Фрадис Александр Алексеевич: другие произведения.

Участь Речи

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    "От всего человека вам остаётся часть речи..." И. Бродский


  
  
   Сколько раз уже брался - а и зарекался сколько! - писать о Кишинёве - стихами ли, прозой или как-нибудь ещё. Ничего не получалось никогда и не получится, потому что Кишинёва попросту не существует в природе (одноимённый географический объект не в счёт).
   Сколько раз порывался затаившему дыхание человечеству поведать о Науме Каплане, о южном беспрецедентном невесомом пьянстве вперемешку с русско-еврейскими кровями и молдованско-цыганскими бровями, о вокзальной собственной судьбе, о Борьке, Алке, Лариске, Витьке, Катьке, Мишке, Изьке, Ленке, Наташке, Юльке, Людке, Лёньке, Генке и Сёмке - никогда ни единой связной, вразумительной строчки, не говоря уже о цельном абзаце, не оседало на бумажном листе. Потому что никогда никого и ничего этого не было - ни Наума, ни меня, ни перечисленных выше имён, времён и событий.
   Была, однако же, весна - тысяча, скажем, девятьсот семьдесят седьмого года, переходящая уже в лето и ознаменованная принятием проекта очередной ихней конституции, а также явлением в Кишинёве Леонида Апраксина, столичной штучки с диссидентскими замашками (в "Поисках" печатается!), известного в наших кругах под псевдонимом Лёнька Свистунов, с подружкой жизни Фатимой. Все мы по этому случаю дружно напиваемся и движемся от улицы Крутой через Рышкановский мост к Проспекту Молодёжи: Свистунов, Алка Юнко, завотделом поэзии местной комсомольско-молодёжной газеты, Борька Викторов - трагический, но тем не менее публикующийся член Союза писателей, брат его Шурик, сапожник высшего класса, и я - самый пьяный из всех.
   Общаясь преимущественно матом, но в рифму, мы обсуждаем нечто исключительно важное: то ли - кого бы ещё расколоть на бутылку, то ли плюсы и минусы печатания стихов на Западе. Викторов, как всегда, вслух тоскует по московской жене и обжимается с Алкой, завирая при этом что-то о своих дружбах с великими - от Кузьминского до Вознесенского - и сетуя на кишинёвских редакторов. Викторову внимает Шурик, другой рукой удерживая меня от соскальзывания в траву и сон, а худой, лысеющий Апраксин шагает впереди. Мне, пожалуй, лучше всех: я ничего не соображаю (это моё нормальное состояние) и смотрю свои картинки - раннее утро на Армянском кладбище, заросшее диким виноградником, облезлая скамейка, уже наполовину раздетая сотрудница пропаганды и агитации забыл, какой газеты, спелая и сочная, возня в траве за могильными оградами (думали - мертвецы, оказалось - школьник со школьницей из соседской школы, казёнщики бесстыжие, подсматривают), зелёная бутылка красного вина, словом, повторяю - картинки...
   Дальше - больше. Кинематографический эффект, подражание Аксёнову - над Проспектом Молодёжи проплывает голубое, воздушное, бестелесное, да ещё под руку с чрезвычайно довольным собой Нюмкой Капланом - по направлению к нам и куда-то мимо. Короче, оказался я на еврейской свадьбе, где бестелесное обернулось душераздирающим в полном смысле этого слова телом, а Наум наш исполнял при теле роль душеприказчика и ещё демонстрировал кино. Это вообще было его основным повседневным занятием: снимать в ЗАГСе свадьбы утром и днём, а вечером крутить плёнку гостям, родственникам и молодожёнам. Работа - сказка, вино и деньги - рекой, а что стихи не печатают, в ГБ тягают, обэхаэсэс натравливают - чёрт с ними, их же не существует вовсе, а если существуют они, то нет, как я уже сказал, нас...
  
   Он рассказывал: какой-то низший чин его долго пугал в ярко освещённом кабинете, потом чин повыше выгуливал в парке Пушкина, угощая заморскими сигаретами. Интересовался личной жизнью и творческими планами, сочувствовал по поводу неурядиц, предложил стучать.
   - Хорошо, а на кого? - цинично поинтересовался наивный Наум.
   - Ну, - оживился чин, - для начала на сионистов. Вы же - советский человек, понимаете, что они - враги не только нас, но и вас, евреев...
   - Простите, - наивно осведомился циничный Наум, - а нельзя ли для начала на антисемитов? Они ведь, если я верно понимаю учение о пролетарском интернационализме, тоже враги не только наши, но и ваши?..
   Тогда его прогнали. Наум сокрушался: вот - материал для романа прямо из рук уплыл! Он писал роман о евреях, России и Израиле. Уезжать он категорически не хотел... Года три спустя мой следователь буквально достал меня расспросами о каких-то мифических "сионистских" стихах покойного уже Каплана. Об этих, что ли:
   "...но славен Бог - для русской лиры
   не писан варварский закон.
   Порой в окно чужой квартиры
   она бросает камертон.
  
   И здесь, где север полон юга,
   где рядом запад и восток,
   я взял перо, я встретил друга,
   я слушал первый мой урок..."?
  
   Между тем, развивается свадьба, парит над столами девственный парус экрана. В полутёмном сознании выстраивается неровная шеренга якобы поэтических ассоциаций: парус - простыня - первая брачная - пробуждение - жажда - шампанское - холодная курочка... Под покровом киношного мрака умыкаю со стола блюдо с фаршированными яйцами и принимаюсь поедать, запивая напитком из горла. Напиток каплет с бороды на скатерть, способствуя творческим исканиям: алая клякса на брачной постели, бывшая девочка-жена под боком - боже, тоска-то какая! - а на экране под звуки Мендельсона во всю ширь - брак отечественного производства. То есть, плёнка-то с брачком, даром что знак качества на продукции шосткинского химкомбината. И вот оно - расползается через весь гектар вертикальной плоскости ржавое пятно, ненасытная протоплазма из научной фантастики Шекли.
   Но выкрутились каким-то образом. С пятого на десятое тёща и свекровь опознали друг дружку в массовке, а замедленная улыбка невесты при обмене колец и вовсе сорвала аплодисмент. Я покончил с яйцами и приступил к шоколадному торту, заодно оросив соседа (чуть не написал "по койке") шампанским гейзером. Захотелось произнести речь, призвать всю эту публику в английских костюмах к возвращению на родину предков. К счастью, вовремя подоспел Наум, увлёк меня со стула и потащил к выходу, где под мраморной лестницей из ракушечника навытяжку торчали Шурик, Викторов и Апраксин, задрав удручённые лица к небу, ожидая итога. Я застыл на секунду, дабы смирить предвкушение триумфа, подкатившее газовым пузырём к основанию глотки, и в следующий момент широко извлёк из-за пазухи одиннадцать куриных ног и две бутылки Негру де Пуркарь. Пиршество состоялось на тротуаре.
  
   Видео-хроника текучих забытий:
  
   Деревья. Много деревьев. Оцепив руками и ногами возлюбленный ствол, я уже не могу сдержать этот разлив, эту лавину, эти термоядерные испытания под водой, в небесах и на суше.
   - Где - как обугленные груши?!. - оглашается Проспект Молодёжи хрипловатым баритоном Фрадиса.
   Стреляный воробей Свистунов-Апраксин, имевший таки отсидеть в недалёком прошлом год за пьяное хулиганство с первомайскими флагами, благоразумно отступает в тень.
   - С деревьев тысячи грачей!.. - на всё согласный, вторит Викторовский басок с соседней липы или платана.
   В освещённом пространстве угадывается женское и два милиционера за кадром.
   Титры: "...сорвутся в лужи и обрушат сухую грусть..."
   - На дно очей, - визжит просветлённая Алка Юнко. - На дно очей!..
  
   Кривое зеркало литературы. Уже не наивно, а просто глупо претендовать на объективность, особенно если берёшься за воссоздание реальности (которая никогда не бывает "объективной"). Особенно когда берёшься за воссоздание мифоподобной реальности Советской Молдавии середины 70-х. Особенно когда берёшься за ум спустя десять лет - и обнаруживаешь себя американским гражданином в Мюнхене, облачённым в белый халат физиотерапевта, без бороды и непьющим. Тогда призываешь на помощь математику, точнее - её метод решения проблем "от противного". И объявляешь себя солипсистом. Абсурдистом. Язычником.
   От этого мало что меняется, однако душе становится легче - и вот уже можно двигать вперёд (назад), не слишком заботясь о деталях. Скажем - остановись, троллейбус! Ты несносен! И троллейбус останавливается в феврале, напротив кательцовой груды КГБ и греческой церкви, переименованной в планетарий.
   - Я уезжаю в Ленинград, - провозглашаешь ты, и неприступная Лена Шатохина берёт тебя за руку в дырявом кармане плаща. Ещё на грани алкогольного вдохновения и грядущих мучений решения принимаются сходу. Одолжить денег. Достать студенческий билет. Шарахнуть на посошок...
   Алка и Лена провожают объединённым взглядом сверхзвуковое такси, где тело христосика-Фрадиса обретает, наконец, блаженную невесомость. К Науму! К Науму!
   Алка и Лена переглядываются, пожимают плечами и расходятся: первая вниз, к маме, вторая вверх, к мужу - по улице имени Сергея Лазо...
  
   У Наума - отдельная однокомнатная квартира. У Наума - кроха доча и строгая Люда-жена (такая же, вообще-то, пьянь, как и мы). У Наума пока ещё, слава Богу, нету машины... Мы разливаем с ним сухую Фрагу по высоким тонкостенным стаканам, и Наум - в который уж раз - читает мне "Иону", мой любимый рассказ про библейского горе-пророка. Мы просиживаем с Наумом на его куцей кухне недели напролёт. Я уже и ночую там - всё равно податься некуда: с женой разрыв, с родителями напряжёнка, любимая женщина замужем... Наливаем ещё (вина на балконе литров 40). "Нобелевская премия по литературе, - говорит Наум, - мне обеспечена. Но если Викторов опять сядет писать пулю со всякой швалью, отмазывать его я больше не пойду!.." "А знаешь, - это уже я ему, язык заплетается, как сука, - я понял одну абсолютную, бля, истину. Никто. Никому. Ничего. Не должен. Вообще!.." Наум щурится. Не понять - гримасничает или смеётся. "Конечно, Саша, ты прав. Никто никому ничего не должен... Кроме того, что должен."
  
   Возраст, блин, - занятная штука. (это при том, что я всегда утверждал: времени не существует). Наум был на пять лет старше меня, то есть уже подбирался к тридцатнику. Женька Хорват - забегая вперёд - на девять лет младше. Я в детстве Кишинёв не любил, считая его местечковым террариумом. Женька его просто ненавидел, поскольку сочинил себе столичное детство и дворянское происхождение (может, и не сочинил - главной чертой его характера всегда оставалось безумное благородство - ну, да какая разница). Наум с нами на эту тему никогда не спорил. Он просто знал, что Кишинёв - город священный, пронизанный силовыми полями во всех мыслимых и немыслимых плоскостях. Точка Сборки (нет, о Кастанеде мы тогда и слыхом не слыхивали - это меня сейчас вдруг осенило). Но я не о том. Мы все, как попугаи, тараторили: Пастернак, Мандельштам, Ахматова... А Наум, улыбаясь мягко и иронично: нет, братцы - Хлебников!
   Мы ему: Москва, Питер, Париж. Он в ответ: Кишинёв. Но за Нобелем в Стокгольм я сгоняю с большим интересом! Не говоря уже об Иерусалиме... Позже он напишет песню "Поэты уезжают из России", там будут строчки: "...жаль Пушкина - он едет нынче с ними. Он за границей сроду не бывал..." Напишет песню... Потом - наперекор дурным знамениям - купит машину... И уснёт за рулём...
  
   Порой Кишинёв - это озеро, вышедшее из берегов. Бывают такие сумасшедшие озёра на высоте нескольких километров над уровнем моря. В горах. Они в один високосный день прорывают ледяную дамбу, которая их, кстати, породила, - и разливаются вкривь и вкось по долине. При этом всё тонет, гибнет - даже многие обитатели водоёма. Однако озеро не исчезает. Глядишь - к зиме оно плещется себе, как ни в чём не бывало, и всё на месте, и новая дамба, словно здание железнодорожного вокзала, отражается в мокром асфальте...
  
   А Женька жил на Проспекте Молодёжи, в доме с зоомагазином, через дорогу от ресторана с еврейской свадьбой. В гостиной стоял рояль. Мама преподавала немецкий. Соседи отличались прямо-таки евангельской терпимостью - а ещё атеисты (или там иудеи)! Под балконом была остановка троллейбуса.
   Мы познакомились на литобъединении, куда Хорват заявился с лолитообразной подругой Катей-маленькой и легендарным прозаиком Витей Панэ. Ничего путного это знакомство не сулило. Спустя два или три года мы провожали Евгения в Петрозаводск, я расчувствовался и стал лакать талую воду из лужи на вокзальной площади. Благопристойная (по вынужденной трезвости) Костина попыталась было меня урезонить. В ответ я отобрал её сумочку, вытряхнул содержимое в снег и маникюрными ножницами обкарнал себе бороду. Катя-большая - такое долговязое создание, примкнувшее к нам на почве поэзии и впоследствии ставшее... ладно, молчу, молчу! - так вот, Капа меня поняла и поддержала в духе, но не в букве, ибо бороды у неё тогда не было. Нет и сейчас. Зато у Кати-маленькой - даром что ли болгарских кровей - росли крошечные пушистые усики. Где-то между верхней губой и носом, а также у уголков рта. Чтобы их разглядеть, нужно было, конечно, очень близко придвинуть своё лицо к Катиному, возможно, даже уткнуться в него какой-нибудь частью собственной физиономии. Такие поползновения с моей стороны встречались Катей с пониманием (ну, что с этого долбоФрадиса возьмёшь?). Женька же, если и ревновал её к кому-нибудь, - то лишь к Дрейзлеру, да и то понарошку.
  
   Миша Дрейзлер числился у нас по части пионервожатого. Многих - особенно, посторонних - сбивала с толку его саркастическая ухмылка на вечно небритом лице. Именно через Мишку я пристрастился к нимфеткам, которые традиционно шарахались: сперва от него, затем - вопреки логике - к нему. Или наоборот. Когда я пытаюсь думать о Мише, мне почему-то упорно вспоминается автобусная станция в Кишинёве. Я полулежу на потёртом сидении ЛАЗа, жду отправки. А за стёклами автобуса неизмеримо ленивый август, солдат в увольнительной лобзает подружку, и Дрейзлер как всегда опаздывает с газетами, торчащими из карманов, как стрелы из Святого Себастиана. У меня кончаются сигареты и хочется пива, но нет денег, да и билета на автобус тоже нет, и тут оказывается, что Дрейзлер не один, а с тощенькой дурочкой-брюнеткой из театрального училища, и мы её вовсе провожаем, а сами никуда не едем...
   Это хорошо. Это знакомо: автобус трогается и увозит нас в Тирасполь, где пахнет утюгом и по-осеннему холодно утром, но зато много литров крестьянского вина под кухонным столом в актёрской квартире. И пока Дрейзлер-со-товарищи бегает по ночным окраинам в поисках солёного огурца, я почти что пристраиваюсь к дурочке-брюнетке на жёсткой кровати и - засыпаю с полуспущенными штанами на потеху публике, не способной отличить Галича от Высоцкого, но играющей в "Город на заре" и даже в "Гамлета", причём - талантливо.
  
   Очень неприятно получается с живыми знакомыми: они куда-то исчезают, возносятся, спиваются, сливаются с декорацией. С пейзажем. Либо ты уезжаешь в Америку - всё равно, что умер. Оттуда шлёшь письма по одному и тому же адресу: Кишинёв, Ботаника, Осень - изощряясь в стилистике. Но исповедь не получается - слишком всё на первый взгляд благополучно. И на второй взгляд тоже. Ну кому из нас и в самой белой горячке могло в голову взбрести тогда, что мы физически переживём этот Рим? Что незыблемые устои, на которых мы так безобидно и беззлобно паразитировали, рухнут в одночасье - и наши бессмертные души погребут под своими картонно-железобетонными обломками... Правильно! Ч.т.д., как учили в школе по геометрии. То есть, нас больше нет, такова аксиома, и Женька Хорват, повесившийся в 1993-м в Гамбурге, - сюрреалистическая тому иллюстрация.
  
   Впрочем (впрочем - любимое моё междометие), мне-то дополинно известно, что времени - а значит и смерти - не существует. Я не выпендриваюсь! И когда Наум с Женькой приходят ко мне по ночам, только и отличия - что мы пьём меньше. Мы пьём лишь то, что они приносят с собой в двухлитровом эмалированном бидоне. Показалось дно - первые петухи. "Заберите меня с собой", - сам не веря, во что говорю, прошу я. Женька ржёт и грозит кулаком. Наум щурится: "Фрадис, Фрадис, ну когда же ты повзрослеешь?" Это кто говорит? Это ты мне говоришь, Нюмка?! Ну-ка быстро бери гитару! А ты, Мэйк-Ап (посл. Худ. Псевд. Хорв. - прим. Фр.), садись за рояль, плевать, что не знаешь - не пробовал! Мы им сейчас такое кукареку устроим!.. Хреновы черти. Голые ангелы. Пожелтевшие от безвременья листья. Не деревьев, нет - черновиков.
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Т.Ильясов "Знамение. Начало"(Постапокалипсис) А.Субботина "Проклятие для Обреченного"(Любовное фэнтези) О.Миронова "Межгалактическая любовь"(Постапокалипсис) Л.Джонсон "Колдунья"(Боевое фэнтези) В.Кей "У Безумия тоже есть цвет "(Научная фантастика) Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис) Д.Сугралинов "Дисгардиум 6. Демонические игры"(ЛитРПГ) Ю.Резник "Семь"(Киберпанк) Э.Моргот "Злодейский путь!.. [том 7-8]"(Уся (Wuxia)) Л.Лэй "Пустая Земля"(Научная фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Твой последний шазам" С.Лыжина "Последние дни Константинополя.Ромеи и турки" С.Бакшеев "Предвидящая"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"