Феллер Виктор Валентинович: другие произведения.

Современная Германия

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:

Неуверенная Германия

Что такое современная Германия? Понять это нам поможет суховатая, но выверенная и основательная книга германского политолога К. Зонтхаймера.

Современная Германия - это Германия, выросшая на отрицании нацистского прошлого. Это Германия, свою живую историю видящая лишь на два века назад. Это страна, ныне снова сильная и, как никогда, по крайней мере, за последние четыре столетия, влиятельная в Европе.

Но это и глубоко задумавшаяся Германия. Задумавшаяся над тем, не "свалилось" ли на нее новое счастье новым самообманом, лишь временной передышкой перед новым испытанием? Может быть, это "растерянная" Германия, сильная, но неуверенная в своих силах и своем будущем:

"Германская экономика, несмотря на свое поразительное развитие по восходящей линии в послевоенное время (за которым последовал относительно постоянный, хотя и меньший и отнюдь не равномерный рост) вовсе не являлась столь самоуверенной и надменной, как это можно было бы предположить на основании рассказов о ее успехах. Она не обладает тем разумным доверием к самой себе, которое собственно говоря, могло бы у нее возникнуть на основе в общем и целом позитивного развития. Изменения, скажем, в отношении к труду или признаки антитехнических настроений у социального меньшинства или же обычные в мировой экономике потрясения зачастую беспокоили ответственных за экономику лиц больше, чем это оправдывалось фактами. Когда это обещает выгоды, выступают за конкуренцию и рыночное хозяйство, но едва только хозяйственные условия становятся неблагоприятными, быстро переходят к опошлению священных принципов и просьбам к государству о помощи и субсидиях. Любое отставание в области хозяйственного и технического развития от других ведущих экономических держав слишком рано интерпретируется как начало спада, заставляющего опасаться самого худшего для германской экономики.

Большая заинтересованность в собственной безопасности определяет образ действия как менеджеров, так и представленных профсоюзами работников наемного труда. Поэтому некоторые изменения мирового хозяйственного процесса воспринимаются скорее как угроза, нежели как вызов. Страх перед кризисами засел в мозгах и самих политиков и ответственных за политику органов; он является наследием германского прошлого".

Европейская гармония была одним из наиболее страстных мечтаний немцев во все времена. И представляется неуместным и странным, что в то время, когда Германия воссоединилась, Западная Европа вступила в фазу утверждения единой валюты, а восточноевропейские страны прижались к ней, словно котята к кошке, немцы чувствуют страх и неуверенность.

Может, потому страх и неуверенность, что позади только два века истории, да и то не своей, а прусской? Эта история в первой половине XIX века началась возвышением Пруссии, затем продолжилась созданием прусской империи, затем крахом прусской, созданием и крахом нацистской империи в первой половине XX века. Наконец, во второй половине XX века наступило пробуждение от тяжкого ночного столетнего кошмара, и выросло тихое могущество ФРГ.

Теперь уже реально проснувшаяся нация хорошо помнит историю ночного кошмара, а что было до него помнит только умом, но не душой. И только сейчас начинает вспоминать и эмоционально окрашивать то, что было много раньше. Ведь Гете и Шиллер не "мифические" Гомер и Вергилий, и даже не Данте, Рабле и Шекспир. Эти дядьки стояли у твоей кровати, когда ты засыпал. Они жили всего лишь вчера. А позавчера жил Лютер.

Но настоящая историческая память народа - это живая память о "лете". Поэтому для немцев сейчас важно вспомнить макролето своей истории VIII-XV веков. Вспомнить как нации. Ведь тело уже "вспомнило" многое из того, что должен вспомнить мозг.

Посмотрим на возрожденное политическое "тело" ФРГ 90-х годов XX века.

Пожалуй, политическая система Германии сейчас является одной из самых сложных в мире. Многообразие, как германская базовая ценность, наконец, реализовало себя в сильном и дееспособном государстве-обществе, охватившим всю Германию. Этого не удавалось добиться со времен Карла V.

Создавая свою политическую систему, германская элита опиралась на собственные вековые традиции, перенимала опыт старейших демократических режимов: английского и американского, и, скорее, отталкивалась от в целом неудачного опыта вильгельмовского, веймарского и гитлеровского режимов. Правда в современной неуверенной Германии даже очевидные параллели из прошлого представляются многим интеллектуалам подозрительными:

"Утверждают (например, специалист по государственному праву Э.Форстхофф), что государство Федеративной республики создано немецким обществом. Динамичные силы этого общества, раскрывшиеся прежде всего в хозяйственной жизни, будто бы впервые и создали государственный организм Федеративной республики. Утверждение в такой форме очевидно неверно, ибо в качестве "государства" весьма успешно функционировали оккупационные власти".

В чем проявились германские вековые традиции?

Корпоративность

В том, что бундесрат, т.е. германский "сенат", формируется не "плебисцитарным", а "назначенческим" способом. Делегатов в эту палату германского парламента не избирают голосованием. Они делегируются земельными правительствами. Причем, в отличие от депутатов бундестага, им вручается так называемый "императивный мандат", согласно которому они не имеют права отклоняться от воли делегировавшей их земельной элиты.

Это фактическое воспроизводство одной из самых характерных черт средневековых рейхстагов, на которых имперских субъектов представляли "делегации" князей, духовных и светских, рыцарей, а потом и горожан - представителей местной земельной элиты.

Проявление вековых традиций в том также, что полномочия президента германской республики очень напоминают, правда, урезанные в силовых составляющих, полномочия средневекового германского императора. Его основная задача, как, между прочим, и у германского императора, быть стабилизатором политической системы в кризисные периоды. Серьезных политических кризисов в истории ФРГ еще не было, хотя, может быть, не было благодаря сдерживающей силе президентской власти. Ведь серьезные предкризисные ситуации уже случались.

Если соединить власть президента и конституционного суда, имеющего право разрешать споры между палатами парламента и субъектами федерации, выносить свой вердикт относительно конституционности любых законов и норм, то получаем теоретическую власть германского императора средних веков. Правда, необходимо добавить сюда еще канцлерскую прерогативу главнокомандующего национальной армией во время войны.

В Германии, несмотря на теоретическое господство понятия о разделении властей, сложилась корпоративная политическая система, в которой общество и государство теснейшим образом переплетены между собой. Партийная деятельность щедро финансируется из бюджета. Местные политические элиты напрямую контролируют бундесрат. Предпринимательские союзы обладают огромной политической властью, а партии бюрократированы:

"Со второй половины 80-х годов федеральный министр экономики посредством так называемой "концертированной акции" пытается в своем духе воздействовать на партнеров тарифных соглашений. В этом "концерте" представители важнейших государственных, хозяйственных и социальных интересов должны так "сыграться" друг с другом, чтобы, насколько это возможно взаимно, согласовать свое политико-экономическое поведение, не связывая себя, однако, твердыми соглашениями. Эта акция несколько лет подряд откладывается, но все снова обсуждается".

В германской политической системе тесно переплетены между собой законодательная и исполнительная власть, ведь имеющий огромную власть канцлер избирается не "плебисцитом", т.е. прямыми народными выборами, а бундестагом. В случае, если в бундестаге меняются местами оппозиционная и правящая коалиции, то и канцлер переизбирается. Тем самым, здесь практически маловероятна ситуация межпартийного противостояния исполнительной и законодательной властей. Она возможна, правда, лишь как противостояние дух палат: бундестага и бундесрата.

Но бундесрат, рожденный исполнительной земельной властью, ориентирован не на "высокую политику", а на качество законов, на их исполняемость. Поэтому все противоречия между палатами до сих пор улаживались согласительной комиссией палат.

Такая "корпоративность", "слепленность", системная согласованность германской политической элиты - это непосредственное воплощение ценностных основ нации. Именно корпоративностью германской политической системы больше всего недовольны американцы. Здесь они видят опасность для демократии, основанной на "сдержках и противовесах" (более точно -"сдержках и колебаниях"):

"Государственные органы, политические партии и союзы интересов вступили в нынешней системе в симбиоз, который в современной политологии рассматривается как корпоративизм. При этом различают авторитарной корпоративизм, существовавший в руководимых государством, тоталитарным по своей тенденции, общественных организациях (сословия при фашизме, массовые организации при коммунизме). Кроме того, существует корпоративизм либеральный, при котором на основе принципиальной автономии союзов происходит взаимопроникновение государства и союзов. В нем участвуют также и политические партии. Можно не считаться с тем, достаточно ли удачно избрано понятие корпоративизм. Оно означает своего рода переплетение крупных организаций, партий и государственных органов, из взаимодействия которых, как правило, рождаются экономические и социально-политические решения современного государства".

И, действительно, корпоративная система способна генерировать "трансцендентную" политическую волю, которая может разрушить все формальные сдержки представительной демократии и вновь вернуть страну к архетипу "народного государства", уродливыми детьми которого, как мы знаем, были нацистский и коммунистический режимы.

Но, с другой стороны, народная воля германской нации обусловлена не ценностями самодержавия и централизма, а ценностями многообразия и партикуляризма. Только в болезненном состоянии длительного раскола и слабости нация родила сначала вильгельмовский "нацизм", а потом и "настоящий" - гитлеровский.

Правда, К. Зонтхаймер считает нынешнюю политическую систему не воплощением партикуляристских ценностей германской нации, а облагороженной либеральными оккупантами и, соответственно улучшенной, системой веймарской республики:

"Политическая теория плюрализма внесла свой положительный вклад в то, что демократия в Германии понимается не как эманация руссоистской общей воли, а более сообразно - как происходящее по признанным правилам соревнование конкретных социальных интересов. Благодаря этому традиционная немецкая теория государства как блюстителя объективного общего интереса и воплощения нравственной идеи (Гегель) утратила свое политическое значение".

Впрочем, тот же автор с гордостью говорит и о том, что "отождествление политической культуры с нормативным кодексом политического поведения казалось тем более уместным потому, что, традиционное немецкое понимание культуры, связанное с идеей прекрасного, истинного и доброго, как и прежде, живет в гражданской традиции и легко поддается переносу на политику. Эстетические мерки традиционного буржуазного понятия культуры заменяются нормами политической морали, уважение которых неотъемлемо от добропорядочной демократии".

К. Зонтхаймер уверен и в исконном миролюбии немцев:

"Политическое сознание немцев и их политическое поведение в современную эпоху определяются, таким образом, многими историческими факторами, зачастую порожденными противоположными тенденциями. Однако образ бряцающих саблей, бахвалящихся немцев, образ Германии реакционных прусских юнкеров, воинствующих милитаристов и подобострастно вытянувших руки по швам верноподданных возник только в начале XX столетия. Именно он прежде всего определил отношение западных демократий к немцам. Такая Германия, запечатленная в карикатурах либеральной прессы, никогда не была всей Германией, а тем более не является ею сегодня".

Но чувство вины и ощущение неуверенности все еще довлеют над немецкими интеллектуалами, которые продолжают доказывать всему миру, что "они сейчас другие":

"Национал-социализм с его империалистической и преступной политикой, с его доведенной до гигантизма технократической романтикой, с бесчеловечным расовым учением и хорошо смазанным механизмом тоталитарного государства вновь распространил по всему миру негативный образ немца и сформировал его как стереотип. Сегодня, когда немцы по праву считают, что они другие, когда они, наконец, серьезно воспринимают демократию, им трудно понять, что их "имидж" за рубежом все еще определяется отрицательным опытом, приобретенным человечеством в период 1914-1945 годов".

В современной германской общественной системе оригинально и адекватно проявился не только партикуляризм, но и экклесиальность.

Например, "важнейшая причина функционирования профсоюзной системы в духе регулирующего конфликты социального партнерства - членский охват наемных работников не по профессиям, а по предприятиям. Слесарь бумажной фабрики входит не в профсоюз металлистов, а в профсоюз работников бумажной и керамической промышленности. Таким образом удается избежать столь частых в других западных странах парализующих сепаратных стачек мелких групп".

Почему членство не по профессиям, а по предприятиям является реализацией именно экклесиальности? Потому, что "предприятие" и его коллектив локальны и конкретны, также как и "народное собрание, в то время как "профессии" объединены преимущественно интересами, пусть идеологизированными интересами, а не личными отношениями и личным участием.

Опасность дальнейшей корпоративизации германского государства в сторону тоталитаризма является мнимой. Как это часто бывает, политики и политические системы борются с собственными страхами, тогда как рядом вырастают реальные опасности, еще не распознанные и "невинные".

Нынешняя система германских "сдержек и колебаний" направлена на предотвращение возвращения нацизма в любых формах. Также она направлена против неустойчивых состояний, воспользовавшись которыми, нацизм может придти к власти. Это борьба против теней прошлого, потому что немецкая нация уже вполне излечилась от нацизма. Причем наступает очередной ее критический период (2005-2053) - это третья четверть большой осени или "зимы осени", когда, как уже не раз бывало, взрыв партикуляризма фатально ослабляет германский национальный организм.

Для немцев любая зима большого сезона является испытанием. Испытанием рознью, расколом, междоусобицей.

Реальные и мнимые пороки "германус-политикус"

В прошлом продолжают все же видеть не живые ценности и примеры для подражания, а "пережитки", "препятствия", которые, по умолчанию, следует преодолевать, исправлять на пути к истинному либерализму американского или английского образцов.

Одним из таких "родимых пятен" отвергаемого в целом прошлого считается этатизм:

"Среди продолжающих действовать традиций прошлого на первом месте следует назвать этатистскую, которая после века религиозных войн развилась в абсолютизм. В Германии государство всегда значило особенно много. Гегель поднял его значение до реализации нравственной идеи, а его многочисленные эпигоны видели государство в роли укротителя не упорядоченного без него общества. Государство служило воплощением общественного блага и, даже стоя до 1918 г. над партиями, оно отлично блюло интересы господствующего класса. Но ему все же удавалось изображать свою политику как ориентированную на общее благо. Немецкое политическое мышление с середины XIX в. рассматривало несформированное общество как противоположность сформированному государству. Оно считало государство не политической организацией общества, а неприкосновенным инструментом обеспечения и упорядочения общественных отношений. Соответственно, дисциплина, долг и послушание постоянно ставились на шкале ценностей выше, чем свобода, индивидуальность, оппозиция.

Из этой установки выросли неприязнь к общественной спонтанности, трудности восприятия партий и представительств интересов иначе, чем в качестве манифестаций партикулярных интересов, направленных против государства как воплощения всеобщего интереса".

Другим серьезным пороком немца является аполитичность:

"В довольно непрочной связи с этатизмом находится все еще действующая традиция аполитичного немца. Она является продолжением в эпоху демократии мировоззрения верноподданного авторитарного государства. Выражается она в том, что политика рассматривается не как потенциальное дело всего народа, а преимущественно как дело тех, кому принадлежит ею ведать.

К традиции ограничения себя сферой своего дома и быта, преданности культу интимной жизни немцев, идущей от пиетизма и филистерства, добавляется все еще распространенный взгляд, что политика - не для порядочного человека, она его только пачкает. Впрочем, такая идеология благоприятна для приспособленцев и карьеристов и именно потому она подкрепляет господствующее у многих граждан негативное представление о политическом гешефте и его процедурах".

Третий "великий порок" немца как человека политического - это идеализм или, иными словами недостаток политического прагматизма:

"В политическом мышлении Федеративной республики, а особенно в политических теориях, выдвигающих абстрактные критерии, видны следы той традиции, которую для краткости можно назвать теорией немецкого идеализма. Идеалистическая традиция нашей политической культуры тесно связана с традициями этатизма и аполитичности. Но при этом ее характерным выражением служит такой образ мышления, при котором обнаруженные политические и социальные отношения измеряются идеальным масштабом, что приводит к более или менее уничтожающему выводу насчет этих отношений. На основе подобной традиции в Германии развивалось непримиримое противоречие между властью и духом".

Отсюда их неспособность зачастую признать позитивную роль институализированного конфликта, конкуренции и соревновательности в политической жизни:

"Значение традиции сказывается, далее, в неспособности большинства немцев видеть в ограниченном и упорядоченном конфликте средство продуктивного формирования общества. Немцы стремятся к гармонии, к связывающему всех воедино национальному сообществу, которому они охотно подчиняют интерес к честной конкуренции и открытому соревнованию. Так, например, порядок внутри партий для них не только проблема взаимоотношений между массой членов этой партии и ее руководящей олигархией, но и проблема боящейся конфликтов немецкой общественности, которая охотно истолковывает внутренние разногласия в политических группах и споры внутри них и между ними как признак слабости. Конфликты становятся в этой перспективе выражением несовершенства данного социального строя.

На этом фоне можно объяснить время от времени вспыхивающий интерес немцев к социальным утопиям, к общественным проектам, не знающим конфликтов и разногласий".

Мешает немцам и чрезмерное развитие формальной юридической логики, которую применяют зачастую и к вопросам, имеющим чисто или преимущественно политический характер, там, где необходима воля, видение и компромисс, а не "буква":

"И, наконец, следует упомянуть еще об одном свойстве немецкой политической жизни, которое продолжает почти нерушимо существовать и в Федеративной республике. Это тенденция облекать политические проблемы в одежду формальных правовых проблем и обсуждать их с юридических точек зрения. Данную тенденцию можно отнести прежде всего на счет юристов, образующих становой хребет германской бюрократии и организаций интересов, налагающих свой сильный отпечаток на общественную жизнь".

Прусский фактор

Пруссия, после объединения Германии, снова становится ключевым участником в большой германской игре. Онемеченная прусская нация, которая, как это ни странно, довольно уютно чувствовала себя в советском блоке, сейчас очень болезненно приживляется к общегерманскому организму ФРГ:

"Радости и удовлетворению, вызванным столь неожиданно ставшим возможным объединением Германии, грозит опасность оказаться поглощенными теми огромными проблемами и тем тяжелым бременем, которые несет с собою процесс этого воссоединения. Сегодня уже никто не может дать надежный прогноз относительно удачного проведения отдельных этапов преобразования бывшей ГДР в приближающуюся к западногерманскому индустриальному обществу социальную структуру. Во всяком случае, этот процесс, которому предстоит длиться еще долго, являет собой исключительный вызов германской политике, а также и германскому обществу, отвечая на который выросшая за 40 лет западногерманская демократия, распространенная теперь на земли бывшей ГДР, должна выдержать действительное испытание".

ГДР была государством пирамидального ("верхового") порядка, естественно воплощая ценностный код пруссов:

"ГДР была государством СЕПГ. Прочие партии, правда, не были устранены с политической арены, поскольку следовало сохранить демократическую видимость многопартийной системы. Но они были обязаны раболепно признавать руководящую политическую роль СЕПГ и влачить существование в качестве так называемых блоковых партий целиком под ее эгидой. СЕПГ хотя и предоставила им некоторые второстепенные функции и мандаты, однако до самого конца не опасалась никакой оппозиции с их стороны. Партии блока были фактически унифицированы".

"Естественность" партийного централизованного государства стала причиной его устойчивости, несмотря на диктат Москвы и органичную неэффективность социалистической экономики:

"При Ульбрихте в 1952 г. было принято решение о "планомерном строительстве социализма", и оно осуществлялось всеми средствами государственного насилия. Именно Ульбрихт учредил в ГДР социалистическую систему, которая несмотря на внутренние проблемы, связанные с ее экономическим потенциалом и эффективностью организационных форм, превратилась в особенно успешно развивавшееся государство и в самого надежного во всей советской империи партнера СССР. Именно Вальтер Ульбрихт заложил и силой закрепил те экономические и социальные основы ГДР, на которых базировался и продолжал действовать дальше его преемник Эрих Хонеккер".

Именно ценностная "естественность" ГДР стала основой для далеко зашедшей национальной идентификации населения с восточно-германской республикой и ее обществом, а также стимулировала небезуспешные попытки перехватить у СССР роль "знаменосца социализма":

"Так, с 1961 г. в ГДР началась фаза более сильной идентификации населения с навязанной ему социалистической системой, поскольку никакой альтернативы у него более не было. Под этим знаком шло относительно последовательное дальнейшее развитие и укрепление социалистической системы в ГДР.

Консолидация государства СЕПГ прогрессировала при Вальтере Ульбрихте в 60-е годы так быстро, что шеф этой партии и он же Председатель Государственного совета ГДР решился даже поставить под вопрос руководящую роль Советского Союза и образцовый характер его системы. Он предпринял осторожную попытку несколько высвободить ГДР из-под абсолютного советского господства. Мол, ГДР должна сама стать успешно осуществляемой моделью социалистического государственного строя и подлинного "человеческого сообщества".

И все же, уже в семидесятые годы, когда отставание от Запада стало слишком большим, когда в советском блоке все более заметными стали маразматические проявления, в ГДР началось накопление недовольства и усилились сторонники западногерманской модели развития. Но система оставалась стабильной:

"Полное отгораживание от Запада уже нельзя было проводить после договора об основах отношений между ФРГ и ГДР и общеевропейского совещания. Несмотря на растущее недовольство населения ГДР (которое, даже при определенном улучшении материальных условий жизни, не могло мириться со своими ограниченными жизненными возможностями, а особенно с препятствиями для поездок на Запад), укрепившаяся в ГДР структура власти никогда не подвергалась серьезной опасности… общество ГДР в 80-х годах стало более живым, лабильным и уже не безоговорочно подчинялось давлению сверху. Однако никакая опасность для сохранения тоталитарной системы и структуры власти не могла вырасти из внутреннего развития, из стремления к изменениям и улучшениям".

Пруссы (пруссаки)- носители ценностей централизма, а не партикуляризма. Если бы им не удалось объединить Германию в XIX веке, то все германские болезни протекали бы легче и "протекли" бы значительно быстрее.

Думаю, что безумия гитлеровской диктатуры не было бы, хотя, может быть, случилось другое безумие. Причем, случись оно в 50-х годах, то, вероятно, мир сейчас лежал бы в радиоактивных развалинах. Поэтому не будем оценивать, что лучше и, тем более, сожалеть о бедной Германии, ставшей добычей "злодеев-пруссов". Что случилось, то стало нашим общим достоянием, как опыт, как предостережение, да и как послевоенный расцвет.

Будущее значение прусского фактора, чуждого природе германского духа, но имеющего "пропуск" не только к германским комплексам, но и в германскую политическую и социальную систему, более подробно рассмотрим в прогнозной главе.

Земельный партикуляризм

Что еще роднит политическую систему современной Германии с ее славным прошлым?

Социальным фундаментом Германии являются десять тысяч коммунальных общин, городских и сельских, а ее первыми социально-политическими этажами являются парламенты и правительства федеральных земель. Замечательным проявлением германского партикуляризма является система, при которой органы центральной власти полагаются в реализации своих решений на аппараты земельных правительств:

"Организация управления Федеративной республикой - в основном дело земель. Большинство федеральных министерств для реализации принятых ими решений собственного административного аппарата не имеет, а пользуется помощью и содействием земельных управлений. Федерация обращается к ним с указаниями, дает поручения и воздействует изданием распоряжений на конкретное проведение ими в жизнь положений законов. Тот факт, что конкретная, детальная работа должна обеспечиваться землями, создает исключительно сильные позиции бундесрата в процессе законодательства, которые, не в последнюю очередь, проявляются как соучастие в административной деятельности. Отсутствие центрального единого управления, хотя и несколько усложняет административный процесс, не может все-таки рассматриваться как главная слабая сторона германской управленческой системы. Напротив, сотрудничество между Федерацией и землями отлажено довольно хорошо и придает землям через бундесрат тот вес, который никак нельзя недооценивать".

Важная роль бундесрата в политической системе ФРГстала следствием победы германской традиции в острой политической дискуссии:

"Обсуждалась альтернатива. Можно было либо принять принцип сената, предусматривавший образование второй, формируемой федеральными землями палаты, депутаты которой избираются народом путем прямого голосования, либо позаимствовать из прошлого традиционный германский принцип совета, при котором члены второй палаты стали бы представителями правительств земель, связанными их инструкциями. Решение было принято в пользу традиции. Это значит, что бундесрат (федеральный совет) представляет интересы земель в федерации через назначенных, а не избранных представителей земельных правительств. Соответственно этому принципу, представительство земель функционирует в процессе формирования государственной воли преимущественно как инструмент исполнительной власти и бюрократии, а не как дополнительный орган демократического волеобразования".

Победа традиции тем более значительна, что в силу различных причин субъекты федерации уже не были автономными и естественными государствами, сложившимися в XVI-XVIII веках, а их население в лихие годы после германского объединения было сильно перемешано:

"Исторически германское федеративное государство (первоначально - союз князей) было альянсом исконно суверенных государств, объединившихся для того, чтобы придти к формулированию единой политической воли для нации в целом. При этом не должна была терпеть урона исторически сложившаяся индивидуальность государств-членов, по национальным причинам объединившихся в этом федеративном единстве. Поэтому задача германского федерализма заключалась в том, чтобы сохранить исторически выросшее многообразие отдельных государств, будь то Пруссия, Бавария или Гессен, и вместе с тем добиться их общего взаимодействия во всех вопросах национального единства. Германский федерализм был легитимирован в первую очередь исторически, а уже во вторую - конституционно-политически.

Однако эта историческая основа германского федерализма была в основном ликвидирована в результате унификации земель национал-социализмом и нового переустройства земель оккупационными державами.

В сравнении с историческим воплощением германского федерализма в 1871-1918 годы и в 1919-1933 годы, после второй мировой войны было осуществлено по большей части совершенно новое разделение западногерманской территории на земли и сделано это - властным решением оккупационных держав.

За исключением Баварии и ганзейских городов Гамбурга и Бремена, 11 земель старой Федеративной республики - это вновь созданные государства, в которых отсутствует как историческая традиция, так и отчетливый признак этнического различия их жителей. Перемещение беженцев и переселенцев после 1945 г. и связанная с развитием индустриального общества социальная мобильность населения, хотя и не устранили этнических различий германских провинций, но все же сильно стерли их. Таким образом, в германских федеральных землях едва ли можно видеть действительно особые государственные образования. Скорее, речь идет о территориальных корпорациях с формальной государственной структурой, которые материально сохраняют лишь незначительную самостоятельность".

И все же, современную Федеративную Республику можно считать вполне естественным политическим образованием, то есть основанным не на расчете и балансе формальных признаков, а на "естественном национальном праве" и традиции. Цитируемый здесь автор признает это, говоря о роли традиции и о "бесчисленных договорах", столь естественных для горизонтально-ориентированного германского правового сознания:

"Земли (за исключением образования юго-западного государства, созданного из Бадена и Вюртемберга) не смогли создать уравновешенное новое административное деление территории Федеративной республики, предложенное еще в 1948 г. западными оккупационными державами и предусмотренное с конституционно-правовой точки зрения статьей 29 Основного закона. Маленькие и большие земли, финансово сильные и слабые, города-государства и сельские государства продолжают существовать рядом друг с другом. Это объясняется тем, что не удалось создать федерацию из 5-7 более или менее равновеликих и экономически равноценных федеральных земель, что было бы оптимальным для федеративной структуры республики. Главным препятствием для разумного, сбалансированного переустройства структуры земель было не столько специфически земельное сознание населения. Решающими стали собственные интересы земельных политиков и бюрократов, а также растущий вес возникшей после 1945 г. традиции.

Практика германского федерализма в области координации и кооперации, поддерживаемая бесчисленными межгосударственными договорами и соглашениями между землями или между федерацией и ими, в значительной мере осуществляются помимо народных представительств. Практикуемый федерализм - преимущественно дело бюрократов; он в значительной мере избегает парламентского контроля".

Коммунальный базис

Коммунальная Германия, несмотря на слухи о ее болезни и даже смерти, несмотря на бесконечные разговоры о необходимости ее коренной реформы, остается политическим и социальным базисом германского общества:

"Понимание структуры коммунального устройства Западной Германии затрудняется также множественностью форм этого устройства. В одних общинных управлениях действует дуалистический, а рядом - демократический принцип; то они функционируют в форме советов, то власть осуществляется бургомистром. Отдельные земли, обладающие законодательной компетенцией по вопросам коммунального устройства, создали различные коммунально-политические структуры. Отчасти доминируют традиционные формы самоуправления, отчасти - учреждения, введенные оккупационными властями (прежде всего - в бывшей английской зоне оккупации)…

Политическая жизнь германских общин построена по демократическим принципам: регулярно проходят выборы; исполнительная власть в основном контролируется представительными органами. Однако коммунальная политика лишь в очень ограниченной мере сделалась ареной для обучения гражданина демократической практике. Едва ли верно популярное предположение, будто граждане в сфере коммунальной политики гораздо ближе стоят к собственным проблемам и потому принимают более заинтересованное участие в их решении. Лишь в определенных случаях удается мобилизовать интерес широких кругов к коммунально-политическим проблемам. В коммунальной политике более крупных общин и городов доминируют сложные технические вопросы обеспечения общественного блага в век техники, между тем как в общинах помельче все еще преобладает местничество на базе локальной элиты. Рядовой гражданин равно отстранен как от одного, так и от другого.

Но и в коммунальной политике мы в общем и целом имеем дело с теми же самыми партийными группами, что и на федеральном уровне. Именно коммунальная политика послужила некоторым политикам трамплином для прыжка в большую политику. Однако в коммунальной политике чаще происходят знаменательные отклонения от национального образца политического поведения".

Попытки реформировать коммунальную структуру Германии в основном были отторгнуты самой коммунальной системой. Сам этот факт убеждает в том, что коммунальные общины остаются реальным социальным базисом Германии. Реформа 70-х годов "сократила число самостоятельных общин в Федеративной республике с 25 тыс. до примерно 10 тыс. Вокруг этой территориальной реформы развернулась острая политическая борьба, а планировщики не всегда достаточно считались с интересами граждан и исторически сложившимися структурами. Поэтому достигнутый результат (не в последнюю очередь, с точки зрения демократического участия населения) не получил однозначно положительной оценки. Движение гражданских инициатив, все более становившееся критическим фактором коммунальной жизни во многом находило свои импульсы в борьбе против планирования, чуждого интересам граждан".

Соскальзывая в кризис

Земельный, почвеннический характер немецкого сознания все больше подрывается самим ходом развития современной цивилизации, подобно тому, как тысячелетние памятники разрушаются в течение десятилетий самим воздухом современного города. Тем более, что и земли - субъекты федерации, различия между которыми еще в двадцатых годах XX века были очень значительны, в результате практики фашистской диктатуры, войн, переселений, индустриальной и постиндустриальной революций, потеряли большую часть своей культурной уникальности и социального своеобразия. Тем более, что произошли массовые переселения населения и происходит непрерывная его ротация вследствие изменения экономических условий (сейчас в Германии, как и в США, люди меняют место жительства вслед за местом работы).

Можно сказать, что немцы ФРГ уже потеряли часть своей коммунальной и земельной идентичности. Не опасно ли это? Кроме того, разрушаются семьи и выхолащиваются церковные общины. Не происходит ли и процесс выхолащивания личности? Общество подает сигналы SOS - опасно…разрушаются…выхолащивается… К. Зонтхаймер считает эту опасность серьезной:

"Эти альтернативные ценности частично приходят из мира свободного времени, а частично объясняются решительной оппозицией разрушению гуманного образа жизни индустриальной экспансией и лежащей в ее основе рациональностью. Эту непрочную связку представлений о ценностях именуют постматериалистической. Путем эмпирических исследований констатируется, что постматериалистическая установка (или ментальность) находит в нашем обществе все больше сторонников, хотя овладеть большинством населения еще не в состоянии. Типично постматериалистическими ориентациями считаются заинтересованность в участии, подчеркивание качества жизни в противоположность количественным показателям, требование самоопределения или самореализации личности. Иными словами: когда мы говорим об изменении сознания индустриального общества речь идет об отказе от описанной Максом Вебером пуританской трудовой морали и производственной этики и об обращении к отчасти анархическим, отчасти романтическим ("назад к природе"), а отчасти и гедонистским жизненным ориентациям, свидетельствующим о кризисе культуры современного индустриального общества.

Положение вещей еще очень зыбко, чтобы можно было рискнуть делать надежные прогнозы насчет будущего общественного развития. Однако неоспоримо одно: проблемы и вызовы германского общества в 80-е годы и позднее носят частично иной характер, нежели во времена экономического чуда. Социальный консенсус относительно целей и основ общественного развития размягчился и стал предметом спора политиков. Новый консенсус должен сначала возникнуть в ходе социальных споров в поисках ответа на технологическое и экономическое развитие. В настоящее время общество Федеративной республики находится в фазе переориентации, даже перелома, которые заметным образом непосредственно воздействуют на политику. Из относительно стабильного, лишь слегка разделенного конфликтами общества послевоенной эры, мягко говоря, возникло "беспокойное общество".

"Американизация"

Унификация, которую насаждали вильгельмовская и гитлеровская власть, сейчас входит в жизнь под привлекательными обложками демократии, повышения качества жизни и престижа германской экономической модели.

На сцену снова выходит двумерный человек. Он смотрит с глянцевой обложки справочника посылторга, почти как настоящий. Но ведь за его широкой улыбкой души нет.

Она есть у американца, душа которого - в бизнесе и в вечном покорении Дикого Запада. Но ее нет у журнально-глянцевого немца, поскольку душа немца в мистическом теле общинной империи-содружества, в своей, охватываемой глазом и чувством коммунальной общине. В общем, перефразируя - что американцу хорошо, то немцу - смерть:

"Устойчивые ранее партии превратились в рыночные институции. Их политические деятели все больше и больше считают себя экспертами по коммуникациям, причем на первом плане стоит краткосрочный успех, исчисляемый количеством поданных голосов, а вовсе не ориентация на прочные принципы и раскрытие перспектив будущего. Налицо лишь поверхностное и прагматичное следование сиюминутным интересам электората.

При этом внимание партийных стратегов крупных народных партий направляется в первую очередь на политически не связанные средние слои, на изменчивую политическую позицию которых они едва ли могут однозначно полагаться. Отсюда просматривается тенденция утраты определенного профиля прежде определявшей их социально-политической среды, из которой крупные партии черпали своих сторонников. С другой стороны прагматическая стратегия партий еще более усиливает тенденции разложения. Партии расплачиваются за это потерей собственной общественной почвы и становятся игровым полем для нового класса политических менеджеров, которые все сильнее поддаются соблазну служить не политической партии и ее избирателям, а прежде всего собственным интересам. Этот процесс во многом содействует теперь всеми наблюдаемому падению доверия к политикам".

Превращение партий в рыночные институции, естественное для американской культуры, в среде германской культуры приводит к накоплению кризисного потенциала - к очень опасному кризису доверия:

"Главной же слабой стороной является хотя всегда латентно существовавшее, но уже в начале 90-х годов открыто проявившееся общее недовольство значительной части населения своими политическими партиями. В публичной дискуссии этот феномен получил наименование "досады на партии" или "отчуждения от партий".

Развивается опаснейший синдром двуличия, болезненной раздвоенности политической морали:

"Немецкому политическому мышлению с его этатистской традицией все еще становится не по себе, когда говорят о "власти союзов". Все еще продолжают считать, что (в соответствии с отжившей теорией дуализма государства и общества) влияние общественных интересов на политические решения нелегитимно. Союзы же, со своей стороны, учитывают это обстоятельство, постоянно пытаясь создать вокруг своих особых интересов ауру всеобщего блага и внушить общественности, что учет именно их интересов служит этому благу. Это вносит в германскую политику интересов немалую долю неискренности и мировоззренческого пафоса, вступающего в конфликт с прагматической ориентацией данной политики. Поэтому берлинский политолог Эрнст Френкель (на фоне гораздо менее предвзятой в указанном отношении американской демократии) представляет точку зрения, что Федеративная республика страдает от "недоразвитого плюрализма". Подразумевается не слишком малый объем деятельности групп интересов в германской системе, а напротив, та стыдливость и неискренность, с какой легитимируется и осуществляется власть интересов".

Постепенное омертвление государства проявляется и в том, что живые политические вопросы попадают в формальные сети чрезмерно разросшейся юридической системы, где и решаются либо в духе оскопленной политкорректности, или не решаются вовсе:

"В обширной литературе о германской конституционной юрисдикции немалую роль играл вопрос, не превращают ли столь сильные полномочия этого суда правовое государство в государство юстиции, а государство законов - в государство судей, или, иначе говоря, не ведет ли это к превращению политики в юридическую казуистику.

Конституционная юрисдикция может действовать внутри политической системы тем эффективнее, чем реже она использует действительную функцию подсудности Суд способен тогда выполнять свое предназначение, когда рассматриваемые дела имеют преимущественно правовой характер. Если же речь идет прежде всего о политических вопросах, то он по самой своей природе плохо подготовлен к вынесению обязательных к выполнению решений".

Таким образом, "американизация" германского общества представляет собой все более возрастающую его неадекватность новой динамичной действительности, научно-техническим и другим цивилизационным вызовам. То, что преподносят как исправление немецкой отсталости от идеальной, т.е. американской, модели, помочь не может, травмируя и раздражая немецкое общественное сознание, "Идеальные рецепты" в лучшем случае бесполезны, в худшем - вредны.

Правда, германский организм пока отвергает "правильные рецепты", предпочитая "неправильные" свои. Но впереди зима германской осени, а с нею и бунт партикуляризма и расцвет патентованных советов и советчиков. Возможна и американизация без кавычек, американизация как новая германская болезнь.


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Долг феникса. Академия Хилт"(Любовное фэнтези) В.Чернованова "Попала, или Жена для тирана - 2"(Любовное фэнтези) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-2"(ЛитРПГ) И.Головань "Десять тысяч стилей. Книга третья"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Над Синим Небом"(Научная фантастика) В.Кретов "Легенда 5, Война богов"(ЛитРПГ) А.Кутищев "Мультикласс "Турнир""(ЛитРПГ) Т.Май "Светлая для тёмного"(Любовное фэнтези) С.Эл "Телохранитель для убийцы"(Боевик)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"