Финарти Кирилл Витальевич: другие произведения.

Черная Русь. Главы 1-4. Черновик

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Историко-политический детектив с элементами мистики. Русь XII века. Противостояние Полоцка, Новгорода и Киева.

  
  Иллюстрация: tatarnikov.com
  
  ЧЁРНАЯ РУСЬ
  
  Чёрная Русь - историческое название части земель Руси по 'колористической' схеме, в которую входили также Белая и Червонная Русь.
  
  
  Глава 1
  
  
  Полоцк кипел и шумел.
  
   - Едут! Едут! - раздались крики мальчишек, облепивших почерневшие крыши придорожных домов у витебских ворот, и тотчас же, разбрызгивая грязь от ленивого и надоедливого дождя, на вечевую площадь вылетел всадник.
   - Едут! Едут! Близко уже! - прокричал он.
   С дальнего берега Двины донесся колокол Борисоглебской церкви, надтреснуто резанула по ушам старая, деревянная, Святая Богородица, от Черного ручья пробила часовня над рвом, а мгновением позже, из верхнего города на площадь накатил тяжелый гул большого колокола Софийского собора. Тысячи испуганных птиц закружили над Полоцком, поднятые неожиданным перезвоном.
   Толпа всколыхнулась, забурлила и подалась к вечевой площади. Тотчас же раздался окрик городского тысяцкого, и молодые гридни, кто древками копий, кто кнутовищами, а кто просто кулаками начали теснить народ в стороны, очищая улицу, поднимающуюся к вечевой площади.
   И действительно, с деревянных башен витебских ворот стал виден приближающийся к городу отряд конницы, шедший под темным, почти черным знаменем, на котором развивалась золоченая трехглавая церква с шестиконечным крестом.
   Отряд подъезжал к Полоцку по правому берегу реки, мимо поросших искривленными чахлыми деревцами курганов Рогвальдовых времен, на которых изредка виднелся почерневший и покосившийся памятный столб или вросший в землю зазеленелый камень со следами старых рун. Попадались плохо различимые длинные могильники, на которых уже не было никаких знаков, и, которые стояли здесь еще задолго до Рогвольда, настолько задолго, что даже старики не знали, чьи костры горели здесь, и в какие времена.
   Около одного из курганов несколько мастеровых суетились с жердями и лопатами вокруг здоровенного, почти круглого камня с выбитым христианским крестом и надписью: 'Господи, помоги рабу своему Борису'. При виде всадников они повалились на колени, и кудрявый худой мужик в вышитой льняной рубахе закричал: 'Слава князю Василю! Слава новому князю Полоцкому!'
   Среди всадников выделялись два человека в дорогих шелковых ферязях поверх вышитых свит. Этих двух братьев, Василя и Ивана, знал весь Полоцк, и хотя два последних года их здесь не видели, каждый окрестный житель чуял, что власти киевской на этих землях пришел конец.
   Младший из братьев кинул мастеровым несколько монет и, гарцуя на хорошей южной лошади, с усмешкой сказал:
   - Празднуйте, земляки, празднуйте! За возвращение наше, за конец изгнания царьградского! И за тех, кто смерть принял на чужбине, выпейте. А особо не забудьте тех, кого мы за это изгнание благодарить будем! Чтобы живы были, суки, пока не придем за ними!
   Старший, неодобрительно посмотрев на брата, громким голосом скомандовал: - Вперед! - и отряд помчался к открытым воротам Полоцка.
  
  
   Пестрый и уже пьяный люд, третий день взбудораженный слухами о приезде нового князя, заполонил переулки и подворья города. Местные, пользуясь случаем, распродавали запасы еды и питья. Норманы развлекали народ матерными виршами. Хмурые литвины меняли кожаны на стоялый мед, а готландские торгаши рядились на что-то с купчишками из Смоленска. Лесовики латгаллы танцевали под свист и одобрительное улюлюканье северных рыбарей из Новгорода, которые старались держаться кучно, так как знали, что к вечеру, когда народ основательно пройдется по кабакам, бить их станут на каждом перекрестке.
   Вокруг пришлых, одетых побогаче, вились потаскухи, хотя по веленью игуменьи Ефросиньи сегодняшний день был приравнен к воскресенью, а как известно, в воскресенье ни одна блудная девка не имеет права появляться в городе под страхом отрезания носа.
   Около складов толпа пинала молодого парня, пойманного на краже, коробейники продавали пшеничную брагу, сбитень и пироги. Посмотреть на нового князя с посадов и с окрестных селений собралась толпа, какой давно не видел Полоцк.
   - Вон она, лодья, это его образ. Вон она, лодья, это его образ. - бубнил местный дурачина Проха, сидя под дождем посреди лужи и лепя из грязи какой-то бесформенный ком. Рядом с сумасшедшим валялась пара мелких монет, на которые он не обращал внимания.
   - Эй, Прош, гляди, не уплыви на своем кораблике, - потешались в толпе. Раньше Прошка строил лодки.
   - Вот они, весла, это его ребра. Вот они, весла, это его ребра, - твердил юродивый.
   - Люде, може, знает кто, старец святой, Зоська, приехал-то? - хрипел худющий дед в грязной старой рубахе, перемазанной рыбьими внутренностями и чешуей. - Вчерась гусляры похвалялись, что в Витебске его слово слушали, и что старец обещался на встречу князя нашего, в Полоцк, пожаловать. Везет он реликвию великую! Перст Святого Варфалаима! А еще говорили, что Василек старцу сильно люб, и хочет старец, значит, присутствовать при его водворении. И потому Зоська с лукомльскими купцами по реке к нам идет.
   - Лукомльских кораблей третий день не было. Застрял твой старик в Витебске или на порогах, - сказал рыжий детина со шрамом на щеке.
   - Как это мой? Как мой? Святого старца вся Русь чтит, и чудеса великие сей старец творит, - запричитал дед.
   - Вся, не вся... - зло проворчал рыжий. - А может, я другим богам требы ставлю? Побоку мне твои советы... - рыжий с вызовом кинул взгляд на окружающих. - Ты нарочно весь в помоях вывалялся, чтоб старца этого встретить? А ну, отойди от меня, перемажешь еще.
   - А что говорят, Давыда нашего, Мстиславовы служки в Царьграде загубили! Точно говорят! В медном быке, ироды, сорок дней и сорок ночей заживо Давыда пекли! - рассказывала румяная тетка с красной бусиной на воротнике. - А тело Давыда на сорок тысяч кусков резали и все два года изгнания кормили наших князей давыдовым мясом, чтоб Господь отвернулся от людоедов и проклял весь род Рогвольдов до скончания времен.
   - Брехня! - отозвался толстый мужик в суконной свите. - Что ж ты сказать хочешь, князь наш новый, Василь, людоед что ли?
   - А вот и не брехня! - Тетка, тараща глаза, подняла указательный палец вверх. - Прознали наши князья про то, и только вид делали, что это мясо едят. А сами собрали по кусочкам тело Давыда и похоронили в тайном месте по христианскому обряду. За то Господь и послал им освобождение из плена царьградского, а Мстиславу-ироду - смерть страшную и мучительную.
   - Чушь! Не могло такого быть! Иоанн Византийский - родич Рогвольдовичам, и в почете их в Константинополе принял. Где ж ты, дура старая, такое услышала? Или это вы под бражкой на двоих с Милашкой Крысой насочиняли? Где Византия, а где Мстислав? Стали бы они этих тварей паскудных киевских слушать. Похрен им, что на Мстислава, что на нового слизняка, Яропошку горбатого.
   Рыжий детина, растолкав толпу, наотмашь ударил толстого мужика в ухо. - Ты че, Матвей, на кого язык распустил, язва? Что, свободу почуял? На князей великих уже пасть ряззявил?
   - Ой, Ипатка, езжай в свой Новгород и там пужай, а здесь власти твоей больше нет(у)! - тут же заголосила баба. - Погонят тебя из дружины, как пить дать погонят! Князь Василь киевских да новгородских прихвостней у себя держать никак не станет. И тебя, Ипатка, погонят. Будешь еще по дворам, да церквам побираться, да только кто тебе подаст-то. Ишь, наел харю на князевых харчах, в дверь не влазит!
   - А ты, щель гнилая, за меня не плачь, о себе думай. За хулу на князей великих по Правде что полагается? Помнишь? Может, я прям ща вас всех в поруб утащу? Там быстро языки из поганых глоток вынут. Не? Ну тогда захлопнули хлебальники, и чтоб я таких разговоров не слышал. А погонят или не погонят - не вам решать, не вашего ума это дело, мандавошки старые. Еще раз что про князей услышу - домой не доползете, прямо тут шеи переломаю!
   Вечевая площадь у церквы Богородицы была набита народом, и гридни с трудом сдерживали напирающую толпу. На большом помосте толпился цвет города, монахи с иконами, старейшины городских концов, бояре, и прочий важный люд.
   Конники, достигнув площади, остановились. Выехавший вперед, к помосту, Василь, громко, стараясь перекрыть шум площади, прокричал:
   - Здрав будь, Полоцк, я пришел из-за моря. Знать времена прадедов возвращаются, не в первый раз заморские князья на стол полоцкий садятся!
   Толпа развеселилась, и полетели по толпе шепотки: 'Ну точно варяг... Никак сам Рогвольд к нам... Хе, будет князь теперь нурманом царьградским...'
   - Верно ли, что город Полоцк желает меня на княжение? - Продолжил князь, не слезая с лошади.
   Вперед вышел тысяцкий, и поднял руку, призывая толпу утихнуть.
   - Люд Полоцкий! Сегодня мы, по решению вече, берем в князья внука Всеславого, чтобы закрыть времена черные, чтобы отныне и навек Рогвальдова кровь вернулась на свое законное место, - и повернувшись к князю произнес:
   - Позволь князь, я от всего полоцкого собрания, от всей души нашей, передам тебе булаву старую, как знак власти твоей над каждой тварью в земле Полоцкой. В ней жива еще сила деда твоего, Всеслава Великого. Пусть пробудится она и в твоих руках, князь.
   Василь принял булаву и произнес:
   - Я клянусь держать закон вече Полоцкого! Я буду хорошим князем вам! Я принесу мир и порядок на эту землю!
  
  
  ***
  
  
   Митька пришел в себя, стоя посреди толпы, недалеко от главного помоста. Голова не соображала совершенно. Чудя колотил его в бок и напуганно приговаривал: 'Э... ты что, ты что...'
   Ударившая в нос нестерпимая смесь запахов немытых тел, гнилой рыбы и лошадиного пота подкатила комком к самому горлу. Митька и не пытался сдержаться. Расталкивая людей он подбежал к каким-то бочкам. На них его и вырвало.
   - Ишь... набрался с утра, на люди явился, ни стыда ни совести, пьянь подзаборная... - раздалось сзади, но ему было не до этого.
   Стало немного легче, и хотя мир вокруг по-прежнему вонял, плясал, грохотал дикими звуками, цветами и запахами, Митька смог хоть немного оглядеться. На площади уже все закончилось. Князья, бояре и прочая знать уехали в верхний город, и народ потихоньку начал расходиться. Рядом стоял Чудя, и насмешливо смотрел на Митьку.
   - Что, со вчерашнего скрутило? Бывает, бывает. Зачем столько пить с кем попало? Как ты этого, волховатого, вчера на выпивку растряс? Я первый раз вижу, чтоб такие дикари по корчмам гуляли. Вы вообще куда вчера делись? Я только с этими козлами из Нижнего на хороший мед в тафлу поиграть забился...
   Митька попытался ответить, но изо рта вырвалось только нечленораздельное бурчание.
   - На меня блевать не вздумай! - Чудя отодвинулся в сторону. - Ты что, пришел в себя или нет?
   - Да, да... - Митьке удалось выдавить из себя хоть что то вразумительное. - Порядок... - Прохрипел он, и шатаясь подошел к бревну, и тяжело уселся на него. Голова кружилась и была полна пустоты. 'Полна пустоты... разве так бывает?' подумал Митька. В памяти всплыло морщинистое лицо старика, невесть как забредшего вчера в кабак. Дальше вспомнить никак не получалось. Голова отказывалась работать, как будто все мысли и воспоминания улетучились, а образовавшаяся пустота не хотела ничего пускать обратно.
  
   - Ладно, айда к Емельяну, жрать охота. - Сказал нетерпеливо Чудя, которому надоело стоять под моросящим дождем. - Да и горло тебе промочить не помешает, я смотрю? Ты куда вчера из кабака смылся? С лесовиком дальше квасить пошли что ли?
   - Погоди, дай отдышаться. - Блевать уже не хотелось. Что-то беспокоило его уже долгое время. Неприятное чувство в левой руке. Митька задрал рукав и увидел, что прямо на запястье, не пойми откуда взялся наколотый знак размером с куриное яйцо. Странный, узорчатый зверь, с крыльями и зубастой пастью пожирал обвитый вокруг себя собственный хвост. Кожа вокруг была красная, и сильно чесалась. Митька потрогал знак пальцами, узор был выпуклый, многоцветный, и очень отчетливый. Странный зверь как будто даже поблескивал своими налитыми кровью глазами. 'Тамга' - пронеслось в голове непонятно откуда взявшееся слово.
   - Ого, ну ты даешь, - восхитился Чудя. - Когда успел? Свежая... Вчера что-ли с лесовиком? - Чудя перехватил Митькину руку. - Дай посмотреть. Это что за зверь такой... то ли волк, то ли лис, да еще крылатый. Слушай, а хорошо наколото, красиво. Не то что на торгу ляпают. А что значит? Знак от кого? - спросил Чудя.
   - Да отстань, не помню я. - Митьке наконец удалось освободить руку, и он тут же опустил рукав.
   - Вставай, пошли уже, а то у Емельяна всю березовку вылакают, там точно сейчас народу прорва, после такого собрания. - Чудя хлопнул его по плечу и уверенно пошел в сторону кабака, а Митька поднялся и покорно поплелся вслед за ним.
  
   По дороге Митька, уже почти пришедший в себя, но так ничего не вспомнивший про вчерашний вечер, думал: 'Вот же привалила нелегкая, это что я вчера пил-то, а пил я действительно немало, но не настолько же'. Ведь помнит же, что он, Митька Стерх, гридень Мытного двора города Полоцка, а рядом идет Чудя, и он тоже гридень этого двора, так как служат они вместе. Помнит, что не женат, что родичей один дядька, да и вообще все он хорошо про себя помнит. Кроме того, что произошло вчера ночью, и откуда у него на руке эта штука.
   - Чудя, а лесовик этот, он вообще откуда у Емельяна взялся, ты не видел? Или может раньше где? Странный он какой-то, лесовик.
   - Да что странного, лесовик как лесовик. Это ты еще в устье не был - Чудя, уже один раз ходил с лодейным караваном по Двине до самого варяжского моря, сильно гордился этим перед Митькой, который дальше Герсики ни разу по реке не спускался. -Там в Семигалье такие страхолюдины попадаются, этот еще красавчик.
   - А как он к нам подошел? Просто подошел? Или говорил что-то?
   - Тебе что, вообще всю память отшибло что ли? - Настороженно спросил Чудя.
   - Почему всю? Вчерашний вечер только. Помню, как пришли к Емельяну, как сидели сначала с этими трепачами из Лукомля, потом Жорыч с указа появился. Потом новгородцы пришли.
   Про то, что он вообще очнулся только на площади, Митька решил не говорить. Ну ладно вечер, мед, березовка, сихер может быть. Митька внимательно оглядел свою одежду. Она была почти чистая, сырая только от дождя. На земле он не спал точно, а где тогда? И главное, откуда эта наколка? Тамга - пронеслось в голове. Ну ладно, пусть будет Тамга, откуда она?
   - Так ты же этого лесовика за стол и привел, сказал еще что по делу поговорить надо. Я и пошел новгородцев на поиграть подбить. Что мне, ваши дела слушать что ли? Он тебе еще какие-то побрякушки показывал. Я поиграть почти договорился, смотрю, а вас нет уже. Думал ты вернешься. Две куны вдул, короче. С тебя половина.
   Митьке было не до споров. Бухнувшись на лавку в корчме он просто пытался прийти в себя.
   - Дурачина ты, Кося. Мытный гридень совсем никак вирному не чета! - Чудя уже притащил за стол незнакомого лохматого парня. - Вирный он что? Кто кому нос в драке больше разбил, с того и берет, что сможет. А мытник совсем другое дело. Тут тебе и купцы с караванами, лодьи заморские, языки разные.
   - Да видал я этих чужеземцев, что за радость с ними кудахтать? Не... Я виру собирать хочу. Тут и при деньгах будешь, и от людей уважение. Вон как вирникам все кланяются.
   - Пойдешь на Вирный двор, - будешь по нужникам у всяких лопырей шарить. А надо будет, так и в самую жижу полезешь. Они там часто добро прячут, а потом жалобят, что неурожай дескать, напасть небесная потравила все, и болота руду не дают. А у самих железа пудов по десять в разных местах припрятано. Вот и будешь их говно разгребать.
   Митька с трудом спрятал улыбку, слушая Чудины байки. Насолить другому двору считалось за доблесть.
   - Ну уж прямо и в говно? - недоверчиво спросил лохматый.
   - А ты как думал? - Чудя уверенно гнул свое. - Если ты вирник, то виру взять хоть как обязан. Только нужник еще не самое плохое. Бортники, они серебро знаешь куда прячут? А прямо в дупло с пчелами и прячут. Вот и будешь по лесам этого бортника сторожить, а потом каждое дупло проверять. И будет рожа твоя от пчелиных укусов распухшая, как задница у бабки Фероськи на Предтечу, когда ее кнутами за пироги из тухлятины у столба пороли. И в говне весь будешь, после нужников. Я тебя такого за стол точно не пущу, ты не обижайся.
   Тут уже весь стол грохнул от смеха. Лохматый понял что над ним потешаются и сказал:
   - Врешь ты все, Чудя. Я все равно на Вирный двор пойду, если возьмут, конечно.
  
   Вечер пролетел быстро. Наколка чесалась, но Митька старался не обращать на нее внимания. Веселье дошло до своего пика. Чудя, стоя на лавке, прикрыв голову какой-то тряпкой на монашеский манер, тонким голосом изображал игуменью Ефросинью:
   - Только три чаши я наливаю благоразумным! Первую для крепкого здоровья, вторую для любви и благости, а третью для сна крепкого! И пусть мудрые, вкусившие ее, возвращаются спокойно домой! Дети мои! Бегите отсюда со всех ног, ибо четвертая чаша против естества нашего, и суть ее дерзость! Пятая же чаша возбуждает богопротивный шум, а шестая порождает неистовство и драки!
   Тут он сдернул с себя накидку, скорчил жестокое лицо и хрипло прорычал:
   - Так бегите же отсюда, грешники! Ибо это седьмая чаша моя, а значит перешел я пределы мудрости и неистовства, и никто на свете не знает доподлинно, что произойдет, когда допью я эту посудину!
  
  Глава 2
  
   Лицо лесовика корежилось, дрожало, плыло, менялось на глазах. Нос его то увеличивался, заслоняя все остальное и грозя поглотить Митьку одной из гигантских ноздрей, то исчезал вовсе, превращая лицо в белесый ком, из которого яростно моргая глядел третий, четвертый, пятый глаз старика. Шепот искривляющихся плотно сжатых губ рокотал в голове бессмысленным набором знакомых звуков, а непонятный зверь стоял сзади, и готовился пожрать и Митьку, и старика, и весь мир.
  
   Из сна Митьку выдернул стук в дверь старухи Лукерьихи. Поставив на стол молоко, и тряпицу со свежим хлебом и какой-то снедью, старуха неодобрительно окинула взглядом беспорядок в холостяцкой избе. Пять лет назад, после смерти отца в том несчастном походе на Семигалье, Митька остался совершенно один. Мать умерла еще раньше, и чтобы свести концы с концами, он продал половину дома переезжающей из Витебска старухе с дочерью. С тех пор Лукерьиха, то ли из благодарности, то ли в надежде рано или поздно забрать и вторую половину, взяла на себя обиход нехитрых Митькиных домашних дел.
   - Опять до свету гуляли, попрут тебя со службы Митька, ой попрут. - Ворчала старуха, накрывая на стол. - Как только до сих пор не выперли. Мало тебе недели в холодной было, когда с этим Чудей окаянным купца смолянского в Черном ручье почитай утопили. А все квасите и квасите, бочки бездонные. На палати то, уже и ноги с пьяну не заносят, спишь на лавке, как холоп какой, прости Господи. А что дальше? Дальше просто на полу спать будешь. Богородица уже утреннюю била, а так и дрыхнешь. Кабы я не будила, так и вовсе на службу проспал бы.
   - Тепло же, травень на дворе, кончилась зима. - Митька, не обижаясь на привычное уже ворчание старухи, протер глаза и пошел на двор умываться.
   - Смотри Митька, перед новым князем завсегда все выслужиться хотят. Новый князь всегда новый порядок ставит. Выгонят тебя за ради усердия, будешь потом локти грызть. - не унималась Лукерьиха. - Так бобылем и будешь неустроенным. Придумали себе клятву, срамники. Это где видано, чтобы два здоровых дурня не женились, пока лодь не купят?
   После завтрака Митька промасленной тряпицей наскоро привел в порядок свой кнут, натянул начищенные старухой сапоги и кожан, привесил к поясу длинный нож, как того требовал заведенный порядок, и поспешил на пристань.
   Тучи за ночь разошлись, и жители Полоцка выползали из своих черных от сырой весны деревянных домов, спеша окунуться в солнечный день. С посадов в город пошел мастеровой люд, загрохотали по деревянной мостовой тяжелые возки, забитые досками и камнем. Из кожевенного угла потянуло смрадом разложившихся нечистот, к колодцам за свежими сплетнями начали стекаться бабы, из верхнего города вниз поехали княжеские ближники, а прочий люд потянулся кто к церквам, а кто к торжищам и корчмам.
  
   К пристани приткнулась прибывшая вчера под вечер новая лодь. Чудя уже ходил по кораблю в поисках припрятанного, вместе с молодыми парнями переворачивая все на корабле вверх дном.
   Рядом стояли дедок, по виду хозяин, и мытный десятник Тарас Щерба. Бывший по молодости хорошим кулачным бойцом, он все равно растерял часть зубов в площадных поединках, и поэтому говорил обычно мало и никогда не улыбался.
   - Где тебя носит? - заорал он на Митьку. - Я что, каждой деревяшкой сам заниматься должен?
   - Попробуй товар мой. Знаю я толк в этом деле, - перебил дедок десятника, наливая из кожаного меха чарку. - Это хорошее вино, не тараканское пойло.
   Тарас принял чашку, а дедок, пользуясь моментом, стал торопливо рассказывать:
   - Скажу я вам, ребята, что такое хорошее вино. Пьют такое вино князья только, и самые важные ближники. Только на пирах такое вино ходит. Самый главный человек на пиру в Киеве, - архитриклин. Он и руководит, как пир проистекает, какие блюда впереди, а какие после пойдут. И в каком порядке под какое блюдо вина подавать. Допустим кушают князья осетра, коего живым в бочке от самого устья Днепра верные слуги тащат. Под осетра обязательно надо оцетьное вино, что значит вино несладкое, из белого винограда сделанное. Или, к примеру, подали к столу кабана. Тут уже белое вино никак нельзя. Тут только вино красное, осмиренное в ход идет. Или, к примеру, холодно на дворе, и князья согреться хотят. Тогда нужда в вине твореном, крепком происходит, чтобы быстро стужу из тела выгнать и разуму в благостное состояние придти.
   - Сколько бочек у тебя? - перебил его Тарас.
   - Так всего два десятка продать хочу. Постою денька два, а дальше в Герсику двинусь. Может, железо хорошее готландское найду. Туда часто с Дагмалы из Семигалья привозят. Продам в Витебске потом. Каравана-то попутного нет? Ну ладно, сам дойду, не впервой.
   - Про оружие указ знаешь? Затаил небось?
   - Да что ты, десятник, знаю все. Как можно нарушать? Вино простое везу.
   - Давай, переворачивай. - Приказал Тарас.
   Мытники принялись переворачивать бочки, прижимаясь к ним ушами.
   - Нельзя переворачивать, спортите вино! Благородный напиток! Князьям такое вино положено только! - закричал дед.
  
   Митька с гриднем из новеньких перевернули бочку, и, приложив ухо к самому дну он услышал глухой тяжелый стук.
   - Здесь есть! - прокричал он.
   Дедок заволновался и, теребя Тараса за рукав, тихо зашептал:
   - Десятник, десятник, подожди. Ну, может, бес попутал немного. Но вино-то хорошее. Договоримся же. Не люди что ли.
   Тарас посмотрел на дедка, а потом усмехнувшись скал:
   - Ладно, Все! Пересчитайте бочки и кончайте тут бардак разводить. Товар не портить! - крикнул старшина гридням, а потом кивнул дедку - Пойдем, обсудим вино твое киевское.
   - Тарас, вскрыть бочку полагается. - Митька подошел вплотную к деду и десятнику. - Может, он как раз золото там и прячет.
   - Делай что сказано, - десятник зло посмотрел на него и повел хозяина лодьи на пристань.
  
   Мимо текла Двина, ближе к берегам игравшая на солнце камнями перекатов. У камышей острожного острова на воде сидела большая стая уток, а из-за деревянного частокола поднимались редкие дымы и потемнелый крест на монастыре Иоанна Предтечи. Стоявшие на пристани гридни, не зная чем заняться, трепали языками.
   - Слыхали, нурмана этого, Власа Хелега боярином над вирниками поставили. Влас, говорят, в опале был при Святополке, пока вече того не выгнало.
   - Да какой он нурман. Дед его нурманом, кажется, был, или прадед. Наш он, полоцкий. Может, хоть сейчас порядок в городе будет, а то натащили Мстиславовы сынки всякой швали, куда ни плюнь, киевлянин или новгородец.
   - А разницы-то, - настроение у Митьки было испорчено. - Что старый, что новый, у Тараса один хрен к рукам прилипать будет.
  
  Тем временем, дедок вернулся на пристань расстроенный и недовольный.
   - Эх, ребятушки, отвернулась от меня удача, когда старец святой Зоська с моего корабля сошел. А ведь от самого Лукомля, через Касплянский волок шли, и ни одной задержки. А у Белого порога старец вдруг и говорит: 'Невместно мне на корабле с вином греховным в Полоцк прибыть' - и пересел на другую лодь. Эх, так шли хорошо. Уберег бы меня Зоська от такого разорения...
   На пристани появился Тарас и крикнул мытникам:
   - Перекусите пока, парни, чем Бог послал, пока работы нет. Мне по делам в город надо. Кто будет искать, говорите скоро буду, - и сев на коня, десятник направился к ведущей на торг улице.
  
   Дело шло к вечеру. На пристани дел не было, и Митька с несколькими мытниками тренировались работе с кнутом около вбитого в землю столба. Несколько дней назад Тарас приказал Митьке научить толстого белоголового новичка, недавно взятого на службу, обращению с кнутом. Задание надо было выполнять, хоть Митька и злился на десятника. Он некоторое время смотрел, как новичок неуверенно управляется с кнутом, и вмешался.
   - Опять ноги криво ставишь. Вообще памяти нет? Пять раз уже говорил. Левую ногу с поворотом ставь. От ноги хлыст идет. Пока ногой удар начинать не научишься - не будет толку. Дети малые, и то быстрее тебя учатся, - Митька отобрал у новичка кнут. - Смотри правильный бой.
   Митька раскрутил восьмерку слева, потом перешел в круговую, и на излете резко ударил свинчатым грузилом прямо в прибитый к столбу на уровне головы чурбак.
   - Повтори, - передал он кнут новичку. Тот неуверенно начал замах. Митька, свободно обойдя неуверенную дугу хлыста, подошел к нему и сделав перехват, легко вырвал кнут из рук новичка.
   - Умеешь, умеешь, - десятник Тарас появился неожиданно. Хмуро посмотрев на Митьку и Чудю, он приказал:
   - Быстро на коней, пойдем на Рычкову пристань, там лукомльский челн брошенный на перекате встал, как бы товар не разнесли.
  
  
  ***
  
  
   Рычкова пристань стояла вверх по Двине, далеко за городскими стенами. Раньше, когда в Полоцке кипело большое строительство, груженые стволами деревьев барки ежедневно сплавляли отсюда в город. Но за последние годы лес вокруг незаметно кончился и пристань осталась без дел, приходя понемногу в запустение. Склады и сараи разобрали на дрова, остался только старый амбар с пристройкой, прямо у потрепанного временем причала.
  
   Мытный десятник Тарас с хорошо одетым седым мужиком ехал чуть впереди, и у рысящих за ними троих ребят появилось время спокойно перекинуться словом.
   - Куда Тараса понесло-то? Мало ли кто на мель садится? Сейчас еще разгружать поди. Взяли бы хоть народа побольше, - незлобливо ворчал Чудя. - Никакого спокойствия.
   - Захотел. Спокойствие... Занес хозяин товара Тарасу, чтобы челн с переката сняли. Ему доход, а нам веслом махай, корячься. - Митька сплюнул. Беловолосый толстяк новичок, имя которого Митька еще не успел запомнить, странно посмотрел на Митьку.
   Наколка на руке снова начала чесаться, но Митька старался не обращать на это внимания.
   Чудя негромко ответил:
   - Дурак ты, Митька. Нет в тебе понимания купеческого. Зачем с десятником лаешься? Взял он с торгаша, и пусть взял. Нам какая беда с того? Может, когда и с нами поделится. Денег накопим, заведем лодь морскую, к самому устью Двины пойдем, в самое Семигалье. А то и дальше, на сам Готландов остров. Туда со всего Варяжского моря серебро везут. Люди богатые, торговля знатная, знай себе зарабатывай.
   - Ага, так тебя в устье и пустили. Там караваном большим и то не пробьешься.- Митька привычно подначивал друга. Корабль был их давней мечтой.
   - Годи, друг, годи, бои впереди... - мечтательно пропел Чудя. И повернулся к беловолосому:
   - Ты, Белка, раз в Полоцке человек новый, крепко мотай на ус! Может, морским человеком станешь, в команду нашу пойдешь. - Чудя произнес это настолько важно и покровительственно, что Митька даже рассмеялся. Большинство познаний о корабельном деле они почерпнули из разговоров на пристанях и в корчмах.
  
   - Вон, кажись, челн. Видать уже. - глазастый новичок первым заметил корабль, стоявший у показавшейся в излучине реки пристани.
   - Какой же это челн? Лодь это, хоть и маленькая. Видишь, на корме чердак пристроен, значит уже лодь. А челн, он тоже большой бывает. Хочешь в семь ростов, хочешь в восемь. Это кто под что строит зависит, под какую реку. Если недалеко, да дождя не бояться, можно без чердака ходить. Но с чердаком знатно лучше. Кормило на него другим приемом ставится, править легко, удобно. Снасть парусная над головой не хлопает, дождик тебя не мочит...
   - У пристани стоит, с переката сняли уже, - Митьке надоело слушать пустой треп. Наколка чесалась все сильнее. 'Водой ее помыть, или пеплом растереть что-ли', - думал он.
   - Да... зря ехали, выходит. Никакого спокойствия. - сказал Чудя. Может, сразу и назад?
   - Давай к челну, там разберемся, - резко приказал Тарас, услышав последние слова Чуди. - Щека уже там, раньше нас, коров сонных, подъехал.
   О! Может, он всю лодь и разгрузит, - прошептал Чудя, присматриваясь к людям на на берегу, среди которых выделялась почти квадратная приземистая фигура помощника Тараса. - И не вспотеет ведь даже. Вот откуда он такой, поперек себя шире?
  
   Корабль чувствовал себя плохо - два оборванных растяга болтались на покосившейся мачте. Да и сидел в воде он как-то криво, неуверенно. Около борта, на гальке лежал мертвец с торчащей из шеи стрелой.
   Оставив остальных у лошадей, Митька с Тарасом, Щекой и седым мужиком поднялись на лодь. Следы недавнего боя покрывали потеками крови доски, сломанные весла и обломки щитов. Мертвецы со стылыми лицами, кто обнимая мачту, кто привалившись на борт, лежали в кавардаке раскуроченных бочек, ящиков и прочего корабельного барахла. За кормой болтался на воде небольшой легкий двухвесельный насадик. В нем лежала убитая девчонка с несколькими колотыми ранами на животе.
   Наколка обожгла запястье словно раскаленный уголь. Щека, зайдя со спины, неожиданно заломил Митьке руки, а Тарас, забрав у него нож и кнут, ухмыляясь, сказал:
   - Все! Думали мы, Митя, думали, откуда крыса у нас в приказе завелась. Кто суда на реке грабит, кто ватажки на купцов наводит. Кто этот корабль ночью с боя взял.- Тарас посмотрел на вконец опешившего Митьку, и врезал ему в ухо. - Твоя это работа. Ты это. И друзья твои, леснички. К ним ты по ночам шастаешь. Вот так, Митя, вышло. Вот так. Только кончилась жизнь твоя на этом. Все! Под суд пойдешь в Полоцке!
   Спускаясь на причал он прокричал стоявшим на берегу:
   - Слушайте все! Лодь эту на верхнем перекате нашли. Уже разворованную. Одни мертвецы на ней. Мы нашли, кто за злодейством стоит! - и указав на Митьку, добавил: - Вот он, шельма. С лесниками на реке грабил. Смотрите! - Тарас поднял руку с, не пойми откуда взявшейся, связкой монет. - Гривну эту только что у него забрали! - А другой кусок связки тут, на мертвом лодейнике оторвавшись висит! Все посмотреть могут! - На берегу мелькнуло удивленное лицо Чуди, Митька попытался что-то выкрикнуть, но Тарас ударил его в живот и, пока Митька, согнувшись, пытался вздохнуть, десятник продолжил:
   - Теперь он на суд пойдет, в Полоцк! Все!
  
   Щека втолкнул Митьку в пристройку к амбару, и набросил засов на дверь с другой стороны. Митька услышал, как Тарас приказал кому-то из мытников:
   - Сторожить душегуба! С лодьей решим, - в город гада повезем. Эй, Щека! Давай всех на корабль. Трижды смотреть и тайники искать! Скоро темнеть начнет!
   Боль в животе утихла и Митька смог оглядеться. В сумраке амбарной пристройки вечернее солнце кое-как пробивалось сквозь щели ворот, освещая остатки поленницы дров у стены. Что делать, Митька не имел понятия. Лучше всего, конечно, сбежать. Но, как тут убежишь? Стены каморки срублены из неподатливых бревен. Толстые, плотно пригнанные доски крыши нечего и думать отодрать голыми руками.
   Митька обшарил пол, не найдя ничего интересного - на земле валялась только древесная кора и мелкие ветки. Со злости он пнул тяжелую дверь, но, кроме окрика снаружи, ничего не добился.
  
   Ярость начинала утихать. 'В беде дух сильнее разума', - вспомнились ему монашьи поучения дядьки. Митька дважды прочитал про себя Мытареву молитву, стараясь погрузиться в сам ее ритм, откидывая сиюминутное и мирское. Стало вроде полегче, и Митька решил еще раз осмотреться.
   Глаза уже почти привыкли к темноте, сумрак обретал очертания, и Митька вдруг увидел, что под самым коньком, там где крыша пристройки примыкала к амбару, на высоте в два человеческих роста, чернеет какое-то непонятное, странное пятно. Подойдя к стене, он начал внимательно ощупывать каждую пядь старых, полуобхватных бревен, чувствуя под рукой мягкую трухлявость дерева, покрытого отщепами глубоких трещин, и неожиданно обнаружил забитый почти под самую шляпку заскорузлый ржавый гвоздь. С трудом втискивая в отщепы и гнилые сучки кончики пальцев, подтягиваясь, цепляясь носками сапог за плохо проконопаченные стыки, Митька умудрился забраться повыше, и кое-как балансируя, одной ногой встал на торчащую из стены железяку. (сложно)
   Пятном оказалась дранка, закрывающая кусок бревна под самой крышей. Пытаясь одновременно не упасть и не нашуметь, Митька, дрожа от волнения, осторожно выломал одну из дощечек. За ней оказалась пустота! Дранка закрывала духовую щель в амбар, из которого доносился какой-то ноющий, странный звук. 'Что это? - Митька замер и вслушался, - Может, собака рожает и скулит?' Подождав еще немного, он снял остальные плашки и спрыгнув вниз, немного передохнул. С пристани доносились окрики Щеки и говор мытников, обыскивающих лодь. (зачем)
   'Надо решаться, - думал он, - может, из амбара получится сбежать. Тарас точно не шутки шутит. Сдаст вирникам - как потом что докажешь?' Митька на всякий случай выбрал березовое полено поухватистей, сунул за пазуху и снова полез наверх. Поднявшись к лазу, он тихонько подтянулся, протиснулся внутрь, и оказался, видимо, на широкой балке, идущей в темноту амбара. А из этой темноты все отчетливей слышался непонятный, пугающий звук. К поскуливанию добавились неясные шорохи, урчание, повизгивание. Митька вытащил и покрепче ухватил свое полено. Стало страшно настолько, что Митька всерьез подумал вернуться обратно в пристройку, но тут послышались шаги, раздался скрежет снимаемого засова, заскрипела дверь. Сноп вечернего света упал на засыпанный соломой и мусором глиняный пол, и Митька понял, что это был за звук. На полу лежал и молился дряхлый старик.
   Затаив дыхание, Митька вжался в балку, укрываясь за стоящими на ней старыми дырявыми корзинами.
   В амбар зашли Тарас и Щека.
   - ... хорошо обыскали. Доски, брусы - все простучали. Уключины проверили. Кормило и мачту поднимали. Сам следил. Нет там ничего. А старец молчит, в гневе он, разговаривать не желает, - объяснял на ходу помощник. Тарас подошел к лежащему, и тот, поднявшись на ноги, хмуро уставился на него.
   - Здравствуй, что ли, старец святой. Или здравствовать ты не намерен? Отдашь грамоту по-хорошему? Жизнь не возьму, обещаю! - Тарас подождал немного, и не услышав ответа резко влепил старцу пощечину. Тот лишь немного скривил лицо, продолжая прямо и молча смотреть на десятника. В руках у Тараса появился длинный нож и Митька узнал свой клинок.
   - Хочешь значит, по-плохому? Не остановит меня святость твоя. Я ведь руку тебе целовал, когда ты прошлый раз в Полоцк явился. Только теперь другой расклад. Не уйдешь ты отсюда с грамотой.
   - А почто тебе покаяние Мономахово? - голос старца оказался неожиданно низким, твердым. - По что тебе грамота сия? Я змиев адских в твоих очах зрю! Зло в перстах твоих чую. Ты лодь смертным боем взял. Ирод! Ты замыслил против лествицы истинной! Говори, под кем служишь, поносник антихристов!
   Старец наступал на Тараса, тот невольно сделал шаг назад.
   - Отродье бесово! Прихвостень Аккарона! Ишь чего, вельзевулов сын, удумал! Говори, кто послал тебя, фуфлыга чертова! Откройся, Иуда! Киевские аль новгородские мордофилы диаволовы на злато тебя купили? Али с германами к совокуплениям сатанинским по западному обряду пристрастилась душа твоя? Проклят будешь ты! Дую и плюю на твою душу я! - старец сорвался в крик, и правда плюнул в него.
   Что-то изменилось в Тарасе. Лицо его побелело, беззубый рот приоткрылся. Он оттолкнул старца, как бы останавливая его наступление, и страшно, через силу прохрипел:
   - Заткнись, проповедец! - Тарас еще раз толкнул старика. - Сам не сатанинское ли дело творишь? Знаю я, на что грамота эта! Опять князей друг на дружку травите? Опять родич родича резать будет? В Любичах договорились, так нет же! Не по нраву вам! Заново Русь делить собрались? На мне кровь есть, а на тебе ее больше станет! До устья реки кровью затопите! Опять в каждом доме покойник будет! Где грамота? Говори! Иначе смерть примешь!
   - Я праведной смертью уйду, а тебе в геенне гореть! (?)
   - Обоим нам быть там! - прорычал Тарас, и вдруг совсем другим тоном спросил у помощника: - Щека, а старца ты обыскал? - И видя растерянность того, грубо выругался.
   - Пока сам не сделаешь...- он подошел к Зоське и разорвал до пояса грязный, мешковатый балахон. На худой груди старца болтался длинный кошель.
   - Не решился я. Святым его кличут... - развел ручищами помощник.
   - Нет у нас другого пути, Щека. Верь мне! Нельзя сейчас его слушать. Все! - Тарас резко полоснул старика кончиком ножа по шее. Зоська захрипел, схватился руками за шею, и разбрызгивая кровь, упал на колени.
   - Как же ты теперь... проклял он тебя, Тарас. - Щека начал быстро креститься, и тут неожиданно в амбар вбежал Чудя.
   - Тарас, я хотел... - начал он и замолк, уставившись на старца, кроваво харкающего перерезанным горлом.
   Тарас устало вздохнул и сделал быстрый знак помощнику. Щека быстро и резко три раза ударил Чудю ножом в грудь. Тот простоял мгновение, будто ничего не произошло, потом из приоткрывшегося рта полилась кровь, и он грузно упал на спину. Митька хотел закричать, но крик так и не вылетел, застряв в сведенном судорогой теле. Он даже не смог зажмурить глаза, и все смотрел и смотрел, как черная кровь толчками вырывается из ран, заливая растресканую коричневатую глину, из которой был сделан пол амбара.
   - Думал пожалеть сопляка, - Тарас подошел к Чуде, повернул кончиком сапога его голову, и вызверился на Щеку: - Ты что, дверь подпереть не мог? Совсем башка от молитв отсохла? Тоже думаешь, что одному мне в пламени вечном гореть? Давай, пробегись вокруг. Глянь, спокойно ли на пристанях. Сюда никого не пускать! Все!
   Щека вышел из амбара. Тарас неторопливо подошел к еще живому старцу, зажимавшему раненое горло руками, сдернул с того кожаный кошель, и начал распутывать тесемки.
   И тут Митька будто пришел в себя. Оцепенение закончилось. Он спрыгнул с балки и со всей силы, со всей злости саданул Тараса поленом по голове. Тот икнул и повалился. Митька первым делом забрал у него свой нож и кнут. Подойдя к Чуде, он постоял над другом и, не зная что еще сделать, просто закрыл ему глаза.
   Послышался хрип еще живого старика. Тот привалился к столбу и смотрел на Митьку неожиданно ясно и спокойно.
   - ...ной, ...хор, - попробовал заговорить он, зажимая рукой распоротое горло. - ..ной, ....хор, - Потом перестал сдерживать кровь и махнул окровавленной ладонью на приоткрытую дверь. Его рука замерла и обвисла. Святой старец Зоська умер.
   Осторожно выглянув из-за двери, Митька увидел толпящихся у коней мытников и Щеку, стоявшего спиной к амбару. Вернувшись к Тарасу он снял с него десяниковскую свиту и, подобрав лежащие рядом шапку и кошель, переоделся. Потом нерешительно постоял с ножом в руке над лежащим в беспамятстве десятником, уставившись на его беззащитную шею, но так и не решился ничего сделать.
  
   Выйдя из амбара, Митька нагнул голову и, стараясь не хромать на ушибленную ногу, никем не остановленный дошел до насадика, привязанного сзади лодьи. Он забрался в лодку и передвинул убитую к носу. Перерезал веревку и сильными толчками весел погнал насад от берега, от пристани, от всего случившегося кошмара.
   'Ушел. Теперь не догонят - лодь быстро под парус не поставить', - решил Митька, отплыв подальше. На пристани начиналась суматоха. Он перестал грести и поставил маленький прямоугольный парус под попутный вечерний ветерок. Открыл старцев кошель. Там лежала древняя и заплесневелая суставчатую кость. 'Перст святого Варфалаима', - вспомнил Митька разговоры вчерашней толпы. Красивая мертвая девчонка смотрела на него недоверчиво.
  
  
   'Годи друг, годи, на парус гляди, на парус лодьи, затуманенный
   Вся жизнь впереди, судьба впереди, порог впереди злой и каменный'
  
   Пел про себя Митька, плывя по течению закатной реки. Из глаз текли слезы.
  
  
  Глава 3
  
  
  - Двенадцать лет, двенадцать лет как Менск, удел наш законный, Мономах под своих наместников поставил. Пришло время, князь, вернуть нашу землю! Всем ведомо, что Менск земля Полоцкая! Желают менчане возвращения под твою руку! - почти кричал боярин Мытного двора Искря Филин, кашляя и кутая свое худое старческое тело в отороченную соболем накидку.
  - Пока вокруг Переяславля дядья с племянниками рядятся - самое время свое забрать! И себя усилим, и внучкам Мономаховым твердость и силу свою покажем. Хочу дожить я до дня, когда снова над Менском знамя полоцкое поднимут! За Менск мое слово! За Менск!
  Шел княжеский пир. На прокопченных факельным дымом стенах князевой гридницы шевелились тени от сидевших за столом гостей. Князь Василь хмурил свое загорелое под византийским солнцем лицо и задумчиво наблюдал за собравшимися. По мерке этого времени, когда быстро взрослели и быстро умирали, его тридцать семь лет считались возрастом умудренных. Находясь всю жизнь то при столах прежних полоцких князей, то у трона императора во время ссылки в Царьграде, он волей-неволей впитывал в себя сами основы власти и законы управления людьми. Власть представлялась ему само собой разумеющимся предназначением. Но только теперь, сев первый раз в жизни во главе княжего стола, он до конца ощутил всю тяжесть, весь непередаваемый груз этой ответственности.
   Праздновали шумно и весело. За столом собрался весь цвет полоцкой знати, и кравчий Коряка, распорядитель пира, постарался не осрамиться перед новым князем. Утомленные гуси и куропатки в ожерельях из моченой оливы плавали по сочному жиру сарацинского пшена, из распоротого брюха молочного порося выползало на блюдо греческое зерно, румяные, остро пахнущие осетровые пироги лежали вперемешку со стопками маслянистых гороховых блинов. В колеблющемся свете факелов и свеч казалось, что клубы пара, поднимающиеся над латками с пряженой репой и капустой, на самом деле вырываются из ноздрей громоздящегося на столе верченого кабана, хитро нарезанного так, чтобы от легкого движения ножа здоровенный ломоть пропеченого мяса сам падал в подставленную миску.
   Но самое главное место на столе занимала здоровенная полуведерная серебрянная братина, стоявшая в окружении полных стоялого меда, резных рябиновых ендов и восточных чеканных кувшинов с сурьским вином.
  Поднялся Полоцкий посадник Варлам Череда. Управляя посадом со времен Давыда, ему удалось сохранить власть при Мономашичах. И теперь, после их изгнания, его положение в городе еще более укрепилось, так как слыл он человеком умственным и осторожным, хотя был не стар, и седина не тронула пока его головы.
   - Здравицу я хочу сказать за тебя, князь. - призывая рукой стол умолкнуть, посадник зачерпнул из братины и продолжил:
  - Желаю тебе, князь, женитьбы скорейшей, ибо укрепит женитьба власть твою и положение Полоцка, врагами, почитай, со всех концов окруженного. Но женитьба, князь, дело не простое. Вот допустим Мономах. Все знают, до баб сильно охочь был. Англиканка усекская ему пятеро сыновей родила. Потом гречанка еще троих, а ему мало все. Шестьдесят лет стукнуло, так он у половецкого хана дочку упер, и ее ярить начал. А та пустой оказалась, а может семя к старости кончилось, или не давала она ему, кто теперь разберет, - по столу полетели смешки, но посадник жестом призвал всех замолчать.
   - Тут вот какая история, князь. Мстислав помер, а четверо братьев его живы, и будут по очереди на киевском престоле сидеть. Но есть ли польза сыновьям Мономаховым от родов, откуда отец жен брал? Нет князь! Нету от них пользы! Англикане далеко, гречане далеко, половецкая жена понести не сумела, вот и выходит, что пользы от женитьбы такой шиш да маленько. Так что кубком этим желаю я не только что б женился ты в скорости, не только чтоб жена твоя плодовитостью нас радовала, но и пользу желаю, какую свадьба меж великими родами принести может!
   Многие руки потянулись вверх с чашами и кубками. Не выпить за потомство князя могли посчитать за неуважение. Служки тем временем разливали мед и киселя, очищали от костей миски, снимали щипцами свечной нагар и приносили новую снедь.
  - Свету больше! Свету! - громко хлопнув в ладоши прокричал младший брат князя, Иван. - Чтобы князю свет-Василию лучше видеть слуг верных и людей преданных! - cлужки побежали за свечами, а Иван продолжил: - Говорите смело, люди! Новое время пришло в Полоцк! Каждого думы князю важны, каждая дума учтена будет!
   Перешагнув через лавку своим громадным телом, полоцкий тысяцкий ХХХ вышел на свободное место за дальним концом стола. - Дозволь, князь, отсюда я скажу, не помещаюсь я за столом, стоять ноги не влазят - начал он, хмуро глядя на развеселившихся соседей.
   - Очередь длинная на великий престол Киевский собралась. Внуки Мономаховы до сего дня хозяевами Руси себя видели - при отце, при Мстиславе в Киеве. А теперь они от большой власти далеко оказались. Но, все равно, сильны они, правда это. Новгород под Всеволодом, Туров Изяславу достался, Ростислав в Смолянске сидит. В одиночку мы им сейчас не соперники.
   Послышались недовольные шепотки: 'Били мы их... и новгородцев и смолян... и не раз....'
   - В одиночку мы им сейчас не соперники. - упрямо повторил тысяцкий. - Но врагов они себе сами найдут. Сейчас по лествице к власти другая ветвь Мономахова рода пришла. Мыслю, что Ярополк с братьями в скорости сынков Мстистлавовых понемногу прижимать начнет. Уж больно жирные куски им отец роздал. Пощипают дядья земли племянничков, к волхву не ходи, пощипают. А племянничкам ждать, когда четверо дядьев в Киеве свое отсидят тоже не с руки. Так что причина стравиться есть и у тех, и у других. Если подождать, к нам и те, и другие сами придут союзов искать! - и, подняв кубок, сказал твердо - Пью я, князь, за то, чтобы не спешили мы зубы свои показывать раньше времени, а грызли глотки вражьи одним прыжком, одним ударом. И сразу насмерть!
   Последние слова стол принял хорошо, и много кубков поднялось над столом.
   - Разреши, князь, я скажу, - поднялся боярин ХХХ. Хочу чашу поднять за продолжение дел деда твоего, Всеслава. Нет у Полоцка жизни без хода к морю. Был я в том году в Новгороде. Видел, сколько товара кораблями с Царьграда и Персии туда тащат. Сколько купцы готландские и свейские за такой товар платят. Ведь что такое Новгород? Земля плохая, родит скудно, селищ вокруг нет, болота одни. А город растет и растет - потому что богато на этой торговле живут. Не будет жизни нам без Варяжского моря!
  Подождав и убедившись что слова его приняты хорошо, он продолжил:
   - А у нас что? Устье семигальцы держат, какую лодь пустят, какую податью ограбят, а какую и вовсе на дно с людьми отправят. От того и торговля у нас слабая по сравнению с Новгородом, и казна мала. Дед твой границу княжества Полоцкого по Двине почти до моря расширил. Наши крепосцы в Герсике и Кукносе основал. Последняя сотня верст по реке осталась, последний городок Семигальский. Дагмалу под себя возьмем - великое благо княжеству будет. Желаю тебе князь, чтобы в твое правление сбылись мечты деда твоего, Всеслава Великого!
  Василий благосклонно кивал говорившим, скупо благодаря за пожелания. Он хорошо понимал, что эти люди, не потерявшие власть
   Тем временем кравчий негромко сказал князю: - Гусляры с сопельниками на дворе ждут, коль прикажешь, могут музыку поиграть. - Вышедший из задумчивости Василь кивнул, и в скорости в зал вошли разодетые в чудные одежды и маски скомрахи, с бубнами, гуслями сопелями и гусачками. Один из них, сдвинув лисью морду на затылок, низко поклонился.
   - Разреши и нам, князь, сказать тебе слова добрые! Говорил прапрадед твой, Владимир-насильник, что питие есть радость русов! Да только какое же это питие - без музыки? Желаем, князь, тебе, чтобы в минуту трудную песня правильная черные думы развеяла и радость в сердце прибавила. Позволишь начать?
   Видя, что возражений не последует, гусляр кивнул своим, и вперед вышел длинноволосый мужик в плотно расшитой бисером одежде и козлинными рогами с бубенцами на голове. Усевшись на пол, он положил перед собой большой, в полтора обхвата почерневший от времени высокий бубен, и ритм, вначале осторожный и вкрадчивый, начал заполонять хоромину отголосками сопелей и струн гусляров. Руки скомроха все быстрее и быстрее мелькали над деревянным ободом, то сухими щелчками костяшек по краю, то низким гулом из середины туго натянутой кожи. Тонко звеня бубенцами на высоко торчащих рогах, его мотающаяся из стороны в сторону голова, казалось, управляла всем движением мелодии. Музыка становилась все напористее и напористее, уже заполонив княжескую гридню, и тут инструменты на миг примолкли. На середину зала выбежала девка с зачерненным сажей лицом, и низким сильным голосом запела хорошо известную всем старую песню:
  
   Споймал Всеслав князя свейского
   Побил его о кирпичатый пол,
  Расшиб его в крохи говенныя,
   Расшиб головой о кирпичатый пол
  
   Ее бесформенное платье из сотен разноцветных развевающихся лент прокружилось по хоромине, и многие за столом с радостью подхватили припев: 'Расшиб его в крохи говенныя! Расшиб головой о кирпичатый пол!'.
  Князь, пивший очень мало, с интересом наблюдал за весельем. Как вдруг на улице раздались крики, распахнулись двери, и в зал почти вбежала сестра князя игуменья Ефросинья, а следом вошли полоцкий епископ Илия и, недавно выбранный вечем, вирный боярин Влас ХХХ. Музыка запнулась, сломалась и заглохла. По мрачным лицам вошедших всем стало ясно, - произошло что-то серьезное, что-то небывалое. К тому же, каждый знал о почти открытой вражде между сестрой князя и назначенным из Киева епископом. И то, что они вместе появились на пиру, где церковники бывали редко, говорило о многом.
  
   Под яростным взглядом епископа, кравчий, повинуясь кивку князя, быстро вытолкал скомрахов за дверь. И только после этого Ефросинья подошла к Василю, и громко, так чтобы слышали все, сказала:
   - Страшное злодеяние, брат! Потеря горькая для православного мира! На Рычковой пристани нашли тело святого старца Зоськи. Горло перерезали, нехристи!
   Над столом сначала повисло тяжелое молчание, а потом полетели шепотки: 'Заволнуется народ, не простого холопа... Всех на дыбу, языки развяжем... Старцу горло резать, как скотине безродной... '
   Князь поднял руку, и призывая стол умолкнуть, испытующе посмотрел на молчащего вирника и спокойно сказал:
   - Жалко старца великого. Земля ему пухом. Злодея хоть нашли?
   Вирным боярином Власа город выбрал всего неделю назад, и Василь пока не знал как правильно относиться к этом человеку.
   Влас немного помедлил, как бы задумавшись, а потом коротко ответил:
   - В убивстве виновен гридень Митька Стерх. Мытный двор боярина Филина.
   Злодей бежал. Как рассветет, гонение следа по Полоцку и всей реке прилюдно объявим.
   Князь покивал боярину, и мягко добавил:
   - Ну вот, Влас. Вот и настало время проверить тебя в деле. Посмотрим как ты с вирным делом управляешься.
  
  
  
  ***
  
  
   Когда-то город стоял на правом берегу речки Полать. Но время шло. Знать из старого детинца переехала за отстроенные на соседнем холме высоченные оборонительные стены Верхнего Города. Вырос и загородился посад на левом берегу. А когда после очередного большого пожара на левый берег перебрался и весь торг, со своими складами и пристанями, это место уже окончательно прозвали Заполотьем.
  К немногим уцелевшим двухэтажным домам пристроились бедняцкие хибары, деревянные мостовые утонули в грязи, оборонительный вал с частоколом, кряхтя, разваливался под напором времен. Но Рогвольдова корчма еще держалась и, находясь подальше от переехавших в верхний город церковников, была одним из самых привлекательных мест Полоцка для людей, ищущих разнообразные развлечения.
  
   Нетерпеливо расхаживая по убогой комнатенке на втором этаже, боярин Вирного двора Влас ХХХ похлопывал себя шапкой по солидным ляжкам. Он старался не обращать внимания на доносившиеся из-за стенок постанывания, похрюкивания и прочий женский визг, порой перебивающий даже пьяный гомон большого зала, летевший снизу из корчмы.
   Его крупные, налитые кровью уши то прижимались к абсолютно голому, изборожденному крупными синими венам черепу, то, наоборот, топорщились наподобие вареников, старающихся ускользнуть из глиняной миски куда-нибудь на пол. Но природная связь не давала им сделать это, хотя несколько неприятных шрамов, пересекающих голову и лицо намекали, что некоторые шансы на это уже имелись в богатом на разные события прошлом боярина.
   Дверь распахнулась и, снимая на ходу шапку, в комнату вошел молодой парень с непривычно белыми коротко подстриженными волосами. Закрыв дверь, он подошел к боярину и они обнялись.
   - Здорово, Белка, здоров племяш. Какого лешего тебя ждать столько приходится? У мытников что, кнутом вовремя являться не учат?
   - Прости, Влас Сеич. Только освободился. От смолян караван пришел, до закату потрошили. Там вперемешку и торговый, и монастырский груз, так эти монахи весь день над душой стояли. Вой подняли, дескать печати монастырские досмотру не подлежат, вот им вынь да положь. Чуть игуменью свою на пристань не притащили. А у нас ни десятника, ни помощника его нет. Что делать никто не знает. Тарас когда вернулся, говорит, Вирный двор его полдня мурыжил.
   - Мурыжил. А как не мурыжить. Каждый день что-ли старцам святым глотки режут?
   - Ну вот. А Тарас, почитай, трех мытников лишился во вчерашней истории.
   - Почему трех-то? Ну одного убили, знаю, второй сбежал. А еще кто? - удивился Влас.
   - А помощник десятников, Щека. Весь день его не было. Я спрашивать не стал напрямую, но Тарас как вернулся, сразу себе нового помощника назначил. Думаю отослал он Щеку куда-то. И видимо не близко.
   - Уже отослал, значит... Жалко. Надо было за ним человечка приставить, поглядеть куда двинется. Ладно, давай по порядку. Что сам видел?
   - Эти два мытника молодых, когда на Рычкову пристань ехали, вели себя спокойно, не волновались, про море трепались. Кстати, впрямую говорили, что Тарас с купцов мзду имеет.
   - Имеет и имеет. Это понятно. К делу давай.
   - Когда приехали, Щека там уже был с тремя гриднями. Тоже мытники, с Лукомльского склада. На корабль поднялись вчетвером: десятник с помощником, Митька, и мужик седой этот. Хватали они парня вдвоем, мужик не помогал. Тарас всем гривну монет показывать начал, дескать...
   - Это все знаю. И амбар с лазом сегодня смотрел. Дальше давай. - нетерпеливо перебил Влас.
   - Влас Сеич, а нет перекусить чего? Уж больно красноречие мое на голодный живот желудок страдает.
   - Потерпишь чутка. Договорим, вон корчма внизу, хоть заешься.
   Белка разочарованно и укоризненно вздохнул.
   - Засунули парня в пристройку и всем отрядом лодь потрошить стали. Сильно искали что-то, на три раза все перевернули, мачту снимали даже. Но не нашли, злые были потому как. Нас отпустили, мы к лошадям и потопали. Хорошо, кто поопытней, хоть пожрать захватить догадался. Тарас когда со Щекой в амбар пошли, Чудя этот, постоял, повертелся, и тоже следом побежал. Просить за друга, я так подумал. Стоим мы, значит, едим пироги такие, с ливером, мать у одного из...
   - Белка! Доведешь до греха!
   - А, да. Прости. Сперва из амбара Щека выбежал, помощник десятников, и сначала к реке двинул, осматривался что-ли, а потом к нам. Дерганный такой весь, хмурый. И ерунду несет, как бочки правильно по мосткам таскать учить стал, чтобы не уронить. Смотрим дальше. Тарас из амбара появился, и спокойно так к лодье пошел. Вернее не к лодье, а к насаду, что сзади привязан был. Солнце садилось, видно не очень, свита и шапка десятника на нем. Никто и не заметил ничего. Он веревку перерезал, сел в лодку, и от берега гребет. Быстро так гребет. Мы понять ничего не можем, а Щека спиной стоит и не видит, с нами про порядки мытные разговаривает. Когда на лодке уже парус поднялся, спросили у Щеки, десятник-то надолго уплыл? Он как увидел, к берегу подбежал, а тут из амбара настоящий Тарас в одной рубахе выползает. По голове кровь течет, и матерится так, что птицы с неба падают. Я такого мата у нурманов даже не слышал. Запомнил несколько словечек, если...
   - Белка!
   - Так, а все. Они амбар тут же заперли, одного из наших отправили к тебе, на Вирный двор, с вестью. Тарас так и сказал: 'Срочно скачи и передай, чтобы все кто можно здесь были. Преступление великое, святотатство великое, потеря для всей Руси'. А остальных мытников и меня в город отправили. Ни про старца ни про этого... Чудю ничего не говорили. Тарас только утром уже собрал всех и сказал что Митька-убийца бежал, а Чудя мертв.
   - Так. А мужик этот, он с вами стоял? В амбар не заходил? С вами уехал?
   - Он поначалу с нами стоял. Потом сел один на берегу. Неразговорчивый он. Двух слов не сказал за весь вечер. Но обратно мы без него ехали. Мужик с ними остался, точно.
   - Десятник на конях за лодкой погоню не посылал?
   - Ах, да. Щека сначала предлагал ему, на коней мол, догоним. А Тарас ему: 'Хрена лысого ты его ночью на реке поймаешь. Здесь разобраться надо'. Извини, Влас Сеич.
   Влас непонимающе посмотрел на Белку, потом усмехнулся и провел рукой по своей лысине.
   - Хорошо, а сам что думаешь? Тарас стоит на том, что вообще не знает, откуда в амбаре взялся старец, нашли они старца уже мертвым, а так как старцу этому он в Полоцке два года назад руку целовал, то узнал его. Щеку он специально послал мытников придержать, чтобы мытники эти не разбегались. Чудю он собирался на Вирный двор, к нам отправить, и как раз объяснял ему, что и как в городе передать, когда они с Митькой на него неожиданно напали. Одного он убил, а другой ему поленом по башке, переоделся и сбежал.
   - Складно все вроде. - Белка замолчал и, в задумчивости, начал жевать краешек белого платка.
   - Складно-то складно. Ты платок жрать кончай. - Влас вырвал тряпицу из рук Белки. - Мне что, каждый раз новый покупать, когда тебя на разговор вызвать надо?
   - Прости, Влас Сеич. Так-то вроде складно десятник говорит. Вранья прямого не вижу. Только слишком легко они туда ехали, парни эти. Песни пели, ворчали, что лодь разгружать придется, про мздоимство десятниково спорили. Меня с собой в море звали. А когда Тарас одного скрутил, второй сильно удивленно выглядел. Если он преступник, ему как сбежать думать надо, а он наоборот... И мужик, что с Тарасом приехал, не понравился мне. Взгляд острый. Неприятный.
   - Мужик этот из Новгорода, допрашивал его сегодня. Жор Куница зовут. Лодь купить недорого ищет, поэтому и поехал смотреть. В Полоцке пятый день.
   - Из Новгорода...
   - И что, что из Новгорода? У нас тут четверть торгашей из Новгорода. И за каждым новгородцем следить у меня людей нет. А я вторую неделю как Вирный двор принял. И большинство моих людей под киевским наместником ходили еще. Веры им никакой и на важное дело не пошлешь. - Влас нервно пытался засунуть платок в сумку, но застежка никак не поддавалась, и это злило его еще больше. - Приятный или неприятный - до этого мне дела нет. Мне дело, как сейчас, корни пакости киевские, смолянские да новгородские отсюда выдрать. Мне надо знать, кто среди местных воду мутит, кто доносы по другим городам шлет, кто злоумышляет тайно.
   Сумка не поддавалась, и Влас нашел платку другое применение - стал вытирать им вспотевшую лысину.
   - В общем так. За мытным десятником Тарасом смотреть в оба. Может, Щека объявится, может, кто другой. Есть причины думать, что крепко он в тайные дела княжеские залез. А с какой стороны, не понятно. Доказательств никаких. Семейство его уважение в Полоцке имеет, и просто так в дыбу сажать не время. Да и нам не столько он интересен, сколько те, кому он тайно служит. Что касается старца - Вирный двор за этим Митькой след гнать начнет. Объявим, что он в этом преступлении виновен. Сомнения в этом, конечно, серьезные. Но сомнения в дыбу не посадишь. Если Тарасова это работа - надо тогда сначала выяснить, что они на лодье той искали. Так что сомнения не показывать, а наоборот. Он как, тебя хорошо принял?
   - Да. Замолвили же из Витебска его родственникам словечко.
  - Ну и славно. У него своих людей наверняка мало, может, и выйдет что. Может статься, что не зря я тебя на Мытный двор пристроил. Ладно, иди ешь, а то уже сидеть с тобой рядом страшно, укусишь еще. И поосторожнее с этим Тарасом. Мало ли.
  
  
  Глава 4
  
  
  'Вот же падла, этот Тарас. На меня решил разбой на лодье повесить. Хитро, гад, все наладил. И ведь не оправдаешься, Щека наверняка Тарасовы слова поддержит. А грабеж, выходит, их дело. Как бы иначе с этой связкой монет так подгадали? Да, в город теперь соваться нельзя, никак нельзя. Если Тарас конника сразу отправил - он уже, может, до Вирного двора доскакал. За дущегубство такое точно весь Полоцк перевернут, и в доме могут засадника поставить. Зоське святому глотку перерезал ни за что ни про что. Чем он-то ему помешал? И Чудю...'
   Митька вспомнил открытые глаза убитого друга, и его кулаки сжались в беспомощной злости. 'Старца тоже на меня свалит? А ведь может, гад! Надо хоть кому-то рассказать все, хоть с кем-то посоветоваться. В город точно идти нельзя, а вот к дядьке в монастырь можно попробовать. Пока они про родственника прознают, пока сообразят, что я к нему податься мог, пока через реку переправятся...'. Митька повернул насадик к левому берегу.
  Спустив парус и войдя в устье Бельчицкого ручья, он на веслах поднялся повыше, спрятал лодку в зарослях ивняка и по густой траве зашагал к Борисоглебскому монастырю.
   Ворота монастыря закрывали рано, но бывая здесь часто, Митька знал, как монахи при нужде выбираются за забор, не привлекая к себе внимания игумена. Подойдя к частоколу со стороны монастырских складов, он осторожно сдвинул в сторону незакрепленный кусок бревна и протиснулся внутрь, оказавшись в углублении между двумя лабазами. Некоторое время Митька прислушивался - все было спокойно. Укрываясь за штабелями досок и кирпичей, привезенных для начинающегося каменного строительства, он добрался до мастерской, прокрался в сени и тихонько заглянул внутрь. Ему повезло, дядька Володарь был был один.
  
   Митьке нравилось бывать здесь. Монастырская мастерская притягивала его, влекла своей загадочностью и разными необычными штуками, которых не найдешь ни в корчме, ни на торгу, ни даже в боярских хороминах. На кусках пергаментов, растянутых по большим отшлифованным доскам, узорчатая смесь линий, кружков и квадратиков соединялась в чудны́е силуэты будущих зданий. На таинственных свитках с уставным письмом старой глаголицы лежали отблески мозаик из византийской шмальты. По стенам лепились мотки отвесов и мерных веревок, медные лекала и большие деревянные угольники. На высоченных поставцах раскинулось царство хаоса из склянок с чернилами и щелоками, ванночек с персидской и китайской тушью, мешочков с разноцветными порошками, стопок тонкой багдадской и грубоватой желтой спанской бумаги. Из берестяных туесов хищно топорщились бронзовые линейки, циркулюсы и свинцовые палочки с закрепленными кусочками графита. В окружении беличьих кистей и гусиных перьев из глиняных плошек торчали стилосы, разные ножички, лопаточки и железячки, чье назначение Митька представлял себе с большим трудом. А еще этот запах! Мастерская пахла высыхающими красками и сгоревшим лампадным маслом, виноградным углем и свежезамешанной глиной, льняной олифой и маслянистой нафтой, кожей переплетов книг, золотом окладов икон, и сотнями странных и необычных вещей, затаившихся в каждом свободном уголке этого грандиозного беспорядка.
   Посреди большого стола в центре комнаты стоял храм. Стены из белой глины, иссеченые темными полосами плинфы, поднимались тремя ярусами окон. Над храмом копошился бородатый старик в черной монашеской рясе, перехваченной коротким, весь во въевшихся пятнах, фартуком, и тонкими исхудалыми руками прилаживал к храму какую-то серебристую кривулину. Это и был дядька Володарь.
   Митька неожиданно и очень отчетливо вспомнил, как еще мальчишкой учился здесь делать чернила, мешая сажу с капелькой меда и соком спелой бузины. Как мучился, растирая твердющий темно-красный железняк, и как дядька выпорол его, когда он по неловкости перевернул ступу в ушат с задубленым чернильным орехом. Как Володарь учил его этой никому ненужной писанине, своим дурацким пилонам, нефам, и закоморам. Как получал затрещины за испорченные по глупости яйца, смолу и воск. Теперь все это вдруг показалось каким-то недостижимо теплым, как горячая чашка рябинового сбитня в мороз у жадной барыги на торгу.
   Он тихонько окликнул дядьку, и прошел в мастерскую.
   - А... Мить, ты чего так поздно?
  - Беда у меня, дядь Володарь, беда случилась. Не надо чтобы меня видели тут. Никто не зайдет сюда?
   Володарь подошел и подпер дверь обрезком свинцовой доски.
   - Что, большая беда? Рассказывай.
   Митька стоял у стола и, не зная с чего начать, рассматривал удивительный маленький храм, который дядька называл мудреным греческим словом 'прототипос'. Купола собора были сняты, и между рядов колонн виднелся крохотный алтарь, стоявший у стены в полукружьи апсид, а три выдающихся в разные стороны притвора придавали храму форму креста. Это была маленькая копия еще не построенного собора Борисоглебского монастыря, над которой дядька трудился последний год.
   Собравшись с мыслями и видя ожидающий взгляд, Митька начал рассказывать. Про Тараса, как приехали на пристань, про амбар и про старца Зоську, про смерть Чуди и все, что за этим произошло. Лицо Володаря помрачнело, но он не перебивал Митьку, только когда услышал о смерти старца, медленно перекрестился. Рассказав свою историю до конца, Митька спросил поесть, и дядька принес из закутка половинку курицы, вареные яйца, лепехи и молоко.
   Володарь помолчал, потом рассеянно сказал:
   - Да, Митя, говорил я тебе в зодчие податься, не послушал ты меня... а ведь голова есть, руки не крюки.
   - Сейчас-то что вспоминать, - Митька торопливо давился едой. - Да и какой монах из меня?
   - Какой-никакой... Разве в этом дело? Не поверят тебе, Митя. Не поверят. Если десятник с помощником свое слово против тебя поставят, уже не поверят. Не получится просто так отбрехаться от десятника твоего. Тут словами не отделаешься.
   - Что же мне, удавиться теперь? Эти твари лодьи грабят, а я теперь крайний? Обнадежил, спасибо.
   - Ты не куражься, не время! - одернул Володарь Митьку. - Тут хорошо подумать надо. Не в лодье здесь дело. Не просто грабеж это.
   - Как не грабеж, а что тогда? Лодь по любому Тарас ограбил!
   - Да угомонись ты! Не за барахло Зоську убили! Не простой человек он был. Ходили у нас в монастыре про него истории. Зоська когда под Киевом в пещерах сидел, Мономах к нему перед смертью самолично захаживал. Одни говорят, что постриг принять хотел, другие - что душе спасения искал, но многие думают, что совета спрашивал у человека святого. Никто точно не знает. В пещере, оно знаешь как, ни огня, ни людей годами не видишь. Затворят тебя каменной стеной, и только щель для еды оставят. Темнота полная, времени нет, ничего нет. Весь взор в себя. А выйдешь ли - на то Божья воля только. До смерти обычно сидят. Суровое это испытание, но и наука сильная. Кто пещеру выдержал, с ума не сошел, людей и себя не проклял, заново перерождается. И взор такого человека делается чистым, светлым как у новорожденного, а ум крепнет и прозорлив становится. Разные у всех к Богу дороги. Кто в монашеских трудах призвание свое видит, - он кивнул на 'прототипус' собора - а кто через затвор ищет к Богу прямой путь.
   Володарь подошел к двери и прислушался. Потом вернулся и продолжил уже почти шепотом:
   - Девять лет Зоська в затворе сидел, и Мономах к нему хаживал. А как помер Мономах - большой переполох в пещерах киевских случился. Сынок его, Мстислав, дружину к пещерам привел и две недели монахов измором держал. Требовал чего-то, а чего - никто не знает. Потом Зоська видать с Мстиславом договорились, ушла дружина. Зоську после этого святым старцем величать и стали. Раньше то, до пещеры, никчемный был послух. А после пещер святым стал. Его монахи местные давай сразу Зосимом величать, уважение показывать. Он им и сказал: 'Гордыню свою пусть в Киеве попы тешат. Был я Зоськой - Зоськой и дальше в мир пойду. Бог не гнушался моим именем, значит и вам не зазорно будет'.
   - Так это когда было-то? Семь лет, почитай, прошло. Кому до этого сейчас дело есть?
  - Семь лет не срок. Любичи, говоришь, десятник твой поминал... Важная это, видать, грамота. В Любичах-то переиначили лествицу, кто за кем на престол садится. Всеслав наш сам не ездил тогда, стар уже был, мечника своего посылал. Да и смысла ездить не было, не отдали бы власть. Что им лествица, когда силы больше. Полоцкие Рюриковичи старше по лествице чем новгородские. Изяслав полоцкий первым сыном Владимира-насильника и Рагнеды нашей был. А Ярослав, которого умудренным кличут, только третьим. По лествице Полоцкая ветвь должна в Киеве сидеть. Но вцепился Ярослав в киевский престол, законы и обычаи нарушив. Отсюда и бардак у князей пошел. Один закон попрал, второй попрал. Лествицу сломали и права братские нарушили. Не знаю, устоит ли Рось теперь, или развалится. Думаю, по своим конурам князья разбегуться, и будут ждать когда их поодиночке сильный враг перетопчет.
   - Что же в этом покаянии быть может? Раз глотки за него режут?
   - Слово Мономаха и сейчас вес иметь будет. Только не записывают, Митя, обычно покаяния-то - ибо таинство это святое. Но уж коли грамоту так Зоська сам прозвал, значит есть причина на это... Не нашел твой десятник ее, говоришь? Была бы грамота - может, и оправдалось бы твое невиновье. Жалко, Митя, что грамоты той нету.
   - Лодь Зоськину всю перевернули. Если Тарас и Щека сами искали и не нашли - нет там ничего. Опытные они в этом деле люди. И при Зоське ничего не нашли. Черт ногу сломит где теперь это покаяние. А мне-то она как поможет?
   - Думаешь, стал бы Зоська бесполезную грамоту с киевских пещер до самого Полоцка везти? Если кто охоту за ней начал - значит был смысл. Значит, важна она, Митя, властным людям.
   - Может, это бес какой душу Тарасову взял? Через золото со мзды в сумку пролез, и руку его хвостом заплел, чтобы крестово знамение не сотворить было?
   - Может оно и так... - усмехнулся Володарь - только люди, они и без бесов иногда такое делают...
   Снаружи долетели шум, крики, ржание лошадей.
   - За тобой, похоже. Выбраться тихо знаешь как?
  - Не впервой. У складов лаз еще не заделали. Дядь Володарь, просьба у меня к тебе. - Митька снял с шеи старцев кошель. - Перст это, святыня Зоськина. Спрячь пока у себя. Может, жизнь мне спасет, если на суд пойду. А если сгину, в монастырь отдай или игуменье Ефросинье. Сам решишь.
   Володарь бережно принял кошель.
   - Завтра, как солнце в зенит встанет, приходи к Кишкиному омуту. Может, разузнаю чего. Не забыл еще где? Ну давай, с Богом, - перекрестил Володарь племянника, сунул ему в руки тряпицу с куском копченой курицы и вытолкал за дверь.
  
  
  ***
  
  
   Митька проснулся, когда темень уже раздвинулась, освобождая место утреннему речному туману. Вчера, выбравшись из Борисоглебского монастыря, он спокойно добрался до насадика. Усталость бурного дня придавила его, и он решил покемарить часок в ивовых зарослях, затем спуститься по Беличьему ручью, и пользуясь темнотой проплыть мимо Полоцка, и дальше, за Острожным островом, пройти камышами до Кишкина омута. Но усталость взяла свое, и теперь оставалось надеяться только на редкие хлопья уже спадающего тумана. Отругав себя за подобную беспечность, он съел вчерашнюю курицу, и размашисто работая веслами, чтобы согреть продрогшее за ночь тело, погнал насадик к устью ручья.
   Размышляя о том, как быть дальше, Митька вспоминал вчерашние слова Володаря.
   'Прав, дядька, прав. Важная это грамота. Найти бы ее, покаяние это Мономахово, может, и удалось бы как-то выпутаться. Эх, не сказал старец ничего перед смертью. А ведь пытался. Что он там хрипел? ..ной, ....хор, - так как-то. Может, про грамоту свою как раз и говорил? Теперь-то не дознаешься... Видать, запрятал грамоту Зоська где-то, раз и на лодье не нашли, и у старца ее не было. На берегу зарыл, может, под заветным дубом или небесным камнем? Или утопил в хитрой склянке какой, которая только через десять лет всплывет? А еще, может, свинцовую трубку сделал, волка споймал, и проглотить заставил. И рыщет теперь волк этот незнамо где, а как убьют волка, так покаяние это и откроется. Да... найди ее теперь, грамоту эту'.
  В таких думах он вышел из устья ручья в Двину, и быстрое весеннее течение понесло его вниз, мимо острожного острова, мимо еще освещенных редкими факелами пристаней Полоцка.
   - Кто на насаде? - долетел крик с причала
  По ночам пристани охранялись городской дружинной, которая, бывало, ловила вороватых купчишек, пытающихся по темноте провезти товар без пошлины.
   - Свои! Чудя Лаврик! Мытный двор боярина Филина! - прокричал Митька, не пойми зачем назвавшись именем убитого друга. Это было глупо и опасно, но он надеялся, что на пристанях еще не знают о случившемся.
   - Здоров, лентяй! - долетело добродушное приветствие, и Митька немного успокоился.
   Мимо, в рассветной полумгле плыли смутные пятна стоящих у причалов кораблей. Показалась мытная пристань, и вчерашняя, груженая вином, лукомльская лодь, которую так весело они с Чудей мытарили вчера утром. Неприятно кольнуло чувство потери. 'Чуди больше нет. Я уже здесь чужой и бежать теперь мне неизвестно куда и неизвестно на сколько. Все из-за вина этого. Не стал бы Тарас с торгаша мзду трясти, может, и не случилось бы ничего'.
   И вдруг он вспомнил, как обобранный Тарасом торгаш жалился, что удача его покинула. 'Удача, ребятки, покинула, потому как старец Зоська святой на витебский челн 'вчерашнего дню' как перебрался. Уж больно забавно выговаривал он это: 'вчерашнего дню', - поэтому и запомнилось. Что купец еще тогда говорил? Надо постараться все вспомнить. Про вина свои рассказывал, про князей... но это не то... Да, точно! Плыл Зоська на его лодье от самого Лукомля, а потом Зоська сказал что невместно ему с вином греховодным вместе в город прибыть! И пересел на витебский челн'.
   Митьку прошиб пот. 'Что, если на лукомльской лодье Зоська грамоту свою спрятал, а сам на витебский челн перешел? Что-то еще было, что-то про вино... Да! Говорил, что простоит в Полоцке пару дней, вино продаст, и дальше вниз к Герсике двинется, вроде как за варяжским железом... Тарас точно этого разговора слышать не мог! На пристанях где-то эта жаба беззубая куковала...'.
   Митька даже перестал грести, и течение Двины медленно несло лодку в исчезающих обрывках тумана.
   'Так. Лодь лукомльскую я сам обыскивал, но искали мы оружие и брони, к провозу запрещенные, а до остального барахла нам дела не было, на всякие мешочки, туесочки да коробочки мы внимания не обращали. Что же это получается? Может, Зоська и не из-за вина вовсе на корабль другой перешел? Может, опасался кого, или засаду учуял?'
   Повеселевший Митька налег на весла, и насадик быстро понесся к противоположному темному берегу, к Кишкину омуту, где они договорились встретиться с дядькой Володырем сегодня в полдень.
  
  
  ***
  
  
   Загнав лодку в камыши недалеко от Кишкиного омута, Митька устроился на берегу в неприметной ложбинке под старой искореженной березой и смотрел на просыпающуюся Двину, размышляя, как половчее добраться до спрятанной на Лукомльской лодье грамоты. 'Подплыть ночью и залезть по- тихому? На пристани дружинники, да на корабле обязательно кто-то товар караулит... Не, не получиться туда незаметно пробраться. Отвлечь дружинников разве? Сарай какой запалить? Жалко добра, да и за петуха красного смерть по Правде назначена. Эх... поймать бы в сеть русалку северную, какие около устья Двины водятся, и чтобы она взмолилась на свободу выбраться. Тогда можно загадать, чтоб она к пристани подпыла и особой песнью дружинников приворожила. Тогда-то я легко на лодь проберусь, грамоту найду, и тю-тю... А потом к князю приду, он меня от всего поклепа и оправдает'. Идея была хороша, но где взять прочную толстую сеть на русалку, Митька придумать не смог, да и плыть до Варяжского моря было далековато.
  Тем временем туман окончательно сдуло с реки. Быстрые струги, вместительные чевены и маленькие насады засновали по своим утренним делам, и солнце, окончательно взошедшее над Полоцком, заискрилось на перекатах под нарастающий звон далеких колоколов. 'А ведь можно найти заветную поляну, собрать дурь-травы, приготовить слепень-взвар, и подлить его дружинникам в котел... должен же быть у них где-то котел. Они взвара выпьют и ослепнут на целый день, тогда легко грамоту достать будет'. Митька уже собрался отправиться на поиски заветной поляны, но вдруг понял, что не знает, как эта трава выглядит, и как варится этот слепень-взвар тоже. 'Не, опасно. Еще умрет вся дружина от неправильного взвара, тогда князь так осерчает, что и грамота никакая не поможет. Да, жалко...'.
  Размышляя в таком духе Митька наблюдал за рекой, как вдруг холодок пробежал по его левой руке. Пробежал, и вернулся снова, становясь все сильнее и сильнее, как будто весь рукав набили снегом. Он задрал рукав. Странный зверь на наколке, казалось, синел и тоже ёжился от мороза, а на его боках поблескивал иней. Митька попытался растереть руку, но это не помогло.
   Над рекой сгустилась тугая, напряженная тишина, и в этой тишине за спиной Митьки раздался негромкий тонкий смех. Митька вскочил и оглянулся. Берег реки замер и потемнел, как это бывает перед ливнем. Старая береза исчезла, лес непонятным образом изменился, стал гуще, буреломистей и кряжистей, откуда-то выползли голые осины, корни почернелых, ссохшихся дубов изогнулись на черной от гнилой листвы земле. В глубине чащи непонятно откуда возник здоровенный гранитный валун, а рядом стояла зеленоглазая девчонка и смотрела на него насмешливым, недоверчивым взглядом.
   Митька узнал эти черные волосы, пряди которых то вязались варяжскими узлами, то свободно метались по фиалковой накидке, на которой рыжела большая семигальская бронзовая фибула - сакта. Это была та самая девонка из сна. И хотя разум кричал ему, что надо быстрей уносить ноги, Митька пошел к девчонке. Он ждал, что морок сейчас развеется, но она так и стояла прижавшись спиной к граниту, и смотрела на него своими черно-зелеными озорными глазами. Митька хотел что-то сказать, но понял что это лишнее, и просто медленно придвигался к ней, все ближе и ближе, пока пальцы не ощутили биение крови горячего, невероятно живого тела, тянущего к себе как магнит-камень. Он уткнулся в нее, вдыхая запах длинных волос на ее голой шее, прижимаясь к ней все плотнее и плотнее, стараясь лучше почувствовать ее и дрожжа от волн захлестывающего разум желания. Неожиданно зеленоглазая вырвалась, и призывно махнув рукой, скрылась за валуном. И тут Митька понял, на что похож этот валун - такой же камень, только поменьше, стоит у собора святой Софии в Полоцке. Но на этом камне не было шестиконечного креста. С шершавого гранита на Митьку смотрели красноватые метины пустых глаз странного зверя, такого же как на его наколке. Опасливо косясь, он обогнул валун, но зеленоглазка куда-то исчезла. Вместо нее за камнем стоял тот самый страхолюдный лесовик, напоивший его в корчме до беспамятсва. Митька замер, холод проморозил уже все его тело, а лесовик подошел вплотную, и нагнувшись к самому уху, начал шептать какие-то непонятные слова, от которых и деревья, и камень, и все вокруг начало дрожать, кружиться и течь, как будто нарисованное на жирной кипящей сметане. Дикий ужас заполз в сердце, ноги обхватила мерзкая слабость, руки судорожно заскребли по воздуху, пытаясь отпихнуть страшного старика. Но неожиданно с реки донеслись крики и грязная матерная ругань, старик недовольно фыркнул и отодвинулся, а мир вокруг снова затвердел. Лесовик куда-то исчез, за ним исчез камень, а потом и сам Митька будто провалился в какую-то глубокую-глубокую яму.
   Когда Митька открыл глаза, солнце стояло уже в зените, и сквозь лениво шелестевшую листву старой березы светилось весеннее синее небо. Ужас морока постепенно рассеивался. Митька три раза судорожно перекрестился, достал и поцеловал нательный крест. - Чур меня, морок. Чур меня. - Прошептал он, испуганно разглядывая наколку на левой руке. - 'Вот же напасть! И ведь который раз уже. Неужто заговорена колдовством тамга эта чертова? Как же быть-то с ней? Эх, надо было святой воды в монастыре взять, жаль не додумался'.
  Митька собирался прочитать какую-нибудь подходящую к случаю молитву, но тут обратил внимание, что с воды доносятся какие-то крики. И точно, вниз по течению неспешно спускались (две?) лодьи. Первая был ему незнакома, а второй шла та самая лукомльская лодь, с вином и запрятанной внутри грамотой.
   Тамга тут же забылась. 'Видать, распродал мужичок вино свое. Что ж, может, на реке проще будет к лодье подобраться. А поздновато караван вышел, поздновато. Видать, сегодня только до Копец-городка дойдут и там на ночь встанут. Значит, там и догоню их. Дядьку дождусь и пойду следом'.
   Солнце мерно плыло и плыло в синеве, и когда Митьке уже стало казаться, что дяька не придет никогда, на берегу показалась фигура Володыря, с болтающимся за плечами солидным мешком. Митька понаблюдал немного, не идет ли кто за ним, и никого не заметив, вышел из укрытия. Они поздоровались, и дядька рассказал последние новости:
   - Плохо дела, Мить, ох как плохо! Винят тебя в смерти Зоськиной. Вирный двор уже и охоту начал, гонение следа на тебя прилюдно поутру объявили. Надо тебе схорониться где-то, переждать. Подальше тебе лучше уйти сейчас. Уж больно люто народ настроен, весь Полоцк злодеяние сие всколыхнуло. Если поймают - могут и до города не довести, самосудом дело решить. Но награду за тебя живого только назначили, имей в виду, может пригодиться.
  Митька рассказал про грамоту, запрятанную на Лукомльской лодье. Володарь задумчиво покивал головой:
   - Про покаяние Мономахово не слыхать на торгу было. Может, и не знает никто про нее вовсе. Что же теперь, за лодьей погонишься? Как же ты осмотреть-то ее думаешь? Опасно это может быть(может убрать), знают, наверное, про твой розыск лодейники-то, коли только что отплыли.
   - Так нет другого выбора у меня, дядь. Либо грамоту найду, либо совсем бежать мне отсюда надо будет. Изверг я теперь.
   - Вот, собрал тебе что нашлось по быстрому. Зипун теплый, поршни новые, еды немного, да и так, мелочи разные. Серебра только мало, сам знаешь, не богат я. - Дядька протянул Митьке мешок и маленький тощий кошель. - Как же ты теперь? Одному и на реке... неспокойно там, говорят.
   Они помолчали. Митька, до которого постепенно начало доходить, что такое оказаться изгоем, дрожащим голосом сказал:
   - Ладно, дядь. Уже в дорогу пора, хоть к ночи лодь нагнать. Не знаю, как там дальше, а только верь мне, не виновен я. И, если грамоту добыть получится, не побоюсь сам к князю на суд явиться.
  
  
 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Любимка "Алая печать"(Боевое фэнтези) М.Снежная "Академия Альдарил: роль для попаданки"(Любовное фэнтези) Д.Маш "Строптивая и демон"(Любовное фэнтези) С.Панченко "Warm"(Постапокалипсис) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) М.Снежная "Академия Альдарил: цель для попаданки"(Любовное фэнтези) М.Тайгер "Выжившие"(Постапокалипсис) Д.Куликов "Пчелиный Рой. Уплаченный долг"(Постапокалипсис) В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик) Б.лев "Призраки Эхо"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"