Федорова Любовь Борисовна: другие произведения.

Некромант и такса

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Мастер Тимо, кларнетист гарнизонного оркестра, не по доброй воле призванный на службу упокоения неупокоенных в колдовское братство, и найденная им собака, инфернальный такс Тоби, не фамильяр, не проводник, просто друг. Книга завершена, но полностью находится здесь (на СИ неоконченный вариант без финала) Некромант на Автор-Тудей Если вам нравится книга и действие для вас несложно - кликните там, пожалуйста "нравится". Помните, что лайки и комментарии - движущая сила любого сюжета.

  Первую тетрадь я отослал отцу Наоро, нет смысла возить ее с собой. Черт знает, что со мной может случиться, никакой уверенности в собственной безопасности и неприкосновенности у меня нет. Начал вторую. Сложно выбрать время, чтобы записывать события за день. Прошли дожди, дорога раскисла, кони не идут, телега не едет, мы двигаемся до раздражения медленно и сильно устаем в пути. Ночуем в поле или под пологом леса, изредка в крестьянских избах или на постоялых дворах.
  
  Записи приходится беречь. Не то, чтобы спутники за мной следили, - солдаты меня скорее боятся, чем уважают, и не лезут именно поэтому, а писарь мой глуп до изумления, -- но делать эти строки развлечением для досужих глаз все же не хочу. Вокруг моей фигуры без того ходят скверные разговоры, хотя отряд наш невелик. Солдатня малограмотна, и представления в головах у них самые дикие. Из-за этого дневник нужно либо прятать, либо всегда держать под рукой. Читать в отряде умеют немногие, но те, которые умеют - мне не хотелось бы, чтобы они читали. Но пробую продолжить, пока есть свободная минута, немного света от костра и я, как в прошлый раз, не пролил чернила.
  
  В Бромму я направляюсь не по собственному выбору. Отец Наоро узнает все мои обстоятельства из первой тетради, а здесь я пишу на случай, если та тетрадь затеряется и не дойдет до адресата. Мне было тяжело решиться, однако выбор я сделал. Магистр Вайоле считал, что полномочия упокоителя необходимо передать человеку военному. Так ему отчего-то кажется надежней.
  
  Я военный, это правда. Военный музыкант. Так уж вышло, что не служить мне было нельзя, но для гражданской службы мне в свое время не хватило желания, а для армейской -- храбрости, и я поступил в гарнизонный оркестр, убивая тем самым двух или даже сразу трех ворон в небе - приобрел надежное место, военное жалование по выслуге, и оружие в руки брать не пришлось.
  
  Но после того, как по стране прокатилось восстание черни, громко названное его зачинщиками революцией, а потом чудовищный мор, не разбиравший, кого прибрать в могилу - недобитых бунтовщиками аристократов или революционеров, разбежавшихся при наступлении армии, -- последнее, что стало нужно в нашем гарнизоне это оркестр. А тут магистр Вайоле со своими представлениями о дисциплине. Не моего ума дело, конечно. Зато мое право считать выбор магистра неумным, коль скоро он выбрал меня. Впрочем...
  
  Что ж, я, так я. После мора братству особенно не из кого и выбирать. Нашу семью в эту эпоху перелома и всеобщего горя несчастья почти пощадили. Катарина, моя супруга, скончалась от родильной горячки два с половиной года назад, сейчас я вдовец с двумя дочерьми восьми и одиннадцати лет от роду и двухлетним сыном на руках. Мор, пришедший этим летом, забрал только нашу воспитательницу, святую женщину, благодаря которой мне удавалось создать детям подобие семьи и домашнего уюта. Что будет теперь, когда многие умерли и замену ей подобрать невозможно, не знаю, и душа моя от этого болит.
  
  Бедная фрау Лотта покинула нас в одну ночь. Так силен был мор, сжигал людей дотла за считанные часы. Вечером здоровый человек лег спать, утром в кровати нашли обтянутый кожей скелет в мокрых простынях, словно человека в них отжали как лимон. Было страшно оставаться с детьми в городе, но и бежать некуда. Мор набросился на окрестные деревни, подошел, словно океанская волна, к городу, перехлестнул через старые каменные укрепления, прокатился пенным валом по улицам и площадям Аннидора, без разбора сгребая всех попавших под его щупальца, и так же внезапно исчез, как появился, оставив мертвых в покое, а выживших в отчаянии. Я чувствовал его, эту плотную удушливую стену зла, почти что видел. От огромного количества смертей вокруг дар во мне вспыхнул, словно подожженный, но сделать я ничего не мог.
  
  Единственное немногое, что я могу - видеть смерть и разбирать ее причины. Тогда, когда они есть, когда отсутствуют закономерности, когда смерть несправедлива и случайна. Мое дело - неправильная и ненужная смерть.
  
  Меня и моих детей зло пощадило. Мы закрыли окна, двери, не впускали никого неделю и два дня, пока в чулане и в подвале совсем не кончилась еда, а потом я почувствовал, как волна смерти отступает обратно к лесистым равнинам, откатывает от неприступных утесов. В горы моровая пагуба не полезла, каменные кручи оказались ей не по полету. Она сдалась, опустошила окрестности и пропала.
  
  Нашлись, конечно, и те, кому не повезло. Например, городскому братству Равновесия, в котором я состоял, как мне до недавнего времени казалось, для смеха. Мог ли в ранней юности, когда впервые проявился мой печальный дар, я предполагать, к каким последствиям приводит вступление в окутанные мечтательными тайнами союзы, в которых принадлежность скрепляется клятвой и кровью?
  
  Это человек без дара может клясться в чем угодно кому угодно, и тут же беспечно забывать о клятвах. Такие, как я - нет. Я поздно об этом узнал. Или поздно вспомнил. По юношескому легкомыслию могло быть так, что меня предупреждали, но я пропустил предостережение мимо ушей. На службу братству меня призвали почти через пятнадцать лет после того, как я произнес слова той пафосной, похожей на плохие стихи клятвы и приложил надрезанный палец с каплей крови к общему камню.
  
  Никогда не делайте так те, кто прочтет мои тетради. Если у вас есть хоть капля колдовства в крови, никому ее не показывайте и никому о ней не говорите. Здесь нечем гордиться, даром нельзя хвастаться. О нем вообще лучше не знать, и не дай бог узнают другие. В Аннидоре две трети членов братства погибли в одночасье прямо в городской ратуше. Люди они были солидные, состояли в городском совете. В тот день после полудня отцы города собрались вместе и держали совет, что делать перед опасностью наступающего мора, а, когда между ними обнаружился первый больной, городская стража закрыла ратушу на карантин, согласно городским советом же изданному распоряжению. Итог оказался печален, через трое суток в ратуше не осталось никого живого, и настала необходимость латать дыры в составе как братства, так и совета.
  
  Совет, разумеется, справился без моего участия, делить и распределять по карманам городскую казну меня не пригласили. Что до братства, оно поскребло по старым кладовкам со списками и обнаружило там меня. Живого, здорового, и даже не такого уж бесполезного, как я сам и другие братья до сих пор считали. Я бы, конечно, предпочел заседать в городском совете, но кто ж позовет. А у братства полно черной пачкотной работки, на которую нет добровольно откликнувшихся.
  
  Почему так случилось, что братство вымерло чуть не поголовно и сразу, в Аннидоре по сей день много кривотолков. Одни говорят, будто колдуны братства ценой своих жизней выкупили город, дав мору отпор - ведь действительно смертей сразу стало значительно меньше. Другие - что мор приходил как раз по души колдунов и по грехи городского начальства, и, если б не они, Аннидор не потерял бы вместе с грешниками добрую половину ни в чем не повинного населения.
  
  Я тогда не стал спрашивать умерших ни о причинах мора, ни почему их выбрала смерть. Я в тот первый день, когда меня призвали на службу братству, даже не знал, как их и спрашивать, несмотря на то, что в первые дни посмертия это легко. Все, что чувствовал тогда - могу что-то такое, и что мне страшно это делать, потому что от этого мороз по коже и долго непроходящий холод на душе. Чувство страха и чувство необходимости все дни, данные мне на раздумье, на равных боролись во мне. Необходимость обеспечить безопасность моей семье победила. Я подписал договор.
  
  Похоже, с тех необдуманных пор, когда во все это влип, я повзрослел и поумнел, и дар каким-то образом во мне развился, несмотря на то, что я совсем не уделял ему внимания.
  
  Судите сами - какой человек в здравом уме и трезвой памяти станет уделять внимание способности находить недавно упокоенных и совсем неупокоенных и разговаривать с ними? Мне это было нужно? Мне и сейчас не нужно. А пришлось и, что хуже всего, я это действительно умею. Помог ли мне мор в осознании собственных способностей? Да, помог. Но мне неприятно и непросто об этом думать. Сам боюсь того, что должен делать, но еду. Ибо того, что случится, если я откажусь послужить братству, еще больше боюсь - тогда они придут за моими детьми и поищут пригодных для своих целей среди них. Девчонки мои братству бесполезны, но сын... ему всего два года. Если он примет когда-нибудь решение встать на этот мрачный путь, от которого я, конечно же, буду его отговаривать, пусть принимает это решение сам, пусть даже решает из полудетского баловства, как сделал я в мои семнадцать. Пусть это будет его собственная глупость. Но не сейчас и не другие должны решать за него!
  
  На этом со вступлением надо бы закончить, достаточно рисоваться похоронными мыслями и темными воспоминаниями, того и другого от нудной тяжелой дороги, душевного одиночества и ночной темноты у меня полно.
  
  На самом деле я освоился. Сегодня я засыпаю сидя, но чувствую себя здоровым и решительным. Просто день был долог, я сам и лошадь моя устали. В нашем отряде пятеро бывшие кавалеристы, в дороге разговоры только о лошадях, и с лошадьми же связаны все наши заботы. Лошади, пожрать, украсть что плохо лежало, доступность сельских баб, самолечение венерических заболеваний - вот обычные в нашей компании темы для разговоров. Мне это дико, нужно на что-то отвлечься, так что буду продолжать дневник, поговорю хотя бы с самом собой.
  
  Вчера не писал, но у нас дошло до смешного. Мы, облечённая властью, снабженная путевыми грамотами и тайными приказами делегация, внешне похожая, правда, на табор бродяг пополам с бандой разбойников, воровали ночью сено на крестьянском поле, потому что в лесу лошади не паслись, не наедались и от тяжелой дороги сильно тощали. Так, с приключениями, едем на какой-то край света, который мог пригрезиться мне разве что в юности, когда душа по глупости томилась мечтами о путешествиях, а в голове еще не было петушино-куриных забот о детях и хлебе насущном.
  
  Готовлюсь к предстоящей работе по рукописному руководству братства, как студент к университетским экзаменам, пытаюсь себя приучить к нашей миссии и своей роли в ней. Я больше не мастер Тимо, кларнетист гарнизонного оркестра и помощник капельмейстера. Я штатный упокоитель братства Равновесия, брат Юстин, без минуты колдун и почти некромант. Когда меня зовут: 'Брат Юстин, подойдите, у нас такое-то дело', - меня дергает как шарлатана при магнетических опытах.
  
  Денег за службу в братстве платят больше, чем в оркестре - и это мое большое утешение. Покойников я еще не видел, по крайней мере, тех, ради которых мы отправились к северному побережью. Другие покойники меня сейчас не волнуют, от разговора с ними я ухожу, как уходил всю жизнь. Если где и мелькнет белесая фигура, сбежать от нее нетрудно, фантомы непривязчивы и плохо видят живых, если им от этих живых ничего не нужно.
  
  
  * * *
  
  Девять полных дней мы в дороге. Пишу на почтовой станции чужими разбавленными до голубизны чернилами, в чернильнице полно дохлых мух.
  
  Но кто бы подумал, в этих богом забытых местах есть почта и дважды в месяц проезжает дилижанс из Мена в Баз, потом обратно. Осматриваюсь и отвожу глаза. Стены копченые, кругом грязь. Но эта глухая станция, где можно взять лошадей, купить в дилижансе место или хотя бы отправить весточку родным -- мой путь отступления, если что-то пойдет не так. Если не справлюсь и буду вынужден позорно бежать. Мертвецы за мной не погонятся, а живые - за здорово живешь и с саблями. Или для чего ко мне приставили банду ухорезов?..
  
  Какие здесь дилижансы, бог весть, сам не видел, описать мне никто не смог, махали руками, рисуя в воздухе что-то невообразимо громадное и, судя по всему, медленно ползущее. Дорога на дорогу по-прежнему не похожа, хотя болотистую местность мы покинули. Наш 'обоз' из одного фургона с фуражом и палатками отстал у предпоследнего брода, спутники спрашивают меня, будем ли ждать, или налегке поедем дальше. Я разве знаю? Сначала подождем, потом не дождемся и поедем, как всегда. Не по расчету и по уму, а со зла и нетерпения. Наколдую я им что ли отсутствие рытвин, колей и колдобин в этой застывшей глинистой канаве, называемой дорогой? Не наколдую, в моем руководстве по практике упокоителя такого заклинания нет. И телегу не починю. И умирать кто-то будет, я не помогу. Упокоитель помогает не живым, а мертвым, и то не всем.
  
  Знают об этом мои спутники, или нет, неизвестно, но в разговоры со мной вступают с опаской и моего недовольства пытаются не вызывать. Еще они стараются говорить со мной односложно, знаю, почему. По поверью, колдуну нельзя лгать, он поймет и накажет. Видно, в нашем разбойничьем таборе сильно распространен обман, если со мной страшно даже здороваться. То ли все от всех что-то скрывают, то ли черт знает что.
  
  Напишу немного о людях, с которыми я впряжен в одну телегу (главный-то хомут на мне, остальные пристяжными). Табор наш разнообразен. Командует нашим неважнецким войском некто Людвиг фон Боцце, в прошлом майор, артиллерист, из армии уволен был по ранению. Это сухощавый человек среднего роста с необыкновенно громким, неприятным, каркающим голосом. Лет ему около тридцати пяти, но волосы и усы уже седые и сухое лицо изборождено морщинами. Взгляд светлых серо-зеленых глаз всегда насмешливый, но не веселый, а холодный и с издевкой. Видит он, впрочем, не слишком хорошо. Чтобы разглядеть что-то вдали, зовет помощь поглазастее.
  
  Ранен был четыре года назад, в то время, насколько я помню, никаких войн нашим великим княжеством не велось, мы жили в мире с соседями и в согласии внутри страны. Вряд ли причина ранения тайное задание, подобное нашему. Предполагаю, что дуэль. За нее и отставка со смягчением в формулировке. Какое звание он носит в братстве и носит ли, или он просто наемник, мне неизвестно. Спрашивать не хочу, сам не рассказывает. Строит банду наш майор довольно лихо, я молча завидую. Голос у меня музыкально поставлен, но так убедительно орать, перемежая приказы изобретательной нецензурщиной, я не умею. Перед Боцце тянутся, как на плацу, даже те разбойники, кто никогда не видел строй. Его должность называется 'начальник охраны'. Охраны кого и от чего, неясно. Меня, вроде, охранять не надо, я сам и доеду, и по пути не сбегу. По крайней мере, пока. Разве что на месте мы столкнемся с неизвестными мне трудностями.
  
  Сейчас майор невозмутимо ест яичницу ложкой. Мне с трудом нашли погнутую кривозубую вилку, долго терли ее грязным полотенцем, чтобы привести в порядок, в итоге я отказался и от вилки, и от яичницы, попросил просто намазать масла на хлеб, дать пару вареных яиц, соли и того дрянного пива, которое тут все пьют. У майора Боцце нет проблем. Ложка так ложка. А в пиво он, строго, но близоруко оглядевшись, долил чего-то из медной фляжки, которую носит за пазухой. На меня Боцце смотрит косо и не заговаривает первым, если дело не касается случайных ситуаций, неизбежных в дороге.
  
  Под его так называемым командованием десять так называемых солдат. Всего нас, значит, тринадцать в отряде. Хорошее число.
  
  Вторая примечательная личность - мой секретарь Душечка. На самом деле он носит смешную фамилию Крошка и грозное имя Отелло. Отелло Крошка, будьте здрасьте. От этого сложения имен и полного несоответствия обоим внешности - он белобрысый, роослый, веснушчатый увалень -- в нем по макушку противоречий и самых несочетаемых глупостей. Да и какой он секретарь, обычный писарь. Не сильно, к слову, грамотный. Пить ему нельзя, но он любит. В подпитии становится дружелюбен, очень навязчив и легко теряется в трех деревьях, если отойдет по нужде, где и впадает в панику. В одной деревне, напившись кислой оскоминной дряни, которую там называли вином, Душечка заблудился, бродя вокруг деревенского колодца. В трезвом виде строит из себя ученого человека, недооцененного в заслугах, много ноет. Там его обошли, сям объехали, тут нагрели, воспользовались добротой и простодушием, пока он блудил между двумя скамейками и письменным столом. Вздыхаю в ответ на пьяные жалобы и говорю ему: что ж, судьба! Пусть верит в мое сочувствие. На самом деле парень хитрый или считает себя таковым. Общаться мне с ним тяжело, не знаю, как будем работать.
  
  
  
  * * *
  
  
  Главное событие прошедшей ночи - я подобрал собаку. Десятый день дороги, остановились на обед и дать отдых лошадям. Кляча в фургоне хромает. Попросить ей замену на почтовой станции наш тупоумный возница не догадался, а мы уехали вперед, его не дожидаясь. Очень зря. Формально этим походом командую я, мое упущение.
  
  Мы выбрались наконец из бездорожья и едем по обжитым местам, не лишенным некоторого света и культуры. Домишки небольшие, но не такие запущенные, гнилые икопченые, как в лесном и болотном краю. Местность выше, небо ближе, солнце ярче, меньше мошки и комаров. Последнее - огромное облегчение, хотя ночевать в полях нам, очевидно, больше не придется. Напросимся куда-то на постой. Примерно в полдень видели большую усадьбу и развалины древнего замка на холме неподалеку. Замок нежилой, стены разобраны, крыши провалились. Проехали мимо.
  
  Был ли в этих краях мор и чем тут кончились революционные поветрия, неясно. По разговорам - было то, и другое, но таких чудовищных последствий, как в центральной области, не причинило. Нет ни шлагбаумов, ни карантинных постов, ни даже проверки документов у деревенских старост на постое, на мосту или или переправе. Везде плати и проезжай запросто. Или я не прав? Может быть, форменные плащи братства избавляют нас от проверки. К братству везде отношение разное, но политика одна: не связываться. Даже при необходимости.
  
  С собакой же получилось глупо, и я сам виноват. Она залезла ко мне на одеяло на почтовой станции и проспала со мной всю ночь, после чего я не посчитал честным прогнать ее. Гнать - так надо было сразу, не после того, как зверь пригрелся и доверился.
  
  Смотритель станции сказал, собаку то ли забыли, то ли выбросили из экипажа, проезжавшего дней десять тому назад. Черт знает, что это за собака. Небольшая, легко беру ее на руки и на седло, потому что бежать за лошадьми она долго не может. Тело у нее непропорционально длинное, ножки уродливо коротенькие, пузо голое. Сама черная, на шее есть крошечное белое пятно галочкой, но перетянуто кожаным ошейником так, что его не видно. Ошейник хозяйский, но никаких пометок и гравировок на нем найти не удалось. Уши свислые, шкурка гладкая, хвост прутиком. Зубов, впрочем, много и зубы крупные для такой небольшой пасти. Кобелек, молодой, около года. Смотритель сказал, дня за три пес этот передушил всех крыс в подвале и в сарае, можно не кормить, сам пропитается.
  
  Если б не размеры, собака как раз для меня. Идет черный человек некромант, ведет на поводке черного пса. Отменная картина.
  
  Пес, кстати, бежит за мной без поводка и дружелюбен хуже пьяного Душечки, начнет лизаться - не унять. Сбросить с седла и ускакать в расчете, что не догонит, душа не поворачивается: хоть кто-то мне рад в нашей угрюмой компании, хоть с кем-то я могу свободно говорить обо всем, что на сердце. Выслушивает он внимательно и отвечает языком через все лицо. Достойный ответ на мои пустые жалобы: утрись и заткнись, мастер Тимо. То есть, брат Юстин.
  
  Для чего такие собачонки, не знаю. Вроде как дамские, в будуаре на подушках лежать, на парикмахера тявкать. Буду черный человек некромант с черной дамской собачкой. Самому смешно. Назвал песика Тоби, вернусь домой - он детям понравится.
  
  
  * * *
  
  
   Вечер того же дня, разбойничье войско ночует на сеновале, мы с майором в крестьянском доме. Подозреваю, пустили нас только потому, что сегодня тепло, мы свернули и убрали форменные плащи и не могли никого напугать ими. На чисто выскобленном столе сыр, молоко, тушеная курица с овощами, посуда относительно чистая, вилок нет, да я уже привык. Майор не пьет молока, щупает, где у него на груди спрятана фляжка, но при мне достать ее стесняется. Я спросил, нельзя ли достать местных газет - мне подали серединный обрывок месячной из города, который неизвестен. Нацепил очки, с умным видом читал, чтобы отгородиться и дать майору возможность хлебнуть, что он там прячет ближе к сердцу. Из газеты узнал много нового. Распродажа и сдача внаем париков, розыск украденной сбруи с медными бубенцами, объявление о поиске скромной горничной с рекомендациями. Собак никто не терял.
  
  Еле удалось договориться с хозяйкой, чтобы пустила Тоби в дом. В доме, дескать, святой угол, а пес нечистое животное, ему нельзя. Какие-то деревенские предрассудки. Только когда я сказал, что это пес специальный - давить домовых крыс, с сомнением согласилась пустить в сени.
  
  С интересом наблюдал весь день, как Тоби делил моих спутников на годных и негодных. Нескольких - Гвидо, Шолля и Марса, людей, которые меньше всего нравятся и мне, - он откровенно невзлюбил. Он не щерится и не гавкает, если кто-то ему неприятен. Он относится к этим ничтожествам с великосветским презрением. Высшее проявление - глядя надменно в глаза (научитесь еще делать это снизу вверх), поднять ногу и помочиться на кустик: вот так мы и вас в следующий раз, и это все, что мы о вас думаем. Потом нужно отвернуться, пару раз копнуть задними ногами, и противник будет морально уничтожен.
  
  Душечку пес согласен снисходительно терпеть. К майору относится суховато и слегка настороженно, что-то все-таки удерживает его от откровенно презрительных поступков. Похоже, пес понимает, что майор начальство, и соблюдает субординацию. Зато наш 'лошадиный доктор', старый Фальк, любитель крепкой выпивки и страшных историй на ночь у костра, записан у Тоби в доверенные лица. Лизаться к нему, как ко мне, Тоби не лезет, на руки себя брать не позволяет, но виляет старику хвостом, разрешает почесать шею или положить руку на голову.
  
  Брезжит конечная цель нашего путешествия - Бромма. До нее осталось дня три пути, если фургон не будет сильно отставать.
  
  
  * * *
  
  
  Утром наблюдал необычное. Хозяйка, с таким предубеждением отнесшаяся к Тоби вчера, кормила его свежим творогом и приговаривала 'хороший песик!' Объяснение лежало тут же - восемь задушенных крыс аккуратным рядком. Нам с удивленным майором в благодарность сложили в дорогу котомку: пироги, яйца, свежий хлеб. Этот песик не только сам прокормится, но и хозяина прокормит, с ним можно давать гастрольный тур по окрестным селениям. Теперь я за свое будущее спокоен. Не сложится с некромантией и музыкой, уйду в крысоловы.
  
  До Броммы семьдесят миль. Будь у меня лошадь получше и не тащись за нами телега с барахлом, я был бы там завтра, так надоело волочиться со скоростью хромого обоза и ночевать как попало. Я, правда, не знаю, в каких условиях мне предстоит жить в Бромме, встретят ли нас по-дружески, надолго ли задержимся. Надеюсь на лучшее. Хотя бы на возможность спать на простынях, а не на чужом блохастом тулупе. Майор бодрячком, старые походные привычки. Наша разбойная орда ночью чуть не подожгла хозяйский сеновал. Кто-то не на месте выбил горячую трубку. Хорошо, что обошлось, успели затоптать. Следы они уничтожили, но старый Фальк весь день ворчал. Майор этого не слышал, а я почему-то знаю.
  
  
  * * *
  
  
  Я почему-то не предполагал, что Бромма может быть красива. Мне представлялось, мы движемся в какую-то богом забытую дыру.
  
  Старые фахверковые дома и охотничий замок с парком, закрытый на зиму или навсегда - наш малолетний князь не скоро поедет на охоту, а матушке-регентше не до того. Замок, который на самом деле замком только называется, такой же фахверковый комплекс зданий, как все вокруг, только с башенками и оранжереей. Но выглядит прекрасными пряничными домиками из сказки. Кругом очарование многовековой старины, и замок умело выстроен в тон ей, хоть и намного позднее. Парк, насколько я мог видеть, запущен, но строения соблюдаются в должном порядке. Есть псарня, конюшни, в дальних флигелях идет из труб дым.
  
  К северу низкие горы покрыты позолоченным осенним лесом. Благодаря им в Бромме не чувствуется тюленье дыхание северного моря. Есть минеральные источники в двух милях на северо-восток, но, говорят, приехавших на лечение и отдых не встретишь, не тот климат и сейчас не то время года. Тут я согласен. Если в самом начале осени столько дождя, сколько же снега будет зимой? Эдак заедешь полечиться - тут и зимуй. За зиму вылечишь почки, но помрешь со скуки.
  
  В садах убирают яблоки, на огородах тыквы и репу. Бромма по сути большая деревня, только благодаря покинутому княжескому замку она считается городом.
  
  Первое, что я сделал, сдав лошадь, - купил трость. Где-то гавкают большие псы, а мне не хотелось бы разнимать руками собачью драку. Тоби сует свой нос под каждую дверь и задиристо топорщит хвост. Чтобы миновать безопасно местный рынок, мне пришлось брать этого героя в руки.
  
  В городе нет гостиницы, да наше разбойничье войско и нельзя в гостиницу, разгромят или разворуют. В городе не имеется казарм, потому что местная стража и ночные дозоры в случае опасности - местное бюргерское ополчение. Поэтому охране под постой определена старая ферма в миле от городской черты, а мы с майором и Душечкой, - Душечка в этот раз квартирует рядом со мной, чему он несказанно рад, а я ровным счетом наоборот, - разместились в верхних комнатах большого дома почти в самом центре городка. Наша хозяйка вдова прежнего бургомистра. Дом ее, узкий и высокий, сжат с обеих сторон другими строениями. В доме скрипучие лестницы и соловьиные полы - шагу сделать ни из комнаты, ни по самой комнате, чтобы в известности об этом не был весь дом с чердака до подвала, невозможно. Я, как лицо почетное, занимаю весь четвертый этаж, звучит громко, но у меня всего две комнатки, и они крошечные, Душечка и майор живут на пятом. Душечка чудовищно топает над моей головой, майор ведет себя тихо, как в засаде.
  
  Тринадцать человек прибыли в пункт назначения на тринадцатый день пути около полудня. Возможно, магия этих чисел что-то значит.
  
  Единственное мне пока непонятно - почему мы добирались до Броммы таким трудным путем. Есть же прекрасные дороги, пусть по ним сто с небольшим лишних миль в объезд, но даже так мы доехали бы до Броммы дня на три-четыре раньше и лучше сберегли бы лошадей. Тот, кто отдал нам приказ продираться сквозь леса и болота, проявил или недальновидную глупость и незнание местности, или это было сделано с умыслом, чтобы о нашем появлении здесь не ведали заранее. Письмо с дальнейшими указаниями вскроем с майором и Душечкой вечером. Сейчас нужно помыться, привести себя в порядок и отправляться на торжественный обед к отцам города. Надеюсь, там будут вилки.
  
  
  * * *
  
  
  В Бромме нужно вести себя внимательно. Вечером, когда мы с Душечкой тащили на себе вусмерть напившегося майора на квартиру, кто-то с веселым криком 'На счастливого!' - выплеснул из верхних этажей ночной горшок. Да простят меня добрые жители Броммы, но в подобных обстоятельствах я предпочитаю оставаться несчастным. Тоби, увязавшийся со мной и весь прием пролежавший смирно под столом, внезапно поднял на темной спящей улице отчаянный лай, где-то загремели в свои колотушки сторожа, я не знал, кого держать, собаку или майора. Хорошо, с нами был Душечка, он помог, взвалил майора на себя и потащил.
  
  Душечка тоже выпил и впал в приподнято-радостный тон, что ужасно раздражает. Говорит он много и все какую-то чепуху. Про все, что видит, будто я сам без глаз. Но он втащил бесчувственного майора по всем лестницам на своей могучей спине, и за это я ему благодарен. Что вспомнить о приеме? Повар деревенщина, бургомистр бревно, помощники его дубины калибром поменьше, местной аристократии нет - кругом княжеские охотничьи угодья, где хозяйничают егеря, торгаши хитры, городское ополчение мельник да булочник, поперек себя шире, местное светило медицины увлечен водолечением настолько, что ничего другого, кроме случаев исцеления подагры и всяческих колик здешними водами рассказать не может, майор пьян, Душечка глуп и я посреди этого дурак дураком, зато с вилкой в руке.
  
  Наши новости об эпидемии в Аннидоре и революционных настроениях, распространяющихся с юга, были приняты чуть ли не как чуждый заморский вздор, развлекательная сказка, местами берущая за душу, местами сложенная нелепо и глупо. Никакого участия и сочувствия, просто тупое и ленивое непонимание людей, слушающих, но не слышащих о чужих бедах, потому что самих их бог поберег. Мор этих краев не коснулся, революции захлебнулись в болоте, в котором чуть не увязли мы по пути сюда. Людские беды за горами и лесами не коснулись игрушечной Броммы, целиком кормящейся тем, что обслуживает пустой княжеский замок. И, если б не то дело, по которому мы прибыли с разбирательством, стояла б она волшебной табакеркой, застывшей в пространстве и времени без тревог и изменений сотни и сотни лет.
  
  Прием из-за пустой болтовни затянулся до позднего вечера. Как и когда майор сумел набраться, мне невдомек. Сидел ровно, держался с деревянным достоинством, и брык. В какой-то момент он все же опрокинул свою фляжку в игристое вино, наверное, иначе с чего бы. И вот -- нам с ним вскрывать деловые документы, а он лыка не вяжет. Я в растерянности. Отложить на завтра нельзя, печать с секретом братства, сломать нужно в положенное время, без четверти полночь. Понадеюсь на недоставшуюся мне из окна удачу, подожду еще час и открою сам под храп майора.
  
  
  
  * * *
  
  
  Так всегда и бывает. Я думал просто вскрыть печати и оставить прочтение до времени, когда майор проспится. Но чертово любопытство дернуло заглянуть хотя бы в мою часть инструкций. Вместе с моей выпала майорова, я, как в дурном романе, поднял ее с пола, а потом...
  
  Очень сильно меня ушибло переменами в жизни. Я стал зол, раздражителен, ворчлив и постоянно всем недоволен именно поэтому. Все время думаю, как-то дети, пусть с дальними родственниками, но все же с чужими людьми. И как же музыка, и человеческое отношение, которое определенно иное к колдуну, чем к музыканту. И как мое собственное достоинство, когда вместо того, чтобы раскланяться на улице, как прежде, от меня убегают, закрыв лицо воротником и сделав вид,что не узнали, словно я прокаженный.
  
  Я хотел полюбить то дело, которое теперь вынужден делать. Тем более, мне за него платят. Убедить себя, что оно нужно, важно, серьезно. Я всю дорогу до Броммы размышлял, кто такой упокоитель, для чего он людям. Казалось бы, очевидно - его зовут, когда мертвые беспокоят живых. Зачем приходил тот мор, зажегший во мне дар? Мне думалось, это на службу людям. Даже через смерть. Мало ли что бывает сделано через смерть - оборонительные и завоевательные войны, отстаивание законных прав, расширение владений, утверждение справедливости... Я не очень хорошо толкую законы, историю и политику, и не так-то много в этом разбираюсь, но мне думается, даже от смерти бывает польза. Но я забыл, что пользой вертят живые, и полезно то, что вовремя в свою пользу ими было повернуто.
  
  Что я увидел в той бумаге? Я декорация. Ширма. Все люди кругом знают свое место, один лишь я дурак и нелюдь. Ну, может, в чем-то похожая декорация Душечка, которому предписано выполнять все мои приказы. Получает деньги и ни во что не сует нос. У майора главное распоряжение оказалось одно - сделать так, чтобы я не вмешался в дело всерьез. Исполнил свои куцые инструкции и ни во что глубже не залез, правды не искал, правосудию не препятствовал. Моя роль быть на виду, а дело сделают они, разбойничье войско и его майор.
  
  Горько ли мне? Может быть, обидно? Не знаю. Соблюсти инструкции и получить свое жалование проще всего. Сделать так, чтобы мертвые не беспокоили живых. А что делать, если по совести все наоборот, и это живые мешают упокоиться мертвым? Заклясть беспокойного мертвеца не так уж трудно, если верить моему учебнику. Был бы у упокоителя правильный дар. Как потом упокоителю успокоиться и заклясть свою совесть, если сотворил насилие и неправду, пусть и по отношению к уже усопшему? Можно ли обманывать мертвецов? Ведь вместе с ними обмануты будут и живые. В учебнике написано, что некромантия не зло, а помощь. Я совсем не хочу, чтобы служба в братстве с первого шага становилась мне противна. Я, в конце концов, привык, что музыка приносит людям радость, и иначе, чем через радость, пусть сиюминутную, свои занятия и свою жизнь никогда не рассматривал.
  
  По этим сумбурным записям, наверное, очень заметно, что я новичок, не знаю, чего хочу и тоже пил на приеме вино.
  
  Но я пишу свои мысли, не утверждая, что я обязательно прав. Возможно, я не знаю чего-либо важного, что проще было от меня скрыть, чем объяснить. И именно поэтому я считаю нужным разобраться. Колдуны называют себя братством Равновесия. Хорош я буду у них на службе, если Равновесия нет во мне самом. Я не дам собой вертеть как инструментом и слепцом. Я привык дарить людям музыку и радость. Я привык играть по нотам чисто, а не как придется. Таким и останусь. И попробую перестать ворчать. Начну новую жизнь. У меня уже есть кое-что из нового, чего не было прежде, -- собака.
  
  
  
  * * *
  
  
  Здравствуй, утро, здравствуй, Бромма, здравствуй, новая жизнь.
  
  Поздний осенний рассвет, мутноватое солнце и первая склока с вдовой. Мне нужно вывести на улицу собаку, а хозяйка еще спит. Дом сверху донизу поющий, поэтому я, конечно, разбудил.
  
  Вчера я сам себе обещал меньше ворчать, жить в гармонии с обстоятельствами, поэтому смиренно испросил прощения и позволения все-таки вывести пса, иначе он нагадит прямо на музыкальной хозяйской лестнице.
  
  Потом мы с Тоби пошли, пошли и пришли. Бромма мала, в ней все рядом. Ноги сами принесли нас на кладбище. Нельзя с собакой, знаю, но мы в ограду не входили, по кустам стали пробираться вокруг. Может, случайно так вышло, а, может, я чувствовал, куда идти. Но нужная могила оказалась прямо перед нами. Ведьму не подпустили к обычным людям близко даже мертвую. Ни надгробного камня, ни даже таблички с надписью. Но место то самое, я-то знаю. Познакомимся.
  
  Все эти ритуалы, ночь, черные свечи - костыли для бездарей. Вот только и я с моим многоценным даром фантома на могиле не увидел. Не потому, что его нет или мешает солнечный свет. Просто он куда-то отправился.
  
  Сейчас я вернулся домой и, пока Душечка с майором приходят в себя после вчерашних возлияний, а завтрак из-за поздно встающей хозяйки, не готов, пробую разложить по косточкам то, что мне известно.
  
  Причин хоронить покойника за оградой городского кладбища три - колдовство без предсмертного примирения с церковью, самоубийство и принадлежность к иной вере. Последнее сразу отметаем - откуда в Бромме взяться иноверцам? Самоубийство опровергается: согласно обращению, поступившему в братство, девушка была убита, после чего и начала безобразничать. Первое - колдовство - лично для меня под сомнением, но малая вероятность, исходящая из слухов, явилась основанием для решения городских властей, где ее хоронить.
  
  То есть, по исходным данным, мало, что в пряничной Бромме произошло убийство, так еще убили ведьму. Ну не дураки ли?.. Теперь мне их спасать от того, что они же и наворотили. Обиженную ведьму сложно упокоить. Могла ли шестнадцатилетняя девчонка быть серьезной практикующей ведьмой, вопрос спорный. Или мне, начинающему, дали задание побороть такую же начинающую, как я, чтобы утвердился в своих силах и наработал практику? Не знаю. Темна вода во облацех воздушных.
  
  Причины неупокоения тоже просты, ничего заумного. На первом месте снова колдовство и отсутствие примирения. Душа рвется к своим, кто лежит внутри ограды - к родителям, супругам, детям. По-моему, не наш случай. Родители девушки живы, самой ей всего шестнадцать, так что дети у нее там вряд ли. Могут быть бабушка с дедушкой, тогда с проблемой я разберусь быстро, сделаю над оградой призрачный мостик, родственники воссоединятся и успокоятся. Только... К чему майору особые указания относительно меня - приписка, чтобы я не вмешивался в юридические перипетии дела? Или же это забота относительно меня, как новичка? Чтобы не увлекся ненужными вопросами и не запутался в них? Майора спрашивать не буду, попробую разобраться сам.
  
  Вторая причина - незавершенные при жизни дела. Мертвые не всегда понимают и принимают, что они мертвы и их путь оборван. Если жизнь человека пресеклась на упорном движении к цели, он может не понять, что умер, или не согласиться с этим, продолжить двигаться, пытаться доделать, достичь. С самоубийцами этого обычно не происходит. Самоубийство исключаем, даже вынужденное, оно - конечный акт и успешно завершенная цель. Зато с убитыми неупокоение распространенный случай. Предсмертное намерение - отомстить, наказать, - может двигать фантомом сотни лет. Когда последнее переживаемое чувство - обида, боль, ненависть, оно становится причиной всем известных многовековых зловредных привидений. Неуловимых и неразвоплотимых, к тому же, если при жизни объект был умен и горазд на всяческие козни.
  
  Еще одно движущее фантомом неугасаемое чувство - любовь. Душа может задержаться из-за любви к кому-то. Но такой фантом не вредит, чаще бывает незаметен и не дает поводов для вызова упокоителя.
  
  Впрочем, случаи с досаждающими заботой престарелыми родственниками, бьющими тарелки, чтобы опекаемый вовремя пообедал, и поджигающими одежду, чтобы потеплее оделся, в моем учебнике описаны. Но опять же, не те обстоятельства. В шестнадцать лет дай бог позаботиться о себе, в голове ветер, под хвостом дым. Себя вспомнить... Примерно в том же возрасте я во всю эту дрянь и влип. По самой что ни на есть глупой глупости.
  
  Выводы и план на будущее: посетить родителей или других живых родственников, поискать фантом возле них, и обязательно наведаться на место, где произошло убийство. Если мои решения пойдут вразрез с инструкциями, выданными майору, то будет его головная боль. Я просто делаю свою работу. Надо же мне с чего-то начать, коль скоро фантом не прикреплен к могиле. У меня нет опыта, я только учусь, поэтому буду перебирать по очереди все возможные варианты.
  
  А Тоби по пути домой нашел дохлую кошку и хотел взять ее с собой. К его несчастью, я не настолько вжился в роль некроманта, чтобы окружать себя дохлятиной. Но собака для нынешнего моего рода занятий правильная. Понимает, что за работа у хозяина.
  
  Нас зовут на завтрак. Пойду будить майора.
  
  
  
  * * *
  
  
  Огромное продвижение в работе - я выучил одно из заклинаний наизусть.
  
  В приложении к моему учебнику рабочих заклятий не так уж много. Часть мне не выучить никогда - это незнаемая тарабарщина на птичьем языке, я и прочесть-то их толком не могу, учитывая, что проговаривание вслух может быть чревато самыми неожиданными последствиями. Глазами же они не читаются. Моя музыкантская душа требует попробовать их на звучание, но нельзя! Другая часть заклятий требует ритуальных предметов, которых у меня нет. Кажется, мне должны были выдать необходимый для колдовства инвентарь в братстве, но мне ничего такого взять с собой не предложили, а сам я только что узнал, что мне многого не хватает. Реприманд и камуфлет!
  
  Видимо, я пока что прохожу проверку на вшивость, хожу в учениках. Учителя у меня тоже нет, поэтому даже не столько в учениках, сколько в самоучках. Не положено, значит. Чтобы не натворил чего, неумейка.
  
  Но я нашел заклятье, из ритуальных принадлежностей в котором только капля живой крови, а слов всего чертова дюжина - тринадцать. Его-то я и затвердил. Кроме того, оно звучит очень музыкально, несмотря на утилитарное назначение. Это заклинание поднимает павшую лошадь, если в дороге случилась неприятность, подмены нет и во что бы то ни стало требуется продолжать путь. Я, конечно, не знаю, как это - ехать на дохлой лошади, но вдруг однажды пригодится!
  
  Однако, к делу. Майор наутро выглядел удивительно бодрым и деятельным, я от него не ожидал. Душечка же наоборот, вял и капризен. Я отговорился тем, что мне требуется почитать учебник, и не пошел с ними к главному городскому полицмейстеру, чтобы ознакомиться с записями по убийству ведьмы. Бумаги возьму у них потом. Погода стоит на загляденье. Солнечно, тепло, приятно.
  
  Завтрак у нас подается в большой зале на втором этаже за общим столом, обед тоже, а ужинай кто где хочет и чем бог пошлет. Хозяйка за завтраком вдруг разглядела у меня на пальце вдовье кольцо и внезапно всерьез этим вдохновилась. Стала спрашивать, как поживаю и чем владею. У нее имеется пучок незамужних племянниц, а в Бромме сложно выйти замуж за достойного и уважаемого человека, кругом всё какие-то огородники да пекари. Подозреваю, в ближайшие дни я буду атакован, поскольку для глубокой провинции выгляжу более респектабельно, нежели чувствую себя сам.
  
  То, что я вдовец с тремя детьми, скрывать не стал, но в том, что дети мои переселились к дальним родственникам, чтобы я мог сдавать наследственный дом и на эти деньги кое-как кормить семью, не признался. Как-то неудобно было при майоре.
  
  Душечка же разболелся головой и к завтраку не вышел. Чему у него в голове болеть? Мозгов-то нет. Впрочем, я опять ворчу, а надо бы об успехах. Заклинание заклинанием, но помнить его и твердить про себя - мало, необходимо опробовать на практике. В жизни ни разу не было, чтобы лошадь подо мной пала, как проверить действенность выученного, пока не придумал.
  
  
  
  * * *
  
  
  Майор принес бумаги, чтобы я с ними ознакомился, и, с каким-то недобрым прищуром, спросил, что я сейчас собираюсь предпринять. Я ответил, что собираюсь их прочесть, забрал папку и закрыл перед носом майора дверь в свои комнатушки. Был невежлив, каюсь. Но очень боялся, что майор пригласит выпить в кабачок, который рядом на площади. Знакомиться с майором ближе не хочу, обсуждать планы, не зная деталей, тоже. Сначала нужно почувствовать себя в своем деле более уверенно. Да и обедать я намерен у вдовы. Не люблю пьяного городского шума, здесь, в нескольких этажах над площадью, спокойнее и никто не наступит на мою собаку.
  
  В бумагах же я обнаружил непередаваемый кошмар. Как в содержании, так и по форме. Чего я ждал от работы с убийством? Что все будет нехорошо, это само собой разумеется. Злоба, непонимание, может быть, травля. Сплошные тяжелые чувства. Ведьмы не вступают в братство, не дают обетов служить на пользу людям, отношение к ним иное, чем к колдунам-мужчинам, связанным клятвой. У широкой публики мало к ним доверия.
  
  Но в принесенных майором прошитых и опечатанных полицией листках оказался какой-то особый вид непроходимой болезненно-тяжелой глупости. Совершенно не ожидаемый мною.
  
  Девушку якобы убил молодой священник. Только что выпустившийся из семинарии юнец, всего пару-тройку месяцев назад назначенный помощником пастора в небольшую кирху в двух кварталах от нашего дома. Судя по рекомендательному письму из места его обучения, пылко и ревностно верующий, чистый душой и помыслами. То есть, вряд ли с первого же полусамостоятельного шага ввалившийся в блуд.
  
  Следствие оказалось расписано вкривь, вкось, с кляксами, без последовательности, без какого-либо строя, но мальчишка, вроде бы, сознался господину полицмейстеру лично, что виноват в смерти ведьмы, хотя никаких сопутствующих обстоятельств подтвердить и не может. Не в своем уме юноша? Или совершал убийство в приступе пылкого и ревностного лунатизма, поэтому не помнит, как?.. Впрочем, 'убил' и 'виноват' не всегда значит одно и то же. Некоторые настеганные своими оторванными от жизни профессорами неофиты с горячими сердцами, пока не обтешутся в мире живых людей, их болестей и горестей, помочь в которых проповеди и наставления на путь истинный бессильны, ведут себя излишне рьяно и, в рьяности этой, запальчиво и забывчиво. Более того, они могут в обывателях поднять волну нетерпимости и фанатизма.
  
  Суда пока не было, суд состоится не здесь и, конечно же, не светский. Как нашего брата колдуна судит собственное братство, а преступления, случившиеся в армии, рассматривает военный суд, так и тут для отчетливого разбирательства повезут вчерашнего семинариста в столицу диоцеза, пред очи архиепископа. Есть у церковников и собственная тюрьма. Осужденных они не вешают и голов не рубят, но какое-нибудь вечное заточение определить зарвавшемуся фанатику могут очень просто. Фанатиков высшие церковные власти не любят и не одобряют сами. Это не афишируется, но заметно по их общей политике.
  
  В таком случае понятно, отчего меня не допускают ближе к делу. Колдунам соваться в преступления, совершенные служителями церкви, не с руки. Наши ведомства и так друг друга едва терпят, с трудом балансируя на лезвии шаткой терпимости. Несколько раз они срывались в бездну конфликта, как было, например, до великого раскола церквей, когда на одном их вселенских соборов вдруг с какого-то перепугу святые мужи призвали верующих к преследованию колдовства огнем и мечем по всей ойкумене. И как было при попытке искоренить колдунов в папской области около трехсот лет назад. И первое, и второе, и другие более мелкие столкновения неизменно заканчивались расколами, реформациями и распадом на ереси самого церковного института, в котором немедленно находились и непримиримые, и финансово пострадавшие, и прочие обиженные, согласия которых идти на войну не спросили. А колдуны либо горели на кострах, либо собирались в братства и давали бой. В общем, заканчивалось все плачевно для обеих сторон, как и бывает при столкновении равновеликих сил. Повторять потом много поколений никому не хотелось.
  
  Если мой черный плащ будет мелькать в полиции, тюрьме или, того хуже, на суде, ни к чему доброму это не приведет, мне действительно лучше держаться в тени.
  
  Нужные для начала работы сведения из писарской неразберихи я извлек. Выписал, где искать родителей ведьмы, имя священника, кое-что из протокола его допроса, и всякие мелочи, которые помогут мне ориентироваться в Бромме и ее пряничных закоулках, пригревших человеческую нечисть вроде убийц, полицейских дармоедов, марающих важные документы кляксами, и прочих фанатиков, дураков и негодяев. После обеда возьму Тоби и пройдусь.
  
  
  
  * * *
  
  
  Делаю вывод - имея собаку вроде моей, можно подобрать оправдание любому поведению, даже невежливому и идиотскому. С помощью 'извините, к вам забежала моя собачка', 'прошу покорнейше простить, но не видели ли вы песика, такого черненького, он погнался за кошкой, и я его ищу', 'здравствуйте, я подобрал собаку, но не знаю, как ее правильно кормить, не посоветуете ли что-нибудь, исходя из вашего огромного опыта?' можно повсюду войти и завязать разговор с любым человеком. С дамами, между прочим, тоже. Особенно с дамами, к которым раньше у меня никогда не было простого и быстрого подхода, я всегда испытывал сложности при подборе тем для разговора. Ранее, но не теперь.
  
  Стоило нам с Тоби оказаться на улице, как он резво повлек меня в сторону соборной площади, где слабо поплевывал струйками чахлый фонтанчик, а возле фонтана грелась на солнышке несколько девиц под присмотром моложавой статной матроны. Охрана тоже была - стая тех мелких собачонок, настолько похожих на матросскую швабру для натирания палубы, что, право слово, не поймешь, где у них голова, а где хвост. На свое счастье я из-за теплой погоды оставил в комнатах черный плащ, а мой темно-зеленый сюртук никак не выдавал принадлежности к колдовству и никого не смутил.
  
  Собачонки, на взгляд Тоби, выглядели очаровательно, он, задрав хвост, врезался в их компанию и начал расточать комплименты, мельтеша хвостом-прутиком. Те в ответ шевелили какими-то частями тела, которые то ли голова, то ли хвост, а Тоби вдруг подхватил с земли кусок грязи, и вся коротконогая свора взапуски понеслась вокруг фонтана. Я растерялся, девицы тоже, две раскрыли зонтики, две закрыли, а одна даже завизжала. Но, дав два круга, Тоби остановился и великодушно поделился с собачонками грязью. Тут я счел возможным подойти ближе и попросить прощения за переполох.
  
  Мои извинения приняли благосклонно, предложили подождать, пока собачки успокоятся. Тоби умело делал вид, будто не дается в руки, и мне, чтобы не терять достоинство и не бегать за ним вокруг фонтана, пришлось затеять с матроной великосветскую беседу о достоинствах небольших собак, так удобных дома и в городе. Я похвастался достижениями Тоби в уничтожении грызунов, а мне рассказали, как одна маленькая матросская швабра храбро загнала мальчишку-вора на чердак и держала там, пока на помощь ей не пришли хозяева.
  
  Попутно я узнал, что первое впечатление меня не обмануло, по общему мнению бургомистр действительно дубина, пора ему на покой, полицмейстер тупая колода с огромным карманом для взяток, никто ничего не делает для установления порядка, и за девицами приходится неусыпно бдить своими силами, потому что недавно в городе с одной юной особой произошла трагедия, и все из-за недосмотра властей. Она то ли сбросилась с колокольни, то ли ее сбросили. Вот, уже дело. На площади подробности узнаешь скорее, чем из грязных бумаг полиции.
  
  Но только я хотел подбросить дровишек в костерок городского сплетничества и разжечь огонь поярче, как мой огромный дурак Душечка ворвался на площадь с воплем: 'Господин колдун! Господин колдун! Вас ищет господин майор фон Боцце!'
  
  Сразу образовалась некоторая сумятица, но не из-за того, что дикие крики напугали нежное дамское общество, а из-за того, что вся собачья свора немедля бросилась на Душечку с лаем, показывая, как надо охранять девиц, чтобы с ними не произошло трагедии. Честное слово, я даже не предполагал, что меховые украшения для дивана могут быть настолько свирепы. Душечка резво вспрыгнул на каменную тумбу, преграждавшую въезд на площадь телегам, а у лениво-равнодушной матроны при слове 'колдун' вдруг вспыхнули интересом глаза.
  
  - Вот как! - обрадовалась она. - Давно пора завести в Бромме отделение колдовского братства. А то никакого порядка! Надеюсь, господин колдун, вы останетесь здесь и научите городские власти работать на благо общества, как им следует!
  
  Тут я, к стыду своему, понял, что из-за собачьей беготни забыл представиться, и даже не спросил, как зовут мою собеседницу. Пришлось спешно исправлять это недоразумение, заверить во всенепременнейшем почтении и спешно удалиться, иначе Душечку сожрали бы швабры. Объяснить, что миссия моя временна, я не успел. Дровишек в городские сплетни я все-таки подбросил, да не тех и не с той стороны. Теперь по всем домам начнут болтать, что в Бромму прибыл настоящий колдун. Но меня хотя бы не испугались, это радует.
  
  Что касается майора, то никакого дела, из-за которого стоило бы орать на всю площадь, у него ко мне не было. Он просто возжелал узнать, чем именно я занят и какие действия полагаю в ближайшее время предпринять. Отчитал его за вмешательство в мои занятия. Я не собачка гонять меня туда-сюда, я вышел в город исполнять инструкции братства, искать фантом, коль скоро его нет на могиле, и просил бы мне не мешать!
  
  Майор принял мое возмущение спокойно, словно не заметил раздражения, сказал мне: 'Что ж, хорошо. Ищите!' Я саркастически поблагодарил его за разрешение и хлопнул бы дверью, если б майор не сидел за одним из уличных столов перед заведением, где подавали выпить. Для чего он меня звал? Чтобы я был под контролем? Душечка наверняка донесет ему, что я не искал фантом, а любезничал с дамами. Но это мое личное дело! Контролировал бы себя, вояка. Кабак для пьющего человека место неблагонадежное, готов поклясться, что к вечеру майор снова будет вдребезги.
  
  Настроение мне Боцце, однако, испортил и со следа сбил. Я вернулся к фонтану, но там уже не было ни девиц, ни свирепых матросских швабр. Тоби предлагал уткнуться носом в землю и отыскать, куда они отправились, но я отказался. Такая навязчивость была бы невежлива даже для черной собаки-крысолова. Обольют чем-нибудь из окна на счастье, если сильно приставать. Они - девицы, а я колдун.
  
  Мы сделали круг по кварталу и вернулись к себе на четвертый этаж. Попробуем идти другим путем. И следует обдумать, где я буду ужинать.
  
  К тому же, мне нужно купить лишнюю смену белья или самому искать прачечную. Служанки небрежны, хоть я договаривался насчет стирки, никто из них не озаботился моим удобством. Мало было того, что утром воду для умывания принесли холодную... Впрочем, я, кажется, опять ворчу. Братство снабдило меня финансами для путешествия. Все затруднения буду разрешать за их счет.
  
  
  
  * * *
  
  
  Поздно просыпающаяся хозяйка - небольшая беда. Плохо то, что она и ложится за полночь. В соловьином доме на мои шаги по лестнице она сразу высунула нос из своей гостиной на втором этаже и задала неприличный в наших обстоятельствах вопрос: куда это я собрался? Объяснять ей, что я некромант, и ночью мне работать сподручнее, потому что фантомы в темноте немного светятся, было бы слишком долго и слишком щедро. Грешным делом я тоже сунулся к ней в дверь и мельком глянул, чем по ночам занимается она сама. У вдовы были гости - две такие же старые ночные совы, как и она, сидящие при свечах. Одна с клюкой, другая настолько огромная, что едва помещалась в кресле. На первый взгляд, кумушки играли в карты. Но колдуна не обманешь. Это была не игра. Карты предсказывали чью-то судьбу, довольно точно и неблагополучно, насколько я мог судить по ледяному сквозняку над столиком. А хозяйка-то моя непроста!
  
  Заметив, что я вижу или могу увидеть лишнее, старая перечница резко прикрыла дверь, выступив вперед, и зловещим тоном предупредила меня, что я, если вздумаю ночь напролет шататься туда-сюда из-за собаки, могу однажды обнаружить дверь запертой изнутри на засов. Бромма, конечно, спокойное и тихое место, где все всех знают, но не настолько, чтобы держать дом настежь днем и ночью. А если пес нагадит на лестнице, мне откажут от квартиры. Я в ответ сухо сообщил, что иду по делам братства, и неплохо было бы дать мне ключ, потому что дела у братства бывают очень неожиданными и как раз в любое время дня и ночи, о чем мадам заранее ставили в известность. Хозяйка пожевала сухими губами и сказала, что посоветуется. С кем, не сообщила. С картами? С майором?..
  
  У меня искреннее ощущение, что за мной и моими действиями следит чертова дюжина человек, не меньше. Шагу не ступить, чтобы кто-то не влез с вопросом, чего это я тут.
  
  Из-за дела они заинтересованы или из-за отсутствия другого досуга, мне уже все равно. Дня не прошло с начала моей работы, а всем надо знать, куда я иду и чем занимаюсь. Глупо и то, что я не могу объяснить, потому что не знаю этого сам. Я решил дать себе время просто осмотреться. Думал, за день составлю план, куда пойти, где поискать, с кем, если нужно, переговорить. Что делать с самим фантомом, в конце концов. Но у меня все еще нет плана, я действую по наитию и полагаюсь больше на колдовской дар и чутье, чем на инструкции. И еще немного - на Тоби. К фонтану и к могиле сегодня меня вывел он. Буду честен и не стану приписывать себе чужих заслуг. Утром я пробовал присмотреться в Бромме, днем пробовал. Настала очередь ночи. Я отправился на улицу с одной мыслью - посмотреть, куда поведет меня пес-крысолов. Взял с собой трость.
  
  И еще одну вещь взял. Луна сегодня на три четверти, в учебнике я вычитал, что можно создать себе недостающие предметы из лунного света. Пусть временные, сильные только лунной ночью - лунное колдовство, к сожалению, отличается от дневного тем, что распадается на рассвете и сильно зависит от фазы луны, но все же это лучше, чем ничего. Для этого дела требуется только лупа и знание лунных рун.
  
  Руны я выписал на бумажку, хорошую сильную лупу одолжил у часовщика до завтрашнего утра. Купил бы, но тот отказался продать. Слух о том, что я колдун, расползся по городу, благо Бромма невелика. В лицо меня еще не знают, но, так как я чужак, сразу догадываются. Пока я ужинал за теми открытыми столами, где снова под крышечку набрался майор, ко мне дважды подошли спросить, я ли это. В людях при ответе 'я' заметно некоторое воодушевление. Чего же такого наворотили здесь городские власти, вернее, лень и фактическое отсутствие их, что требуется помощь колдовства?
  
  Впрочем, о моих делах. Колдовство штука интересная и я, кажется, начинаю всерьез им увлекаться. Лунные лучи поют! Это не та музыка, к которой мы привыкли, совершенно иные гармонии и последовательности звуков, но в них огромная глубина и невообразимое внутреннее пространство, невероятные и необычные сила, стройность и красота. Если бы я слышал их раньше, я бы заинтересовался давным-давно. Может, даже записал бы несколько лунных сонат или даже симфоний. Ими можно зачаровать предметы: оружие или посох. Но есть проблема. Из оружия у меня лишь перочинный нож, и тот я оставил дома, а с посохами уже лет триста в приличном обществе ходить не принято. Даже пилигримы по святым местам идут налегке, а то и вовсе едут в дилижансах, упрощая себе жизнь. Настоящий посох для зачарования нужно либо делать самому - а у меня руки, честно признаюсь, растут немного не из того места, - либо отобрать у пастуха, ни одного из которых нет на горизонте. Мне явилась идея -- не зачаровать ли трость. Чем она хуже посоха?
  
  Я самоучка, канонов не знаю, экспериментаторство мне будет простительно. Трость у меня крепкая, не очень изящная, но и не деревенская поделка. Хорошее мореное дерево, кованый наконечник, утяжеленный шар набалдашника, удобный по руке, и, главное, никакого серебра, на которое колдовство ложится из рук вон скверно. Обычный предмет, какой есть у многих горожан - обороняться от собак, согнать в сторону обнаглевшего извозчика или промерить глубину лужи. Для драки тоже подойдет, особенно если, как у моей, сверху приделан добрый тяжелый набалдашник.
  
  Так что я проверил лунное колдовство, оно правда работает! Пока мы движемся в сторону полнолуния, от него будет толк. Как только луна повернет обратно, действовать оно станет слабее, в новолуние совсем пропадет, но потом луна возродится, и сила к моей трости-посоху возвратится. Мы ведь и не планируем задерживаться в Броме на месяц. На первое время хватит.
  
  Пес же опять повел меня к дохлой кошке. Мне даже показалось, в кустах над трупиком животного есть маленький неупокоенный фантом. Но я в Бромме не по кошачье-собачьим делам, поэтому прошел мимо, рядом с кладбищем нашел рабочую площадку каменотесов с заготовками памятников, подобрал подходящую поверхность и поймал часовой лупой лунный свет. Сразу скажу - у меня хорошо получилось. Даже не для новичка. Я горд собой. Лунная сила легла в мою трость как родная. Набалдашник у трости теперь теплый, а стальной наконечник, если присмотреться, слегка искрит голубым и зеленым, я чувствую, что вполне могу ею пользоваться, хоть пока не придумал, как и для чего. Просто учусь колдовать.
  
  Вернулся к себе на четвертый этаж, обнаружил неприятное. Пишу сейчас эти строки, и очень возмущен. Кто-то был в комнате, пока я выгуливал пса и ловил лунный свет. Бумаги сдвинуты к краю стола, дорожный сундук как будто поворачивали, и половик под ним сморщен двумя складками. Кто это был? Майор? Хозяйка проверяла, не украл ли я чего и не спрятал ли в свои дорожные вещи? Не знаю, но выясню. Я теперь кое-что могу, как мне кажется. Только нужно выспаться.
  
  
  
  * * *
  
  
  Душечке живется лучше всех. Его работа - исполнять мои приказания, а я ничего ему не приказываю. В итоге он третьи сутки предоставлен самому себе, и понятия не имею, чем на самом деле занят. Вчера он помогал чуть-чуть майору. Сначала с бумагами, потом побегать по городу и добраться до койки. Зачем братство послало нас в таком количестве, если в деле и одному делать нечего? Зачем нам отряд охраны? Для меня пока загадка.
  
  Пытался за завтраком читать местную газету, которая выходит раз в неделю. Чуть не заснул. Главная новость последних дней - недалеко от города на ферме пропала высокопородная заморская овца, привезенная на развод и для улучшения местного руна; вернувшему или сообщившему полезные сведения обещано вознаграждение. Почему-то мне кажется, что овцу уже не вернуть, и, пока наш разбойный табор мается дурью на постое за городом, местное тонкорунное овцеводство в большой опасности.
  
  Майор спустился к завтраку в состоянии относительно благополучном, но смотрел на меня косо, обиняками пытался выведать, когда же я наконец займусь настоящим делом. Что я заметил - пока он трезвый, он весьма нерешительный человек, много сомневается, оглядывается, неуверенно говорит. Но, стоит ему приложиться к своей волшебной фляжке, фон Боцце плавно и уверенно превращается в героя. Одно побочное действие у эликсира смелости - чем больше героизма у майора внутри, тем меньше он может что-то сделать внешне, ибо его не слушаются сначала ноги, потом руки, а потом и голова. Решительности море, возможностей пшик.
  
  Единственный способ поговорить с ним откровенно и по делу - за завтраком, где нам мешает хозяйка. Майор недоволен, бурчит мне какие-то полунамеки про давно подготовленные документы и ограниченные сроки, я отвечаю другими намеками. Дескать, все будет, дайте время. Мне мало прочитать руководство, мне нужно еще часть его выучить наизусть и выученное удачно применить, так что не все сразу. Майор говорил, я усложняю, задача моя проста - найти и упокоить. Я возразил, что у меня нет опыта. Все просто для тех, кто умеет. А я пока не нашел фантома там, где его видели другие, хоть и исходил вчера всю Бромму из конца в конец.
  
  Майор буркнул, мол, плохо искал. Я отвечал - пусть ищет сам, раз мною недоволен, потом зовет меня. Майор вскинулся, заявил, что вот и найдет, если я не способен, а еще добавил, что нам нельзя задерживаться, иначе наш постой слишком дорого обойдется братству. Я возразил, что не просил отправлять на мою охрану полк недисциплинированных головорезов, я мог бы поехать один, тогда бы сократил расходы братства раз в десять, и меня не донимали бы спешкой. Я привык все делать честно и обстоятельно. Майор возвел очи горе, сказал, что он терпит мою нерасторопность последний день, после чего будет вынужден составить на меня рапорт в братство. Я резонно отвечал, что не торопиться и делать все как следует меня просили в самом братстве, а спешка необходима только когда из одной тарелки едят трое.
  
  Здесь Душечка поймал намек и, под шумок нашего диалога, съел все булочки и опустошил кофейник.
  
  Утром я чуть не проспал, поэтому Тоби успел только вывести на пару минут по делам. Обстоятельно прогуляться (и вернуть лупу) мы пойдем с ним после завтрака. Молодой собаке обязательно нужен моцион, иначе она начнет грызть и портить хозяйские вещи - так сказали мне вчера обладательницы боевых матросских швабр. Перед выходом я проверил, как работает еще одно лунное заклинание, которое наложил вчера перед сном - 'темнота внутри'. Это второе удавшееся мне заклинание лунных рун, причем, днем оно должно действовать, потому что наложено изнутри сундука, где темно. Если какому-нибудь негодяю снова взбредет в голову порыться в моих вещах, сундук отобьет ему пальцы, потому что теперь на дневном свету или со свечкой открывать его будет небезопасно, он станет захлопываться.
  
  У заклинания есть некоторые неудобства - теперь я сам могу найти нужные предметы только в темноте. Но я, по крайней мере, знаю о ловушке, помню, что у меня где лежит, и могу найти необходимое наощупь, погасив свет или накинув поверх сундука одеяло. Бьет он сильно, может сломать кости. Не забыть бы самому, что сундук теперь с секретом.
  
  
  
  * * *
  
  
  Какой сегодня занятой и какой бестолковый день. Первая его половина. Мое вдохновение, приданное мне удачным лунным колдовством, всерьез поубавилось. Магия магией, но, когда дело доходит до работы с людьми, живыми ли, мертвыми ли, попадаешь словно двумя ногами в топкое болото. Это не музыка. Это не летит.
  
  Утром после завтрака я, по пути вернув часовщику лупу, направился в собор, чтоб поискать фантом на колокольне. Вчера я ходил вокруг, но не поднимался. Я старался, подгадывал время, чтобы прийти после службы и ни с кем ненужным мне не столкнуться. Но попал на похороны. Не знаю, есть ли во всей Бромме столько населения, сколько собралось тем утром в соборе и около. Я талантлив в своей области, я знаю. Уж если чутье меня поведет, так оно и приведет.
  
  К тому же, в городе начинают меня узнавать и, следовательно, поджимать губы и обходить, отвернувшись. Словно от меня можно заразиться какой-нибудь нечистью и стать таким, как я. Наивные чудаки.
  
  Я и сам сторонился похоронной суеты, держал собаку на руках, так что люди меня не очень беспокоили, однако ко мне все ж пристал фантом той древней старухи, которую вначале с огромным почтением вносили, а потом выносили из собора. Фантому было наплевать на отпевание и показную скорбь родственников, часть из которых знать ее не знала, а она не помнила их; старухе некто остался должен двадцать далеров по давно утерянной расписке. Бабке было сто два года, но она уходила в уме и почти при памяти, и обрадовалась, что нашла человека, который продолжает ее видеть и слышать. Пока я ждал свободного входа на колокольню, она засушила мне мозг требованиями пойти и разбудить совесть в том нечестном человеке, который даже на похороны не явился. Бытует убеждение, будто чем дольше жил человек, тем меньше при переходе в иной мир цепляется за этот, но здесь не тот случай. Из-за долга в двадцать далеров Бромму ждет еще одна неупокоенная сущность, готов поклясться лунной тростью.
  
  Всегда отдавайте долги, господа. Это в ваших же интересах.
  
  С колокольни открывается чудесный вид на охотничий замок, аккуратные фермы вокруг города, зеленое море лесных угодий и лиловые горы вдали. До границы отсюда миль двадцать пять, наверное. За горами лежит иное государство. Удобных перевалов вблизи нет, Бромма как потайное гнездо маленькой птички. Где-то оно есть, но мало кто заметит и знает про него. Хорошее место, красивое, чистое, но очень уж удаленное от светской, военной, политической и прочей жизни. Что за дрянь здесь произошла с этим убийством? На колокольне я не нашел фантома, но обнаружил его след сверху вниз. Я правильно понял - фантом не привязан к одному месту, он мечется между несколькими значимыми для него точками. Одна из них на колокольне, другая на соборной площади у фонтана, третья, как ни странно в полицейском участке. Таким образом побеспокоил он многих, и жалобы поступили со всех сторон.
  
  Интересно со мной ведут себя местные церковные власти. Меня для них как бы нет. На обед к бургомистру по поводу прибытия нашей делегации настоятель не пожаловал, от встречи со мной (я спросил через служку, нельзя ли мне расспросить его о встречах с привидением) отказался, сославшись на сугубую занятость. Но у меня такое впечатление, что делать в соборе я могу что угодно - хоть шарить в ризнице по сундукам. Я хожу с собакой под мышкой, в темных местах выбиваю тростью ненормально зеленые искры из каменной плитки под ногами, а от меня просто отворачиваются, словно меня не существует. Как почти не существует для всего мира маленькой Броммы. Хотя люди вокруг, наверное, не видят искр. Нужен дар, чтоб разглядеть зачарование лунного посоха на моей трости.
  
  Ничего не поделаешь, после обеда придется тащиться в древнюю сторожевую башню на горке, где располагается полицейская контора и в верхнем этаже вроде бы тюрьма. Там держат молодого священника, пока разбираться с ним и его делом не явился представитель церковников. В моих инструкциях значится, что с властями я должен контактировать лишь в самом крайнем случае, когда нет иного выхода. Для рутинных переговоров мой представитель Душечка, для более серьезных дел, если возникнут, - майор. Переговоры вести лучше в письменном виде, чтобы яснее отчитаться братству о проделанной работе. Позвал Душечку, впервые запряг его в работу - заставил составить в полицейскую контору письмецо. Пока попробую без майора. Благо он уже начнет к обеду подливать себе героизм из фляжки и в кофе, и в пиво, и даже в вино.
  
  Кофе в Бромме, кстати, варят преотвратный. Зерно пережарено, напиток пахнет горелым желудем. Пиво неплохое, нескольких сортов, местные вина не пробовал, по случайно услышанным словам - кислятина и дрянь, даже выдержанные. Но майор пьет и радуется.
  
  
  * * *
  
  
  А девочка-то, оказывается, была одного со мною дара. Видела мертвых и разговаривала с ними. Печально. Но - по порядку.
  
  Из-за обеденного стояла я вышел раньше времени, отговорившись делами. На самом деле причина была в том, что вдова, разложив на меня карты, сочла, что я, хоть и не мечта, но все же пригожусь. Первая из племянниц - рослая (и перерослая, как деревенская кобыла) девица с немытой шеей и гвоздичкой во рту, из-за которой толком не ела за обедом и говорила сквозь зубы невнятно, причем, предполагалось, что я сочту это за хорошие манеры, - заявилась к тетушке в гости. А я позорно бежал, забыл трость, едва не забыл шляпу, не слушал по пути пса и не поворачивал по его предложению в кусты, в кондитерскую или в чужой каретный сарай, хотя, предполагаю, во всех этих местах Тоби предлагал мне укрыться от подобных невест. Потайных мест в Бромме избыток, однако нужно держать себя в руках, у нас работа.
  
  Тюрьма, как я упоминал, стоит на горушке. Под нее отведена древняя башня -- часть укрепления или центральный донжон, после многовековых перестроек уже не разберешь. В башне новые деревянные перекрытия, скрипучие, как все дома вокруг, и узкая лесенка вверх вдоль округлой стены. У входа сидит писарь, строчит какой-то журнал, который при моем приближении спрятал. Начальник полиции спит после обеда и занят этим у себя дома, звать его писарь не советует - тот будет гневен, может все запретить. Вообще все запретить, о чем ни попроси, и растоптать хоть свод государственных законов, хоть именной княжеский указ. Так что пусть спит. На карауле в верхнем этаже башни молодой, начинающий жиреть балбес из местных сынков, приставлен к непыльной работе. Ну, как к работе - тоже спит на охапке соломы под стеной, уложив под голову мешок. Погоды пока позволяют бездельничать, зимний ветер с гор, зимой продувающий насквозь, еще не повернул на Бромму.
  
  Верхнего стража я растолкал, не опасаясь гнева и непозволения, предъявил полномочия от братства, распоряжение от бургомистра и сказал несколько внушительных фраз на его попытку сообщить мне, что бумаги мои серьезны, но он тут не командует, а, значит, решений не принимает и сделать ничего для меня не может.
  
  Спокойно живет Бромма, ой, спокойно. Мало где я встречал такое телячье непонимание, смирение и неповиновение одновременно, и бестолковое мычание в ответ на внушение и требования по праву. Похоже было, парню просто лень шевелиться. Я даже не смог толком объяснить ему, что мне разговаривать с заключенным ни к чему пока. Я зашел взглянуть - нет ли к предполагаемому убийце серебряной ниточки с привязкой от фантома. В итоге я сам выдернул у нерешительного сторожа кольцо из трех ключей, подобрал нужный и отпер дверцу, пока страж бездумно чесался и потягивался на своей соломе.
  
  Ниточка была. Но не холодная, как при вражде, зле, ненависти. Теплая, золотая. Так светятся святость, целомудрие и чистота там, где эти редкие явления можно увидеть.
  
  Зрелище, представшее передо мной, поначалу до дрожи меня удивило и оттолкнуло. Тюрьма тут не отличалась от иной монастырской кельи, полутемно, две узкие бойницы вместо окон, обе высоко, и одна заколочена, но воздух чистый. Кровать, стол, стул, миска, кружка. Ложка висит вдоль ножки стола на цепочке. Сиди и тихо молись, коли ты праведник. Умерщвлять плоть милое дело, никаких тебе искушений. Не считая того, что приходит фантом и то ли давит на совесть, то ли зовет за собой, то ли просто мешает молиться и спать.
  
  Юноша плоть умерщвлял со старанием и знанием дела. Грязная сутана и не менее грязная рубашка были спущены с его плеч, а кожа на плечах и спине, сколько можно было захватить, исполосована багровыми рубцами. Я, грешным делом, подумал недоброе и слегка похолодел внутри. Решил, что на допросе юнца били. Но присмотрелся и увидел, что следы оставлены ногтями. Грязными руками в молитвенном исступлении он рвет себе плечи, шею и спину. Сам юноша, черноволосый, с мазками какой-то копоти на щеках, растрепанный и бледный, сам как привидение, стоял в центре кельи на коленях и держал открытым молитвенник, в который не смотрел. При моем появлении, сопровожденном скрипом двери, он привел в порядок одежду, но не сразу. Сначала добормотал молитву и совершил земной поклон. После замер, как был, на коленях, не до конца распрямившись и прикрыв заложенную пальцем книгу.
  
  Я постоял столбом, поглядел. Не сразу нашелся, что сказать. Затем все же аккуратно представился, хоть это и не входило в мои планы, спросил, не нужно ли что. А Тоби резво подбежал и ткнул юнца носом в локоть. Тот вздрогнул. Но ради таких мелочей, как беседа со некромантом братства, молчание праведникам прерывать не положено, мне сделали знак, что нет, не нужно, могу убираться, и я велел мычащему стражу принести узнику тазик с водой - умыться, а то он весь в саже.
  
  -- Это не сажа, - сказал мне страж. - Это плесень с пола.
  
  -- Что ж, -- возразил я, -- если плесень, то и умывать ее не надо?
  
  -- Так он же молится день и ночь, замарается опять.
  
  -- Меньше демагогии, юноша! -- оборвал стража я. -- Идите и принесите. Никуда ваш подопечный не сбежит, я присмотрю.
  
  Грязь, показавшуюся мне копотью, я рассмотрел получше -- этот юный флагелланит, похоже, еще и бил себя по щекам. Все теми же грязными руками.
  
  -- Вы не делом заняты, святой отец, -- счел нужным сообщить я. -- Вы не изгоните так призрак, мучающий вас. Вы просто причиняете себе ненужные страдания, а это грех.
  
  Щенок лишь презрительно скривился.
  
  -- Бесы изгоняются молитвой и постом, -- перевел я для себя его несказанные слова. -- Вас так учили. Но у вас не тот случай. Вы невиновны, и бесы эти не ваши.
  
  -- Все бесы одинаковы, -- пробормотал сквозь зубы он. -- Среди них нет хороших. Как не бывает хорошего колдовства.
  
  -- Вы невиновны, -- повторил я. -- Ваш призрак пытается вас защитить.
  
  -- Вы говорите ересь, -- прошипел мне фанатик.
  
  -- Я хочу справедливости для мертвых и живых, иначе мертвые никогда не упокоятся, -- парировал я. -- Если с вашей точки зрения справедливость -- ересь, пусть так. Я вижу мертвых, я вижу связь неупокоенной души с вами. Что между вами и ведьмой случилось? Ведь это не было грехом?..
  
  Юнец молчал, сжав губы так плотно, что они в полутьме его каморы выглядели белыми. И тут Тоби, отбежавший было осмотреться в камере, резво подковылял кривыми лапками, подсунул свою узкую ушастую морду под безвольно упавшую ладонь флагелланита и что-то такое изобразил глазами, что парень очнулся. Мученик дернулся и почти неосознанным движением погладил собаку. А Тоби встал на задние лапы и заглянул священнику в лицо. Тот проглотил комок в горле.
  
  -- Она тоже говорила, что видит мертвых и вопиющую несправедливость. Врала! Вы... если так хорошо разбираетесь в мертвых, скажите ей, пусть уйдёт! -- заявил вдруг наш святоша неожиданно громко, отворачиваясь от всеразоблачающей собачьей морды. -- Скажите ей, мне не нужна ее любовь и забота! Пусть она меня оставит! И вы уйдите!
  
  После чего он раскрыл книгу и невидящим взглядом уперся в затрепанные страницы.
  
  -- Вам разрешено писать? -- старательно охлаждая от волнения голос, спросил я.
  
  Ответа не было. Тоби от последнего выкрика отбежал ко мне.
  
  -- Если разрешено, и вы решите объясниться, напишите мне письмо, -- сказал я. -- Господин полицмейстер знает, где я остановился в Бромме, мне передадут.
  
  После чего я собственноручно запер страдальца и отдал ключи ленивому сторожу, в грязном тазу тащившему грязную дождевую воду из бочки водостока на верхний этаж.
  
  Что я хотел бы сказать фанатику, но не сказал?.. Кем возомнил ты себя, дурачок? Будто тебя, как древних святых из легенды, искушают потусторонние силы? Ты пока не святой, привидения тебе лишь кажутся, а тот демон, который действительно навязался к тебе, называется нечистая совесть, и придумка эта исконно человеческая, ни к какой бесовщине и дьявольщине она не принадлежит. Ты в чем-то правда виноват. Нет, ты не совершил греха, ни блуда, ни прелюбодеяния, ни, тем более греха убийства -- тогда, при неупокоенности призрака, на тебе лежала бы видная мне печать. Но ты что-то мог сделать и не сделал, за что теперь себя наказываешь. Да и жизнь тебя наказывает. Тем, чем ты занят сейчас, ты ничего не исправишь. А делать по-другому тебя не научили. Мне очень жаль.
  
  
  
  * * *
  
  
  Слишком много умных развелось. Я, видимо, таскаю с собой дневник, чтобы переписывать их имена и выходки.
  
  После тюрьмы я отправился к тем столам на улице, где проводит вечера майор, но не нашел его там. Решил подождать, записал предыдущие наблюдения. Как раз успел поставить точку, и вдруг являются эти два героя -- фон Боцце и его добровольный адьютант Душечка, и заявляют мне, что я работаю плохо, а они, наоборот, хорошо. Что я слоняюсь по городу без дела, а им стоило только выйти из-за стола, и они нашли неупокоенную ведьму, мешающую добрым горожанам жить. Разумеется, все это не в прямых и оскорбительных выражениях, а вокруг да около. Но очень свысока. С уважением к собственным заслугам и с презрением к моим. Говорил, конечно, майор. Душечка просто стоял у него за спиной с умильной рожей и кивал. Но я и ему припомню.
  
  Хорошо, сказал я, подавив раздражение. Пойдемте вместе, вы покажете мне, что я упустил.
  
  С радостным предвкушением, как они сейчас будут учить меня делать мою работу, они повлекли меня все на ту же соборную площадь с фонтаном, где, якобы, в предзакатной тени от собора полчаса часа назад прохожие наблюдали нехорошее гнилушечное сияние, и неведомая сила перевернула нищему плошку с подаянием. Надо ли говорить, что я не увидел ни фантома, ни сияния, ни прохожих, ни даже пострадавшего нищего?
  
  -- Там! -- майор ходил вдоль края тени, тыча пальцем в узкий проход между собором и домом причта. -- Это было там!
  
  Сам он не совался. Даже края тени старался не переступать. Но там были простые вечерние сумерки, темные и густые. Я прошел от площади до стены крошечного кладбища, хоронить на котором перестали лет триста назад, заглянул за все углы и в две попавшиеся мне по дороге ниши, в которых было здорово нагажено, несмотря на то, что это стены собора, вернулся и развел руками. Ничего и никого.
  
  Майор надулся, словно его, как ребенка, обвинили во вранье. Душечка терпеливо склонил голову, но видно было, что верит он больше майору, я его не убедил.
  
  -- Я должен составить доклад в братство, -- скрипучим голосом сообщил майор.
  
  -- Пишите, -- разрешил я.
  
  -- У вас нет результатов, -- сказал он. -- Вы не упокоили грешную душу. Вы даже не видите, где она бродит. Опасаюсь, из-за эпидемии в Аннидоре, братство дало нам в помощь не вполне готового к службе упокоителя...
  
  -- Почему же, -- пожал плечами я. -- Мое отсутствие результатов и есть главный результат. Неупокоенная душа не была грешной. Она была одного со мной дара, при жизни говорила с мертвыми.
  
  -- По-вашему, значит, ее не нужно упокаивать, пусть бродит?
  
  -- Это значит, что она упокоится сама, когда закончит начатое ею дело. Главная трудность не в этой последней душе.
  
  -- А в чем ваша трудность?
  
  Я махнул рукой, подхватил с земли собаку и пошел прочь.
  
  Крепкие у меня, должно быть, нервы. Терплю. У меня нет трудностей. Это у них трудности. Отчет в братство мне придется написать свой.
  
  Неупокоенная ведьма прячется от меня нарочно, чтобы я искал причину ее неупокоенности по всей Бромме или по окрестным фермам, лесам и лугам. Меня и мой дар она видит точно так же, как увижу ее я, если встречу. Увижу и упокою -- эти заклинания, в отличие от обратных, поднимающих мертвых и вызывающих духов, крайне просты и затвержены мной еще в Аннидоре. Три раза по три слова, и дух окончательно уйдет за грань видимого мира. Духу будет больно, потому что он останется с грузом незаконченных дел и незавершенных намерений, но... Поэтому-то дух и избегает встречи со мной. А от живых в моем деле помощи мало. Рассказывать про боль мертвых живым -- все равно, что пытаться объяснить погрешности нечистого музыкального исполнения человеку без слуха. У него просто нет инструмента восприятия того, о чем я ему буду говорить. Он будет хлопать на меня глазами, недоверчиво качать головой -- как так, я слышу что-то, чего не слышит он, наверное, я вру о том, чего нет. Потом еще заявит что-нибудь вроде: "А я не согласен!"
  
  Но кто тебя спрашивает, милый мой, согласен ты или не согласен, когда есть объективные критерии. Конечно, ты не согласен. Вы, живые, глухи, вам наплевать на дела мертвых. Вы говорите: "Он мертвый, ему все равно". А мертвым не все равно. И мне не все равно, я еще не привык, что могу задавить силой какое-нибудь несчастное привидение, вырвав его из этого мира и отправив вон.
  
  Делать нужно правильно. Или не делать вообще. А правильно -- это чтоб совесть не болела. Глупо все. Во мне слишком много человеческого, а ведь я имею дело не совсем с людьми. Во что я ввязался? Кто это сказал, что колдовство для имеющего крепкий дар -- просто, весело, и не влечет душевных терзаний, поскольку уголовные уложения на тонкий мир колдовских энергий не распространяются?
  
  Да, я чувствую, что могу. Даже чувствую, что я силен. Мир должен быть в равновесии, и равновесие между мертвым и живым -- составная часть общего баланса. Для того и необходимы мы, упокоители-некроманты: мертвые обязаны быть там, а живые тут, если кто-то запутался, заблудился, мы уравновесим.
  
  А, кроме того, я должен кормить моих детей. При том, что любая из моих девочек, когда они станут постарше, может обнаружить в себе наследственный дар. И тогда -- кто знает? -- не окажется ли она на месте вот этой шестнадцатилетней ведьмы, которая что-то хотела, связанное с ее даром, а ее убили?
  
  И как мне быть? Пути у меня два: расставить ведьме ловушку, поймать ее и упокоить, либо найти, куда она меня ведет, тогда она упокоится сама, если я пойму, чего она хотела, и закончу ее незавершенное дело. Собственно, метания ее по Бромме, насколько я сейчас понимаю, это попытки найти кого-то, кто способен ее услышать и помочь, а все кругом пока что только шарахаются от беспокойного свечения. Меня она просто боится. Именно потому, что я могу расставить ловушку, поймать и упокоить. Любой другой некромант, не новичок, как я, именно так и сделал бы. Сразу. А я чего-то деликатничаю.
  
  Ладно, пора спать. Натоптал сегодня мозоль, путешествуя по Бромме с результатами и без результатов. Завтра первым делом в аптеку и купить пластырь. Кто знает, куда и сколько мне еще придется ходить.
  
  
  * * *
  
  
  Мне тоскливо и неспокойно. Дети далеко, работа моя уткнулась в клубок неприятных затруднений, а Бромма ничуть не похожа на шумный, суетный Аннидор, к которому я так привык, своей пряничностью она меня не усыпляет и не умиротворяет. Здесь можно не запирать на ночь двери, но в темноте чувствуешь себя только тревожнее из-за звенящей тишины, прерванной изредка собачьим лаем или колотушкой ночного сторожа на окраине. Ощущения нехорошие.
  
  Утром от хозяйки (или от меня, как жениха) сбежала кандидатка замуж, девица с немытой шеей. Перед отъездом разговор с тетушкой в гостиной был у нее такой: "Этот ваш волшебник, тетушка, дурак надменный. Дутый индюк он, вот что! Много о себе понимает, наверное!" Что ответила тетка, я не расслышал, но ничего ласкового, мол, ты, такая сякая ничего и никогда, а девица в ответ по-кобыльи фыркнула и иноходью ринулась прочь, топоча копытами и производя на соловьиной лестнице не музыку, но звуки, похожие на артиллерийский обстрел -- свист ядер, гром выстрелов.
  
  Ну, на счастливого, как здесь говорится. Не на меня.
  
  Встал я сегодня рано, спать мне не давала совесть. Всю ночь ворочался, не мог уснуть, потом снились кошмары в полицейской башне. Проснулся в таких разбросанных чувствах и под таким давлением безотрадных обстоятельств, что решил забыть про приказ братства не мешаться властям и предоставить им делать их работу, как они ее сами понимают. Я снова влез в местные полицейские порядки.
  
  Пошел к полицмейстеру домой, вытребовал его из спальни (он вышел в рубахе и ночном колпаке, но побритый и бодрый) и заявил ему, что молодой идиот, запертый им на верхнем этаже сторожевой башни, ни в чем не виноват, и, если его оставить так, как есть, он доведет себя до болезни, -- возможно, до душевной, то есть, неизлечимой. На что ответ я получил твердый и непререкаемый, о котором сам не подумал в стремлении к справедливости, и который в один миг поставил меня на место: если молодого идиота не держать там, он сиганет с колокольни, как та ведьма; он пытался.
  
  Потому юный придурок, виновен или нет, будет сидеть под замком, пока его не заберут свои, чтоб городским властям не пришлось отвечать за новую смерть, а мне, некроманту, не прибавилось бы работы, с которой я, похоже, и без добавок не справляюсь.
  
  В общем, меня отчитали как мальчишку, и выглядел я, по меньшей мере, чудаком с утра пораньше. Вот, нет мне покоя. Зачем я пошел? Мог бы и сам догадаться, что юнец представляет опасность не для общества, а, в первую очередь, для себя самого. Хорошо, что я теперь колдун, мне многое прощается. Могу себе позволить делать глупости, если заранее приму загадочный вид. Не помню только, принял ли.
  
  Оправдаться мне было нечем, я спешно попросил извинения за непозволительно ранний визит и ретировался. Был смущен, поэтому на обратном пути повернул не туда и еле выплутал из городских переулков, где в такую рань не у кого было спросить дорогу. Тоби понял мои затруднения и вывел к фонтану, где я остановился подумать.
  
  Уже заметно, что наступает осень. Солнце по утрам долго не отрывается от полосы зари, вначале красит шпили собора и колокольню розовым, потом розовое сменяется тяжелым расплавленным золотом, потом свет делается обычным дневным, бледным, прозрачным, и далекие горы протаивают сквозь дымку. Из сине-голубых они становятся того необычного то ли лилового, то ли серо-розового цвета, который так удивил меня, когда я разглядел их впервые.
  
  Подумать мне нужно о многом. В основном, не беру ли на себя лишнее, занявшись правдоискательством и озаботившись справедливостью, которой от меня не требуют и не ждут. А у меня в мировоззрении кризис. Я должен понять, где я, что я и кто я.
  
  Но как я утром ни крутил в уме свои задачи, получалось, что, не добившись правды, я свою работу не сделаю. Или просто не понимаю, как ее можно сделать иначе, не вижу другой путь. Мертвая ведьма чего-то хочет от жителей Броммы. Чего-то, что они или не дали ей при жизни, или остались должны после смерти. Иначе никак. Нужно решить ее загадку, и всем нам станет лучше, и мертвым, и живым.
  
  Через четверть часа открылись двери магазинчиков, ноги понесли меня в местную книжную лавку. Книг мне не нужно, я себя очень ограничиваю в их покупке, поскольку, дайте волю, и все деньги я стану тратить на книги. Но в лавки книготорговцев захожу часто -- погладить старые корешки, полистать страницы, посмотреть, что появилось нового, что отыскалось старого. Книги в Бромме либо хороши, но очень дороги, либо дешевы, но глупы. Серьезные издания по истории, философии, различным наукам в Аннидоре, например, можно приобрести почти вдвое дешевле. Знания здесь ценят, вот только из-за этого они становятся не всем доступны. А вполне доступные современные романы на серой бумаге я не читаю.
  
  Решил утешить себя газетами, но и здесь выбор оказался скудным: местный еженедельник, отпечатанный кустарно местными энтузиастами, -- его я уже видел, -- восьмидневной давности столичные "Добрые известия", рассылаемые заранее, так что новостям в них не менее десяти дней, и еще, как ни странно, стопка соседских, заграничных, странноватых даже с виду изданий. Они продавались хозяином как оберточная бумага, были куцего формата и неряшливой печати, но выглядели словно только что вынуты из-под станка. В принципе, ничего удивительного в том, что заграничная пресса здесь свежее аннидорской. Граница в двадцати с небольшим милях, столица же от Броммы отстоит почти на четыреста. Я взял две последние беррийские и нашу столичную, причем, столичную мне отдавать не хотели, она была кем-то заказана, но я настоял, пообещав вернуть, как прочту.
  
  На беррийском я читаю сносно, и потянулся к иноязычным листкам потому, что это самые свежие новости, какие только можно достать в Бромме. Пишут же и в наших газетах, что происходит в соседних государствах?.. В "Добрых известиях" никаких важных событий обнаружить не удалось, известия были спокойны, как пруд, задушенный ряской, даже в особой рубрике "беспорядки" там лишь живописалась лошадь, сбежавшая вместе с ландо и забрызгавшая грязью гуляющих благородных дам.
  
  Зато беррийские газеты изумили меня до озноба.
  
  Собственно, пройди они столичную цензуру, из них не осталось бы даже заголовков, несмотря на то, что лютостью наша цензура не страдает, и при ней какого только свободомыслия не печатали. Но в листках этих содержалось столько пороха, заложенного под общественные нормы, мораль и право, что не нужно было даже искры, они могли самовозгореться от собственного горячечного жара.
  
  Одна называлась "Пламя народного гнева", другая "Народный трибун". Я понял, что совершенно не представляю -- а что же творится там, за лиловыми горами, если в газетах у них пишут "для свержения узурпировавших власть земных кумиров, именующих себя князьями и королями, сперва нужно свергнуть кумира небесного, именуемого бог, тогда только человечество истинно освободится от цепей и оков, и начнет новую жизнь", и "долой церковь, долой разврат, который навязан нам посредством жен, детей и брака как обязательный для человека; свободное человечество должно быть свободно от страстей не по повелению свыше, а по строгости разума и воспитанию через общество". Далее, между пламенными призывами к свободе, я прочел якобы научные размышления о том, что лягушки, например, как и другие насекомые, падают с неба взрослыми и окончательно сформировавшимися, они могут затем размножаться в воде, а могут зарождаться в облаках силами всемогущей природы, следовательно, обязательной потребности в быте и семье у живых существ нет, и учиться народной свободе и общественной пользе любое существо, включая человеческое, должно без костылей из семьи, самостоятельно, как только станет способно ходить.
  
  Лягушки эти, причисленные к насекомым, и дети, учащиеся свободе без семьи, почему-то впечатлили меня больше призывов свергнуть земные и небесные власти, я даже вынужден был протереть глаза платком, словно мне попал в них песок, а не слова.
  
  Два года назад там, за лиловыми горами и еще дальше на юго-запад, казнили на площади короля и королеву, а несовершеннолетний наследник сгинул в тюрьме. Бежать далеко за океан удалось только двум старшим принцессам, от которых сейчас ни слуху ни духу, но за ними, по словам нашей прессы, были посланы шпионы-убийцы. Потом в Иберрине последовательно казнили аристократов, вождей переворота, пытавшихся стать новой аристократией, купцов, ведущих нечестную торговлю -- ведь любая торговля нечестна по определению, поскольку несет торгующему выгоду, -- военных, способных установить в перевернутой с ног на голову стране диктатуру, и кого-то еще, кого ловили там и сям, через год все уже перестали понимать, кого именно, за что и почему, да еще и наши газетные писаки многое перевирали, внося в заграничный хаос свою лепту.
  
  Бромма, думал я вчера, живет спокойно?
  
  Нет, спокойно живет все наше княжество, большое, мирное и все еще относительно богатое. Тот мятеж, который шел на Аннидор с юга, не нес с собой таких слов, такого учения и таких призывов, как я прочел в беррийской прессе. Он вызван был засухой, неурожаем и примитивной жаждой грабить, захватить чужое. Бунтовщики не называли себя народом, не выражали народный гнев, не искали и не требовали свободы. Они хотели равенства, но равенство это понимали как сытно жрать и вволю спать, ничего не делая для общественной пользы. Лишь по условной аналогии их нашествие мы называли революцией. Наши революционеры вскрывали хлебные склады, громили лавки и поместья, а не рубили головы на площадях. Наевшись и напившись, они не думали о воспитании детей и падении с неба физически и социально сформировавшихся лягушек, они тащили с кухонь медные кастрюли и из шелковых портьер кроили себе штаны по одинаковому фасону для всех ради равенства и даже братства. Все это без лозунгов и без газет.
  
  Обе эти возмущающие душевное спокойствие газетенки я прочел не по одному разу. Во-первых, чтобы правильно понять прочитанное. Во-вторых, чтобы убедиться: это не я дурак, это действительно именно здесь и именно так написано. Тоби успел дважды перепрятать рыбью голову, а потом разыскать и съесть ее прежде, чем я пришел в себя от "новостей".
  
  Честно признаюсь, подобной ереси я в печатном виде никогда еще не встречал. У меня возникла потребность немедленно поговорить об этом с кем-нибудь здравомыслящим. Хозяина книжной лавки, который говорит, что не читает этих листков, соответственно, либо понятия не имеет, что продает, либо прикидывается дураком, держа на прилавке бомбу, за здравомыслящего я не счел. Я спросил его, где он берет эти газеты свежими. Ответил -- привозят особенные люди (тут он повел глазами, словно эти "особенные люди" были благородными разбойниками из сказки), когда свежие, когда, бывает, и лежалые, уж как повезет. Газеты эти дают ему совершенно даром, он продает их по грошу на обертки или для любой другой бумажной надобности. Их с удовольствием берет цветочница, и рыбу на рынке заворачивают в них же. Другие городские надобности тоже щедро обеспечены бумагой, которая весьма мягка, если размять. Когда даром дают -- отчего не брать-то?
  
  В столице за такое "даром" он давно сидел бы, и не в курортной башне Броммы. Под герцогским замком есть древние подвалы, сквозь стены которых не проходит даже колдовство. Впрочем, я ничего такого не сказал хозяину, отдал "Добрые известия", приобрел еще пару экземпляром "Народного гнева" и отправился к майору. Вернее, хотел отправиться к майору, но Тоби, поводырь удачи, отказался возвращаться на квартиру и упрямо заворачивал меня в другую сторону. Я рисковал опоздать на завтрак, но, памятуя прежние находки Тоби (дохлого кота -- зачеркнуто), решил -- или был вынужден -- подчиниться. Мы быстро пошли мимо рынка, миновали окраины, кладбище, и оказались на дороге, которая вела в лагерь нашего разбойничьего войска, где нас встретил старый Фальк. Он налил мне миску вчерашней чечевичной похлебки с бараниной, разогретой в большом котле на завтрак, а Тоби выдал кость. Фальку-то я и рассказал про беррийские газеты.
  
  Не знаю, чего я от него ждал. Что он скажет мне: "Сынок, это болтовня глупцов, просто кому-то некуда девать бумагу, вот он ее и пачкает прежде, чем она пойдет на иные бумажные надобности. Нам ничем этот заворот мыслей не грозит, просто люди созданы криво, они не могут не трепаться и не врать". Или нечто вроде того.
  
  Но Фальк только дал мне какой-то простецкий пластырь от натертой моей неспокойной беготней мозоли, потом хитро мне подмигнул, велел наедаться впрок, потому что в городе меня так не покормят, а сам приобнял Тоби ладонью за шею и зашептал ему в ухо, косо поглядывая на меня. Цирк, подумал я. Теперь инструкции не ввязываться во всякую ерунду и гнусное бумагомарательство есть не только у некроманта, но и у его пса. Желание обсуждать беррийские газеты с майором у меня, однако, пропало. Идти с листками к полицмейстеру -- тем более, у него с глупостями я сегодня уже был. Я скомкал листки и бросил в угли под котлом, а Фальк одобрительно кивнул.
  
  Тут к нему заявились с лошадью из деревни -- у кобылы отняли жеребенка, она опухла от молока, нужно заговорить. Фальк оставил меня, хлопнув на прощание по плечу, и мы с Тоби вернулись на ведущую к городу дорогу, прямо к столбу с указателем, который я, пробегая мимо с газетами, подробно не прочел. Теперь же обратил внимание, что как там расписаны направления: если свернуть по этой дороге в противоположную от города сторону, можно как раз прийти к хутору, где выросла неупокоенная колдунья. У хутора название, которое мне пропустить нельзя -- Могильцы. Еще дальше, вверх по лесистому холму, дорога поворачивает к охотничьему замку, о чем на указателе было четкой черной краской приписано "без сугубой надобности просьба не шататься".
  
  Я поглядел на Тоби, Тоби бодро повилял мне хвостом. Он был готов продолжать приключения. Что ж, сказал я, на завтрак в город нам теперь не нужно, значит, пойдем в Могильцы.
  
  В Могильцах я сейчас все это и пишу, потому что в городе из-за нашего похода пропускаю не только завтрак, но и обед. Сегодня я не выспался и что-то устал. Отдохну немного, отправимся в обратный путь, и надо будет до ужина прилечь.
  
  Что мне рассказали здесь, не знаю, стоит ли записывать. Крайне скверные сведения, и все поперек выданного мне указания категорически не лезть в эти дела. Колдунья не дочь воспитавших ее людей. Двенадцать лет назад ее, трехлетнюю или четырехлетнюю, оставила на хуторе беррийская оборванка -- цыганка, гадалка, циркачка, неизвестно. Действительно, такие тогда были времена -- бродяги детей подбрасывали, а не крали. Девочку забрали в бездетную семью, она росла умненькая, красивая, бойкая, способная, но очень своевольная, совсем не терпела принуждения, если хотела -- делала сама, много и хорошо, не хотела -- никакими силами нельзя было ее заставить. Рано развилась и повзрослела, сама об этом не думала, но парни липли пуще мух. Приемные родители к ней очень привязались. Пожалуй, что всерьез ее любили. По ненаигранному горю в их словах и на их лицах это очень заметно.
  
  Здесь же я договорился о стирке. Потому что в Бромме очередь к прачке оказалась на неделю, или платите за срочность втрое. Нет уж, я лучше прогуляюсь. Если знать дорогу, то даже недалеко.
  
  А государство там, за лиловыми горами, лежит неспокойное. Два года назад и год назад у них одна за другой случились две революции, а двенадцать лет тому они проводили сельскохозяйственную реформу, боролись с бродягами и попрошайками, пытаясь прикрепить их к земле и труду чем-то вроде рабства. Беженцы от этого прикрепления спасались так, что наполнили сказками о беррийских безобразиях даже далекий от границы Аннидор, как я вспоминаю. Действительно, было такое -- люди, и не только бродяги, но и музыканты, актеры, поэты, спасались от какой-то несуразицы, в точные оттенки которой я в то время не вникал.
  
  Так вот, возвращаясь к прежней теме: девица как раз поссорилась с родителями из-за очередного запрета. Едва пройдя конфирмацию, она чем-то раздраконила главного соборного святошу, настоятеля из Броммы. Тот выгнал ее с исповеди, наложил епитимью, грозил полным отлучением и на месяц запретил ходить на службы в собор, но если б она его слушала! Приемные родители просили меня не думать о девушке плохо, не брать во внимание ссылки на ветер -- "говорят, что...", "все слышали, что..." Говорят и все слышали, что это какой-то разврат, то ли настоятель пристал к девице, то ли девица повела себя нескромно с настоятелем, но люди глупы и судят о других по себе. Было нечто другое. Возможно, связанное со способностью девицы говорить с мертвыми, которую та не скрывала, по молодости и глупости даже хвасталась, нарочно этим пугая.
  
  А звали ее Мария-Аннетта, она упала с колокольни в прошлом месяце тринадцатого числа. В этот день я попрощался с семьей, поступая на службу в братство. Мою старшую дочь зовут Аннетта, младшую Мария. Уйду ли я когда-нибудь от злостных совпадений? Нужно побыстрее сворачивать это дело, майор прав. Я чувствую угрозу.
  
  Фантом я опять не нашел. Он был здесь, но меня он, как все понимают, не дожидается.
  
  
  
  * * *
  
  
  Начинаю новую тетрадь (прошлую исписал под корку) со шпионской находки. Вечером мое старое перо из-за неумеренного употребления на деревенском неровном столе пришло в негодность, я отправился к Душечке, рассудив, что он писарь, и перья у него должны быть в запасе. Душечку не застал (где-то бродит вместе с майором), однако дверь в его, так сказать, покои, оказалась без запора. Я вошел, открыл стоящую на виду походную конторку, взял перо и уткнулся взглядом в клочок бумаги, на котором дурак наш Душечка то ли отрабатывал почерк, то ли проверял, насколько хорошо очинил перья. В переписанных им семи днях недели он сделал восемь ошибок, но примечательно не это. Даже не то, что я сейчас оправдываюсь перед тетрадью за ненамеренный обыск. Дни недели Душечка записывал по-беррийски.
  
  Я аккуратно вложил взятое перо обратно в футляр, закрыл конторку, стараясь, чтоб не скрипнула, и, пятясь, удалился. Перо, которым сейчас пишу, выпросил у вдовы, дрянное и куриное, царапаю им, словно когтем; неудобно, я не привык к куриным мелким перьям, но записи свои из-за этого не брошу. На сегодня, пожалуй, всё, спать, завтра снова пойду в Могильцы, уже отнял у своего злобного сундука белье. Если за окнами не полностью стемнело, сундук нервничает, когда его открывают. Едва заметно дрожит и еле слышно рычит (слышу не только я, Тоби приподнимает уши и щетинит шерсть от этих волн недоброжелательства). Что за душа в него вселилась? Полнолуние через четыре дня, не стал бы обкусывать мне руки даже ночью. Признаю: наложить заклятье проще, чем просчитать последствия колдовства. Как снять заклятие темноты, мне неизвестно. Хорошо, что трость пока ведет себя послушно и смирно.
  
  В оркестре мой годовой доход со всеми выплатами составлял четыреста далеров, в братстве мне обещали тысячу и выдали двести авансом, в счет будущих заслуг. Несмотря на это, местные цены у прачек я считаю завышенными. Мне не следует, подержав в руках первые крупные деньги, уже считать себя богатым и обеспеченным человеком. Экономия мне нужна ради детей, чтобы устроить им лучшую жизнь. Братство, впрочем, нужно мне для того же, и это печально. Я продался. Неизвестно в какое рабство. Не оправдываю себя, но плохо когда дома либо холодно, либо есть нечего, либо дети растут, а на новую обувь нет денег. Лучше уж страдать мне, чем им.
  
  Пятки болят, кроме прачки мне скоро понадобится башмачник.
  
  
  * * *
  
  
  Денек сегодня выдался суетный. Не знаю, как записать, ничего не пропустив. Сижу сейчас мокрый, продрогший, камина в моих комнатах нет, сушиться негде. Собаку надо бы помыть, но собака устала и мертвецки спит. Сам я заснуть не могу.
  
  Утро начато с того, что я, не к трапезе сказано, приглядывался к отхожему месту в доме. Занятие не для некроманта, но вчерашние беррийские газеты и записи Душечки не шли из головы. Обрывков тех самых газет не нашел, что слегка меня успокоило. Значит, безумная пресса имеет по городу не слишком широкое хождение.
  
  С раннего утра меня прямо подмывало пойти в книжную лавку и спросить, нет ли газет еще. И они там, конечно же, были. Причем, свежие. Ночной привоз, с гордостью объявил хозяин. Жаль, я не могу ничего понять в датировках. Вчерашняя дата "шиповник фрюктидора" ни о чем мне не говорит. Сегодняшний "лесной орех" понятен еще меньше. Хозяин уже прознал, что я "тот самый колдун", потому я пристально поглядел на него и еще раз поинтересовался: кто привозит эти пачки с завидной регулярностью?
  
  -- Контрабандисты, -- с некоторой заминкой сознался он, зная, что колдуну не следует врать.
  
  -- Для кого? Кто в городе говорит по-беррийски?
  
  -- Контрабандисты, -- сказал хозяин, честно глядя мне в глаза. -- Только говорить-то они говорят, а вот читать не умеют. Для кого привозят -- очевидно же: для всех!
  
  На том я его и оставил. Вернулся к завтраку, но не рискнул по-бюргерски провести его за свежей газеткой, свернул листки поплотнее, сунул за пазуху и дожидался момента, когда останусь один. Как на грех, одного меня оставить не торопились. Душечка суетился без причины, он потерял вчера кисет с запасом табака, но надеялся найти. Майор смотрел на него, а, заодно, и на меня, скорбно, словно мы оба слабоумные. Я допил кофе, раскланялся с хозяйкой, и, прихрамывая, отправился в путешествие с бельем.
  
  На этот раз путь в Могильцы показался мне короче. Пластырь я наклеил удачно, к Фальку по пути не заворачивал. Могильцы -- маленькая деревенька или хутор в четыре дома и три сарая, живут в ней сплошь родственники, старшая семья и взрослые дети. Два дома новых, два старых, рядом небольшое пастбище и дубовая роща, дальше -- заповедный лес для княжеской охоты. Работают кто на себя, кто в замке, молодые ребята состоят в егерях. Хозяйка дальнего крайнего дома, приемная мать умершей ведьмы, обещавшая мне стирать, с утра ушла в замок доить коров и еще не вернулась. Под соломенным навесом во дворе, за столом, на котором я вчера привел в негодность свое последнее перо, я расположился почитать, что пишут беррийцы, как дела у них за горами.
  
  Новые газеты были не те, что вчера. "Глас разума" и "Тихий мысленник".
  
  "Глас" вещал про возврат к народу путем критического самосознания. "Революция хороша, -- было написано там, -- когда сменяется старый порядок порядком лучшим, порядочнейшим. Но хороша ли она, когда сменяет порядок полным беспорядком, хаосом и развалом? Уместно ли продолжать лить кровь на площадях, когда Республика и так обескровлена гражданскими столкновениями, люди голодают, хлеба не хватает, дороговизна ужасающая? Нужно искать новые пути, свежую кровь, нужно вовлекать в водоворот Революции всю мировую общность сознательных, грамотных людей, нужно закреплять достигнутые моральные успехи, превосходство нового народного сознания над старым монархическим и рабским, а не ежедневно работать Кровожадной Машиной. Свободные люди должны идти и нести свободу от монархического рабства по всей земле, не отвлекайте их казнями от великих дел!"
  
  "Мысленник" сумел удивить меня еще больше, хотя я считал, что дальше некуда. В нем, помимо объявлений о продаже революционных знамен и красных колпаков со скидкой, призывов вступать в Народную Гвардию с последующей амнистией для согрешивших монархическими идеями и аристократическими идеалами, была помещена огромная статья "Что такое магнетическая свобода", из которой я понял только глаголы, союзы и предлоги. На обратной странице ютилась некая "Полемика на Манифест Механистов", где говорилось, что, женщины и мужчины, безусловно, должны быть равно свободны в свободном обществе, но первая свобода, которую получили от Революции женщины, и первое равенство -- это право взойти в общем строю на эшафот и положить голову под нож Машины. Прочесть "Мысленник" я успел, обдумать -- нет, вернулась моя задержавшаяся прачка.
  
  Между делом, отдавая сверток и деньги, я спросил ее, чем занималась погибшая девушка -- на кого-то работала, у кого-то училась? Ее приемная мать посмотрела на меня подозрительно. Я и стоил того: второй день не успокоюсь, прихожу с одним и тем же. К тому же, сегодня взял с собой черный плащ, так как утром было свежо.
  
  -- Зачем вы спрашиваете? -- задала она мне вопрос.
  
  -- Я некоторым образом могу похлопотать, чтобы ее могилу перенесли из-за ограды на кладбище.
  
  -- Что вы колдун, я знаю, -- сказала она. -- Кроме того, что вы колдун, вы кто?
  
  Вот именно: я кто? У меня несколько лиц и много ролей. Я музыкант, я отец, я ученик, я экспериментатор, я человек на перепутье, я начинаю новую жизнь, я покровитель потерянных маленьких собак. А еще я не знаю, что говорить. Расспрашивать я готовился; к тому, что будут спрашивать меня -- нет.
  
  -- Я, -- отвечал я, -- из колдовского братства Аннидора. Ваша девочка не самоубийца. Мы не любим, когда убивают наших, даже в братстве не состоящих. У вашей девочки ведь был колдовской дар?
  
  Женщина отвернулась и сказала:
  
  -- Я вам постираю, раз уж обещала, но больше сюда не приходите!
  
  Я хотел уговорить ее, чтоб не сердилась на мои расспросы, я же хочу помочь. Даже взял Тоби на руки, надеясь, что он состроит умильные глазки. Но Тоби, если ему надо, умеет состроить и опасную рожу, так что вышло все наоборот. Черная собака скалилась, и некроманту отказали впредь от мыльной лохани.
  
  -- Хорошо, -- сказал я покорно. -- Когда можно забрать белье?
  
  -- Назовите адрес, вам принесут, -- через плечо бросила мне женщина и пошла прочь с моим свертком.
  
  "Какая муха тебя укусила?" -- спросил я пса, когда мы вышли на дорогу. Но Тоби безмятежно махал хвостом и что-то вынюхивал на обочине. Я посмотрел направо, налево. В одну сторону дорога спускалась к Бромме, в другую вела через рощу к замку. Назло черному псу я повернул в рощу.
  
  
  * * *
  
  
  Что делать, когда чувствуешь -- ты действуешь неправильно, идешь не тем путем и не туда? А что делать, если чувствуешь, что и путь тот, и дело верное, но после будешь бит?..
  
  У меня мрачные взгляды на будущее. Записываю для памяти себе, или в назидание другим, чтобы не повторяли моих ошибок? Тоже не знаю.
  
  В конце выбранного пути у меня состоялся странный разговор. Дальше ворот перед парком меня не пустили, но мне хватило. Вход и выход по паролям в охотничьем замке соблюдают как в присутствии князя, даже жестче. Пройти без разрешения и приглашения на дворцовую кухню, а уж оттуда попасть во дворец в Аннидоре, знаю даже я. Здесь я, считайте, поцеловал решетку ворот и отправился восвояси в Бромму.
  
  -- К кому? -- вопросил меня седоусый одноногий страж, выглянув из выкрашенной в дозорную полоску будки и сурово глядя сквозь решетку ворот.
  
  Одет он был в сильно поношенную солдатскую форму прежнего регентства, надставленную в боках и с перешитыми на деревянные пуговицами. Значит, в замок нанимают на службу военных инвалидов. Как у нас в братстве -- дисциплина, честь мундира, полезные люди. С ними можно спекулировать понятием "честь", и они отзовутся в нужную сторону. Но, может, конечно, солдат принят на работу и из благотворительных соображений, зол я на людей, пишу и думаю плохое.
  
  У меня не нашлось правдивого и точного ответа на его вопрос. Я промямлил нечто вроде "гулял с собакой, вот, забрел, дорога красивая".
  
  -- А! -- сказал мне страж. -- Я-то думал, вы к профессору. К нему одному у нас гости все ходят и ходят хотя, казалось бы... У меня на вас, таких, глаз наметан!
  
  -- Простите, -- не понял я, -- что за профессор?
  
  -- Ночью к нему надо, ночью! Днем не принимает! -- объявил страж, повернулся ко мне спиной и исчез в своей будке, а я как был, так и остался за воротами.
  
  -- А ночью откроете, добрый человек? -- повысив голос, спросил я.
  
  -- Ночью он сам выйдет. Если вы ему интересны, -- раздалось из будки, и громко, со скрипом, захлопнулась невидимая с дороги дверь.
  
  Проболтавшись зря первую половину дня, я вернулся в Бромму с ощущением, будто поссорился со всеми в мире и никто мне не рад, кроме пса. Но и пес насторожен, смотрит с сомнением. На улице меня дважды останавливали. Один раз глупо спросить: "Скажите, это правда вы?" -- на что я ответил: "Нет, это не я". Второй раз с просьбой зашептать больной зуб. Я не целитель, не занимаюсь. Еле прояснил эти недоразумения, добрался до своего четвертого этажа, отворил окно, сел у подоконника поглядеть на улицу и подумать. Солнце стояло над лиловой горной далью, смотрело на ратушу, на собор, на летающих вокруг колокольни голубей. Майора и Душечки наверху не было слышно. Душечка переметнулся -- мне секретарь не нужен, а майор привык к наличию ординарца. Пусть.
  
  Собака и сундук вели себя недружно. Собака рычала на сундук, сундук на собаку. Разговаривали. Вернее, тоже ссорились. Решил -- прилягу до обеда, там посмотрим. Прилег и проспал все на свете, включая обед.
  
  Потом все и началось. Прибежал Душечка, кричит: "Господин колдун! Господин колдун! Мы поймали покойницу, майор ее держит, меня послал за вами, чтобы не как в прошлый раз! Спешите!" За окном сгущались осенние сумерки, в комнате из-за открытого окна сильно похолодало, Душечка стоял над душой и от суетливости едва не тряс меня за шиворот, чтобы я собирался и бежал скорее. Я схватил плащ, трость, пес увязался следом сам, и мы поспешили. Что за таланты у майора, думал я, и как это он ее держит, если я не имею способности подолгу держать фантомы, могу поймать, чтобы успеть произнести заклятье, могу позвать но они, если успеют, растворятся, а, если не хотят моего внимания, могут не послушаться?
  
  Майор торчал все там же -- у боковой стены собора. Причем собрал вокруг немалое для тихой Броммы количество публики. Фантом он держал очень просто -- ругмя ругал его своим каркающим резким голосом, не стесняясь в выражениях оттого, что в зрителях есть дамы.
  
  Публика, особенно женская ее часть, делала вид, будто прикрывает уши, на самом деле внимательно следила за действом. Фантом заметен был издалека -- он светился так ярко, что виден был почти любому без колдовского умения зреть невидимое. Я, пробегая, толкнул майора, чтоб тот заткнулся, майор отступил, довольно потирая руки. Взбешенный руганью майора фантом метался между стенами, высекая из темных камней белесые мертвые искры и оставляя за собой в воздухе бледный тающий след. "Двадцать далеров! -- бушевал он. -- Вернуть, где брал! Мошенник! Вор! Предатель!.." Заклинание упокоения я выпалил сходу, и нечаянно очень громко и быстро, чтоб не пресеклось разогретое дыхание -- мы с Душечкой очень спешили, весь путь я почти бежал. Эхо отразило мой голос от стен, поэтому эффект был неожидан даже для меня. Фантом взорвался яркими брызгами, откалывая каменное крошево с контрфорсов с сбивая черепицу с соседнего здания. Впечатление было, словно в стены попало и отскочило рикошетом хорошего калибра ядро. С колокольни взвились голуби, с помоек вороны. Глазеющая публика шарахнулась назад и в стороны. Я пригнулся, получил шрапнелью осколков в плечо, и по краю шляпы, взвыл мой пес и бросился ко мне, в воздухе прогрохотало: "Двадцать далеров отныне должен ты!" -- и черная тьма между стенами вроде бы стала немного прозрачней, светлее.
  
  Оседала пыль, рассеивался мрак. Я оторопело оглянулся, отряхнул одежду от каменной крошки, схватил за ошейник Тоби, который прыгал, пытаясь лизнуть в лицо, словно я избавился от опасности, которая понятна была собаке, поднял пса и прижал к себе, успокаивая свое и его дыхание. По площади пронесся легкий шепот, разросшийся в явственный гул голосов, а потом... апплодисменты, и кто-то каркнул "браво!" Похоже, сам майор. Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Мою душу артиста согрел этот отклик. Я еле сдержался, чтоб не раскланяться по-театральному. Вообще понятия не имел, как мне себя вести.
  
  Ведь я прекрасно понимал, что зрелище зрелищем, но фантом я упокоил не тот.
  
  -- А вы сильны, -- жал мне локоть майор, когда мы возвращались в дом вдовы. -- Отдать вам должное, мастер Тимо, вы сильны! Видит бог, я не подозревал в вас такую серьезную силу! Надо же! В аннидорском братстве обычно греют самомнение колдуны послабее, кто сильный, те едут в города побольше!..
  
  -- Пустое, -- отмахивался я. -- Случайность. Акустика хорошая, отразила заклинание.
  
  Душечка гордо вышагивал за нами следом, он нес мой плащ и трость в то время, как я держал на руках собаку. Еще дальше, на некотором почтительном расстоянии от нашей троицы, плелись любопытные. Отныне в Бромме я прославился наверняка. Я и сам не подозревал в себе подобных эффектных талантов. К тому же, я не уверен был, что публика, включая майора, видела то же самое, что и я. Слышала -- тем более. Поняла -- и подавно. И сам я сейчас вовсе не уверен, что не начудил сегодня чего-то непоправимого, неравновесного и неправильного. В конце концов, мой первый призрак, а я устроил такое представление. Да и майор хорош. Я в нем подобных талантов и подобного бесстыдства -- сквернословить на соборной площади при большом стечении народа -- тоже не подозревал. Даже для пользы дела это в моих глазах странно. Но они с Душечкой горды собой и за меня. И уверены, что я справился с заданием братства, а я их пока не разочаровываю.
  
  Может быть, пока не привыкнут, всем новичкам не по себе, но мне кажется невернымвот так упокаивать призраков. Сначала обругать, потом разорвать на части. Пусть в неупокоенных другие не чувствуют следа жизни и не видят душу, но я-то... Это не подвиг. Мне совестно. Двадцать далеров я ей обязательно отдам. Долг совести.
  
  И что-то мне нехорошо. Попозже допишу, что было с нами дальше.
  
  
  
  * * *
  
  
  Сейчас я немного пришел в себя, переоделся, согрелся, отхлебнул из великодушно оставленной мне майором фляжки его зелья храбрости, и возрожденное мной к жизни чудовище больше не орет. Спать не могу. Поэтому закончу день, а то потом не вспомню, что как было.
  
  Я выспался днем, вечерним своим выступлением под стенами собора собрал под окнами вдовы толпу -- для Броммы человек двадцать-тридцать, несомненно, толпа -- и остался голодным, поскольку ужина в доме вдовы не подают, и кухарка со служанкой после обеда запирают кухню и кладовые.
  
  Пути в столовую или в кабак были для меня заказаны, а есть хотелось. Я, недолго думая, решил осуществить сразу несколько планов в одном: сбежать от любопытных черным ходом, поужинать у Фалька за городом, посмотреть, чем занято наше разбойничье войско на постое (в прошлое посещение я никого, кроме самого Фалька, в лагере не застал) и, может быть, дойти до замка ночью, чтобы узнать побольше о загадочном профессоре, к которому ходят те, кто может его заинтересовать. Дело-то я не сделал. И не хотел в этом сознаваться, так мною были горды окружающие меня люди. Жестоко было их разочаровывать, в меня поверили как в силу всемогущую. Я и решил -- тихонько, без шума и помпы попробую закончить то, за чем меня сюда послали.
  
  Потом отдам двадцать далеров из гонорара за промах со старухой, и со спокойной совестью уеду.
  
  В лагере Фалька котлы оказались вылизаны до блеска и валялись на траве, а наша буйная орава, набравшись по соседним поселениям вина, пива и яблочной самогонки, емкости от которых тоже были пусты, храпела без задних ног, включая самого Фалька. Вот еще люди, которым кучеряво живется -- болтайся по окресностям за счет братства, ни в чем из своих примитивных желаний себе не отказывай. Ни забот, ни хлопот. Завидно мне.
  
  С ужином меня постигла неудача. Но я еще питал надежды на пользу от встречи с ночным профессором. Я рассудил -- раз мать девушки пускали в замок, может быть, и сама колдунья там работала или хотя бы заходила иногда. Не хотят мне рассказывать про ее жизнь в Могильцах, может, найдутся свидетели в другом месте. Ночью так ночью, я некромант, ночной колдун, я не в претензии.
  
  Заблудиться или столкнуться с контрабандистами я не опасался. Княжеский замок все же. Контрабандисты -- это на запад, ближе к границе, а в Бромме спокойно. К тому же я с собакой, которая предупредит меня, когда на дороге появится чужой. Ночью -- я заметил это не впервые -- песик мой ведет себя иначе, чем днем. Он подбирается, вытягивает в струнку свое длинное тельце и двигается между куртинами травы на обочине бесшумно и ловко, как пружинка. Не лает, не играет, не подбирает предметы или еду. Смотрит внимательно и чаще оглядывается на меня -- вижу ли я, понимаю ли я, чем он занят. Видеть я видел, но не понимал.
  
  У ворот все было так, как мне обещал сторож-инвалид. Ночь, лунный свет, красивая дорога, запертая на цепь решетка и мой профессор. Ждет меня, не боится ночи. Заинтересован. Зря, возможно. Таким, как он, меня следует опасаться больше, чем мне самому контрабандистов.
  
  Профессор этот -- привидение.
  
  Я остановился на дороге шагов за десять до ворот, чтобы не смущать его. Жалоб на него не поступало, он в замке, скорее всего, был в порядке вещей. Вероятно, им даже гордились, старались не унижать и не обижать. Замок с привидением это романтичнее, нежели просто охотничий замок. Мне надо было решить, как отнестись к призраку. Не упокаивать? Уйти?.. Но профессор сам проскользнул между прутьев решетки и нетерпеливо устремился мне навстречу.
  
  -- Ну, что же, юноша, с удачей, -- прошелестел он. -- Теперь я вам обязан.
  
  Я ничего не понял, слышал только в шелесте неуловимый акцент. Возможно, беррийский или совсем южный. Профессор даже в призрачном состоянии слегка гнусавил. А Тоби сел на хвост у моих ног и чуть ли не изумленно произнес: "Гав?"
  
  -- Удивлены? -- отвечал профессор на вопрос собаки, потому что я молчал. -- Двадцать далеров подъемная для вас сумма или показать вам какой-нибудь горшок с монетами, прикопанный в лесу?
  
  -- Э-э... -- сказал я, проявляя чудеса несообразительности. -- Так это вы должны были покойнице денег?
  
  -- Я. И я, несомненно, отдал бы, не составляй место моего пребывания государственную тайну. Впрочем, оправдываться поздно. Хотите, покажу вам один бесхозный деревенский кладик? Там, правда, чуть меньше, зато забрать его легко.
  
  -- Нет-нет, постойте, я по другому делу к вам, -- остановил его я, поскольку профессор уже собрался нырнуть между деревьями, показывая путь. -- Я, видите ли, потому, что девочку из Могильцев убили. Она была с даром видеть мертвых.
  
  Беловато-зеленое сияние призрака при этих словах перелилось розовым, потом желтым и зеленым, и профессор слегка приугас, словно накрылся от меня полупрозрачной темной тканью. Что это значило, нужно читать в трудах посерьезнее моих конспектов по походному упокоению и деревенскому зачарованию. Я понял только, что он изменил отношение ко мне.
  
  -- И каковы ваши намерения относительно девочки? -- чуть глуховато и словно издали спросил профессор.
  
  -- Не знаю, -- сказал я, а Тоби у моих ног прилег, вытянул хвост и положил на лапы морду.
  
  Я подумал: врать перед призраками глупо. Во-первых, они, конечно, представляются людям совершенно иначе. Всеведущими, волшебными, знающими ответы на какие-то сокровенные вопросы, способными раскрывать тайны и вещать откровения. На самом деле нет. Что человек знал при жизни, то он будет знать после смерти. Что чувствовал, о чем или о ком заботился, то при нем и останется. Где бывал -- про то и сможет рассказать. Не больше. Во-вторых, а что я выгадаю от неправды? Что он сделает мне? Как поможет или помешает? Он же призрак.
  
  -- Я не хочу причинять никому боль и неприятности, -- ответил я. -- Мне кажется, все непросто с этой смертью, и развоплотить фантом будет значить похоронить чью-то вину и прикрыть преступление. Я хотел бы разобраться прежде, чем принимать решение.
  
  Призрак некоторое время будто размышлял, то угасая, то наливаясь свечением, потом проступил из-под покрова чуть явственнее, и я за общим коконом, смазывающим свечением картину, различил его облик -- высокий пожилой человек, слегка сутулый, с буйной шевелюрой и крупными узловатыми кистями рук, которые я отчего-то видел четче всего. Одет по моде, которую сегодня не встретишь и в чьих-то обносках, разве что на картинах столетней давности. И шевелюра его, по мере проступания фигуры сквозь пелену оказалась завитым рогатым париком. Так близко и с подробностями я с призраками пока не встречался, несмотря на мое грустное ремесло. И таких сильных призраков тоже еще не видел, хотя о возможности встретить почти телесное привидение читал.
  
  -- С каких пор цеховое братство колдунов интересуется чужими неприятностями? -- чуть резче и с недоверием вопросил призрак.
  
  -- Вы не боитесь меня? -- спросил в свою очередь я, чувствуя, что мне сейчас либо попытаются диктовать линию поведения, либо раскритикуют мои действия -- не люблю я этого, тем более, от мертвых. -- Ведь я могу вас развоплотить прямо сейчас.
  
  -- Нет, -- четко выговорил призрак. -- Не боюсь. Ибо это уже ничего не исправит.
  
  -- А все не в порядке и требует исправления? -- поинтересовался я, смягчив тон и понимая, что обижаю старика.
  
  -- Разбирайтесь! -- раздраженно махнул рукой профессор и исчез.
  
  Он правда опасался, что я его прямо здесь упокою. Что ж, все могло случиться. Я не привык еще общаться с мертвыми.
  
  Свет померк, мы с Тоби оказались в кромешней тьме. Я, отвлеченный беседой с мерцающим профессором, не заметил, что луна зашла за тучи, звезды пропали, и на Бромму надвигается ненастье. Ветер зашумел в верхушках деревьев заповедного охотничьего леса, заскрипел в хозяйственных строениях внутри ограды, бросил в нас пылью из-за решетчатых ворот. Тоби забеспокоился, дал понять, что нам пора домой. Я был согласен, мы пошли.
  
  Дождь настиг нас, когда мы, торопясь, миновали не только Могильцы, но и лагерь майорова войска. Стоило выйти из-под деревьев загородной рощи к границам кладбища, порыв ветра ударил мне в спину, и крупные капли забарабанили по голове и плечам. Хорошо, что я взял плащ. Я ускорил шаг почти до бега, проклиная натертые мозоли. Тоби на своих коротких ножках умчался далеко вперед и куда-то в сторону. Вот уже я миновал само кладбище, вот выступили из тени и ненастья кусты в предместье, где я обычно гуляю по утрам с собакой.
  
  Из этих кустов меня и встретили кулаком по физиономии, да так внезапно, что я не успел разобрать, кто это, откуда и почему. И пес, на которого я так надеялся, убежал от дождя к дому и не предупредил меня никак. С дороги я чужим произволением свернул в канавку перед зарослями боярышника и сирени, упал там на четвереньки и съехал по мокрой траве к кустам. Некто попытался схватить меня за шиворот, закричал: "Я держу его! Сюда!" -- но застежка на плаще не выдержала нагрузки, плащ остался у него в руках, а я, насколько мог сильно, ударил его толстым концом трости по коленям. Мерзавец взвыл и запрыгал на одной ноге по склону канавы, не удержался и тоже упал. Залаял и зарычал отважный Тоби, напав на кого-то из врагов, из других кустов выскочило двое или трое здоровенных парней, один вдруг тоже свалился и заругался, зато остальные молча бросились ко мне. Чем мне это может грозить, я обдумывать и взвешивать не стал. Я хорошо стреляю, но физической силой и умением драться, тем более, драться на кулаках с несколькими деревенскими бугаями, не отличаюсь. Кусты были те самые, в которых Тоби нашел дохлого кота. Я дотянулся рукой, испачканной кровью из разбитого носа, до высохшего облезлого тельца и произнес формулу оживления павшей лошади. Это единственное, что мне пришло в голову сделать для своей защиты, -- удивить, выиграть время. К тому же, фраза была совсем короткая.
  
  И кот восстал.
  
  С воем, храпом и кашлем, достойными раненого льва, его мумия, облепленная клочками вылезшей рыжей шерсти, пронеслась от канавы к канаве и стала метаться туда-сюда без какой-либо цели и видимого смысла, выпуская лишнее колдовство, словно перекипевший чайник спускает пар из носика и из-под дребезжащей крышки. Из пустых глазниц и между открывшихся ребер кошачьего тельца полыхал холодный, нестерпимо яркий огонь, то белый, то фиолетовый. Он освещал глину, грязь, мелкие лужи и выхватывал из тьмы фигуры безумцев дерзнувших напасть на колдуна. Истерически завизжал один из разбойников и бросился наутек, второй крикнул: "Спасайтесь! Он вызвал тварь из ада!" Тот, которого я подбил под колено, запричитал: "Не бросай меня, Клаус! Подожди!" -- и резво похромал от меня прочь. Их все-таки было трое, четвертый мне с испугу померещился. Тоби проводил их звонким лаем победителя, а я выполз из канавы, таща за собой порванный плащ, и сел на краю, пытаясь вынутым из рукава платком унять носовое кровотечение. Ощупал себе колени, ладони, зубы. Вроде, цел. Ничего не понял, однако идти могу.
  
  Враг отступил, но насовсем, или чтобы перегруппироваться и снова броситься в бой, неизвестно. Я нашарил в траве свою лунную трость, которую можно было и не зачаровывать для использования в качестве дубинки, выбрался на дорогу и постоял там некоторое время, наблюдая за адским котом. Под струями холодного дождя кот прямо на глазах приобретал жизнь и очертания почти живого существа. Потусторонний свет в кошачьих внутренностях приугас, ребра перестали расходиться напросвет, шерсть осталась облезлая и мокрая, но кожа наполнилась влагой, и кот стал похож на кота, пусть и до крайности лишайного, со светляками-паразитами в глазах.
  
  Я даже наклонился и его потрогал -- он был влажен, прохладен и, напитавшись дождем, упруг. Только слегка искрили изнутри пергаментных ушей и глаз остатки заклятья, хотя глазницы кота уже подернулись стеклянистыми бельмами, напоминавшими глаза. Он ничем не пах, ни падалью, ни жизнью. Храпел, сипел уже едва слышно, раскрывая пасть. А я стоял и соображал даже не кто на меня напал, зачем и почему, а что я натворил с этим котом? Вызвать я его вызвал, но как теперь упокоить? Что вообще было написано про восстановленную лошадь: с ней надо что-то делать, чтобы она пала вновь, или она со временем рассыплется сама?.. Я не помнил. Но подозревал, что я, хоть и упокоил призрак старухи у соборных стен, проявив себя в полном блеске своего колдовского великолепия, зато взамен одарил Бромму псевдоживым котообразным чудищем. И за это мне в городе не будут благодарны.
  
  В общем, я еще раз вытер лицо от крови и дождя, отругал Тоби, беспечно ускакавшего прочь, когда на нас была засада, и сказал коту:
  
  -- Посиди в кустах, киса. Я утром вернусь и тебя расколдую.
  
  Кот чихнул, фыркнул, мотнул головой. А Тоби извинился, повиляв приопущенным хвостом, потом свирепо гавкнул вслед обращенным в бегство врагам, дескать, виноват, да, но все равно знай наших! И мы побрели своей дорогой в дом вдовы. Как выяснилось, втроем. Повиноваться мне и сидеть в кустах возле кладбища кот не собирался. Поднял облезлый прут хвоста строго вверх и засеменил рядом. А я, если честно, устал, получил неизвестно за что по лицу, извалялся в грязи, натер ноги, промочил, порвал и испачкал одежду и поэтому не желал решать ни сложные колдовские, ни даже простые житейские задачи прямо сейчас. Я даже сжечь кота лунным посохом не решился, потому что сначала нужно было прочесть конспект -- а не получится ли хуже?
  
  Так за мной кот и приплелся в центр Броммы, благо в дурную погоду мы не встретили ни пьяниц, ни сторожей и никого не напугали, зашел с черного незапертого хода в дом и там попал под ноги сразу всем -- сначала ночующей под дверью на кухне служанке, потом, уже на соловьиной лестнице, майору, вдове, Душечке и даже господину главному городскому полицмейстеру, который пришел поздравить меня с успехом развоплощения призрака, не застал, но удачно зацепился за майора и его фляжку и потерял счет времени, вспоминая молодость и военное прошлое.
  
  -- Господин колдун, в каком вы виде! -- укоризненно воскликнула вдова, увидев текущую с меня грязь и следы, которые мы с Тоби оставляем на лестнице.
  
  Гневный взгляд ее опустился на кота, и вдруг она упала на колени, простерла к чудовищу руки и воскликнула:
  
  -- Феликс! Милый Феликс! Сбылось предсказанное! Ты ко мне вернулся!..
  
  Кот снова зарычал, захрюкал, ткнулся вдове в юбки, стал тереться, выть, и я понял, что, если снова упокою его, жизни мне в Бромме точно не будет. Это на судьбу кота наши ведьмы на ночных посиделках раскладывали карты. Я сделал вид, будто все происходящее для меня нормально, у меня каждый день такой, протиснулся на узкой площадке мимо и пошел докладывать майору, что меня хотели побить какие-то негодяи, но я героически спасся.
  
  
  
  * * *
  
  
  У майора непростая фляжка, надеюсь, я ее не испортил. То, что в нее налито, не иссякает, если не высушить до капли. Волшебно устроено: хочешь воду -- наливаешь воду, хочешь вино -- наполняй вином. Пока есть хотя бы глоток, фляжка до верха восстановится сама, достаточно лишь сосчитать до ста. Требуется поменять напиток -- выливаешь или выпиваешь, заправляешь чем-нибудь другим. Сейчас там прекрасный хересный бренди из Андалуза, который майор пьет больше десяти лет, привык, привязался, боится потерять.
  
  Утром на меня насели все. Начал майор (он явился на рассвете, первым делом проверил наличие бренди в волшебном сосуде, и лишь потом справился о моем здоровье). Что ж, дело сделано, сказал он, вам пора возвращаться в Аннидор, мастер Тимо, то есть, брат Юстин. Складывайте вещи, садитесь в дилижанс -- ближайший еженедельный как раз отправляется завтра вечером, место лучше проплатить заранее, чтоб не оказалось занято -- и доброго вам пути.
  
  То есть, только я, остальные, даже Душечка, зачем-то остаются. До завтрашнего вечера, следовательно, время, чтобы исправить недоразумение с призраком, есть.
  
  А следует ли его исправлять? Не пора ли мне и правда в Аннидор?
  
  Колдунья вернется, это ясно как дважды два. Власти вызовут упокоителя вновь. Может, не меня, другого, кого-нибудь более решительного, опытного. Не всех колдунов на свете выел мор. Окрестные земли эпидемией почти не затронуло. Я начинаю карьеру в братстве с подлога? Ну... так складываются обстоятельства. Совесть моя поскребется и заглохнет, проверять меня не будут -- я устроил впечатляющий фейерверк на главной площади, ни у кого не хватит наглости заявить, будто упокоение не состоялось. А то, что Бромме все же не жить спокойно после моего отъезда -- сами виноваты. Что у них тут варится под спудом? Что за Клаус с друзьями вчера меня обрадовал кулаком по носу? Лесная братия с нечестных промыслов? Хотели обобрать карманы?.. Нет, друзья мои. Они знали, кого караулят, знали, что я колдун. Предполагали заранее, чего от меня ждать -- тварей из ада и прочих неприятностей. Поэтому планировали вступить в действие первыми, а, когда не удалось, бежали, несмотря на то, что их было трое здоровенных, а я один с малой собачонкой.
  
  Синяк и опухлость у меня на лице после вчерашних геройств не настолько страшные, чтобы не выйти на улицу. Немного трудно дышать, слегка болит переносица, но в остальном порядок. Я старательно заклеил пластырем мозоли, осмотрел башмаки на предмет целости подметок -- еще послужат, -- и отправился за беррийскими газетами. Отдохну в дилижансе. Пока поработаем. Может, за два дня удастся залепить дыру на совести и чести если не мундира, то братского плаща.
  
  Успел к завтраку, и после майора за меня принялась прямо за столом вдова. Через благодарность за возвращение любимого кота, вполне искреннюю, она повернула к тому, что я у моих детей один родитель, и моим деткам, наверное, плохо без меня, как было плохо вдове без кота и коту без вдовы, поэтому я должен быстрее ехать к детям (в этом месте майор сделал умильное лицо, и я понял, что именно он подучил вдову такому повороту), но... -- вдова возвысила голос -- можно и жениться, отличный выход! Две незамужние племянницы еще остались непросмотрены!
  
  Тут майор вытаращился, как сыч под фонарем, открыл рот, поперхнулся неподходящей в приличном обществе мыслью, закашлял и открыто хлебнул из фляжки. А Душечка мелко захихикал.
  
  Я с серьезным видом и назло майору обещал подумать насчет племянниц и невозмутимо спросил, где в городе аптека. Вдова заговорщицки мне подмигнула, похоже, эта вредная карга теперь на моей стороне. За пазухой у меня уже лежали две свежие газеты, и опять не те, что прежде. Я отправился на площадь к фонтану, чтобы прочесть их.
  
  На одной, помимо незнаемой даты на птичьем новоберрийском, значилось "четверг". Удача, ориентир, четверг был позавчера. Если, конечно, газеты не с прошлой недели. Я развернул одну -- а тут неудача. Больше половины колонок вышли пустыми с пометкой "военная цензура". Пропущенное цензурой читать не представилось интересным, оно было пресно, как сухая трава. Объявления по сбору пожертвований в общество помощи революционным сиротам и вдовам, расписание совещаний народного трибунала, торжественное представление освобожденному народу статуй Справедливости на площади Свободы и списки приговоренных к встрече с Машиной до конца месяца. Что такое эта Машина я так толком и не уяснил. В прошлых листках ее именовали Кровавая Машина. Или, может быть, не ее. В этой газете просто Машина. Газеты меня не порадовали и не успокоили мой интерес к беррийским новостям.
  
  Лишь от одной из отцензурированных статей по недосмотру или наглости наборщика уцелела строчка: "Поддерживаемый кликой сварливых ханжей..."
  
  Чувствовал я себя после чтения неспокойно, меня взяла досада. Вмешалась цензура и оборвала мою связь с миром. В этой Бромме как в мешке. В добротном, чистом, плотном, непрозрачном, даже душном. Я и не думал, что настолько связан с жизнью в большом городе, где с помощью новостей чувствуешь мир, его дыхание, шум, суетность. Здесь мне этих связей не хватает.
  
  А еще мой сон. Я не уверен, что он не явился мне под влиянием волшебной фляжки или удара по голове. Но все же запишу его чуть позже.
  
  Тоби набегался вдоволь вокруг фонтана, облаял церковную процессию, с молебствием бродившую примерно в том месте у собора, где я упокоил старуху. У священников с колдовством свои дела, вернее, нелады. Мы, колдуны, как и актеры, не принадлежим ни небу, ни земле, и до предсмертного покаяния с отречением от прошлой жизни (поди еще успей) к таинствам не допускаемся. Вот они и ходят, хотят запудрить мои следы, наверное. Ну, пусть ходят, гав-гав на них, лицемеров.
  
  Когда городские власти вызывают упокоителя, это не делается без одобрения со стороны церкви. Шатающиеся у колокольни призраки беспокоят больше, чем вызванный упокоить их некромант. Но работа в пользу церкви не мешает святошам при встрече со мной кривить рожи и отворачиваться и комментировать мое занятие как греховное и нечистое. Отношения с колдовскими братствами у церковных орденов гнилые. Раньше друг друга громили в проповедях и на собраниях. Сейчас не громят, но ежедневно взаимно оплевывают.
  
   Я разорвал газетное разочарование пополам и положил половинки на край фонтанной чаши -- пригодятся людям что-нибудь заворачивать. Аптека стоит не в общем ряду лавок вокруг площади, а в сторону, вглубь переулка. Пластырь, подаренный Фальком, иссяк. В последние дни я только и делаю, что хожу, если так продолжать, понадобится серьезный запас. В Бромме хорошая аптека, большая, с сушеным крокодилом под потолком, как положено. С банками, склянками, гербарием под стеклом на стенах и витым рогом единорога в отдельной витрине. У аптекаря только не все в порядке с головой.
  
  Я прочел его имя на вывеске над входом, вежливо поздоровался, аптекарь -- типичный берриец, если судить по внешности, и абсолютно местный, если по имени, -- только вскинул вверх руки при виде меня. Он был безмерно огорчен и взволнован, голова его дергалась, руки тряслись. Я слегка опешил от такой реакции на поклон и "доброе утро, мастер", но все же дерзнул попросить пластырь. Пока искал, он уронил и разбил какую-то банку, пнул осколки, разбросал их по полу. Я сдержанно и вполголоса заметил ему, что негоже так нервничать в самом начале дня, даже если первый покупатель с утра колдун.
  
  -- А вы видели? -- воскликнул он на аннидорском совершенно без акцента и грохнул коробкой с пластырями по стойке. -- Видели сегодняшние газеты?..
  
  -- Да, -- честно признался я. -- И там совершенно не от чего волноваться. Они наполовину пусты.
  
  -- Вот именно! -- почти крикнул аптекарь. -- Вмешалась военная цензура, где это слыхано! Новости теперь государственное преступление! Будет война!
  
  -- Ну... может, и не будет, -- попробовал успокоить его я. -- Внутренние противоречия. Вы же знаете. Там, за горами, их накопилось много.
  
  Аптекарь фамильярно погрозил мне пальцем.
  
  -- Вы не понимаете! С таким избытком гражданских чувств дело не кончится добром! Для чего им цензура, если не воевать?! Бедная страна! Бедные мы, ее соседи!
  
  Я и правда мало понимал, особенно почему бедные мы -- очевидно же, Бромма такое болото, такая топь и никому не нужная спокойная глушь, что здесь даже конца света не будет. В день, когда мир погибнет, здесь засорится городской фонтан, а булочник выпечет вместо двухсот булочек сто девяносто. Но спорить я не стал, заплатил за пластырь и поспешил убраться, тем более, что Тоби, взятый на время визита под мышку, начал вырываться и требовать, чтобы я его отпустил. Но первого человека, читающего беррийские газеты и бурно переживающего происходящее за лиловыми горами, я в Бромме обнаружил. Не я один тянулся к новостям из внешнего мира и был зависим от них. Не так, чтобы совсем никто эту муть тут не читает, есть грамотные и есть заинтересованные.
  
  Теперь мой сон. Мне снился призрачный профессор. Это не было вещим явлением призрака, потому что во сне профессор знал обо мне и моих заботах больше, чем я сам. А призраки того, что случилось в чужих делах после их смерти, не знают, если им не рассказывает такой, как я, да и то может быть бестолку. В своих они еще могут разбираться, как, например, обещал мне профессор горшок с деньгами за его долги. Но дела живых ему невидимы, как живым без дара невидимы дела мертвых.
  
  Профессор опять явился с предложением горшка с деньгами.
  
  -- Возьми, сынок, -- говорил он мне голосом и интонациями Фалька. -- Деньги тебе пригодятся. Очень скоро пригодятся.
  
  -- Вы зря меня не боитесь, -- отвечал ему я. -- И зря пытаетесь купить.
  
  Были мы все там же возле ворот, но на этот раз по ту сторону, в замковом парке.
  
  -- А зачем мне тебя бояться? Ты некромант, который сам боится смерти, ты смешон. И только.
  
  -- Я не боюсь, -- возразил я. -- Сторонюсь, пока что мало о ней знаю. Я осторожен. И только.
  
  -- Это и смешно. Спектакль!
  
  -- Весь город видел, на что я способен и как силен, -- это сон, в нем можно было хвастаться.
  
  Старик открыто засмеялся.
  
  -- За те деньги, что нанимает колдунов Аннидорское братство, вряд ли можно завербовать в ряды людей выдающихся. Поэтому в серьезном деле толку от тебя будет немного. Растеряешься, скажешь не то, сделаешь не так. Какой из тебя колдун? Ты и музыкант-то средненький, звезд с неба не хватал никогда, твоя судьба оркестр. Отец твой убежден был, что ты сопьешься и кончишь жизнь в канаве, потому что бесталанен. Он был музыкант об бога, жил музыкой, понимал музыку лучше тебя. А я лучше тебя понимаю колдовство. Так что не маши на меня ни руками, ни посохом. Ты мне не повредишь.
  
  Я протянул к старику руку, чтобы направить заклятье, но ничего не произошло. Силы развоплотить его, даже просто изгнать за пределы сна или хотя бы заткнуть, потому что по поводу отца он оказался прав, у меня не нашлось. Кривляющийся призрак менял размеры, надувался, таял, светился и на мгновение тускнел. Издевался надо мной.
  
  -- Лунное колдовство, -- сказал он. -- Луна -- наша сила, сила некромантов. Все, что я делал, я делал в главные лунные дни года, и умер я в такой же день. Поэтому я и мои Машины -- вечны. А ты никто. Неуч. Бездарь.
  
  Изо всего этого я сделал вывод, что сон был просто сном, а не подлинным разговором. В голове моей смешалось -- профессор, газеты, машины, лунные заклятья, моя неуверенность в себе и малые знания в том деле, которым я занят. Эту путаницу я и увидел.
  
  
  
  * * *
  
  
  Сундук окончательно взбесился. Рычит не только на собаку, но и на меня. Полнолуние близится, лунное колдовство набирает силу, и сила эта недружелюбна. Забрать из сундука белье оказалось проще, чем положить в него сверток с постиранным. Я попробовал, чуть не остался без рук, повторить не рискую. Нужно как-то уговорить его. Или переколдовать, но я не умею, и в тетрадке моей ничего о противозаклятьях нет. Какая-то ловушка, как сделать -- есть, как отменить -- ни слова.
  
  Накапливаются дела, которые следует завершить перед отъездом:
  
  -- расколдовать сундук;
  
  -- ликвидировать кота (но это уже перед самым отъездом, иначе вдова меня отравит или задушит);
  
  -- упокоить нужный призрак.
  
  Сидя на четвертом этаже за столом, я ничего не сделаю, нужно шевелиться. Хорошо, что я не скрыл в сундуке деньги. Готов поклясться, что сундук чувствует, когда его боятся или им недовольны. Собачье чутье. Даже волчье. Святой водой его побрызгать, что ли?.. Кто даст мне совет, кто научит, как быть? Мои дорожные сапоги внутри, зато белье, которое следует убрать, снаружи.
  
  Мне не хватает школы. Чисто по-музыкантски не хватает. Здесь меня настиг тот вопрос, который не давал покоя всю дорогу до Броммы и даже некоторое время в Аннидоре, еще до нашего путешествия.
  
  Записи мои сумбурны, я не определился, для кого пишу. Только для себя, чтобы оставить память своим детям, или чтобы дневник мой прочел широкий круг людей, мне вовсе незнакомых. Будем считать, что это кто-то прочтет. Такое предположение немного убавит мне откровенности, но все же объясню, что я имею в виду.
  
  Мог ли я остаться в музыке? Почему так радикально сменил образ жизни? Безусловно, остаться я мог. Деньги -- первое мое оправдание для смены деятельности. Но я не так меркантилен и не так прост, черт меня побери. В конце концов, я не стал торговцем, не сел за счета и списки в контору, не занялся изготовлением скрипок и виолончелей, как мой дед, не поступил в семинарию, где, по словам отца, мне было бы самое место. Я не пошел туда, где мог заработать без волнений и беспокойств, не занялся делом, в руках с которым можно уверенно стоять на земле и не думать, что будет завтра. Отец считал, я чудак. Более того, я сам считаю, что я чудак, а настоящий чудак никогда не идет вслед за выгодой.
  
  Но мне мало быть чудаком, мне нужно быть талантливым чудаком. Нужна сила влияния на умы и чувства. Чем для меня стала музыка? Только ремеслом. Даже если и был у меня талант, под постоянными насмешками отца яркости он не приобрел, а под принуждениями к занятиям музыкантское ремесло быстро набило оскомину. Чертов призрак, явившись во сне, разбередил мою старую неудовлетворенность собой и жизнью. Я был разочарован в собственных способностях с детства, поскольку принуждали меня не столько заниматься музыкой, сколько быть талантливым отпрыском в талантливом семействе. Я не должен был посрамить отца, известного композитора, и деда, знаменитого скрипичного мастера, инструменты которого разошлись по всему миру. От меня ожидалось, что я, если не вознесусь выше и не прославлюсь больше, то, по крайней мере, не уступлю им. А я... всех разочаровал. Можно сказать, назло. Из духа противоречия, не позволявшего мне напоказ любить музыку так, как я ее любил, и выражать себя в ней так, как я чувствовал необходимым. Отыгрывался на людях, не дававших, по их ограниченным представлениям, свободы моей душе. Но в проигрыше оказался я сам. Стал ремесленником от искусства. Так, как я хочу, до сих пор не смею. Так, как меня учили -- увы, не хочу.
  
  Поэтому я ушел. Понял, что не соответствую себе. Плохо то, что и в новом деле, некромантии, на меня заранее возлагают ожидания. Я должен соответствовать представлениям, задачам, рамкам, канонам. А я желаю все той же свободы самовыражения. Пусть и не чувствую пока, что владею новым искусством (или наукой; магия это искусство или наука?) настолько, чтобы чувствовать себя свободным. Всего лишь надеюсь однажды эту свободу ощутить. Но точно знаю одно: правильно, по линейке, по-школярски, как уже проходил путь с музыкой, не хочу. Должен же я чего-то добиться, кого-то осчастливить, открыть новые пути. Дело даже не в том, что апплодисменты на площади меня серьезно вдохновили (если бы я писал для себя, а не для всеобщего чтения, сказал бы: поддержали сползающие штаны моего самомнения). Дело в общем чувстве подъема и заинтересованности. Я стою на пороге, у меня захватывает дух от открытий и возможностей. Хотя случаются и разочарования, например, с сундуком.
  
  Чего мне не хватает на этом пути? Учителя, советника. Того, кто поставил бы мне руку и дыхание на заклятья, как ставят их на музыкальном инструменте. Но, по моему неудачному опыту, когда меня принуждали к многочасовым занятиям музыкой с розгой, учиться я не очень-то желаю. Если бы это происходило как-то по-другому... Конспектов тоже недостаточно. Что делать? С кем поговорить?..
  
  Сегодня, улучив момент -- я должен был узнать про кота, все ли в порядке (жива ли вдова -- зачеркнуто), и все в отменнейшем порядке, в восторге и счастье, спасибо незадачливому мне, -- я спросил вдову: как вышло, что в Бромме нет практикующих колдунов и отделения колдовского братства хотя бы с одним замшелым письмоводителем? Оказалось, здесь ничего подобного и не было никогда. Зато столетий пять подряд делами заправлял ведьмовский ковен, пускай с тех пор и довольно много воды утекло. Понятно. Там, где ведьмы захватили власть, колдуны не селятся, дабы не скандалить с женщинами. Значит, Бромма город старых дев, не чуждых примитивных практик. Что ж, есть здесь что-то такое, не вполне нормальное, не городское, при всей этой пряничности, отчего даже мертвый кот с колдовским огнем в глазах местным кумушкам не в диковинку.
  
  Спросил я и про профессора в замке. Но тут столкнулся с надменным неприятием, почти обидой. "Шут! -- заявила вдова. -- Древний шут, плут и мошенник! Не верьте всему, что рассказывают! Был бы он порядочным колдуном, не прятался бы от своих дел в лесу!" Вот как. И этот -- колдун. А, может, его ведьмы туда загнали? Ковена сто лет как нет, но ведьм не так просто извести, им не нужно разрешения или политической целесообразности, чтобы родиться.
  
  Тогда я спросил про библиотеку -- нет ли в городе подходящего собрания книг, которым я мог бы воспользоваться. Ответ один: есть книги, есть библиотека, но всё это в замке. Таким образом путь у меня один -- в замок. Надеюсь на новую встречу с профессором. Для такого сильного и застарелого образования, как этот призрак, думаю, время суток несущественно. Он может явиться и в солнечном пятне. Не другим, так мне, некроманту.
  
  Уже жалею, что упокоил старуху, не простившую долга. Она могла бы рассказать мне о профессоре, и о местном колдовстве, и попугать еще обывателей, чтобы мне не уезжать в поспешности. Вот до чего я дорассуждался -- хочу остаться еще на неделю. Передо мной, как в детстве, лежит мир чудес. Раньше это был целый мир, прекрасный и огромный, сегодня он сузился до Броммы и ее замка, но ощущения и предчувствия те же. И мне любопытно задание майора с его беспутной гвардией. Для чего магистру Вайоле нужны были люди военные для этого задания? Для битвы и подвига или ради послушания приказам?..
  
  Пойду в замок, и на этот раз подготовлюсь: получу у бургомистра разрешение посетить библиотеку, подпишусь делами братства. Обман, а что делать. Я не могу уехать без сундука. По дороге занесу старухе на могилу двадцать далеров, я же должен. Всё, нечего тянуть время. На подвиги или по приказу -- иду!
  
  
  
  
  * * *
  
  
  Последовательно, чтобы не напутать. Это важно.
  
  Сразу, как хотел, ничего не вышло. Перед самым выходом мне вздумалось переложить белье из брошенного на кровать узла в пустой ящик комода, раз уж сундук в себя не пускает, и я увидел, что рукава сорочек завязаны узлами. Накрепко завязаны. Что за подлость! Это мне отомстили за неудобные расспросы в Могильцах? За то, что не могу оставить их с привидением в покое?.. Выходка детская, но, если сложить с ночным нападением на кладбище, все это обещает гораздо меньше хорошего, чем каждое из событий само по себе.
  
  Отставил в сторону трость, загнал назад в комнату собаку, развязывал, терял время, которого оставалось все меньше, злился. Один узел так и не сумел развязать, настолько сильно затянуто. Бросил, спустился вниз, едва шагнул к порогу -- со служанкой ругается посыльный, оборванный, вонючий и очень грубый в словах мальчишка, каких я в чистенькой Бромме и не видел. "Вот твой колдун, убирайся отсюда, оборванец!" -- кричит служанка, и он сует мне в руку записку следующего издевательского содержания: "Здравствуйте, мастер колдун, и, если вы сейчас меня не поняли, прощайте! Подробнее не могу, ибо за всеми нами следят. Надеюсь, вы поймете и ответите". Запечатано сургучом, сургуча мало, печати как таковой нет, и подписи нет, бумага хорошая, почерк твердый, отработанный. Мне в тот момент показалось, я понял, что это значит. Однако, пока я соображал, как именно ответить, мальчишка, воровато зыркавший внутрь дома (отчего я вынужден был прикрыть дверь), сбежал, даже не дождавшись монетки за труды.
  
  Я подхватил рыскнувшую в сторону кладбища собаку и отправился к полицейской башне. Но ошибся. Священник из башни по-прежнему молится и пачкается плесенью с пола, лицо грязное, вид у него больной и одичалый, а я ему не нянька каждый раз умывать. И утешить мне его нечем. И я ничего не добился, кроме путаницы в загадках, и он по-прежнему не хочет сказать мне ни слова о погибшей девушке. Когда я показал ему письмо, он сильно удивился. Еще бы. Я и сам удивился. Никогда мне подобных глупых писем не писали. Поняв, что толку от встречи не будет, записку прислал не он, я быстро ушел. Все бегом, все раздражает. И спешка раздражает в первую очередь. Такая маленькая Бромма, но из конца в конец ее несколько раз перебежать -- и день неожиданно кончился.
  
  Я пошел в ратушу, застал бургомистра в большой парадной приемной. Он контролировал, как натирают там паркет. Больше в этом городке заняться нечем. Я попробовал заикнуться о своих колдовских нуждах, но и здесь не был понят. Я даже наполовину сознался -- дескать, не уверен, что упокоил нужный призрак. Бромма место, богатое ведьмами и привидениями, легко обознаться, и нельзя ли мне пошарить по замковой библиотеке для надежности? Мне пояснили, что местные ведьмы воду не мутили никогда, а вот пришлые (выразительный взгляд на меня) часто колобродят не там, где положено. Призрак упокоен? Упокоен. Ну, так и упокоителю нужно вести себя спокойно. А то взяли моду... Я намек понял. Рескрипт на посещение запертых княжеских владений мне не выдадут. Власти с майором единодушны, колдун сделал дело, колдуну пора уезжать.
  
  А мне мешает мой обман. До физическогоощущения, до болезненности. Дара предвидения некромантия не предполагает. Но откуда-то настырно лезет ощущение, что япоступаю неправильно, не так, иду не в нужном направлении и должен предпринять какой-то другой шаг.
  
  В конце концов я в раздражении так неловко ухватил Тобби, что тот вывернулся и пробороздил зубами мне по левой руке. Потом подпрыгивал, тявкал, махал хвостом, я извинялся перед ним, он передо мной, но нам пришлось остановиться у фонтана, чтобы я смыл кровь с тыльной стороны ладони. У каменной чаши в ногах у меня внезапно запуталась не одна собачка, а пять или шесть. Матросские швабры. Я поклонился матроне и ее девицам, вышедшим на площадь из аптекарского переулка, но, боюсь, сделал это несколько раздраженно и нервно. Девицы в испуге остановились, и, по обычаю своему, две из них раскрыли и закрыли зонты, а остальные попытались спрятаться друг за друга. Пришлось усилием воли успокаивать себя, свою спешку и порыв срочно бежать прочь, не зная, куда. Когда в городе нервничает аптекарь, дело одно. Когда о чем-то до видимой дрожи в руках беспокоится колдун -- совсем другое. Дело не в вежливости. Мне нужно привыкать, что на меня иначе смотрят люди. Нужно учиться их обманывать. Потому что мой вид их пугает.
  
  Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоить себя хотя бы внешне. Тогда дамы робко поинтересовались, куда я спешу. Ответил, иду в дилижансную контору заказать себе на завтра место, ибо дела мои в Бромме окончены, я уезжаю. Как, сказали мне, слегка осмелев и подходя поближе, вы разве не знаете? Дилижанс весь целиком выкуплен мастером Проспером, бывшим городским аптекарем. Прямо сейчас он собирает в багаж все, что можно увезти, дешево распродает, что нельзя, и завтра спешно отбывает из Броммы. К слову, у него есть прекрасное чучело крокодила, достопримечательность города, в обед цена была всего сто далеров, к вечеру наверняка упадет, потому что желающих нет. Не хотите ли приобрести?
  
  -- А чем объясняется его спешный отъезд? -- поинтересовался я, несмотря на то, что, кажется, знаю причину. -- Я был в аптеке утром, аптека работала.
  
  -- Она и сейчас работает, но остальное неизвестно, -- покачала матрона зонтиком. -- Мастер Проспер твердит, что нужно бежать, пока из него самого чучело не набили. Общее мнение таково, что наш добрый аптекарь помешался.
  
  У меня после утреннего визита составилось сходное мнение, и подробнее я выспрашивать не стал. Аптекарем, надо сказать, мастер Проспер был не самым лучшим. Пластыри его на пятках у меня не держались, хотя по виду выглядели солиднее тех, что дал мне Фальк.
  
  Однако теперь можно не лететь угорело к дилижансу, снова пересчитать недоделки и обдумывать свое поведение более тщательно. Мне даже легче стало. Уеду, когда сочту нужным. Завтра или не завтра, но теперь это зависит не от расписания дилижанса, а от меня самого.
  
  Я попрощался с девицами и снова развернул письмо. Пощупал, поглядел на просвет,даже дал понюхать Тоби (тот, будь он человеком, пожал бы плечами на предложение определить автора). Кто в Бромме мог бояться излагать мне свои мысли или подробности происшествий, если не молодой священник? Полицмейстер? Полноте, в ночь создания адского кота мы с ним минут пять толкались на лестнице, не в состоянии разойтись на крутых ступенях так, чтобы его пивное пузо не увлекло нас обоих кубарем вниз, и он ничего мне не шепнул, даже намеком. Мои загородные знакомцы? На такой-то бумаге, с сургучом, с подобием печати и ровными буквами? Ведьмовской ковен развалился полтора века назад. У майора другой почерк, у Душечки тоже. А привидения писем не пишут.
  
  В растерянности я огляделся вокруг и на паперти собора увидел семью нищих, деливших поданную им краюху -- обросшего, неопрятного мужчину с седыми патлами волос из-под обвислой шляпы, очень грязную босую женщину и того самого мальчишку лет десяти, рвавшего кусок из рук старших. Я подхватил собаку и направился в собор.
  
  На этот раз я угадал. Меня ждали.
  
  Ничего удивительного в том, что колдун ходит вцерковь, нет. Мы, сознательно избравшие другой путь, не отвергаемся полностью, нам оставлен путь к покаянию. К отречению от колдовских занятий, пересмотру всей своей жизни как сугубо греховной и неверной, и возвращению, так сказать, в лоно. Не то, чтобы нас там ждут. Но когда последнее слово за тобой, всегда приятно. Не имея над нами власти при жизни, нас возвращают и присваивают хотя бы в смерти. Что от нового появления в призрачном образе, кстати говоря, не гаратнирует.
  
  Сразу за порогом меня взяла за руку старушка, видом не сильно отличавшаяся от нищих на паперти, и повела сквозь боковую колоннаду к боковому выходу, а там, сквозь тени проулка, к черному входу в причтовый дом. Отец настоятель очень нервничал,ожидая меня. Я его понимаю, я и догадался-то, что очень нужен ему, совершенно случайно. А напрямую обратиться или встретиться на виду будто бы невзначай мешали церковные правила.
  
  -- Рад, что вы наконец-то выбрали время поговорить со мной, отец настоятель, -- поклонился я, прижимая к сердцу шляпу.
  
  Со стороны священника принимать колдуна даже тайно -- смелый шаг. Но здесь не центр диоцеза, над настоятелем главного городского храма нет высшего начальства, требующего дисциплины, и даже нет надзора из бдительных служителей помельче, метящих вверх по карьерной лестнице и потому готовых донести о любой оплошности. Выговоров здесь можно не бояться, сплетен, строго говоря, тоже. Выше нас только небо, а епископ далеко. Так чего же мы прячемся?
  
  -- Говорите тише, пожалуйста, -- попросил вместо приветствия он и оглянулся на полуприкрытое ставнем окно. -- Кто-нибудь видел, как вы сюда шли?
  
  Отец настоятель выглядел словно образцовый деревенский священник -- когда-то был статен, сейчас раздобрел, стал полнокровен, до белизны сед, точнее сказать, наполовину лыс, лишь над ушами и на затылке у него топорщились белые, легкие, словно пух, волосы. При виде меня его красное, лоснящееся лицо странно задрожало, а небольшие серо-зеленые глазки с воспаленными веками глядели на меня настолько встревоженно, что это меня озадачило. Человек этот не походил на коварного инквизитора, всеми правдами и неправдами держащегося за свое место из тщеславия и ради власти. Нет, это обычный служака, не чуждый, судя по брюшку и прожилкам на носу и щеках, некоторого попустительства относительно строгости соблюдения монашеских уставов. Да и какие подводные камни могут быть у него на службе в такой деревне, как Бромма? А вот поди ж ты. Кого-то боится.
  
  -- Не могу сказать, -- ответил я, потому что меня и мои бессмысленные перемещения по Бромме видела добрая половина города.
  
  -- А в храме?
  
  -- В храме никого не было, не считая моей провожатой.
  
  Отец настоятель с видимым облегчением перевел дыхание.
  
  -- Поймите, -- сказал он, когда я уже готов был задать вопрос о причинах таинственности нашей встречи, -- я боюсь не за себя.
  
  Я пожал плечами. В положении, когда ничего не понимаешь, важно сохранять невозмутимость.
  
  -- Знаете, почему уезжает мастер Проспер, наш аптекарь?
  
  -- Да, -- признался я. -- Он испугался беррийских газет.
  
  -- А! -- отец настоятель пренебрежительно махнул рукой. -- Дело не в газетах. Дело во всем том, что происходит там, за горами. От этих газет с ума сошла целая страна, а не один наш бедный мастер Проспер...
  
  -- Я знаю о событиях в Иберрине в самых общих чертах, -- сказал я, пытаясь предупредить уклон разговора в политику. -- Меня больше интересует то, что происходит здесь, в Бромме. А вы, что же, тоже читали эти газеты?
  
  Настоятель покачал головой.
  
  -- К моему счастью, я не силен в беррийском, поэтому нет. Но мой племянник служил по ту сторону Арканских гор. Он почти год не отвечает на письма, и у меня есть основания думать, что его нет в живых. А то, что он писал мне, когда возможность ответить была, душевных сил рассказывать вам я почти не имею. Это очень страшно. Тяжело говорить о том, до чего дошла страна, возведшая в религию безбожие, а в ежедневную потребность жажду крови. Священников и аристократов там теперь не существует. Единственная возможность остаться в живых для беррийского священника -- выпить из чаши для причастия кровь казненного аристократа или монархиста. Там это называется присягнуть Республике. Таков их новый культ свободы от предрассудков. Не думаю, что бедный Нелен пошел на это. Следовательно, он казнен. Как видите, с событиями в Бромме мало общего. Но это безумие -- оно заразно!
  
  -- Не думаю, -- сказал я, удерживая себя от комментариев по поводу новой беррийской действительности. Сам-то я ничего такого не слышал. -- Я покупал в аптеке пластырь и не заметил, чтобы мастер Проспер так уж обезумел. Скорее, он хотел поговорить с кем-то об Иберрине. А вы, отец... простите, вы не представились. Вы хотите, чтобы я вам в чем-либо помог? Или, может быть, готовы чем-то помочь мне? В Бромму меня не вызвали бы без вашего благословения...
  
  -- Приношу извинения. Я отец Оттон, настоятель собора святой Урбины, служу здесь более четверти века...
  
  И отца настоятеля отчетливо передернуло при собственныхсловах. Люди боятся не только врать колдунам, но и называть им свои имена. Предрассудок, однако устойчивый. Будто его имя даст мне над ним какую-то власть. И будто мне какая-то власть над ним нужна. Мне не до живых, мне бы с мертвыми разобраться. Я отрекомендовался с поклоном:
  
  -- УпокоительАннидорского братства, мастер некромантии Юстин Тимо, к вашим услугам.
  
  То, что я мастер некроманти немногим более месяца, я, конечно, не уточнил. Мне-то врать и недоговаривать можно.
  
  Отца настоятеля передернуло еще больше, но он взял себя в руки. Видимо, на что-то решился.
  
  -- Итак, мастер некромант, мне от вас действительно кое-что нужно. Ведь вы ходили на кладбище Броммы?
  
  -- Нет, -- сказал я. -- Девушку, из-за призрака которой я был вызван из Аннидора, похоронили за церковной оградой, я был только на ее могиле.
  
  Судя по лицу отца настоятеля, я сказал что-то неподходящее. Он, кажется, думал, если я некромант, я и живу на кладбище.
  
  -- Тогда я должен вам пояснить, наверное... -- промямлил он и приглашающе повел рукой в сторону стола, возле которого стояли два деревянных кресла на вид лет по пятьсот каждому.
  
  Вообще причтовый дом выглядел убого. Ни новой мебели, ни ковров, ни даже старых гобеленов. В камине горка невыметенной золы; на сером, рассохшемся столе пятна от пищи и от воска, несколько составленных в стопку тарелок и кувшин с крышкой, может быть, с чем-то, но стаканов к нему нет. Зато шкаф с книгами, среди которых попадались и очень старые, и достаточно новые, наглядно показывал, куда настоятель тратит жалованье. Шкаф был до отказа наполнен, тяжел и по-своему богат. В основном библиотека состояла из трудов по богословию, но я отметил полку с собранием мемуаров, труды по истории и даже по современной философии.
  
  Тоби чувствовал себя в этом доме на удивление спокойно. Вначале сел к моим ногам, но потом продрог на каменном полу, попросился на руки, и сонно прикрыл глаза. Только двигающееся время от времени ухо давало понять, что собака не спит.
  
  Я повиновался жесту гостеприимства, приселк столу на краешек скрипучего деревянного сооружения, у которогоодин подлокотник был источен жучком, а другой погрызен то ли собаками, то ли детьми (опираться на спинку я поостерегся), и отец Оттон подвинул второе кресло к моему поближе.
  
  -- Знаете ли, -- сказал он приглушенно, -- кто-то раскапывает старые могилы.
  
  Я смотрел на него, не мигая. Ничего не понял. Ждал, что объяснит. Ноу него было такое выражение на лице, словно отец настоятель ждет продолжения от меня: "Ну? -- говорил его взгляд. -- Скажите же, насколько это ужасно! Объясните мне, что это значит у вас, колдунов!"
  
  -- А вы обращались в полицию? -- осторожно поинтересовался я.
  
  -- Конечно! -- воскликнул он. -- Мне ответили, что это сделали дикие животные из охотничьего парка!
  
  -- А это... сделали не дикие животные?
  
  -- Ни в коем случае! Понимаете ли, мастер некромант...Вы-то должны разбираться в таких вещах! В Бромме было много ведьм когда-то. Много поколений ведьм, я бы сказал. И они не каялись перед смертью. -- Тут он снова посмотрел на меня, словно ожидал, что я продолжу за него рассказ, и у меня, признаюсь, кончилось терпение.
  
  -- Вы либо скажете мне, чего вы боитесь, отче, либо я пойду по своим делам, -- объявил я и взялся за трость, собираясь уходить, хотя собака у меня на коленях так и не проснулась. -- С тех пор, как я в этой вашей Бромме, меня самого словно ведьмы кружат.А я -- человек приезжий, этими деревенскими шуточками с таинственными письмами, дохлыми кошками, ночными горшками и завязанными рукавами я уже сыт по гроб!
  
  -- Простите, простите, я начал не с того, -- испугался отец Оттон. -- Конечно же, вы из столицы, вы не знаете! Похороны тут случаются редко, кладбище поделено семьями на участки. Я был с северной стороны в прошлом месяце, и видел, что нарушено два старых захоронения, которым лет по триста или больше. А на недавних похоронах матушки Марбет заметил, что и некоторые другиемогилы не в порядке... Понимаете, здесь раньше нарушались правила. Прежде Бромма жила побогаче, семьи были многочисленны ивлиятельны, и, если в роду умирала ведьма, можно было заплатить... -- он запнулся.
  
  -- ...и ее в нарушение церковных правил и городского устава похоронят на кладбище, даже если она умерла без покаяния, -- закончил за него я.
  
  -- Да, так, -- наклонил голову отец Оттон. -- Я несколько раз писал начальству, что кладбище нужно бы перегородить, что негоже нераскаявшимся... -- слово "грешникам" он хотел сказать, но вовремя проглотил, -- покоиться вместе с добрыми прихожанами. Но пока такое дело решится...
  
  -- ...пройдет четверть века или больше, -- закончил я. -- И что теперь?
  
  -- Теперь эти могилы кто-то вскрыл, а потом зарыл небрежно. Издали кажется, будто они провалились, но, если подойти ближе, и ребенку ясно, что кто-то поработал лопатой.
  
  -- А они не обвалились от старости? Дожди, вода, земля оползает, даже лучшие гробы гниют...
  
  -- Высших ведьм ковена не хоронили в деревянных гробах, -- развел руками священник. -- Гробы свинцовые, тела в них залиты винным спиртом. Это правила ковена, я читал и видел соборные записи, я знаю. В беспорядке только те могилы, где похоронены высшие ведьмы, которых в ковене всегда должно быть тринадцать, понимаете? Скажите мне, старику, честно, это колдовство? Это ведь не к добру, верно?..
  
  Я отставил трость и потер рукой лоб. К добру или не к добру, а я не знал, что это значит.
  
  -- Я пойду сегодня на кладбище, -- сказал я. -- Могу посмотреть на эти могилы. Они на северной стороне, вы говорите? На самом деле за упокоителем в Аннидор вы обращались из-за них?
  
  -- Да вот... пришлось. Священнослужителямзапрещено искать помощи в колдовских братствах напрямую. У нас приключилась неприятность... с последствиями, вы знаете, спасибо, что исправили. Я использовал случай, направил прошение о вызове упокоителя через ратушу. Там как-то странно относятся к северным могилам. Или странно относятся ко мне, потому что я с самого начала был против этих захоронений. И это мне тоже не нравится. Я разное думал. Должность бургомистра хоть и выборная, а уж сколько лет выбирают из одной и той же семьи...Я и не знаю,что предположить. Накопилось там тех ведьм на хорошее состояние, наверное. Может, в этом дело, а, может, я сам виноват своими жалобами...
  
  -- И сколько же там накопилось ведьм?
  
  -- Захороненных не по правилам околопятидесяти, еще в фамильных склепах у часовни, там я проверять побоялся... Потом еще ограду двигали, кладбище расширяли, и даже те, кто был похоронен лет двестиназад за оградой, оказались внутри. А тех могил, которым лет по шестьсот-семьсот, мне уже и не сосчитать, половину из них просто не видно. Записи есть не по всем даже в соборных книгах. Я боялся, что вы уедете, не посмотрев на это бедствие. Вы ведь не уезжаете пока?..
  
  -- Не уезжаю, -- ободрил его я, поднимаясь и опуская зевающую собаку на пол. -- Усердием беррийских газетчиков дилижанс, на котором я должен был отбыть, весь выкуплен мастером Проспером под багаж.
  
  -- Храни вас Бог, -- впервые за весь разговор робко улыбнулся отец Оттон. -- Я не враг колдунам, все мы люди, все идем одной дорогой от рождения к смерти, и, если кому-то дан дар колдовства, значит,таков божий промысел. А времена сейчас тревожные. Когда за горами кровавый бунт, уничтожающий всех без разбора, силы нужно объединять.
  
  -- Вы, -- сказал я напоследок, -- не беспокойтесь так, отче. Я не был на самом кладбище, но много ходил вокруг, и никакого колдовства там не замечал. Я увидел бы, если б там колдовали. Если у старых захоронений что-то и происходит, в колдовском отношении не опасно. Ваш замок с его призраком гораздо более таинственное место.
  
  -- В замке разве есть призрак? -- священник удивился.
  
  -- А как же, -- сказал я. -- Некий профессор. Некоторые в городе про него знают.
  
  --Так ведь... Профессор Митаго жив. Он стар, конечно, очень стар. Он не встает с постели и уже лет пять совсем не разговаривает, но он еще не умер. Я бы знал.
  
  -- Прошу прощения, -- поклонился я. -- Должно быть, я что-то перепутал. Я схожу на кладбище, будьте спокойны.
  
  
  
  * * *
  
  
  Вместо кладбища я пошел к вдове обедать и пить кофе.
  
  Майор отправился за город к разбойничьему войску, Душечку забрал с собой.
  
  Я гладил дохлого кота, кот мурчал и пытался улечься мне на колени. Линяет он немилосердно и все еще не очень похож на настоящего кота, но, по слухам, ночьюпоймал мышь. Вдова преобразилась. Кот вернул ей радость жизни и легкость характера. Благодарность в мою сторону так и плещет.
  
  Правда, с радостью и легкостью вернулась болтливость, и мне обещали на завтра еще одну племянницу. Под этими матримональными планами, оказывается, заложена серьезная основа -- в Бромме много носительниц дара, который не имеет ни применения, ни развития. А вот женился бы я на юной ведьмочке, глядишь, пошли бы волшебные детишки, и ковен бы, может, возродился... Спасибо за доверие, конечно, но я так далеко свою жизнь не планирую. Осесть в Бромме, несмотря на то, что местные жители считают ее большим городом, тоже не собираюсь.
  
  Очень хорошо, что я веду дневник. Перечитал сейчас с начала и нашел кое-что из упущенного. То ли записал бездумно, то ли всерьез не обращал внимания, то ли сразу забыл, раз записано. А детали имеют значение. Вот, например, деталь: в роду вдовы передается дар, и, если б не замужество, была бы моя вдова настоящей серьезной ведьмой. Выбилась бы в высшие, попала бы на кладбище в свинцовом гробу... Н-да. Так себе перспектива.
  
  Другая деталь: пластырь Фалька и его заговоры на лошадей. Пластырь из аптеки проигрывает данному Фальком как воробей гусю. Лошадь к нему привели не лечить, а заговаривать. Ergo, я не единственный колдун в нашем путешествии. Затрудняюсь назвать его дар. Это что-то связанное либо с целительством, либо с животными, либо с дорогой. Либо с обманов всякого, на него и его окружение смотрящего, такие колдуны тоже бывают.
  
  Если майор с отрядом имеют в виду отправить меня обратно к братству с моим отчетом и их письмами, сами они, видимо, поедут дальше. Что я могу предположить? Братству нужно что-то разыскать или разузнать по ту сторону границы. Иначе зачем отправлять в дорогу такое нестройное войско и с ним Душечку, знающего беррийский? Причем, организован дико наш отряд лишь на первый взгляд. На самом деле он позволяет себе лишь то, что разрешено командиром -- да, чудит, но не более необходимого, да, привлекает внимание, но не как опасный, а как странный. Табор табором, отвод глаз. Но дисциплина там есть, начальство пользуется должным уважением, а со мнойрядовые не болтают, чтоб не проговориться. Я в братстве без году неделя, проверку ни на дельность, ни на надежность пока не прошел.
  
  Какие выводы? Никаких. Убираться из этой Броммы подобру-поздорову надо, вот что. Но я застрял и с кладбищем, и с деньгами, и с матушкой Марбет... Черти бы чесали этого майора и пославшее его братство. И меня вместе с ними, чтобы не раздавал впредь трудновыполнимых обещаний. Надеюсь, о моих упокоительных способностях майор с Душечкой напишут в братство лестно.
  
  Теперь настоятель. Я ожидал встретить в его лице непримиримого противника любых колдовских штучек. На речь "мы все одинаковые люди и должны объединиться перед лицом опасности" ни в коем случае не надеялся нарваться. Поэтому разговор с ним получился сумбурный, рассказано и спрошено было совсем не то, на что я рассчитывал. Я не узнал ничего нового ни про упавшую с колокольни ведьму, ни про неудачливого новичка из полицейской башни. Отцу настоятелю удалось сбить меня с толку, это правда. Понравилось ли мне то, что ситуация усложняется раскопанными могилами и тем, что профессор на самом деле и не жив, и не мертв? Разумеется, нет.
  
  Но и о профессоре у меня в дневнике записано. Развоплотить его я действительно не могу, он сам же меня об этом предупреждал. Потому что над живыми у меня власти нет. Про призраки живых мне, кстати, мало известно. Знаю только, что это не местное колдовство. Где-то на востоке и на юге (в Ост-Индийских колониях? не знаю, и где прочел об этом, не помню; видимо, в газетах) мудрецы и колдуны якобы умеют входить в особое состояние вроде сна, в котором покидают тело и путешествуют бестелесно. Может, это сказки. Но призрак профессора -- не сказка. А сколько правды и сколько сказки было в моем собственном сне, где он мне явился и всячески меня унижал, вообще неизвестно.
  
  Что ж. Схожу на кладбище. Там, может быть, пойму, нужен ли мне еще этот профессор. Тоби, просыпайся, идем гулять!
  
  
  * * *
  
  
  Я был на кладбище, отнес двадцать далеров матушке Марбет. У нее все спокойно, она надежно развоплотилась и никого больше не потревожит. Надеюсь, и ей по ту сторону не о чем волноваться.
  
  Все рассказанное отцом Оттоном я видел своими глазами при ярком солнечном свете. Это правда черт знает, что такое. И будь я неладен, если это не какой-то ответ либо на безумие, что происходит у самой границы за горами, либо на нашу неудавшуюся революцию. Ради чего-то другого в пряничной Бромме нет смысла шевелиться, так ровно и устроенно она живет. Но какого рода ответ, за или против, по-человечески шкурный или колдовской, не разберу. Колдовство тут если и есть, его кот наплакал, оно такое древнее, что следов от него как от прошлогоднего снега. Меньше, чем тень.
  
  Внутри ограды, на освященной земле, у ведьминых могил охраняющих знаков нет. Могилы эти раскапывали, потом закапывали снова. Не вчера. Но и не в прошлом году. Причем, если не присматриваться, не поймешь. Диким животным из охотничьего парка вряд ли свойственно заравнивать плоды своего труда, стараясь сделать подкоп незаметным. Снятый дерн они тоже не нарезают лопатой и не укладывают назад аккуратными пластами в стык. Вернее, где-то аккуратными, а где-то кое-как. Две могилы из восьми осмотренных совсем провалились и осыпались.
  
  Ведьмины кости оставлены внутри. Какие-то колдовские причиндалы -- едва заметный след колдовства идет от разбуженных предметов -- тоже. Старых ведьм никто не извлекал на свет. Но общая целостность захоронений нарушена, и я не пойму, что внутри могил не так. Чтобы выяснить, в чем непорядок, нужно снова их раскапывать. Я не буду этим заниматься. Наверное, в могилах что-то искали.
  
  На самых древних захоронениях вверх по холму (ковену явно больше лет, чем считают в Бромме, самому древнему могильнику я дал бы за тысячу, пожалуй), лежат охранные заклинания, расплывшиеся от старости, но не нарушенные. На склоне много кто бродил, но никто не копался.
  
  Разницу я понимаю -- старые могильники охраняются заклинаниями, не такими уж страшными и сильными, морально устаревшими, но все же. На освященной земле ведьмы похоронены по канонам ответственного ведомства - никакого колдовства в церковной вотчине. Так, по мелочи, у кого туфли от износа заговорены, у кого колечко на яд, но зачарованных предметов и у обычных людей по рукам ходит множество. Люди даже не всегда знают, простой ли предмет держат в руках, и каким чудом владеют. Мелкое колдовство рассеяно в мире как крошки на кухне. Это нормально, это обычно.
  
  В новые могилы влез кто-то, кто знал об отсутствии защиты? Зачем влез? Поднять почивших ведьм? Нет у них уже колдовской силы в истлевших костях. Не вижу пользы от скелетов. Да и нельзя колдовать на освященной земле. Если только ты не колдун-еретик. Или не ведьма-отступница. Не думаю, что даже черные колдуны, отпавшие от братств и ковенов, пойдут на конфликт и с собратьями по дару, и с церковниками.
  
  Нет и еще раз нет. Любой колдун оставили бы следы. В могилах шарили не животные, конечно, но и не колдуны. Их раскопали обычные люди. Грабители, искатели древностей и зачарованных предметов, или вообще какие-нибудь дураки, верящие в сказки. Есть в Бромме какая-нибудь легенда, связанная с ковеном, кроме легенды о взятках отцам города? Надо спросить у вдовы.
  
  Настоятелю Оттону нечего бояться. Не следует припутывать колдовство туда, где его нет. А вот я задумался.
  
  Если смотреть из моего окна с четвертого этажа, новое кладбище скрыто от города пресловутыми кустами, растущими по гребню земли над канавой, а еще дальше деревьями вдоль дороги. Склон с древними могилами, наоборот, как на ладони, к началу осени он почти наголо обглодан и вытоптан овцами.
  
  В охранных ли заклинаниях дело, или в том, что кладбищенские раскопки, в отличие от настоящих ковенских могил, из города не видно?.. Тайна эта должна быть проще, чем кажется. Или, не по-колдовскому, но по-человечески сложнее. Замок не знает настоящих княжеских выездов, на которых сорят деньгами, десять лет.Не скажу, что и до смерти князя выезды эти были частыми.
  
  Так на какие же средства живет и цветет красивенькая Бромма в стороне от проезжих дорог, морских побережий, целебных источников и центров торговли? Земледельческих поместий тут почти нет. Несколько коровников, овцы и пруд с гусями не подспорье, если речь идет не о заштатных Могильцах, а о целом городе.
  
  Городе, в котором глава полиции живет по расписанию совы. И в которыйтаким же ночным распорядком поступает контрабандная пресса из-за гор, и бог весть что еще, помимо той прессы. То-то и оно. Надо ли отцу Оттону соваться в дела контрабандистов? Я походил пару ночей по кладбищу и возле, так меня сразу обрадовали кулаком по физиономии. Какие-то там крутятся дела, про которые местной полиции удобнее говорить"это дикие животные из охотничьего парка".Согласен, закрытый охотничий парк при замке, который десять лет забыт и простоит забытым еще столько же, идеальное место для темных делишек и беспошлинных сделок, как ты ни назови финансово заинтересованные стороны, хоть дикими животными. Лучше в это не соваться.
  
  Спускался к вдове спросить про местные легенды. Вдова занята, она задумала месть за убийство кота. Я ничего определенного от нее не узнал, но она уговаривает меня ей помочь. Что сторговать в уплату -- что мне не станут показывать оставшихся племянниц? До женитьбы ли мне... И точно не до кота. Но убили его на кладбище. Перешибли хребет, в кусты он уполз, бедолага. Если это те же типы, что копают могилы, сведу вдову со священником. Он ищет соратников, у них общее дело.
  
  Фон Боцце и Фальк -- это те, кто мне нужен, решил я, и сейчас иду в лагерь. Добью свои башмаки, левый наконец-то просит каши. А сапоги из сундука не достать.
  
  
  * * *
  
  
  
  Итак, ситуация, в которой я нахожусь: книг нет, других колдунов, считайте, нет (полупризрак полумертвого профессора я не причисляю к помощникам, а Фальк не хочет и не может мне помочь), ведьм и тех нет, если не брать во внимание карточные расклады вдовы и двух ее подруг. До Аннидора далеко. Почта и та вовремя не доставляется. Нам ничего не пишут, от нас -- все отчеты фон Боцце ждут пресловутого дилижанса в пыли почтовой конторы, можно пойти, обняться с ними. Или забрать обратно, что, по-моему, фон Боцце сделает. Первоначальный план перевернут с ног на голову новыми обстоятельствами.
  
  Зато! У меня есть лопоухая коротконогая собака, куцые конспекты и весьма сомнительная поддержка тех, кто волей братства послан в эту разведку боем вместе со мной. Невероятно много, не так ли? Чувствую себя совершенно беспомощно. И что толку, что меня хвалят и подбадривают.
  
  Вовлекать меня в дело братство не планировало. Как не планировало вести более-менее серьезные действия на территории врага. Я сам вовлекся, и действия сами собой назрели и закружились. А тот человек, который должен быть на моем месте, отступает, потому что я смелее и моложе. Уважим старость, встанем на смену, подхватим падающее знамя, и так далее, тому подобное, как пишут в беррийских газетах.
  
  Проще говоря, мастер Проспер, аптекарь, прав, хватая в охапку имущество и покидая Бромму.
  
  Первое, что я сделал этим утром, -- побежал за беррийскими газетами. Но, прежде, чем перескажу их содержание, попробую припомнить по порядку, что было вчера вечером и ночью. Как показала практика, дневник -- полезный инструмент для осмысления происходящего. Через него в кажущемся хаосе видна система.
  
  
  
  * * *
  
  
  Я покормил собаку и похромал в лагерь наших разбойников. Фалька и майора застал за военным советом у костра, Душечка изучал рукописные бумажки, подозрительно похожие на дорожные паспорта для пересекающих границу. Остальные, как всегда, были либо беспечально пьяны и спали, либо отсутствовали.
  
  Весь наш разговор пересказывать не буду, изложу главное.
  
  Приказ у отряда был таков: пересечь границу под видом бравых революционеров, не нашедших отклика в черствых сердцах обывателей родного княжества, но все еще жаждущих встать на сторону добра и света, которые несет человечеству освобождение от гнета монархии, аристократов и религии. Пьяные рожи с пропечатанным на них разбойничьим прошлым, очевидно, годились для этой миссии (разведки за горами) как нельзя лучше, не мне судить. Что касается меня, мены должны были посадить в дилижанс на виду у всего города и отправить с помпой и благодарностями властей.
  
  Челночное общение контрабандистов с собратьями по ту сторону гор сделало общеизвестным, что в Аннидоре, несмотря на постигшие его неприятности, все еще есть хорошие колдуны, и они видят правду. А, значит, и контрабанду, и прочий обман. И, хоть тысячу раз повторяй людям, что это сказки, что колдун такой же человек, как остальные, все равно все знают, что обманывать колдуна нельзя, и затевать ничего серьезного на границе нельзя.
  
  И вот, колдун уедет, контрабандисты и охраняющие их за процент дохода наши полицейские и беррийская жандармерия выдохнут свободно, внимание их ослабнет, приторможенные на время товары двинутся в путь. А табор с липовыми паспортами тем временем просочится на территорию Иберрины.
  
  Что дальше? По обстоятельствам. Обстоятельства же таковы, что приближаются какие-то новые праздники по революционному календарю, и неделю, а то и две Иберрина будет гулять. Тут под шумок нужно бы выяснить, не стягивают ли к границе войска, не везут ли всё под тот же шумок пушки, не идут ли обозы и не ведутся ли иные опасные уготовления, о которых мастер Проспер вычитал из пустых колонок в газетах. А, самое главное, не ведутся ли эти приготовления под прикрытием колдовства. Или, может быть, они являются полностью колдовскими? Потому что есть не только подозрения, но и факты. Колдуны-то друг друга чуют. Если это опытные колдуны, а не такие, как я...
  
  Дела пьяного отряда меня не касаются. Это планы братства, я сделал свое дело в Бромме и ничего не забыл за горами.
  
  Но...
  
  Я сейчас уговариваю себя. На самом деле все происходило немного не так.
  
  На дороге я несколько раз обернулся -- над Броммой у меня за спиной был ясный день, по небу легко летели облака, почти не скрывая чистое сентябрьское солнце. Но над лагерем словно собралась гроза. Деревья и старый сарай накрыл сизый сумрак, пахнущий дымом и ржавымжелезом. А возле Фалька с Майором и вовсе клубилась ночь. Я неуверенно приблизился. Таким разбойничий лагерь я еще не видел. Фальк, сгорбившись, сидел на пеньке, устало глядел в костер, с усилием ломал хворостины, бросал их в огонь и, на мою припадающую на обе ноги робкую тень у себя за плечом, обычным своим добрым голосом сказал:
  
  -- Старый я, все у меня болит. Отпустите-ка меня домой, сынки.
  
  -- Я выполняю приказ, -- каркнул майор.
  
  -- Будет другой приказ, -- голос Фалька изменился.
  
  Фальк поднялся и, всего на мгновение, я увидел на фоне огня иной силуэт. Выше, сильнее, в посеребренных одеждах, под которыми свет боевых заклинаний, режущий, словно лезвие меча. Но свет вдруг бессильно померк, Фальк сгорбился и... Я тоже понял, что воевать он больше не может. Великий боевой маг показался, но это и все, на что он теперь способен -- не помешать, вовремя передать приказ другим. Аннидорское братство сильно пострадало в битве с мором. Им правда некого послать. Старики, дети и неучи вроде меня -- все, кто остался перед лицом неведомой опасности.
  
  Майор смотрел на миг сияния исподлобья, а я как-то разом все понял. И про врагов, и про опасность, и про планы братства. И про то, что Фальк не боится битвы и погибнуть в бою. Он боится своей старости, того, что из-за нее он не столько помощь, сколько обуза. А еще он знает, что я, хоть и неуч, но в деле показал себя хорошо. Колдунам не нужно тратить много слов, чтобы объясниться друг с другом. Мне еще многому учиться и учиться, но есть вещи, которые в крови.
  
  -- Что вы хотели, мастер Тимо? -- тихо спросил Фальк меня, и сел обратно на пенек, а я не знал теперь, как к нему обращаться.
  
  Моя история с котом, знакомство с местными привидениями, озлобленный против всего мира сундук, не тот упокоенный призрак, раскопанные контрабандистами могилы... Ерунда какая-то по сравнению с угрозой на границе. Тогда я спросил:
  
  -- Вы знаете профессора Митаго и его Машины, мастер?
  
  Именно с этих слов я окончательно и влип.
  
  
  * * *
  
  
  
  Кто таков этот старый боевой маг, откуда он взялся в Аннидоре, я так и не знаю. Нельзя до такой степени не интересоваться жизнью братства, конечно, но у меня не было ни времени, ни желания знакомиться со старыми портретами в парадном зале братского замка. Поступая на службу, я просто подписал бумаги в канцелярии и сбежал.
  
  Одно могу сказать -- настоящему боевому магу, чтобы дожить до преклонного возраста, нужно быть очень сильным боевым магом. Или чертовски удачливым. Или вовремя встать во главе братства, если это наш прошлый или даже позапрошлый магистр, я ничуть не удивлюсь. Если есть еще какие-то варианты дожить в битвах до седин, я не в состоянии их прозреть.
  
  Над историей с котом Фальк только посмеялся. Для лошади моего заклинания хватило бы на пару месяцев, однако теперь следует поделить вес лошади на вес кота, умножить результат на два, разделить на двенадцать и помножить на многожизненную кошачью живучесть. Я не силен в арифметике, но, кажется, дохлый кот серьезно переживет не только вдову, но и этот грешный мир. Развеять кота можно, но надо ли? Пусть старая женщина тешится, сказал Фальк, тебе, сынок, разве жалко?
  
  Переходить со мной (и при мне с майором) на иную форму общения колдун, называющий себя Фальком, отказался наотрез. Он просто старый Фальк, если и был когда-то кем-то, все уже забыл и давно на пенсии. Отпустите Фалька в Аннидор, раз у мастера Тимо так хорошо выходит колдовать. И кот у него получился устойчивый, лошадиным заклятьем не разорвало в клочья ни кота, ни самого заклинателя (тут я, честно признаюсь, поежился), и призрака он развоплотил красиво, искры над собором даже в лагере было видно (знали бы вы, господа, что призрак был не тот). Сразу понятно, дар его велик, и зря мастер Тимо столько лет занимался не своим делом (тут меня продрало вдоль спины еще раз), а паре дорожных заклинаний Фальк, так и быть, научит. Если они, конечно, лягут на дар некроманта. Сам-то Фальк владеет совсем другим даром и с трудом представляет себе менее боевой вид магии, нежели некромантия (я сам, признаться, тоже; разве что выпустить на поле брани мой сундук).
  
  Но под покров клубящейся вокруг костра ночи меня наконец-то позвали. То ли заслужил доверие, то ли ситуация безвыходная окончательно.Потом майор говорил, Фальк хмуро смотрел в огонь. Потом наоборот. Обсуждали меня при мне. Дико невежливо, скажете вы, но я молчал. Мне было нужно -- получить сторонний взгляд на то, что я делаю и как у меня получается. Делаю я здорово, но получается у меня, по большей части, полнейшая чушь. Словно я нарочно нарываюсь на неприятности. Правда, есть оговорка -- именно такой колдун, способный, но плохо управляющий событиями, в Бромме и был нужен. Больше внимания -- больше пользы. Больше силы -- больше страх. Меньше понимания -- больше опасений.
  
  Проще говоря, мечтать надо аккуратнее, мечты сбываются, я остаюсь.
  
  А машины... Настоящие, не единичные, -- по причинам личных убеждений или приверженности интересам кармана, -- отступления от братских правил случаются не только у церковников. Механисты -- колдовская ересь, родившаяся по ту сторону границы. Всех перипетий не знаю, но пару десятилетий назад именно она изгноня за пределы Иберрины артистов и музыкантов. Они стали не нужны, потому что преподаватель консерватории и, по совместительству, фортепьянный мастер, вдруг занявшийся не своим делом (взгляд в мою сторону) зачаровал инструмент, и тот стал играть музыку сам. Первое самоиграющее фортепьяно вскоре разбили, потому что музыка была то ли безумна и сводила слушающих с ума, то ли эта выдумка отнимала хлеб у простых музыкантов, которых никто больше не хотел слушать, то ли и первое, и второе сразу.
  
  Но способ зачарования механических предметов нашелся, и дело повально вошло в моду, как часто бывает у легко увлекающихся беррийцев. Потом обнаружилось, что предметы поддаются зачарованию не все, а те, которые поддаются, ведут себя странно. Угрожающе странно по отношению к людям. (Да, да, мой сундук). С машинами пробовали бороться, но оказалось, что колдовские построения беррийских братств против оживших механических монстров бессильны, годится только топор. (Заклятья есть, противозаклятий нет, знакомая ситуация). Машины стали уничтожать, но они сопротивлялись, нанося вред людям.
  
  Потом, не без участия иберринского колдовского братства, фортепьянного мастера обвинили в государственной измене и приговорили к отсечению головы, чтобы ничего опасного больше не выдумал, но мастер исчез. Его не смогли ни схватить, ни даже найти следа.
  
  Сколько и каких машин он успел зачаровать и кого научить зачарованиям, Фальк и майор не знают. Возможно, и никто не знает. Вознесясь на пик моды, преступный мастер стал заниматься не только музыкальными инструментами, но и любыми другими. Все ли его поделки уничтожены, тоже неизвестно. Считалось, что все. Уверенности, впрочем, нет, потому что последователи, называющие себя механистами, все еще гнездятся по ту сторону границы, а ортодоксальное колдовское братство разогнано революционными поветриями, словно гнездышко клопов. На нем плохо сказались идеи гуманизма и просвещения, запретившие, по очередной какой-то моде, изучать и практиковать боевую магию.
  
  Господи, сколько же во мне неуверенности и сомнений! Чтобы не признаваться в ереси, я ни слова не сказал про сундук. Топор так топор. Свяжу вещи в рогожу, обломки сундука брошу в камин. Я его сотворил, я его и уничтожу. Хоть и жаль сундука, он хороший, он со мною двадцать лет, столько всего перевидал. Но я сам виноват. Не умеешь -- не лезь. Первый урок, который дают начинающим колдовскую практику -- повесть о заклинателе, которого сожрал вызванный им же демон. У меня еще есть посох и непростая собака. Надеюсь, с ними никаких неприятных казусов не произойдет.
  
  Почему собака непростая? Собаке Фальк выдает на ухо какие-то секреты, и собака смотрит так, словно поняла.
  
  
  * * *
  
  
  Вечером я говорил со вдовой. Сказал ей про опасения отца Оттона, про раскопанные могилы. Она заявила, что теперь ей все понятно, и завтра, после воскресной мессы,она обсудит с настоятелем план действий. При взгляде на нее мне тоже все понятно: ведьм, даже несостоявшихся, лучше не злить. Радостная весть о том, что кот теперь вечен, не отвратила ее от мыслей о мести. За своего кота она готова бить и уничтожать. Интересно, доволен ли кот вечным существованием? При дневном свете выглядит он жутковато, но ластится и мурчит.
  
  В замок я решил не идти. После приключений с контрабандистами в кладбищенских кустах у меня нет желания бродить по окрестностям в темноте. Опять перечитывал дневник. Свой сон с профессором. Почему тот сказал мне во сне, будто умер в самый сильный лунный день? Ведь профессор жив. С другой стороны, и сильный лунный день в этом месяце еще не наступил...
  
  А ближе к ночи, когда выходят на свои тайные тропы адепты беспошлинной торговли и мастера размахивать в темноте кулаками, меня побеспокоил господин полицмейстер. В тюрьму, якобы, поместили тех негодяев, что посмели напасть на уважаемого мастера-упокоителя аннидорского братства, не соизволите ли подписать свидетельские показания и ознакомиться с протоколом допроса?
  
  Желания ни малейшего не было, но я, подумав о беспокойствах настоятеля и недоумевая, как это полиция замахнулась на собственную дойную корову, сказал, что соизволю. Что увидел? Ту самую семью нищих с паперти, уютно устроившуюся на соломе вокруг миски с тюремным ужином. В полицейской башне было две камеры, сейчас обе заняты. "Вот! -- с гордостью объявили мне стражи порядка. -- Все трое, как миленькие! Видите, ни одно преступление в Бромме не остается безнаказанным!" А на мою попытку возразить, что этих в этих людях я нападавших опознать не могу, ко мне метнулась женщина, чуть не со слезами на глазах: "Это мы! Мы! Нам надо где-то зимовать!" И что мне было делать? Сказать правду -- выгнать их на улицу, где с каждой ночью холодает, деревенская тюрьма -- хоть какая-то крыша над головой и дармовой ужин. Сказать, что виновны -- пойти против правды. Я отказался принимать решение, сказал, что полиции виднее, кого арестовывать, сам я никого в ночи не разглядел, опознать не могу.
  
  Тут за стенкой второй камеры взвыл молодой священник. Я подскочил, мой пес залаял и стал рваться у меня из под мышки, а стражи даже не дернулись. Господин полицмейстер вяло махнул пухлой ручкой: дескать, не тревожьтесь, мастер, у нас каждую ночь так, у его преподобия совсем гуси летят, для него не упокоителя надо бы, а ушат холодной воды на голову и смирительную рубашку.
  
  Я знал, где у них ключи и знал, который из ключей брать. Они не рискнули меня останавливать, и правильно. Когда речь о привидениях, я начинаю вести себя, как вдова в отношении кота. Это моё, это ко мне, прочь с дороги. Потому что второй голос из всех нас слышал только я.
  
  Мертвая ведьма пела простенькую колыбельную, которую я не раз слыхал от фрау Лотты в детской, а его преподобие завывал, чтобы она уходила. Я выронил тугую пружинку собачьего тельца, сдернул кольцо с ключами с крюка в стене, быстро отпер и рванул тяжелую дверь. Пес проскользнул вперед меня в едва подсвеченный свечным огарком сумрак камеры. Сразу же вопль человека, прокатившись по башне эхом, оборвался, и загробное пение тоже. В паутинном углу за убогой кроватью мягким золотом светился призрак. Сидящий на полу священник повернулся ко мне всем телом и сипло выдохнул: "Убей ее, колдун! Убей ее навсегда, умоляю!" Служители башни очнулись и сунулись было за мной, все еще стесняясь меня тронуть, но господин полицмейстер начальственно оттеснил их брюхом и довольно резко забрал у меня кольцо с ключами, бурча, что распоряжаться я буду у себя в братстве, а здесь не моя епархия. Я же, остолбенев, глядел на собаку и ведьму. Тоби, привставая на коротких лапках, несмело вилял призраку хвостом, нюхал край свечения и тянулся вверх, а золотой свет гладил его по голове, прикасался к носу, трогал тонкие мягкие уши, длинную спинку и отражался в выпуклых глазах. И... я не развоплотил призрак. Дал ему растаять и впитаться в стену.
  
  Затрепетала паутина, а в меня словно впились тысячи мелких иголок -- я упустил привидение. Не из нерешительности. Осознанно упустил.
  
  -- Это что сейчас было? -- осторожно спросил господин полицмейстер, не видевший призрака, но проникшийся моим напряжением.
  
  -- Не могу объяснить! -- резко бросил я, подхватил собаку и ринулся прочь из башни.
  
  Не могу объяснить. Чувствую себя так, словно я уже не я, словно меня дополнили другим человеком, с которым я плохо знаком. Так проявляет себя колдовской дар, меня предупреждали. Дар хочет колдовать. Дар дан мне не просто так, а чтобы пригодился. Но я такой колдун... Я не создаю, даже не разрушаю. Я добиваю то, что недоумерло по какому-нибудь глупому недоразумению. Когда дар рвется наружу, чувствуя верную добычу, у того я, которое не забылось и все еще я, ощущения премерзкие. Словно я тряпичная кукла, которую мотает чужая сильная рука. Я могу не поддаться, в силах не позволить этой руке вести себя. При том, что я знаю, как хорошо мне бывает, если дар развернется. Я проверил это под стенами собора. Эйфория, счастье, блаженство и воодушевление -- вот что такое колдовать. Но я хочу быть собой, а не игрушкой дара. А это, оказывается, может быть больно.
  
  Потом... Потом Бромма не спала почти до рассвета.
  
  Мой ли это был призрак, или другой, или даже несколько, не знаю. Вакханалия шла на колокольне собора -- разом раскачались и зазвонили все колокола, причем, звон был не ритмичным, как случается при соприкосновении колокола с языком, а беспорядочный, словно кто-то колотит по колоколам палкой, не соблюдая интервалов, не выдерживая ритма и тоновой последовательности. Или мечется под колокольными куполами, задевая их в бешенстве или истерике. В Бромме захлопали окна и ставни, полуодетые люди выбегали на улицу и окликали соседей, пытаясь понять, пожар это или война, и что происходит. Огня не было. Штурмом Бромму тоже никто не брал. Даже колдовские отсветы я не рассмотрел из-за луны. Безумный карильон не смолкал в течение часа. А я, злой на всех, терпел и не показывал носа дальше подоконника. Пока, наконец, в дверь со стороны улицы не забарабанили с бесцеремонной настойчивостью. Явился все тот же господин полицмейстер и господин бургомистр с ним, и еще с полдюжины значительных лиц города. Все с претензиями ко мне: дескать, это я им устроил веселую жизнь. Пока меня не было, такого тут не происходило! Кого я разбудил и разозлил, шляясь сегодня по кладбищу, пусть я немедленно сознаюсь и исправлю!
  
  С пятого этажа притопал заспанный Душечка, помялся лестничным пролетом выше, и заскрипел ступенями обратно. Майор был, по обыкновению, пьян, его вся эта какофония ничуть не беспокоила. Тут я и понял, что ни вдовы, ни ее облезлого умертвия дома нет. И это, кажется,обещанная месть за кота, а, заодно, и за поруганный ковен. Ну и накопилось ж в пряничных домиках плесени!
  
  Разговор с городскими чиновниками у меня получился дикий.
  
  -- Конечно! -- сказал я столпам города, не трудясь пригласить их в узкую прихожую под лестницей и отпихивая ногой тявкающую собаку. -- Вы, господа, наплодили в Бромме грехов и секретов. Если теперь весь мертвый ковен из-за дел на кладбище сорвется с цепи, вам целая армия упокоителей не поможет! Что у вас тут происходило, пока меня не было, вам лучше знать. Я не вижу ваших дел, но вижу их последствия, и последствия эти дрянные! Не я перекопал и перевернул все ваше кладбище, ищите виноватых среди себя. Мне из-за потревоженных могил на вас жалуются, хотите порядка -- следите за живыми, а не за мертвыми, и виноватых ищите среди живых! Разберитесь между собой, господа, упокоитель вам нужен или ушат холодной воды на голову и смирительная рубашка!
  
  Тут Тоби зашелся лаем, а господа заспорили между собой, потому что господин бургомистр выкрикивал, что он вообще не хотел приглашать некроманта, что лучше бы вызвали врачей из аннидорского приюта для умалишенных, что история с кладбищем началась сто лет назад, он тут ни при чем, а, если я не способен утихомирить мертвецов, которые обрадовались, найдя во мне родственную душу, то на днях приедут посланники архиепископа забрать своего чокнутого попика, переосвятят кладбище наново, раз отец Оттон такой же слабак, как и я, и все могут катиться хоть в гору, хоть под гору, лишь бы подальше из Броммы!
  
  Господин полицмейстер попытался его урезонить. Одновременно он попытался еще взять с меня обещание, что я не стану жаловаться в братство из-за того, что в Бромме меня побили, и выяснить, кто недоволен перевернутым кладбищем, кроме меня и соборного настоятеля. Бургомистр не затыкался и махал руками уже не на меня, а на своих. Кто-то поддержал бургомистра, возмутился, какого черта, мол колдун не ловит разбушевавшиеся привидения на колокольне, взашей такого колдуна! Кто-то возражал, что братству оплатили одно шальное привидение, упокаивать весь ведьминский ковен городская казна треснет, и кончилось тем, что из дома напротив (а улочки в Бромме узкие) на расшумевшихся столпов общества выплеснули щедро набранный ночной горшок. С руганью вместо пожелания счастья. Я в последний момент захлопнул дверь и запер на задвижку. Успел.
  
  Скандала по-деревенски мне только не хватало среди ночи. Причем, по сути, скандала из-за денег. Я работаю за жалованье, а не за гонорар, подробности контракта братства с городом не знаю. Но инструкции как можно меньше якшаться с городскими властями были верны. Похоже,власти в Бромме не подумали, что для достижения благолепия и тишины бороться надо с причиной, а не со следствием. Не вызывать упокоителя, а не допускать неупокоенности из-за безобразий.
  
  В дверь потом еще стучали, более вежливо, если не сказать -- смиренно. Я не открыл, а с черного хода они обойти не решились. Или не догадались.
  
  Живые и их бессонная ночь не моя забота. Мне трудно с этим смириться, но я себя пересилю. А жителям Броммы придется такое положение принять. То, что творится у них под стенами домов, выходит за рамки простого беспокойства от случайно заблудившейся между мирами сущности. Все, что имеют, они устроили и заслужили сами.
  
  
  
   * * *
  
  
  Так жаль мне, что я обязан своей силой бесчисленным смертям и потерям, своим и чужим... Но с этим ничего не сделаешь. Колдун не выбирает, с каким даром родиться. Изменить дар нельзя, отказаться очень трудно. Фальк тоже с детства мечтал лечить и спасать людей, а получил дар разрушения и смерти, закаленный войной, опалившей в те годы половину мира. Нас учат, что так соблюдается равновесие -- на свет появляются те колдовские дарования, которые нужны для баланса. Если я некромант, и профессор некромант, и погибшая девушка была с даром некромантии, и, черт побери, молодой священник и даже моя собака видят и слышат мертвых -- что же творится в мире? Смерть уже не наступает на пятки. Она прямо и нагло смотрит нам в лицо.
  
  И жаль, что братство выдает задания, сообразуясь с выгодой, а не с собственным уставом. По-хорошему, пряничная Бромма достойна выворачивания наизнанку и подробного расследования всех ее секретов, ибо они опасны.
  
  Хочется отказаться от денег. Хочется послать аннидорское братство к черту. Очень хочется. Но уже нельзя.
  
  Люди неправильно понимают мою миссию. Город думает, я им за деньги должен то, что они попросят. Боцце и в братстве думают, я должен исполнять приказы и инструкции. В Могильцах решили, что я на службе у тех, кто платит братству, в данном случае -- у людей сомнительной честности, магистрата. Ведьмы, наверное, думают, что настал удачный день для шабаша и мести, и я их поддержу. На самом деле нет. Я должен делать только то, что правильно. Когда привидения пугают людей, это неправильно. Но и когда люди пугают привидения -- в этом тоже ничего правильного нет.
  
  Видимо, я плохо подхожу для работы в братстве. Я чудак и не беру деньгами. Меня музыка приучила к плохому, а потом я еще поверил в себя... Как решаются трудные моменты в музыке? Следует открывать сердце, а не ум (тем паче, не карман), служить любви, а не идее. Пускай я решился продаться в братство за тысячу далеров, но не хочу, не позволю, чтобы меня перепродавали. По братскому уставу я должен приводить в равновесие все, что нарушено. Мои мелкие неравновесности вроде кота и сундука ерунда, по сравнению с тем, что творится в Бромме и дальше от Броммы за горами. Я это чувствую, как нарыв под кожей. Особенно нехорошо мне после вчерашнего разговора с Фальком. Знаете, что сказал мне вчера Фальк, выпрямившись, глядя сверху вниз, и о чем я теперь постоянно думаю?
  
  "Чем сильнее колдун, тем меньше в жизни у него выбора".
  
  Понимать и применять этот тезис следует в меру осознания собственного величия.
  
  Потом Фальк снова обернулся старым пьяницей и добавил: "Ты не думай, сынок, что я боюсь. Слава моя в прошлом, мне серьезное дело теперь не доверишь. В любое время откажут либо ноги, либо память. Если я перепутаю заклинания, плохо будет всем, и чужим и нашим". Я и не думаю. Я ему верю. Если б за моей спиной стояли тени убитых, я бы тоже пил. Прошлая слава требует, чтобы ее забыли. Выбор был небольшой, и Фальк его сделал.
  
  Между тем, в городе скандал. Говорят, воскресная торжественная служба в соборе прошла всмятку. Я не пошел, но могу себе представить. Еще говорят, ночью собирались в ковенский круг ведьмы. Сводили счеты с городскими властями, полицией, егерями, контрабандистами или кто там им поперек горла. Вдова вернулась под утро, уставшая, довольная и со сплетнями. Похвасталась, что отец Оттон разрешил на одну ночь воспользоваться соборной колокольней, только никому не говорите, тссс, это секрет. Свистопляску с колоколами устроили разбуженные ведьмами феи, а не привидения. Потому я не видел колдовского огня. Я же не знаю, как выглядят феи и как они колдуют. Понятия не имел, на что смотреть.
  
  М-да. Новые события по темпу не совпадают с выжидательной дипломатической политикой братства. Спасибо, что про следующую племянницу на фоне ночной шумихи забылось.
  
  Стихийные ведьмы сами по себе слабоваты, дарования имеют хаотичные, без особой принадлежности, они могут почти все, но понемногу. Четко определенный дар среди них редкость. Среди женщин колдовское дарование встречается чаще, хотя и выражено слабее. Случай, когда женщина оказалась сильной колдуньей, принятой в цеховое братство, мне известен всего один. Зато в некоторых местностях знахарок, гадалок, ворожей, заклинательниц -- все подряд. Кто-то, разумеется посильнее, кто-то на подхвате. Но, сойдясь в круг и объединив силы, ведьмы способны противостоять любому умелому колдуну. Без необходимости с ковеном лучше не задираться. Я и не буду. Пока они льют воду на мою мельницу. Их ночными стараниями я взял у не спавшего всю ночь, взлохмаченного и плохо отмытого бургомистра разрешение пойти в замок.
  
  Каждый лишний день, проведенный мной в Бромме, добавляет здешним мошенникам дрожи в руках и коленях. Может, показалось, но утром, после церковной службы, мне хотели дать взятку, лишь бы я уехал из Броммы. Спросили, чего мне не хватает, чтобы я вернулся в Аннидор. Понимать это можно в разных смыслах. Скажи я "денег", думаю, мне дали бы денег, лишь бы избавиться.
  
  Городские власти в идиотском положении из-за разрытого кладбища. Как магистрат дожил до того, что его позорят призраки, я не знаю, но в Бромме без некроманта было нельзя, и с некромантом невозможно.
  
  Я сказал им, что с удовольствием уеду. Но прежде хочу посетить замок.
  
  Бургомистра косило так и эдак, руки не слушались, когда он подписывал пропуск. Но над душой у него стоял господин полицмейстер и тыкал бургомистра кулаком в спину, когда думал, что я не замечаю. Сегодня они оба не спят с утра и не отдыхают, несмотря на воскресенье. Не потому, что рано встали, а потому, что не ложились.
  
  Не похоже, впрочем, что из-за моих открытий контрабанда сникла. Исправно доставлены беррийские газеты. Опять другие. Каждый раз новые. Они по-прежнему безобразны, но есть кое-какие новости. По ту сторону гор, на том же отдалении от границы, что и Бромма, расположен беррийский городок Кальбар. Победное Шествие Машины, торжественно идущее из города в город по всей стране, прибудет туда через три дня. И списки, списки, списки. Приговорены к встрече с Машиной. Клянутся делу Революционной Машины. Отрекаются от старых взглядов и верований, присягнув Свободе и Машине.
  
  Майор и Фальк должны взглянуть на эту Машину. Майор с военной точки зрения, если вдруг это оружие, колдун -- с колдовской. Оценить, насколько она может быть опасна, разобраться, как устроена и что из себя представляет, определить, как с нею можно бороться.
  
  Что касается меня, то я, наверное, начитался белиберды беррийских газетчиков, потому что мне кажется -- я чувствую чужую мрачную силу по ту сторону гор. Слышу скрип телег, везущих тяжелую станину, помост и революционные декорации, различаю низкое ржание и грузную поступь тяжеловозов, шелест голосов, негромко отдающих команды; чувствую уверенность палачей, которых не могут ослушаться, потому что их слово всегда последнее. Слышу звон цепей и тяжкие стоны тех, кто прикован к позорному возу, чувствую запах крови, сопровождающий эту мрачную процессию. В Кальбар шагает смерть.
  
  Некромант становится сильнее, когда смерти вокруг много, воздух и воды отравлены, кровь льется рекой. Так было со мной во время мора в Аннидоре. Я увидел смерть и понял смерть. Теперь Кальбар зовет меня. Дар хочет вырасти, хочет колдовать, Машина способна дать мне эту возможность. Фальк не некромант, ему не понять, что я чувствую, когда читаю в газетах про казни. Машина зовет меня, а не Фалька. Вся непонятная мистика с совпадениями, числами, именами не могла быть просто так. Равновесие к чему-то меня подводит.
  
  Я не горжусь. Я -- человек, хитро поставленный судьбой в странное положение. Я согласен. Решился. Поеду. Выбора у меня не остается.
  
  Вот только левый башмак разорван, сундук стучит задней ножкой и не отдает сапоги, а дохлый кот ушел по кошкам и орал под утро на соседней крыше; его голос я ни с кем не перепутаю. Кошки подпевали. Кого он наплодит с лошадиными-то силами?..
  
  
  
  * * *
  
  
  Я, грешным делом, боюсь таких деревенских барышень, что по три года ноги и шею не моют. Посмотрев первую, я не ждал ничего хорошего от обещанных племянниц. Но вечерняя гостья меня удивила. Миновав вторую кандидатуру, вдова перешла сразу к третьей, хотя и понимала безнадежность затеи. В гостиную я успел только на кофе. Однако последнюю неполную чашку со дня кофейника мадмуазель Леопольдина с улыбкой забрала у меня из рук, укоризненно покачав головой, а вдова вздохнула и развела руками. Капнула приворотного зелья, когда наливала, а я бы не заметил, если б не сама племянница.
  
  С Леопольдиной мы познакомились у фонтана, она преподает городским барышням этикет, манеры, иностранные языки и плетение кружев. Так это называется. На самом деле она, конечно, неплохо одарена. Ведьма это не только дар, это убеждения. И она убежденная. Зрелая. Которая не собирается замуж, как бы ни мечтала тетушка развести в Бромме побольше маленьких колдунят. Это грустно, конечно. Не будь внутренних правил ковена, по которым ведьма не должна выходить замуж, на этот раз я мог бы и не разочаровать вдову. Мы с Леопольдиной раскланялись, понимая друг друга без слов, и я ушел к себе наверх.
  
  Предполагая остаться без обеда и без ужина, я купил в булочной сдобный крендель, попросил на кухне еще кофе -- мне сварили мало, но крепкий, словно яд. Сейчас безбожно крошу хлебом на пол, кормлю кусками собаку и пытаюсь разложить день по событиям. Мне напомнили о семье, и теперь на душе кошки скребут. Хочу увидеть детей, соскучился в дороге и под чужими крышами. Тоска по Аннидору и родным такая, что сердце давит, и это не фигура речи.
  
  С сегодняшнего дня мы начинаем торопиться.
  
  В замок я решил с собой взять Душечку. Он большой и кулаки его выглядят серьезно. Никто же не знает, что махать ими он стесняется. На вид хороший такой громила с придурковатым выражением лица, сила есть -- ума не надо. По дороге Душечка истерзал меня вопросами. При Фальке и майоре он кроток и молчалив, с чего ко мне такое непочтение, не знаю. Братством он был приставлен меня беречь, поэтому проникся ко мне покровительственными чувствами, наверное. А куда мы идем, а что там за место, почему в городе так беспокоятся, одно, другое, пятое, пятидесятое...
  
  Я и половины не смог ответить из того, что он спрашивает. К тому же, я до сих пор не уяснил его роли в нашем путешествии к иберринской границе. Есть у него отдельное поручение и он талантливо прикидывается дураком, или он правда простак, которому хитрость заменяет ум? Поэтому не знаю, что можно ему сказать, а что нет.
  
  Шел в замок я вовсе не по поручению магистрата. Магистрату нужен треск, шум и барабан, а не настоящая колдовская работа. Упокоить ведьму из Могильцев дело необязательное. Видимость, что отцы города бдят на страже общего благополучия я им создал, пусть будут довольны. Мне самому важнее понять, чего она добивалась. Чего хотела настолько сильно, что рассталась с жизнью. Или, может быть, чего хотели от нее, что легче было упасть с башни, нежели согласиться. Я надеялся найти ответ.
  
  Колдовские братства существуют не просто так. Нужен противовес силам, которые хотят приблизить конец мира. Святоши, конечно, думают, будто это они. А в братствах считают иначе. Что касается меня, я не просто верю, я чувствую, что всё это так. По ту сторону границы комок зла, он катится мне навстречу, он ближе с каждой минутой. Остановить его надо не по политическим причинам, даже не по причинам соблюдения равновесия и устава братства. А потому, что мне страшно. Я не трус и не истерик, но у меня семья. Я не хочу, чтобы мои дети, обладая частью моего дара, однажды почувствовали то же, что чувствую там, за горами, я. Если на то пошло, я не хочу, чтобы их дар развивался от крови и смерти, как случилось со мной. Пусть лучше заглохнет. А для этого кровь и смерть за горами нужно остановить.
  
  Какое касательство все это имеет к Бромме? Дурное, неприятное. Утренние газеты пишут, что в Приссе, беррийской столице, снова голод. Нет хлеба, нет мяса, все это происки контрреволюции, но нет даже свинца для пуль, чтобы бороться с контрреволюцией, все запасы расстреляли в первые годы установления Справедливости. Выручает Машина, но контрреволюция прорастает повсюду. В том числе, у непонимающих благо Освобождения соседей.
  
  Тут я не согласен. С нашей стороны границы очень даже понимают благо освобождения Иберрины, ближнее благо своего кармана без прозрения в будущее, в котором это благо может обернуться отлитым в пули злом, направленным против нас же. Свинцовые гробы ушли контрабандой за кордон без колдовства. Просто потому, что там огромный спрос на свинец. Нужно бы сказать это настоятелю. И еще сказать, что в списках приговоренных к встрече с Машиной есть аббат Нелен. Послезавтра в Кальбаре будут и аббат, и Машина. И, наверное, я.
  
  Ладно, напишу про замок.
  
  Ворота по обыкновению оказались закрыты. Страж встретил нас неприветливо, окинул с сквозь решетку угрюмым взглядом.
  
  -- Я к профессору, -- сказал я. -- Вот мое разрешение.
  
  -- Не могу прочесть, -- отказался страж. -- Неграмотен. Днем пропускать не велено.
  
  -- Я мастер-некромант Аннидорского братства, -- попробовал настаивать я. -- Я здесь по приказу городских властей, ищу неупокоенный призрак. Вы обязаны меня пропустить. Позовите того, кто грамотен, и я войду.
  
  -- Здесь нет таких, у меня распоряжение никого не пускать. -- Страж повернулся к нам спиной и поковылял в свою будку.
  
  -- Я должен поговорить с профессором! -- крикнул я ему вслед.
  
  -- Должны, так говорите, -- бросил мне через плечо инвалид, и в будке грохнула дверь.
  
  Я слегка растерялся. Душечка попробовал рукой запертые цепью створки.
  
  -- Перелезем? -- спросил он и махнул в сторону ближнего холма, где вдали сквозь деревья виднелись валуны у ограды. Можно было забраться на камни, с них на решетку, оттуда, с риском разорвать одежду, спрыгнуть в парк.
  
  Меня взяла злость. На город, в котором происходит торговля гробами, на профессора, который не постеснялся заявиться ко мне в сон, даже на лунное колдовство, в которое я поверил, завороженный смыслом созвучий, а оно обернулось злобным сундуком. Тоби между тем пролез под воротами и задиристо тявкнул мне с той стороны: давай мол, не стесняйся.
  
  Я поднял трость, направил ее на тяжелые звенья цепи и собрал в середину себя свою силу, чтобы пропустить сквозь руны. Над замком и городом висели тучи, близко к полнолунию лунное колдовство работает и днем, лишь бы не на прямом солнце. Все, как написано в конспекте. Немного не рассчитал по неопытности. Полыхнуло так, что пес прыгнул в кусты, а ворота как были запертыми, так плашмя и легли внутрь. Помню, что я подумал в тот момент: это мне они будут говорить, будто я бездарь? Я вон как могу! Они говорят, некромантия не боевая магия? Да один мой кот чего стоит! И сундук!.. Потом немного стыдно стало. Вывернул столбы, загнул решетку, сломал петли, кому-то придется чинить... Только никакого впечатления это не произвело. Страж закрылся, из конюшен вдали вышли двое, посмотрели и опять ушли. Будто тут каждый день так.
  
   Душечка почесал в затылке, пробормотал: "Однако..." -- и мы вошли в замковый парк.
  
  Что делать дальше и куда идти, я представления не имел, но храбрый Тоби взялся быть поводырем. Он призывно тявкнул, поднял хвостик свечкой и посеменил к воротам поварни. Мы за ним. Я не опасался, что он заведет нас в подвал с жирными крысами. После падения ворот дар во мне разогрелся, стал проситься в работу (хотя бы опрокинуть еще что-нибудь -- зачеркнуто), и мне стоило сил сдержать себя. Я стал больше видеть, и сейчас еще немного тепла остается внутри (вижу привидения мышей в стенах, вот так и попадают в сумасшедший дом - зачеркнуто). Теплом этим можно прикасаться к волшебному, и я видел, что Тоби бежит по следу колдовства.
  
  Броммский замок затеян с размахом, в поварню здесь можно въехать телегой, доверху полной дичью. Внутри очаги давно заброшены, сажа размазана по стенам и потолку, в котлах, кастрюлях и на вертелах паутина и пыль. Из поварни по лакейской лестнице, которой в парадный зал таскают блюда с едой, мы поднялись на второй этаж, повернули во флигель прислуги. Два узких коридора с кладовками, снова лестница. Тут Тоби застрял, ступени были слишком круты, я взял его под руку и по тонкому зову дара пошел вперед. Душечка отстал где-то, но я про него позабыл. Я уверился, что могу охранять себя сам. Еще коридор, брошенные метлы и совки, какое-то тряпье в разворошенном сундуке, но здесь уже чисто, ни пыли, ни копоти. И дорогу мне заступает - кто бы вы думали - приемная мать колдуньи из Могильцев. В руках у нее тряпка, за спиной ведро. Она моет полы -- не в парадных покоях, не в княжеской кухне, где все заросло грязью, во флигеле прислуги. Недобро щурится на меня, Тоби на нее глухо ворчит. Я бы тоже заворчал из-за завязанных рукавов, но приличия не позволяют.
  
  -- Мне нужен профессор, - сказал я. - Позвольте пройти.
  
  -- Убийца!.. -- отвечала она и сделала такое движение, словно хочет ударить меня тряпкой, а я удивился и слегка отступил. -- Не думала, что у тебя хватит совести сунуться сюда после того, что ты сделал! От вас, колдунов, нет покоя ни на этом свете, ни на том!
  
  -- Вы все сошли с ума, -- кажется, сказал я. -- Вся Бромма сошла с ума. Там торгуют гробами и помешались на чертовщине!
  
  -- Будь ты проклят, колдун, -- рука с тряпкой у женщины упала. -- Ты убил душу моей дочери после того, как другие убили ее тело!
  
  -- Так вот вы почему завязали мне белье узлами! -- воскликнул я. -- Незачем было и браться стирать!
  
  -- Да я бы завязала узлом тебя, если б знала, зачем ты ищешь привидения! -- и столько ненависти было в ее голосе, что я содрогнулся.
  
  -- Я не развоплощал вашу дочь, -- ответил я сдержав себя, хотя был рассержен и не имел намерений оправдываться. -- Я упокоил матушку Марбет, а Марию-Аннетту оставил петь песни в полицейской башне. Можете поти туда и послушать, если вам дано. Я ей доверяю. Она сама уйдет, когда посчитает нужным.
  
  -- Вы!.. -- крикнула она, сделала шаг ко мне (а я, сознаюсь, снова от нее, потому что она все еще угрожающе держала тряпку), лицо у нее вдруг покраснело, а на глазах выступили слезы. -- Вы!.. Вы лжете!.. Я не понимаю вас!..
  
  -- А я вас, -- сказал я и протиснулся мимо вдоль стены.
  
  -- Если вы солгали мне... -- раздалось мне в спину, но я уже не слушал. Нет времени разбираться в местных бреднях.
  
  Нужную дверь мне указал носом пес. И что же? Узкая тесная комната, в которую втиснута богатая кровать, явно принесенная с хозяйской части покоев. Свежее белье, полотенца, кувшин с водой и тазик для умывания на столике. Даже цветок вставлен в горлышко зеленой бутылки и стоит на подоконнике. И желто-коричневое иссохшее тело в белых простынях. На лоб надвинут ночной колпак, но видно, что глубоко запавшие глаза закрыты так плотно, будто веки срослись. Несмотря на внешнюю чистоту, запах в комнате тяжелый. Запах лежачего нездорового человека, дыхания которого почти не слышно. Я дотронулся до его руки. Холодной, но не мертвой. Нащупал еле слышную ниточку пульса. Пошевелил, слегка встряхнул. Дал Тоби понюхать сухие узловатые пальцы. Тоби напрягся и заложил уши, но сейчас не рычал.
  
  -- Профессор Митаго, я пришел к вам по важному делу, -- четко и громко произнес я.
  
  Никакой реакции. Неясно даже, спит он, в забытьи, или вот такое лежание коконом его обычное, нормальное состояние. Он сильно болен? Нет. Он ушел. Тело кое-как живет само, питается каким-нибудь протертым супом, пачкает простыни, ритмично наполняет воздухом легкие и сдувает их. Сам профессор свободен от тела, а тело -- от когда-то жившей в нем личности.
  
  -- Пойдем, Тоби, -- сказал я, опуская пса на пол. -- Профессор не здесь. Ищи!
  
  Опять меня повела собака. Коридорами и лестницами вниз, по лабиринту комнат, залов, галерей и переходов, и снова вверх, в сторону пристроенной с северной стороны квадратной башни. Я не задумывался о том, доверяю ли я собаке. У меня было ощущение, будто пес хорошо знает, куда бежит. Ведет меня в библиотеку. Я и сам хотел бы проверить, нет ли в замковом хранилище трудов по магическому искусству, однако встречи, которая была мне оказана, не ожидал. Высокие двустворчатые двери, ведущие с галереи в зал со шкафами высотой в полтора этажа, были приглашающе распахнуты, внутри, казалось бы, пусто, но Тоби, резво добежав по колдовскому следу до порога, в дверях отскочил, поднял несусветный лай, а, когда я решительно шагнул вперед, недоумевая, что за врага он заливисто ругает, пёс вдруг метнулся мне под ноги, да так, что я запнулся о него и растянулся бы во весь рост, если б не трость. И тут же с треском и скрипом покосился один из верхних шкафов, накренились полки, вниз горным камнепадом посыпались тяжеленные фолианты и загрохотали по месту, где я через мгновение мог бы очутиться, если б не Тоби. Я едва успел податься назад, а Тоби, зафыркав от пыли, опрометью выскочил из библиотеки, двери которой плавно закрывались сами собой. Я помог дверям, захлопнул обе тяжелые створки и задвинул фигурный засов. Потом присел на пол переждать волнение и обнял дрожащую и лижущуюся собаку, которую, наверное, ушиб, споткнувшись. Мы оба только что спаслись от верной гибели. Тоби спас меня.
  
  В закрытой библиотеке творилось что-то невообразимое. Шкафы продолжали с грохотом рушиться, книги сыпались лавиной. Что это было? Ловушка? Месть? Но почему? Что такого я сделал призрачному профессору, чтобы мне теперь мстить? Почему все в замке и в Могильцах так против меня настроены? Видимо, я в чем-то серьезно виноват, но в чем, мне до сих пор непонятно.
  
  Я привычным движением перехватил пса и поспешил прочь. Вернуться и развоплотить душу живого человека вряд ли было возможно. То есть, убить я его, наверное, мог. Вместе с телом. А, может, и не мог, хоть внутри у меня и чесалось. Но как убить беспомощного лежачего старика? Если ловушку в библиотеке подстроил не он? Ничего об этом не знаю. И выяснять не хочу.
  
  За грохотом почти не слышно было, что Душечка бродит по соседним коридорам и зовет меня. Мы встретились недалеко от поварни и, не став объяснять происходящего, я позвал его скорее уходить.
  
  -- Что-нибудь странное видел? -- спросил я Душечку по пути к воротам.
  
  Я надеялся, у него есть хоть какие-то способности. Но он пропустил мимо глаз и ушей всю колдовскую феерию, и даже из обычных людей никого не встретил.
  
  -- Не! -- беспечно помотал головой он. -- Меня в детстве прокляли, и я не вижу колдовства!
  
  -- Как так? -- удивился я. -- Ты же на службе в колдовском братстве. Почему тебя взяли?
  
  -- Да вот так! Зато колдовство не видит меня. Это же здорово, вас заколдовать можно, даже моего папу-колдуна можно, а меня нельзя заколдовать!
  
  Такой вот мне достался помощничек... Каждую минуту новые открытия. Здорово это или не здорово, когда добрая половина мира находится на невидимой и не влияющей на тебя стороне, судить не берусь.
  
  Мы вернулись к воротам. Они стояли на месте и выглядели нетронутыми. Словно я только что не обрушил их вместе со столбами. Я взмахнул тростью и без разговоров положил ворота в другую сторону. Дар почти вскипятился внутри меня, если не выпустить хоть часть -- я сорвусь и неизвестно, чего наворочу. На обратном пути Душечка только и спросил меня, куда мы спешим.
  
  Да черт его знает, куда мы спешим. Навстречу очередным неприятностям, скорее всего.
  
  
  * * *
  
  
  Бромма может вздохнуть спокойно, колдун ее покинул. День и часть ночи вчера были насыщенны, не все успел записать. Сейчас продолжу. Перешел на карандаш, в тряской карете не хватало только облиться чернилами. И так катастрофа с вещами, хотя сундук от топора волшебно спасся.
  
  Вышло вот что.
  
  Ближе к ночи, собираясь с рассветом двинуться в путь, я пошел к вдове спросить топор. У нее в гостях была обычная компания из двух других кумушек и снова карты на столе. А у меня туфли рваные, сапоги заперты, сундук не отдает их даже в темноте. Конечно, меня невежливо спросили, зачем мне топор на ночь глядя. Не хотелось посвящать почтенных дам в мои личные дела, мало ли зачем воспитанному человеку может быть нужен топор. Но пришлосьрассказать про злополучный сундук. Они посмотрели на меня строго: что вы как маленький, мастер Тимо, то есть, брат Юстин, не получилось -- сразу ломать?
  
  Я стал лепетать про новые виды магии, к которым есть только заклятья, а противозаклятий не существует. Тут кумушки надо мной похихикали. Не существует заклятий, к которым нет противозаклятий, отвечали мне. Самих заклятий не появилось бы, если бы не существовало к ним противовеса. Все, что угодно можно расколдовать, даже если кажется, что нельзя. Цена может быть велика, но нет ничего невозможного. Пойдемте, посмотрим.
  
  Мы вскарабкались на четвертый этаж -- самую большую ведьму, которая раза в четыре больше меня, я подталкивал вверх, и боялся, что она оступится, покатится и меня раздавит. Тоби спал вполглаза против сундука. Сундук, пока собака спит и я к нему не лезу, делает вид, будто он самый обычный.
  
  -- Киса, киса, -- сказала вдова и смело погладила сундук.
  
  Ничего. Будто он только что не стучал на меня крышкой.
  
  -- Киса, киса, собачка тебе мешает? Хозяин обидел? Молочка хочешь?
  
  Тут к сундуку подскочил разбуженный Тоби, и сундук вздрогнул.
  
  -- Заберите собачку, -- приказала вдова, и я взял Тоби на руки. -- Погасите свечи.
  
  Потом, почесывая, поглаживая и ласково с ним мурлыкая, сундук раскрыли, достали из него все, что мне требовалось, и на закуску преподали нотаций о том, что не все кошки дружат с собаками, что нужно понимать колдовские предметы, что вещи лучше зачаровывать не на мысли, а на вещественные объекты: воду, молоко, слюну, кровь. Тогда проще будет к ним обращаться, ими управлять и усмирять поселившиеся в них сущности. Черт их знает, этих ведьм. Должно быть, я действительно думал про дохлого кота, найденного Тоби в кустах, когда наносил лунные руны, мог даже принести на рукаве шерстинку. Поэтому так и получилось. Впредь буду осторожнее.
  
  От сундука я отказался, подарил его вдове в благодарность за квартиру и за науку. Ведьмы сказали мне: должно быть, вы сильный колдун, мастер Тимо, раз призвали такую серьезную сущность на охрану ваших заклинаний, такую внимательную и постоянно бодрствующую. Обычные сундуки и коробки с лунными рунами не ведут себя самостоятельно. Они просто срабатывают на свет. И теперь я думаю: то ли я правда через край напитался смертью от мора, и из меня плещет, где я сам не жду, то ли не предусмотрел маленькой тонкости -- в сундуке есть пружинка, помогающая поднять крышку, и есть стопор, удерживающий ее в открытом состоянии. Простенький, но механизм. Не стал ли я нечаянно еретиком-механистом, не заклял ли Машину?.. И что же грядет в мире, если колдуны-некроманты начали появляться все чаще и чаще, а, допустим, лет сто назад этот дар среди колдунов считался наиболее редким? Механизмов в нашей жизни с каждым годом тоже все больше. Равновесие подгоняет нас, но только к чему? Не ждет ли мир техно-магическая революция?..
  
  Под утро в Бромме были еще происшествия. На кладбище кто-то из охотников за свинцом нарвался на охранное заклинание в ведьминой могиле. В том месте, где оградапередвинута и захватила захоронения, лежавшие прежде за ее пределами. С тех пор, как вскрылось кладбищенское непотребство, город не спит спокойно. И спать не будет, потому что настоятель собора не против ведьм, а ведьмы против грабежа. Так и надо всем. Я оставляю по себе славное наследство: все неравновесное будет колебаться, качаться и взрываться, пока не придет в равновесие. Я сделал все, что мог: объединил силы ковена с силами церкви. И не удивлен, что они нашли общий язык и вместе возмутились против зла человеческого -- жадности, недальновидности, вседозволенности.
  
  Удивлен я лишь тому, что, во-первых, нашел помощь и понимание там, где совсем не ждал: у идейного противника, в церкви. И не нашел ее там, где, по логике мироустройства, обязан был ее найти -- у колдуна-некроманта. Почему профессор хотел моей смерти, почему заманил меня в западню? Мне неведомо. Что это -- какая-нибудь ревность к появляющимся там и сям соперникам по дару, или боязнь, что машины, заклятые одним некромантом, другой некромант может уничтожить?
  
  
  
  * * *
  
  
  Остановились в пограничной деревушке, есть немного времени. Продолжу описание утренних событий более подробно.
  
  Мы тронулись в дорогу около пяти утра. Я почти не сплю последние несколько ночей, ну да черт с ним. Черный, как деготь, и такой же горький броммский кофе помогает держаться бодро. Город тоже не спит вторую ночь подряд, причины я упоминал. Примерно в четыре я был на ногах и находился в домике священника. Решил показать ему список приговоренных к встрече с Машиной, среди которых нашел имя его родственника. Отец настоятель был в возбужденном состоянии, каемка волос вокруг лысины, красной от ажитации, стояла торчком, глаза блестели. Он тоже впервые в жизни вел дела с ведьмовским ковеном, и это его самого изумляло до глубины души. Видимо, он не догадывался, что ковен вовсе не сборище исчадий ада в погремушках из сушеных крыс, а несколько вполне уважаемых матрон и приятных в общении молодых дам. Его отношение показательно. Вот как люди нас представляют. Причем, даже если лично знакомы. Почему-то им думается, что колдун или ведьма, даже если внешне человек, где-нибудь в душе или сразу под одеждой нелюдь и чудовище. Грустно.
  
  Потом интересы ковена и церкви разойдутся, конечно. Но пока эти силы взаимодействуют весьма успешно. Контрабандисты и помогавшие им егеря из Могильцев бежали с кладбища, роняя обувь и подмоченные детали одежды. Надеюсь, сунутся на кладбище они теперь не скоро. А как честным людям быть, если городские власти бездействуют? Только так. На проповеди отец Оттон потом скажет прихожанам, что все произошедшее -- наказание мерзавцам за осквернение могил и прочие грехи. Что они сами на себя призвали гнев Божий.
  
  Впрочем, священника я посетил не за тем, чтоб узнать о триумфе кладбищенской справедливости. Я собирался расспросить, что еще он знает о событиях за горами и неприятностях упавшей с колокольни ведьмы. Как одно может быть связано с другим?
  Я сильно смутил отца Оттона подобными расспросами. Пожалуй, это тайна исповеди, сказал он. Душа бедной девочки все еще бродит вокруг городского собора, поэтому выдать ее признания, даже околичностями, отец Оттон не вправе. Может быть, она потому и не упокоилась, что сказала ему слишком много, и боится раскрытия тайны. Но из тех сведений, которые общеизвестны -- она упорствовала в заблуждении, что колдовство это хорошо, а церковь если и не плохо, то должно подвинуться перед даром и предназначением. Потому что, если дар дан, значит, не просто так, а для служения равновесию. Запретил подходить к причастию отец Оттон ей потому, что она высмотрела зачатки способностей у молодого помощника отца Оттона. Стала преследовать его и уговаривать поддаться дару, уйти из церкви, отречься от сана, заняться колдовством. Тут он боялся скорее за молодого священника, поскольку колдунья могла не ограничиться одними только уговорами, а молодая кровь горяча. Кто знает, чем такая одержимость девочки колдовскими способностями могла бы кончиться. Она искала своих, бедняжка. И никто не виноват, что нашла их не там, где им быть положено.
  
  Я спросил его, ходила ли колдунья в замок, помогала ли матери ухаживать за профессором. Да, постоянно, с самого детства, ответил он. Видимо, там ей в голову и вложены были эти вредные идеи о превосходстве призвания над верой. А я, если честно, не очень понял, чем одно мешает другому, даже если ты призван. Дороги земные запутаны пред нашим взором, не всегда мы видим и понимаем, что почему делается и куда нас ведет. Я, например, верю в бога. Но верю еще в приметы и знаки, и мне не кажется, что предназначение и божий промысел такие уж разные вещи. Ересь, согласен. Или суеверие. Но привело меня сначала в Бромму, потом к профессору в замок и библиотеку. А еще одарило меня волшебной собакой, чующей подвох. И имена, и числа, и лунные руны, и зачарованные Машины -- слишком многое совпало, чтобы быть свободными от предназначения и равновесия случайностями.
  Еще я подумал вот что: если у молодого священника есть дар говорить с мертвыми, он тоже должен чуять кровь и смерть, идущие в сторону Бромы с Машиной. Его воспитали в других традициях и на иных ценностях, ему должно быть тяжко ощущать все это, тем более, что от близких смертей его дар воспитывается, вызревает, растет. Он многого не понимает, не знает, принимает за искушение. Я должен ему объяснить, что бояться этого не надо. Что дар это не приговор, а выбор. Что близость и видимость смерти не делает жизнь бессмысленной и страшной. Наоборот, от понимания смерти живой, сущный мир становится ярче, а жизнь ценнее.
  
  И я попросил у настоятеля разрешения поговорить с молодым священником о его злосчастном даре. Пообещал объяснить, что дар -- не повод сходить с ума. А колдун не обязательно значит безбожник, отступник, еретик. Дар дан человеку в помощь, а не в умерщвление. В конце концов, в церковной традиции тоже есть святые, говорившие с мертвыми.
  Полицейская башня в четыре утра была пуста, как должно быть пусто ночное кладбище. Но в эту ночь в Бромме все стало с ног на голову, и городская полиция, включая распоследнего писаря, как раз бегала по кладбищу, пытаясь кое-как покрыть преувеличенной суетой и командирскими воплями те безобразия, которым сама же потакала. Сложная задача у городских властей -- сделать так, будто ничего из того, что было, не было, а из того, что известно, сделать, словно все было не так. Словом, на второй этаж я взобрался наощупь в прорезаемой скрипами ступеней тишине, потому что для лунного света окна были слишком узки, а слабая оплывшая свеча горела только наверху в маленьком углублении стены. Ключи были на месте. Я вытащил из ниши огарок и открыл камеру священника.
  
  Тоби в этот раз со мной не было, я оставил его с Душечкой, паковавшим вещи.
  Несчастный узник не ложился на кровать. Где молился, там его и сморило. Я подошел и забрал из-под его руки молитвенник, негоже освященной книге валяться на грязном полу. Он вздрогнул, стал подниматься, увидел меня и замер. Похоже, думал -- меня разорвет от прикосновения к святым текстам. Меня не разорвало.
  
  Я поставил плошку со свечой на стол, сел на убогое ложе и стал рассказывать, как стал некромантом и почему. В некоторой степени самому себе, потому что с самом собой тоже нужно было объясниться. Про справедливость, про равновесие мировых сил, про заклятья с противозаклятьями, подобрать которые непросто, про свою беспомощность перед человеческой глупостью, самонадеянностью и злой волей, про Машины, страх и кровь, которые копятся за горами и двигаются к нам, про то, как дар зовет окунуться во все это, и про своих детей, ради которых я должен бороться с искушением, потому что в общечеловеческих интересах не поддержать тот ужас, не слиться с ним, а попытаться остановить, уничтожить его. Пока я не знаю, как, но должен разобраться, понять. Поэтому еду туда. И он, если хочет быть полезным людям и спасти хоть кого-то, кроме самого себя, должен бы подумать, как употребить свой дар во благо, а не для самоубийства. Хватит бессмысленных смертей. Вообще хватит смертей нам, некромантам. Иначе они действительно сведут нас с ума и породят какое-нибудь новое зло.
  
  Дело кончилось тем, что он встал и сказал, что поедет со мной. Нет, он не боится отвечать перед церковной делегацией, которая явится по его душу. Но хочет убедиться в том, я говорю правду. Что маленькая колдунья, звавшая его с собой вступить в Вечную Стражу и защищать пряничную Бромму, в которой все неправильно, погибла не зря. Уйти из полицейской башни действительно было самое время, пока стражи не вернулись и церковная делегация, которая сегодня-завтра будет, не посадила его накрепко под свою опеку.
  
  Молодого человека зовут Доран, "отец Доран" сказать я ему отчего-то не могу, обстоятельства его и моей жизни не складываются в слова. Он тоже не зовет меня "мастер", говорит "господин колдун". Если Доран сбежит от своих, то и какой он уже "отец". Его заочно лишат сана, как только в Бромму доедет епископский представитель. Ростом священник выше меня, худой, нескладный. Очень грязный, от него плохо пахнет. Поэтому в наше разбойничье войско он вписывается как родной. Словно с самого начала с нами был. Нужна ли мне его помощь, как обладающего даром некромантии, не знаю. Скорее, нет, чем да. Подобные потерявшие себя люди обычно обуза. Но в разговоры он не ввязывается и пока мне не мешает. Думаю о его жизни: шел, шел куда-то, никуда не пришел. Не мог же он не знать о собственном даре? Сознание особенности, понимание сути дарования приходит к колдуну лет в двенадцать-тринадцать. Почему не признал его в себе и причалил к другому берегу? Впрочем, может быть, еще соберется с силами. Молодость тем хороша, что на тебе нет ярма обязательств и ты еще можешь выбирать себе будущее. Ту дорогу, которую он выбрал для себя, поперек призвания, вопреки дару, он не выдержит, это заметно.
  
  Я отдал ему завтрак, приготовленный мне вдовой в дорогу, а старый Фальк уступил свою клячу и латанную-переатанную кожаную куртку взамен безнадежно испорченной сутаны. Мне жаль, что Фальк остается. И жаль, что не было времени толком поговорить с Фальком. Все, что я успел от него узнать полезного -- два заклятья на скрещенных пальцах. Их можно делать молча, но в моих неумелых руках и при неподходящем даре необходимой великой силы разрушения в них нет. Так, собачий хвост подпалить, табурет опрокинуть. Надеяться я могу только на себя и на то, что успел выучить. Зато я увидел, как Фальк прощается с Душечкой, и понял, кто Душечкин папаша-колдун.
  
  Сейчас полдень, двадцать миль дорога была приличной, дальше превращается в кривую козью тропу. Надеюсь, она проходима, потому что впереди есть и наша пограничная застава, и иберринская, с проверкой паспортов. Карету уже отправили назад. У меня с собой холщовый мешок с вещами, походная чернильница и дневник. Надеюсь, путешествие наше за грань разумного будет недолгим. Потому что чем ближе к границе, тем страшнее веет оттуда холодом и железом. Страх этот ощутителен не только из-за Машины, с которой мы неуклонно идем навстречу друг другу, но и из-за того, что паспорта у нас липа наколдованная. Особенно мой, переделанный на коленке вчера вечером. Если нас пропустят, это будет чудо. 
  
  
  * * *
  
  
  Мы по ту сторону границы. Прошли, но не все. Это лучше, чем я боялся -- по крайней мере, не случилось заварушки с разоблачениями, некоторым просто отказали без объяснения причин, и никто из них не попер на рожон.
  
  Я пишу в придорожной цирюльне городка Фарантон, он меньше Броммы раза в два, городком только называется, по виду больше напоминает насквозь сельские Могильцы. Любоваться здесь нечем. Небо серое, пыль серая, люди серые, обезличенные.
  
  Впечатление повсеместной близости к нищете: не то, чтобы полная грязь, но застарелая неухоженность, не то, чтобы голод и бедность, но недостаток. Ощущается это во всем. В городке дома, крытые почерневшей соломой, до веточки выбранные огороды прямо в городской черте, к столбу за окном привязана тощая дряхлая корова, которую прямо там доит женщина в грязном переднике и сразу из подойника поит множество ребятишек. Детей так много, что достается им по капле. То ли корова общая, то ли это какой-то сиротский приют под открытым небом. Не может быть у одной женщины такого количества близких по возрасту детей.
  
  Смотрю в окно, жду очереди бриться. Полотенце и салфетки серые, вода у цирюльника в тазу недогрета, у всех, кого я рассматриваю, осунувшиеся лица, нездоровый блеск в глазах и грязь под ногтями. Как-то все неправильно, словно здесь не хватает долго и всего. Страна истощена борьбой, выпита почти до дна. Остался мутный осадок, который допивать можно лишь при сильной жажде. Обращаются друг к другу "ты", в этом их уважение. Оказывается, сказать кому-то "вы" здесь равносильно оскорблению. Никаких сударей и сударынь. Гражданин и гражданка, только так. На обтрепанной, даже рваной одежде, между тем, у многих цветные кокарды и ленты в цвет государственного флага Иберринской Республики. Не вижу, на чем мог бы держаться патриотизм, однако он есть, и он высок. Никто никому не слуга, гражданские не приказывают друг другу, поскольку по закону Справедливости все равны. Как обстоят дела в армии, уж не знаю. Не удивлюсь, если командир должен просить солдат исполнить поручение, а они могут устроить обсуждение любого срочного распоряжения и отказать в повиновении. Слишком все странно.
  
  Не так я представлял себе Иберрину, прежде известную достатком, блеском, законодательством в области моды, высокой кухней и изысканностью манер. Я музыкант, то есть, человек, склонный к эстетическим переживаниям. Эстетики здесь не осталось ни на грош. Вернее, она есть, но совершенно иная, чуждая моему разумению. В речах много повышенно-экзальтированного тона, патетики, высокого пафоса, по сути -- трескотни. Эти "граждане" гордятся, что теперь им не приходится "гнить в помойной яме монархии". За ними, за многими из них, едет Машина, не все ли равно, в какой из помойных ям она, наконец, их найдет?..
  
  И, тем не менее, сейчас я чувствую себя намного более определенно. Потому что я почти вижу цель. Машина уже прибыла в Кольбар, раньше меня и раньше нас всех, сейчас ее готовят к работе на специальном помосте посередине главной городской площади. У нее черные балки и косой тяжелый клинок, подвешенный сверху. Она с готовностью показывает мне себя, красуясь в последних лучах солнца, как сильное, напитанное животное, сознающее свою мощь. Палач проверяет ее, осматривает разъемную колодку с круглым отверстием, дергает веревки, встает на скамью и проводит пальцем по тяжелому лезвию. Убивает Машина в мгновение ока. Человек был, человека нет. Но сам момент я не вижу. Я смотрю чужими глазами, полными ужаса, мутными от страха. Все происходит слишком быстро, никто ничего не успевает понять.
  
  Кордон с иберринской стороны не пропустил никого из наших бравых головорезов, причем, стражи границы смотрели не в документы, а в зеркало. Явно магический предмет, был бы с нами Фальк, объяснил бы, что это за приспособление и какие качества в человеке определяет. Подозреваю, в зеркале видно колдовство, не внутренняя суть, как у меня и Дорана, а внешние чары. Та самая липа, которой нас снабдили для прикрытия. Заколдованных через границу не пускают.
  
  Я представился собирателем книг, едущим за пополнением коллекции. Доран прошел со мной как мой слуга, фон Боцце просто как фон Боцце, его даже не спросили, зачем ему нужно в Иберрину. Глянули в мутноватое стекло, ухмыльнулись и сказали: проходите, доброго пути! На Душечку не смотрели вовсе, словно его не существует. Еще бы. Этот антимагический человек к магии не имеет ни малейшего касательства, чего на него смотреть. Перед остальными опустили шлагбаум. Я-то знаю, что на такой случай у них есть запасной путь контрабандистскими тропами, но для того, чтобы нагнать нас, им придется вернуться на пять-семь миль и сделать немалый крюк по горам. Стало быть, в Кольбар одновременно с нами они не попадут.
  
  До Кольбара восемь миль. Майор не трезв, но и не пьян. Без войска ему тревожно. Он будет ждать своих разбойников здесь, у меня же нет причин задерживаться на худом постоялом дворе. Я в сопровождении Дорана поеду дальше и к ночи буду в Кольбаре. Там и познакомимся поближе с Госпожой Смертью.
  
  
  
  * * *
  
  
  Кольбар, четыре часа утра (приблизительно; часы у меня отобрали).
  
  Я чувствовал себя слишком уверенно. Поверил, что у меня Настоящий Дар, есть оружие -- трость, есть помощь и соратники, которые не бросят и не забудут. На самом деле все это... казалось. И вот мне наказание.
  
  Сейчас у меня в наличии лишь неровный стол, колченогий табурет, сальная плошка, чернила из грязи, плохое перо и единственная личная вещь не из жизненно необходимых -- мой дневник. Ни оружия, ни спутников, кроме замкнувшегося в себе, но необыкновенно спокойного Дорана и лишенного зелья бодрости майора. Возможность записывать свою историю имею только потому, что, раскидывая по полу мои вещи во время обыска, офицер иберринской народной жандармерии (никогда не поверю, что он выходец из народа из простых низов; нет, он из "присягнувших" на крови аристократов, слишком прямо держится, слишком тонкое лицо, выдержанные жесты, манеры и правильная речь), бегло взглянув в тетрадь, протянул (почти вежливо, воспитание не скроешь даже на скотской службе!) мне ее со словами: "Что ж, очень интересно, господин колдун, но, вижу, не завершено. У вас будет целая ночь впереди, вы допишите, мы потом прочитаем и приобщим в архив".
  
  До рассвета чуть больше двух часов. Я очень устал, каюсь. Поэтому заснул в безумной кольбарской тюрьме и спал, как мертвый в черной яме. Без снов. Разбудил меня Доран, дремавший, привалившись ко мне. К нему пришла во сне погибшая колдунья и впервые это не стало для него кошмаром. Она, наверное, радовалась, что юноша вскоре последует за ней, и они будут вместе. Но они не будут -- я это чувствую. У жертв Машины нет посмертия, она забирает себе не только жизнь и кровь, но и душу. Я не вижу, куда переходит человек из-под косого ножа. А ведь я некромант, я должен видеть.
  
  Из нашего отряда здесь трое -- я, Доран и фон Боцце. Нас с Дораном ждали в Кольбаре, были предупреждены. Нас двоих забрали из комнат гостиницы и отправили в тюрьму как колдунов, майора привезли чуть позже. Моя собака во время обыска сбежала в открытую дверь, предала меня. Где Душечка, мне неизвестно, и это единственное, что обнадеживает. С фон Боцце мы встретились на том кратком фарсе, который носит здесь название "Суд Народа". Трое судей за криво застеленным трехцветным знаменем столом, конвой и подсудимые. Ни обвинения, ни защиты, ни свидетелей, ни письменных показаний, ни протоколов допроса. Ни, собственно, самого допроса. Только поименный список. А, еще врач на скамеечке в стороне, на случай, если от вынесенного судом решения с кем-то из осужденных случится обморок.
  
  Приговор мне и Дорану был кратким. Колдун? Колдун. Подлежит встрече с Машиной! Народная Республика не нуждается в колдунах. Колдуны не приносят пользы, колдуны лишь смущают чистые умы и наивные сердца. Впрочем, ночь вам на раздумье. Может быть, вы согласитесь принять присягу на крови, но для этого будет выбран лишь один из вас. Свободны, утром вас спросят.
  
  Суд над майором был таким же коротким, я слышал его весь из коридора, которым нас, связав попарно, уводили.
  
  Фон Боцце, вы аристократ? Барон? -- Барон, но ведь баронство купленное! -- Это отягчающее обстоятельство, ибо знал, что покупал -- превосходство над другими людьми, Республика не приемлет превосходства, повинен смерти, обжалованию не подлежит.
  
  Не знаю, что для барона горше -- то, что его приговорили вот так, мгновенно, за купленный еще его отцом титул, или то, что ему хоть и вернули волшебную фляжку, но выпитую солдатами до дна. Его трясет от невозможности хлебнуть оттуда, ходуном ходят плечи и трясется голова, каждые несколько минут он отвинчивает крышку и пытается извлечь хоть каплю, но фляжка пуста, и на лице барона отчаяние. Вот они волшебные предметы. На них надеешься, а в самый важный момент они подводят. Без своего зелья барон хуже малого дитя.
  
  Он мне не помощник, что бы я ни придумал, и кто бы нам на помощь ни пришел. Его самого придется тащить. А Доран смирился. Как ни странно, он согласен с тем, как, когда и где закончится его жизнь. На него словно нашло просветление, как будто он узнал ответ на мучительный вопрос, не дававший ему спокойно жить долгое время. Будто бы Машина -- именно то, к встрече с чем он шел и готовился всю жизнь. Так он понял Равновесие и Предназначение. Он блаженный идиот, которому обязательно надо хоть во что-то верить, и ему теперь все ясно. На него тоже нет никакой надежды.
  
  Внешние способы спасения еще туманнее. Разбойничье войско, если и переползет границу тайным перевалом, вряд ли успеет к рассвету, когда назначена казнь.
  
  Сам я могу... очень немногое. От примененного мной заклинания на скрещенных пальцах, воспринятого у Фалька на тюремщике развязались и упали штаны. Полезное умение, но в каких-нибудь обстоятельствах попроще. Я должен придумать что-то другое.
  
  В камере с нами есть еще один колдун. И тоже некромант, как я и Доран. Похоже, мы летим на эту Машину как бабочки на свет. Я пробовал поговорить с ним, но он резко отбрил меня, заявив, что намерен за себя бороться, и чтобы я не подходил к нему с провокациями, он всем сердцем верен Республике, бесполезно его соблазнять. Я ничем его соблазнять не планировал, да мне и нечем, но его страх и фанатичная злоба, выплеснутые на меня, заставляют меня держаться в противоположном углу подвала.
  
  Перебираю идеи, перечитываю свои записи, но времени на подробный анализ нет.
  
  Правильно заклятый предмет, сказали мне ведьмы, должен быть зачарован на простые и легко подбираемые ключи -- кровь, воду, молоко, слюну, ноготь, волос. Про волос -- это я проверил сам, уронив в сундук кошачью шерстинку во время колдовства, и так подселил в сундук лишее. Я пробовал узнать у иберринского колдуна-республиканца, казнили ли Машиной некромантов ранее, или мы первые. Он ощерился на меня и прошипел, что ему ничего об этом неизвестно. Его самого везут за Машиной последние сто сорок миль, с прошлой остановки в каком-то другом городе, просто не было колдунов, на чьей крови можно поклясться, вот его и оставили в живых до Кольбара.
  
  Думаю я вот что. Допустим, призрачный профессор хотел жить. То существование, в котором он пребывает в последнее время если и не устраивает его, то ничего лучше этот мир предоставить не может. Это лучше, чем ничего, и он, как мой новый знакомец, крысящийся на каждое мое слово некромант из Иберрины, намерен за свое существование бороться. Он заморочил голову девчонке из Могилец, наобещал ей что-то, вложил ей в голову нездравые идеи, так, что она убила себя сама. Он свел с ее помощью с ума отца Дорана так, что того изолировали и должны были увезти из Броммы подальше, в центр страны. Он пытался завалить меня книгами в библиотеке замка, это фактически покушение на убийство. И все это в то время, как в сторону границы ехала Машина. Я сам чувствую, как становлюсь сильнее возле нее и возле тех мест, где она, как кровавая коса, прошлась по головам, удобрив землю кровью. Что уж говорить про него, создателя этой пагубы. Это она питает его, дает ему силы и возможность продолжать жить.
  
  Его охота на других некромантов, возможно, значит, что машина заклята на что-то мне известное. На то, что я могу применить. Это не молоко, иначе зачем пытаться не допустить в близость с Машиной не только женщин, но и мужчин. Тогда на кровь? Ведь в Иберрине колдунов казнят. Но как я могу знать, пила ли Машина кровь некроманта хоть раз? Единственный человек, которого я могу спросить, уже снял с ноги башмак, чтобы кинуть его в меня, если я еще раз направлюсь к нему с вопросом. Через час к нам придет цирюльник брить затылки. Волосы?.. Машина боится волос некроманта? Или в нее нужно плюнуть? Не знаю. Наверняка другие пробовали. Наверняка я не первый, не может же быть, чтобы в Иберрине не было своих некромантов или все они принимали кровавую присягу в страхе смерти. Наверняка кто-нибудь что-нибудь пытался сделать. Но не достиг успеха. И я попытаюсь. Попытка проверить у меня будет только одна. Если я при ней погибну, если это действительно кровь...
  
  На кого еще можно надеяться? На Фалька. Но он не хотел уезжать из Броммы, не хотел и чтобы мы оставались и видели, чем он займется. А займется он, скорее всего, профессором, которого я для него нашел. В том призрачном состоянии другой колдун не увидел бы в замке колдовства. Одно дело живой колдун, такого видят все одаренные. Мертвого колдуна тоже заметят многие. Совсем другое дело -- колдун полумертвый. Обнаружить настоящего создателя Машины не как безобидное привидение, а как человека, мог только такой, как я. Зато Фальку не привыкать разбираться с отступниками и еретиками.
  
  Я фантазирую, но, думается мне, фантазии мои недалеки от правды. Связав себя с Машиной, профессор Митаго нашел способ жить ее трудами. Когда начались революции, кровопролития, массовые казни в Иберрине? Примерно в тот год, когда его парализовало, и тело его чуть было не умерло. На его счастье, кто-то вытащил на свет Машину и пустил ее в работу. А, может, профессор как-то этому помог, ведь жить-то хотелось. Он и нашел способ продлить себе жизнь за счет чужой смерти. Он будет держаться за этот способ, насколько способен делать это в призрачном обличье. Он теперь зависит от Машины. Он вынужден беречь ее, как может. А для того, чтобы она не пострадала, к ней лучше не подпускать некромантов, потому что противозаклятье заключено в нас. Рано или поздно кто-то из нас его подберет.
  
  Страшно, что Машина тут не только механизм с падающим лезвием. Машина -- это общая кровожадность и безумие. Человек хищник, раз попробовав крови, он не останавливается, он хочет еще. И настает момент, когда он готов от всего отказаться -- от дарованного или трудами приобретенного превосходства, от имущества, от детей, -- лишь бы ему дали крови. Что ж, профессор знал, что делал, когда выстраивал эту зависимость в собственных интересах. Надежный метод вечно жить.
  
  Что должно произойти, чтобы разрушились чары Машины? Ее создатель должен погибнуть, или прежде нужно расколдовать Машину, которой поклоняются граждане республики, вкусившие крови и превратившиеся в кровожадное зверье?.. Боюсь, что при поддержке Машины профессор будет вечен, и даже Фальк ничего не сможет сделать с ним.
  
  Пришел цирюльник готовить нас к эшафоту. Прощай, моя тетрадь. Прощайте, дети, если вам когда-нибудь удастся ее прочесть.
  
  На рассвете моя казнь, а я к ней не готов.
  
  
  
  
  
   Финал книги находится на моей странице АТ, дочитывать здесь: https://author.today/work/26918
Оценка: 8.00*3  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Богатова "Ведьма для Чудовища. Часть 2"(Любовное фэнтези) О.Грон "Попала — не пропала, или Мой похититель из будущего"(Научная фантастика) И.Головань "Десять тысяч стилей"(Уся (Wuxia)) Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис) Е.Никольская "Снежная Золушка"(Любовное фэнтези) И.Головань "Тестовая группа. Книга вторая"(ЛитРПГ) А.Лерой "Птица счастья завтрашнего дня"(Киберпанк) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) В.Коновалов "Чернокнижник-3. Ключ от преисподней"(ЛитРПГ) А.Платонов "Грассдольм. Стая"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Институт фавориток" Д.Смекалин "Счастливчик" И.Шевченко "Остров невиновных" С.Бакшеев "Отчаянный шаг"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"