Я шел по выложенной крупным булыжником мостовой в окружении высоченных заборов. Заборы были крепки, непреступны, молчаливы и казалось, что от них исходит некое гордое сияние торжества темной силы. Почему темной? Не знаю. А какая еще сила может скрываться за этими громоздкими загородками? Только темная и никакая иначе. Светлую силу - за заборами не прячут. Она у всех на виду. Здесь же на виду были только заборы. Они окружали меня повсюду. Они давили на меня, порождая страх быть растерзанным злым чудовищем, которое, притаившись за мрачной оградой, только и ждет удобной минуты, чтобы броситься на заблудившегося путника. Заборы справа от меня, слева, впереди и сзади. Они повсюду: серые заборы и страх. Страх бездны мрачной. Страх таинственной неизвестности парализующей душу и тело. Он будто струился вокруг, перелетая от одного забора к другому. И дышать было тяжело от этого страха. И жить.... Как так можно жить? Скорее отсюда! Скорей! Последние сто метров экскурсии по лабиринту я пробежал бегом.
- Итак, - весело приветствовала меня рыжеволосая служительница музея, - я поздравляю вас с преодолением лабиринта двадцать первого века. Понравилось?
- Ужас, - махнул я рукой, радостно взирая на зелень, обильно перемешанную с всевозможным разноцветьем. - Неужели и вправду так жили люди? Чего они прятали за этими высоченными оградами? Не понимаю.
- Этот лабиринт символизирует в нашем музее эпоху жесточайшего кризиса, так называемого, общества рыночного потребления, - заметив мою заинтересованность, еще раз улыбнулась мне солнечноволосая красавица. - А еще те времена называют эпохой агонии денежно-товарных отношений. Первая половина двадцать первого века. Слышали про то время?
- Да, конечно, - кивнул я головой, - только давно это было и, скорее всего, происходило все тогда не совсем так, как мы представляем себе те события. Вот хоть ударьте меня, но я не понимаю, для чего были нужны людям эти всевозможные заграждения, охранные системы? Не понимаю. Кого люди так боялись? А не наговариваем ли мы чуть-чуть лишнего на них, из-за некоторого недостатка информации о том времени? А?
- Ну, что Вы, - махнула изящной рукой красавица, - какие наговоры здесь могут быть. Высокий забор - это символ той эпохи. Есть вполне достоверные сведения, что в ту пору около тридцати процентов трудоспособного населения занималось охраной чьей-то собственности.
- Как это? - засмеялся я. - Зачем охранять собственность? Это же глупо. Её надо не охранять, а создавать и сразу же делиться ею с окружающими, доставляя им тем самым радость. Сколь процентов охраняло?
- Тридцать.
Эта цифра будто застряла в моем мозгу, и я думал о тех злосчастных тридцати процентах всю дорогу от музейного комплекса до своего дома. Меня давно интересовала история далекого таинственного двадцать первого века и я, получив любые сведения о том времени, радовался словно ребенок, отыскавший на лугу цветок невероятной красоты. Я, конечно же, слышал о культе сохранности личной собственности в те времена. Много слышал, но чем больше я узнавал об этом феномене, тем больше и удивлялся. Тогда люди очень дорожили собственностью и не жалели никаких средств на охрану её. Большинство жителей Земли были просто поражены манией боязни за свою собственность. Именно за свою. Это была болезнь. Заразная болезнь. Наши ученые, разрабатывая математические модели возможных путей развития общества, установили, что если б все трудовые ресурсы того времени, затрачиваемые на сохранение собственности, были использованы для её создания, то уровень развития общества тогда повысился бы в несколько раз. Вот такая математика получилась. Почему люди прошлого никак не могли понять столь простых истин? Для чего они так поклонялись этому зловещему явлению, которое всячески тормозит прогресс общества? Для чего? Ведь еще из глубокой древности предупреждали их: не собирай богатства на земле, где моль и ржа истребляют их. Для чего нужны эти эфемерные богатства? Неужели непонятно, что главное богатство человека - его доброе имя в глазах окружающих? Конечно, мне через четыре века просто так рассуждать, но историю вспять не повернешь. И пусть многое сейчас нам кажется смешным, но это было - и никуда теперь от этого не денешься.
Я пришел домой, переоделся и тут же отправил отчет о посещении музея. И не успел я определить свое химменю на текущий день, как из центра обработки информации поступило сообщение, содержащие три контрольных вопроса по теме двадцать первого века. Вопросы оказались не сложными, и я ответил на них быстро. После ответов мой индекс интеллектуального развития повысился на двадцать семь десятитысячных балла, общий же балл текущего состояния моей личности осторожно перевалил за семьдесят семь. Еще немного и я вольюсь в славную плеяду среднестатистических членов общества с пятичасовым рабочим днем. А потом можно подумать, как стать личностью выдающейся и трудиться без каких-либо ограничений и в любых областях. Только мне до этого еще далеко. Пока не я много забочусь о людях, а всё больше - люди заботятся обо мне. Вот так вот получается и никак иначе. А о том, чтобы войти в элиту нашего общества, мне оставалось лишь мечтать. Но я мечтать помногу не любил, по мне лучше действовать и потому, обеспечив свой организм набором необходимых веществ, я стал думать о дальнейшей жизни. Вариантов выбора жизненного пути на сегодняшний день у меня было множество, и каждый из них мог принести в копилку моей личности некоторую толику баллов. Баллы приносило любое действие, и только безделье сжирало их с проворством хищного зверя. Бездельничать в нашем обществе никто не любит. Свободный человек и человек-бездельник - это два совершенно несовместимых понятия. Таких несовместимых, что объяснить это явление просто невозможно.
Для начала мне захотелось приятного.
Глянув на карту вариантов труда для обеспечения общественного блага, я выбрал трехчасовое дежурство на автоматизированной фабрике по производству веществ обеспечения жизнедеятельности человека. Больше трех часов в день мне пока работать нельзя. Не заслужил. Ну, ничего, будет и на моей улице праздник настоящего труда. Пока же мне остается только "продуктовая" фабрика. Прошу прощения за легкий сленг.
Такие дежурства я любил чуть больше других вариантов. Здесь, ведь, кроме получения радости от процесса создания общественного блага, можно еще и поработать немного над повышением индекса своей личности. Контроль деятельности роботизированной системы по производству питательный веществ, позволял еще, и систематизировать какую-нибудь информацию из другой области. Фабричная система была до того четко организована, что контроль являлся неким формальным ритуалом, возвышающим человека над средствами производства. Сейчас всё может производиться без участия человека, но....
Приняв дежурство, я уселся в мягкое кресло, чтобы визуально отслеживать отлаженный предыдущими десятилетиями кропотливой работы технологический процесс и мысленно стал составлять план реферата о крушении общества товарно-денежных отношений. Подготовив такой реферат к ежегодной исторической конференции нашего района, я неплохо подтяну свои баллы. Кстати, скажу, что последний сбой технологии на этой фабрике произошел двадцать четыре года назад. Но, это я так, к слову.
Итак, крушение общества товарно-денежных отношений.
А началось всё с кардинальных изменений в системе питания человека. Люди двадцать первого века (как это не дико звучит) питались весьма беспорядочно и бездумно. В те времена никто не задумывался о химическом балансе организма. Тогда питались наугад, поедая множество бесполезной биомассы, которая вместо какой-либо пользы, наоборот, отравляла организм. Люди, пытаясь доставить себе, так называемое, удовольствие от еды, систематически себя же и отравляли, и самое страшное было то, что они до поры - до времени даже не замечали чрезвычайно злого яда в своем организме. Нет страшнее бедствия для организма человеческого, как наличие лишней биомассы в желудке. При сигнале, который раньше назывался "голод", человеку требуются строго определенные химические вещества, а не вся эта противоестественная гадость, зовущаяся едой. Еда и яд слова не только весьма схожие по звучанию, но и по своей сути тоже. Это вам теперь любой школяр скажет, а тогда....
Поначалу изобретению Сергея Санина особо значения никто и не придал, посчитав его периодическую систему веществ нужных организму человека очередной и никому не нужной безделицей. А Санин, как бы в отместку за недоверие то, создал еще и прибор, позволяющий на основе потожировых выделений с кончиков пальцев, определить точную потребность организма в нужных химических веществах. Именно в нужных, лишних веществ в организме не должно быть ни в коем случае. Именно от лишних веществ все беды человеческие. Сперва над этими изобретениями великого ученого люди изрядно насмехались, а воспользовалась ими лишь жалкая горстка энтузиастов. Но все изменилось, когда вдруг оказалось, что энтузиасты те перестали стареть. Я не оговорился, именно - перестали стареть. И после одной из телевизионных передач, метод профессора Санина взорвал общественное мнение. Стареть не хотелось никому. Приборы Сергея Санина шли нарасхват, а следом гигантскими шагами развивалась отрасль производства химических веществ из санинской периодической таблицы, упорно уничтожая своим развитием, словно весеннее солнце снежный покров на крыше, самую мощную индустрию человечества - индустрию питания. Сырьем же для получения питательных веществ служили луговые травы, различные дикорастущие цветы, листья деревьев и прочие, ежегодно восполняемые, ресурсы. А еще полученные вещества никогда не портились и всегда были пригодны к употреблению в любых условиях человеческого бытия. Вследствие этих обстоятельств мощнейший производственный бум, как и полагается, породил огромное перепроизводство продукта, но назад дороги уже не было, и вещества для питания часто стали раздавать даром. Содержать производственные предприятия частным лицам стало не выгодно, и скоро вся отрасль производства питательных веществ повсеместно приобрела статус государственной собственности. И случилось это не в одной страна, а сразу почти во всех.
Все пищевые излишества канули в лету. А через два поколения из повседневного лексикона человечества вовсе исчезли такие понятия, как голод и аппетит, средняя же продолжительность жизни уверенно перешагнула за сто сорок лет. И если до того времени вся история Земли определялась борьбой за средства существования да завистью, то после искоренения даже теоретической возможности голода, у людей появились новые интересы. Людская душа не терпит пустоты. Теперь, когда заботится о себе, вроде бы, как и не надо особо, для человека главной потребностью стало желание чувствовать себя всецело принадлежащим обществу. Чувствовать эту великую принадлежность и заслужить как можно больше любви не только среди своего ближайшего окружения, но и среди людей вообще. Любовь окружающих - вот истинный престиж настоящего человека. А богатства личные иметь, стало не только не модно, но и в какой-то мере даже чуть-чуть позорно. Ничего особенно нового в потребности человеческого коллективизма не было. Эта потребность столь же стара, насколько стар наш мир. Новое было в способах её удовлетворения. Если раньше в группах уважение и любовь приносили чаще всего сила или же иное превосходство, то в новых условиях происходило всё наоборот. Люди стали больше себя любить тех, о ком надо заботиться, и они уже зачастую пренебрегали удовлетворением своих мизерных потребностей, в угоду заботе о ближнем своем. Здесь следует упомянуть, что агрессия, зависть и прочие беды людские - тоже случались от неправильного питания. Отрава пищевая во всем виновата была. Только отрава.
Избавившись от голода и от ненужных веществ, отравляющих организм, люди стали до такой степени заботливыми, что нередко от заботы той некие неприятности случались. Все поначалу хотели заботиться о ком-то, но никто не желал испытывать бремя человеческой заботы на себе. Уровень нерастраченной заботы приближался к критической точке. И уже появились слухи о случаях, когда навязывать заботу пытались силой. Представляете? От такой постановки вопроса в мире пахнуло кризисом излишней заботливости. Страшная вещь! Весь мир напрягся в ожидании чего-то ужасного, но положение спас известный философ Адольф Фокс. Его статья "Заслужи право заботиться о ближнем своем и о людях вообще" положила начало созданию единой системы контроля за текущим состоянием индекса личности. Состояние личности стали отслеживать в баллах. Когда у человека таких баллов менее двадцати, он обязан беспрекословно принимать всякую заботу от любого члена общества, и каждый человек имел право заботиться о нем сколько угодно. Заниматься какими-либо общественно полезными работами, людям, имеющим менее двадцати баллов - запрещено. С преодолением же двадцати бального барьера у человека появлялась возможность заботиться о других посредством участия в общественно полезном труде, а также отказаться от некоторого избытка заботы со стороны окружающих. Здесь всё ясно, чем больше у тебя баллов, тем больше тебе разрешено работать на всеобщее благо и тем меньше о тебе заботятся другие. Мне вот пока можно работать не более трех часов в сутки, но я всячески стремлюсь, чтобы мне разрешили работать больше. Весь смысл моей жизни в том, чтобы приносить как можно больше пользы людям! Это же так приятно. Это же и есть - счастье истинное. Очень уж хочется поскорее по настоящему счастливым стать!
И тут вспомнились мне времена ранней юности, когда я, имея девятнадцать баллов, целыми днями бегал по всем испытаниям и акциям, чтоб скорее преодолеть заветный рубеж и испытать ни с чем несравнимую радость, какую может приносить человеку забота о людях. Преодолеть двадцати бальный барьер было самым заветным желанием моего детства и отрочества. Как я ждал этого дня! И, конечно же, я запомнил то сладостное чувство достижения заветной цели на всю свою жизнь.
Вот уже в сознании моем предстал тот знаменательный день, когда мне....
И вдруг всё перевернулось! На пульте управления часто замигал тревожный сигнал. Сбой производства! Впервые за последние двадцать четыре года! Что еще может быть страшнее в этой жизни?! Беда! Теперь я должен дернуть за шнур помощи и сразу же ко мне прибегут люди. Только раз дернуть, и мы будем вместе бороться с этой внезапной напастью, но что-то удерживало меня. Моя рука будто застыла в воздухе, а к первой мигающей лампочке добавилось еще две. Нельзя больше медлить! Вот он - шнур! Сейчас дерну его и с десяток человек тут же примчатся на мой зов. Пара помощников будут устранять неисправность производственной линии, а остальные станут заботиться обо мне. Обо мне, имеющем уже более семидесяти семи баллов. Ох, как мне этого не хотелось. И я решился не дергать за шнур. Молниеносно вскрыв ограждение производственной линии, я стал с помощью прибора из аварийного резерва торопливо проверять датчики застывших манипуляторов. Неисправность я искал секунд тридцать-сорок и устранял её не больше минуты. Быстро всё у меня получилось. Недаром я, еще не имея допуска к работе, прошел с десяток курсов по обучению правилам эксплуатации систем управления промышленных комплексов. Недаром. А знания никогда лишними не бывают. Они и баллы хорошие приносят, и другую пользу. Вот и мне они пригодились в тяжелую минуту.
Линия опять заработала в штатном режиме, а я снова уселся в мягкое кресло. Только теперь думать об историческом реферате у меня как-то не получалось. Другие мысли сверлили голову.
- Ты нарушил инструкцию, - скрипели они, устремляя к коже моего лица потоки горячей крови. - Теперь у тебя снимут не меньше десяти баллов сразу и еще баллов десять после анализа сложившейся ситуации. Ты же ведь только из-за гордости своей к людям за помощью не обратился. Червоточина, значит, в тебе есть. Так ведь?
Ох, кто бы только знал, как тошно стало моей душе от столь тяжких раздумий. Так тошно, что я даже плохо помню, как дежурство сдавал. Словно в густом тумане всё случилось. Первый раз, уходя с рабочего места, я не чувствовал светлой радости от исполненного долга перед людьми. Первый раз. И о происшествии на рабочем месте я сменщику даже не намекнул. Опять гордость во мне взыграла. Интересно, через какое время тайна моя, станет явью для всех? Что же мне теперь делать? Получалось так, что я, руководствуясь низменным чувством личной гордости, противопоставил себя обществу. Как же мне теперь жить дальше?
- А как же Ева? - будто кольнуло мою душу огненной иглой. - А вдруг и она узнает? А она ведь точно узнает!
Вспомнив о Еве, я крепко поперхнулся. Как она это вынесет? Я же только что вдребезги разбил нашу светлую мечту. Оставалось еще чуть-чуть до того прекрасного момента, когда мы должны стать мужем и женой. Еве оставалось набрать только две десятых балла, чтобы наша мечта стала реальностью. Это же так приятно постоянно наедине заботится только друг о друге и о своих детях. Дети. Мы так мечтали о них. И еще бы чуть-чуть.... Только две десятых и вдруг такое.... Еще два-три месяца надо было подождать, а теперь.... Раньше мы ждали, когда будет можно ей выйти замуж, сейчас же ясам лишился возможности быть женатым. Мне надо будет набирать целых три балла. Мужчинам, имеющим менее шестидесяти баллов, вступать в брак запрещено! Да что там запрещено, я, и сам не буду позориться. Представляете, отец, которому можно работать только два часа в сутки! Позор! Что же мне теперь делать?!
С Евой мы встретились в центральной физической лаборатории. Мы еще вчера сговорились провести совместную лабораторную работу по изучению влияния душевного состояния человека на электропроводность его кожного покрова.
Ева была как обычно весела и активна, а вот у меня все валилось из рук. В буквальном смысле этого слова - валилось. Ничего у меня сегодня не получалось. Я, конечно же, понимал, что моей подруге приятно лишний раз проявить обо мне заботу, и она думает, что я всё это делаю нарочно. Пусть думает, если ей от этого становится хорошо. Я рад за неё, но мне то, что сейчас делать?
- Ну, ты уж слишком, - шепнула мне ласково на ухо Ева, когда я выронил колбу с физиологическим раствором. - Пожалей себя. На нас уж люди коситься стали.
Я старался пожалеть себя, но у меня ничего не получалось, и еще одна колба с легким звоном разлетелась по лабораторному кафелю. Ева вновь погладила меня нежно по тыльной стороне ладони. Но это всё было похоже на цветочки, ягодки же были не за горами. Окружающие нас люди заметили, что для меня заботы одного человека в данный момент недостаточно. На помощь к Еве поспешило человек шесть доброхотов. На меня нахлынула такая волна настырной заботливости, что дыхание в груди моей сперло, а в глазах потемнело. Не помню я даже, как очутился в кабинке интимной заботы наедине с Евой, вот какое затмение со мной случилось.
- Что с тобой? - нежно гладила моё плечо любимая. - Что у тебя случилось?
Кто бы только знал, как мне не хотелось её расстраивать, но я решился на эту жестокость и рассказал Еве о своем трагическом приключении.
- Что же теперь будет? - закрыла она лицо руками, предоставляя мне возможность немного позаботиться о ней.
- Да, ничего особенного, - ласково поглаживая любимую по волосам. - Завтра пойду в Совет Выдающихся и расскажу им всё начистоту. С повинной головой явлюсь. А что делать? Пусть жалеют да заботятся.
- А потом?
- А потом с меня снимут двадцать баллов и отправят на месяц в санаторий полечиться от стресса. Придется и там немного потерпеть профессиональную заботу медицинского персонала. После же санатория вновь начнется нормальная жизнь. Правда, начнется она с нижней ступеньки. Ничего страшного. Не я первый и не я последний. Жизнь - есть жизнь, и, коли, никто не совершал бы ошибок, то нам и заботиться не о ком было бы. Вот такая она - мудрость народная.
- А, может, - жарко прошептала мне на ухо Ева, - нам с тобой убежать куда-нибудь?
- А куда? Везде, где бы мы с тобой не появились, с нас потребуют данные о состоянии личности. Верно, ведь?
- Верно, - вздохнула любимая, обнимая меня за шею, - но я слышала, что можно устроить поддельное состояние. Ты, понимаешь, о чем я? Ведь, есть же такая возможность?
- Ты что! - я с диким криком грубо оттолкнул любимую, и выбежал прочь из кабины.
Со мной вдруг случилась страшная вещь. Я стал бояться людей. А как можно заботиться о том кого боишься? Я ведь не укротитель хищников. Я человек, предавший вдруг свою человечность. Что может быть еще страшнее? Ужас случился со мною. Жуть несусветная. Ну, почему же это случилось именно со мной?
Ночью поспать у меня не получилось. Тяжкие думы прямо-таки истерзали моё сознание, трепещущее от страшного коктейля страха, обиды и сожаления.
- Что же мне теперь делать? - всю ночь спрашивал я кого-то вслух, но помочь мне сейчас было некому.
Утром ко мне пришли. И всё было как всегда. Приветливые улыбки, заботливые поглаживания украдкой, и назойливые вопросы о моем самочувствии. Я тоже пытался улыбаться, но получалось у меня это не особо, и ответы мои были часто невпопад. А когда, я на вопрос о моих болезненных ощущениях в области спины, ответил, что они мне не мешают радоваться жизни на полную катушку, мне предложили немедленно пройти углубленное медицинское обследование. Оказалось, что это и было целью их визита ко мне. У меня не было каких-либо вариантов выбора, и противиться столь страшному предложению в моем положении было весьма глупо. Я понимал, что всё это неспроста.
- Да не волнуйтесь Вы так, - то и дело повторял мне старший медицинской группы. - Ничего особенного в этом обследовании нет. Просто, сегодня выпал Ваш жребий и ничего более. Не волнуйтесь.
Если б не вчерашнее происшествие, то и волнения во мне был бы сущий ноль. Медицинское обследование по жребию - привычное дело. В обыденной ситуации привычное. Люди в наше время практически не болеют, но медицинский навык у соответствующих служб всегда должен быть на высоте. Они в любой момент должны встать на защиту здоровья человека, вот потому и обследуют тщательно специалисты в голубых халатах некоторых граждан, оттачивая свое мастерство и одновременно пытаясь выявить хотя бы малейшую предрасположенность организма к болезни. Хотя бы малейшую, но случается такое крайне редко.
Обследовали меня часов двенадцать. Это убавило в моем индексе девять миллионных балла. Опять же закон нашего времени. Если ты не занимаешься общественно-полезным трудом, то каждые два часа обязан повышать свой уровень. Не повысил уровень, хотя бы на одну стомиллионную, прощаешься с одной миллионной. Вот так и у меня получилось: шесть часов в постели плюс двенадцать часов обследования, а в минусе девять миллионных балла. В другой день, я бы локти кусал от этой потери, но сегодня надо мною висел меч пострашней.
Тайна терзала мою встревоженную душу. Терзала, сверля её вопросами о том, действительно ли случайно это обследование, или же медицинские светила просто играют со мной, как кот с мышью?
Оказалось, что со мной играли. Да кто бы мог сомневаться в этом? Поделом мне. За гордость мою глупую - поделом. И вот час расплаты настал.
Они сидели за столом и опять же приветливо улыбались. А вот в мою душу вдруг явилась какая-то странная ядовитая муть злобы на окружающих меня мир. Злобы на все, и на людей тоже.
- Лицемеры, - подумал я, старательно изображая на лице улыбку. - Что же вы издеваетесь надо мной? К чему все эти ухищрения? Кого вы хотите обмануть этой показной добротой? Да будьте вы ....
Додумать мятежное высказывание у меня не получилось. Председатель комиссии, будто прочитал мои мысли, и за мгновение до окончательного падения, сдернул меня с опасного обрыва.
- Во-первых, - указывая рукой на стул, продолжая улыбаться, молвил мне наиболее уважаемый человек этого собрания, - мы хотели бы искренне извиниться за все те неудобства, какие случились с Вами во время эксперимента.
- Какие неудобства? - насторожился я, предчувствуя, что меня сейчас начнут жалеть. - Какие? У меня всё в порядке.
- Мы всё знаем, - жестом еще раз попытался успокоить меня председатель. - Всё было под контролем. И я снова прошу прощения, но Вас для эксперимента избрал жребий. Судьба, так сказать.
- Какой жребий?! - рванулся я к столу председателя, но явившиеся неизвестно откуда блюстители спокойствия умело, мягко и вежливо посадили меня обратно.
- Обыкновенный жребий, - перехватил эстафету беседы со мною, другой из членов комиссии, сидящий крайним слева. - Мы выбрали тридцать человек, но только трое повели себя нужным для нас образом. Вы один из них. Огромное Вам за это спасибо.
- За что "спасибо"? - чуть слышно осведомился я, предчувствуя что-то очень нехорошее в этой искренней благодарности.
- За самоотверженность, - опять взял бразды правления комиссией в свои руки председатель. - Если бы у нас не было таких людей, как Вы, то развитие науки о человеке, самой важной науки нашего общества, конечно же, зашло бы в тупик. Давно бы зашло. А Вы вот, не пожалев своего душевного покоя, подтвердили гипотезу профессора Эккеля, что часть веществ из периодической таблицы питания требуется разделить.
- Эккель считает, что эти вещества, - решил вставить свое слово еще один заседатель, - содержат некоторую отраву, вызывающую чувство ненужной гордости.
- И не только, - бесцеремонно перебил оратора, его сосед справа, - из-за этой отравы такой букет безобразий вырасти может, что только держись, но теперь все это в прошлом. Четырнадцатый элемент таблицы, благодаря вашему подвигу, к использованию запрещен, а вместо него введены элементы четырнадцать альфа и четырнадцать бета. Браво!
И тут же вся комиссия стала горячо мне аплодировать. Страх, жуткий страх ворвался в мой организм. Задрожали ноги, руки, а в глазах заплясали разноцветные круги. Я понимал, что попал в западню, но никак не мог понять, когда этот капкан захлопнется. Что же им от меня надо?
А комиссия между тем о чем-то заспорила. Только мне было сейчас не до этого. До моего сознания долетали некоторые обрывки фраз, но складывать их во что-то логическое у меня никак не получалось. У меня сейчас ничего не получалось. Мне было страшно. И в первую очередь страшно оттого, что я впервые почувствовал злобные когти страха на своей шкуре. Я много читал о страхе, но на себе испытал этот ужас в первый раз. Все прежние мои страхи казались мне теперь сущей ерундой.
- Что же теперь со мной будет? - прошептал я себе под нос и тут почувствовал чью-то руку на своем плече.
Я вскинул глаза и увидел добрые глаза самого уважаемого человека в нашем районе. Человека сумевшего уже набрать более двухсот баллов. Человека - легенду. Ту самую легенду, на которую я хотел равняться еще с раннего детства. И вот этот человек стоит надо мною. Стоит и улыбается ласково.
- Наш Совет решил, - тихо, очень внятно промолвил мне кумир, - добавить к индексу Вашей личности еще четыре балла.
- За что? - всё еще ожидая злого подвоха, выдавил я из себя.
- Два балла за то, что Вы участвовали в столь сложном эксперименте, и два за то, что Вас использовали в слепую. Я приношу Вам еще раз свои искрение извинения. А теперь идите.
- Куда?!
- Куда хотите, Вы - свободный человек, - развел руками человек-легенда и пошел к двери. Все члены комиссии двинулись следом за ним. И только председатель, перед тем как удалиться сунул мне две пилюли.
- Четырнадцать альфа и четырнадцать бета, - чуть поклонился он, прикладывая руку к левой стороне своей груди.
Оставшись в одиночестве, я почувствовал какой-то странный, досель никогда не посещавший меня, легкий трепет. Даже и не трепет, а какое-то почти невесомое томление где-то в районе гортани. Не зная, как с эти томлением бороться, я решил проглотить пилюли.
А через час мы с Евой шли по веселой улице и радостно улыбались. И встречные люди улыбались нам. И было так хорошо, что хотелось смеяться в голос и обнимать всех кряду без какого-либо исключения. Всех-всех. Я был счастлив в окружении таких же счастливых людей. Они любили: и меня, жизнь и всё, всё, всё вокруг. Мы все сегодня готовы были ликовать от счастья, потому что нам нечего скрывать друг от друга. Мы свободны и нет у нас за душой никакой тяжести. Как же все-таки хорошо жить на нашей планете. Я не мог вдоволь насмотреться на этот прекрасный мир. Я был счастлив, что сейчас живу на этом свете вместе со всеми и всем нужна моя забота. Я такой же, как все. И я не лучше никого под этой счастливой звездой по имени Солнце. Ни в чем не лучше. Как же все-таки хорошо жить среди людей с чистой совестью!