дуо Секста. ,,Ночьюˮ всегда шел дождь. Иногда это мог быть туман, иногда плотная взвесь мельчайших капелек воды.
  * Исп. Рыцарь, не принадлежащий к феодальной аристократии.
  * Лат. Рука руку моет.
  * Разновидность алебарды.
  * Судья.
  *Просторный халат без пуговиц, обычно подпоясывался перевитым пояском.
  * Babasse. фр. ругательство. Пи...да.
  * Т.е. обрезанию
  * Алькальд. Императорский чиновник, осуществляющий административную и судебную власть в провинции.
  * Не путать Аментею провинцию и Амантею, область в Гельдерне.
  * Приставка "шюц" перед званием означала получение чина на основании приказа императора, а не полкового или армейского начальника. Носившему такое звание полагалось дополнительное денежное довольствие и более скорое продвижение по службе.
  * Маваши-гири. В каратэ название бокового удара ногой по дуге в голову.
  * Викарий. Здесь, человек представляющий интересы церкви при дворе вассала императора.
  * Веедор. Человек, представляющий интересы императора при дворе вассала.
  * Бра и люстры выполняли не функцию осветительных приборов, а неких конструкций замысловато преломляющих и отражающих свет.
  * Издатель порножурнала ,,Hustler"
  * Смысл вопроса в следующем: приглашенный в гости вез с собой кроме пожиток и часть обстановки. Если же визит без приглашения отправлялись в путь налегке.
  * Род мандолины.
  * В больших манорах помощник и заместитель капитана. Различие чисто формальное.
  * Категория военнообязанных старших возрастов.
  * Т.е. земли, отданные в пользование в обмен на службу.
  * Капо. Презрительное прозвище военных.
  * Тютю. Прозвище военных одерживающих победы числом.
  *Лицентиат. Степень предшествующая докторской.
  * Разновидность крепленого вина
  * Часть строк в стихотворении В.С. Высоцкого умышленно изменены. Настоящий текст, где упоминается утро, и луна не был бы понят слушателями. Признаю за собой акт вандализма и святотатства.
  * Кодексом Солерно профессиональным бардам дозволялось исполнять чужие баллады только умерших авторов.
  * Ромашка. Любопытным узнать об игре рекомендуем чаще смотреть групповое порно.
  * Буба Касторский. Куплетист из киноэпопеи о неуловимых мстителях.
  * Харабе. Род мандолины. Символ гильдии бардов.
  * Камиче. Подобие римской туники с большим вырезом горловины.
  * Скаллоп. 65 Разновидность палаша.
  * Эстокад. Род боевой шпаги.
  * Клаппенпанцер. Доспех из кожи, без или с короткими рукавами.
  * К учебным рапирам прикрепляли специальный шар из пористого материала пропитанный краской.
  * Stoccata. Укол снизу вверх.
  * Consensus omnium. Лат. Согласие всех.
  * Калари-ппаятт. Боевое индийское искусство, где для достижения успеха усилия вкладываются в единственную атаку.(???)
  * Капитанство подразделялось на четыре ступени, определявшие различия в правах, льготах и доли в военной добычи. Низшая ступень - золотой орел с янтарными крыльями, вторая - бирюзовыми, третья - рубиновыми, высшая - бриллиантовыми.
  * Клавлен-0,62л. Ботелья-0,375-2л. Бальтазар-9л. Сальманазар-12л.
  * Немецкие ругательство. Примерно: ,,Ты меня заеб....л, пи...да с ушами.ˮ
  * Паноплия. Настенный рисунок из оружия.
  * Одна из центральных улиц Гюнца, примыкающая к Великособорной площади.
  *Миньон. Фаворит императорского двора.
  *Гардкорп. Монашеская туника с капюшоном.
  * Клирик. Здесь, паломник, соискатель благословения.
  * Эспантон. Холодное оружие.
  * Тавлар. Сабля полуторной заточки.
  * Дайва. Инд. Связанная с богами. Одно из высших званий у жриц Кабиры.
  * Табар. Боевой топор с полукруглым лезвием и тонким топорищем.
  * Арит. Боевой серп с широким наконечником и рукоятью для обеих рук.
  * Бо. Боевой шест.
  * Сой. Боевой топор с наконечником в виде звезды. Полное название Сой Мью.
  * Ком. Меч длинной 800см. и рукоятью в 1,5 кулака.
  * Кайкэн. Здесь метательный кинжал.
  * Джотпуры. Инд. Штаны, плотно прилегающие от колен до ступней.
  * Esotcadas. Здесь. Укол, ускоряемый весом тела.
  * Гарбатхана. Инд. Зачатие.
  * Джаят. Инд. Возрождение.
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"