Франтишек Пакута: другие произведения.

Святая Русь

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:


  
  
  
  

ФРАНТИШЕК ПАКУТА

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

КНИГА:

  
  
  
  
  

СВЯТАЯ РУСЬ.

  
  
  
  
  
  
  
  

(сказка для взрослых)

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

2011 год, город Ленинград.

  
  
  
  
  
   ЭПИГРАФ: "Люди, которые не хотят, чтобы было
   оплевано их собственное будущее,
   никогда не должны позволять себе
   плевать в прошлое своего народа".
   Франтишек Пакута.
  

От автора.

  
   Сказка небыль, но в ней намек, добру молодцу урок. Никогда не стоит воспринимать сказку, дорогой мой читатель, как сплошное суеверие и досужую выдумку сочинителя. И, тем более, никогда не надо смотреть на сказки, как хорошо отвлекающее от обыденности серой повседневности легкое интересное чтиво. Поверьте мне, дорогие мои читатели, что все сказки мира имеют под собою вполне реальную основу, и что наши любимые сказки всегда правдиво отображают быт и нравы постоянно сменяющих друг друга поколений тех или иных народов. Чтобы уже больше ни у кого из вас не возникало насчет истинности и правдивости наших сказок никаких сомнений, я предлагаю вам, друзья, внимательнее осмотреться в окружающей жизни, а то, если не лень, не помешает даже ознакомиться и проанализировать историю того или иного народа. И вы к своему ужасу увидите, что вся описанная в суеверных сказках нечисть всегда была, есть и всегда будет даже в самом необозримом будущем так называемого цивилизованного современного человечества. Не исключением из этого общего правила является и наша Россия. И как мне порою, кажется, что все эти как будто нереальные, а на самом-то деле оказавшиеся вполне взятыми из нашей реальной жизни, описанные в сказках суеверия в своей большей части присущи именно для России. Иначе, чем же еще можно объяснить подобное множество красноречиво говорящих о себе нечистых персонажей в русских народных сказках и такое подробное описание внутреннего мира всей этой погани, их нечестивых вожделений, и той их коварной изобретательности при реализации для самих себя не только противоестественных, но и противоправных, в человеческом сообществе потребностей. Но нам вряд ли стоит удивляться и, тем более, поражаться их похожестью друг на друга. Нам следует только в самом начале прочтения сказок твердо не только понять, но и уяснить, что все эти сказители списывали характеристики своих сказочных персонажей с реально существующих в жизни людей и обзывали их близким им по духу тем или иным нечистым существам. Ибо подобных негодных для жизни людей во все времена было просто невозможно обзывать гордым и, несомненно, почетным званием человека. Они всегда были самой настоящею мразью и представляют собою негодные отходы в человеческом сообществе. Но, если следовать народной присказке, что "дерьмо", находясь в воде, не тонет, то они согласно все той же теории всегда без особых проблем всплывают на поверхность воды, то есть всегда находятся в так называемой правящей остальными людьми верхушке. И это досадное для подавляющего числа честных и совестливых в жизни людей положение немало способствует распространившемуся в последнее время утверждению, что само человечество - это всего лишь досадная ошибка природы. Они-то и заставляют честных совестливых людей не только посыпать свои повинные головы пеплом, но и стыдится своим человеческим званием.
   Ну, это уже философия, а я хочу разговаривать с тобою, дорогой мой читатель, простым понятным языком. Поэтому и прошу тебя не верить и всегда подвергать сомнению любые слова официальных и не официальных краснобаев о том или об ином правителе, о том или об ином правлении. Потому что идеальных правителей и правлений на земле вплоть до сегодняшнего времени еще не бывало. Потому что при любых правлениях, если к ним присмотреться немного внимательнее, всегда можно обнаружить интересы все той же уже давно описанной в народных сказках всегда готовой ради собственной выгоды даже загубить саму жизнь на земле нечистоплотной нечисти. Они никогда и ни при каких обстоятельствах не упускают для себя подвернувшейся возможности пожить в свое удовольствие за чужой счет, при этом старательно высасывая кровь из окружающих их людей. Но не будем так категорично наводить, как говориться, тень на плетень. Многие правления в России пытались в той или иной степени, если не уничтожить, то хотя бы немного ограничить аппетиты этой поганой нечисти. Но как показывает нам опыт жизни предыдущих поколений в итоге всегда побеждает она, совершенно беспринципная, бездушная, подчиненная только законам наживы, мерзкая поганая нечисть. И только потому, что они, в отличие от честных совестливых людей, в любое время способны без зазрения совести оболгать любого, в особенности самых честных и достойных правителей, позволять себе давать самые желанные для простых людей обещания, при этом нисколько не переживая за их безусловное исполнение. Они, как и все связанное с их существованием в нашем обществе плохое и негативное, бессмертны. Они могут лишь на время в ожидании для своего расцвета благоприятных условий утихнуть и, смешавшись с порядочными людьми, показываться нам вполне нормальными людьми, но стоит хотя бы немного очередному правлению отпустить вожжи, как они снова принимаются за свое исконное дело всеми возможными способами высасывать соки из собственного народа.
   Присмотрись, дорогой мой читатель, к сегодняшнему правлению в современной России. И ты уже невооруженным глазом увидишь всех представителей описанных в народных сказках поганой нечисти. Они и сегодня, как им и полагается, на самом верху общественной жизни, управляют в собственных интересах нашей жизнью и нашей духовностью. Сейчас в России для всех этих кровососов, поганых ведьм и нечестивых колдунов самая пора, и все они с упоением высасывают кровь из русского народа.
   18 июня 2010 года. Франтишек Пакута.
  
  

ПРОЛОГ.

  
   Сколько уже наступало на земле и уходило в небытие подобных тихих и задумчиво прекрасных рассветов и закатов с тех пор, когда наша полноводная никогда не иссыхающая река времени еще не казалась для всех живущих на земле людей такой нетерпеливо бурной и неукротимою!? И сколько уже утекло по этой самой реке воистину драгоценных в нашей жизни и слишком многое в ней определяющих, но в повседневной жизни для всех нас ровным счетом ничего не значащих, мгновений!? Даже и не сосчитать!.. Но все мы, не утруждая себя совершенно излишними в подобном случае подсчетами, всегда бережно передаем священную для всех нас память о тех благословенных временах из одного поколения в другое. Память о том времени, когда человеческая жизнь на земле была еще совершенно другая, когда красное солнышко и ясный месяц еще не были в одно и тоже время так несносно жаркими или леденяще холодными в своем нарочитом безразличии к живущим на земле людям. Тогда они, совершенно не подозревая о нашем безрассудном сумасбродстве, пока еще не были разочарованы в нас, в людях. И всякий раз при виде тогда еще совсем недавно поселившихся на земле изгнанных из Рая первых людей они, восторженно вздрагивая, мгновенно озарялись благостным для всего живого на земле сиянием. Согреваясь в их теплотворных лучах, первые люди потихонечку освобождались от охватывающего их по случаю утраты привольной райской жизни отчаяния. А переполняющий всех их при этом радостный восторг побуждал людей к добропорядочной жизни и бережному отношению к окружающему их земному миру. Однако так было только в самом начале земной человеческой жизни. Ибо со временем, когда под влиянием извечной несправедливости земной жизни наши пращуры уже не могли больше под внешним благочестием скрывать присущую им бессердечность и свою неуемную страсть к разрушениям, ужаснувшиеся их деяниями на земле небесные светила от них отвернулись. И начали освещать и обогревать нашу землю скорее, так сказать, по привычке или просто по необходимости. Начиная с этого времени, они уже стали исполнять свои все определяющие в земной жизни обязанности без души или, как говорится, лишь бы день продержаться да ночь простоять. Не побуждаемые озаряющим любое творчество живого существа непременным желанием обязательно добиться в своем деле успеха они уже не могут, как раньше, благоприятно влиять на земную жизнь, а, следовательно, и на самого человека. А самих живущих на земле людей эта перемена отношения к ним небесных светил не только не остепенила, но и даже нисколько не обеспокоила. Они, не обращая на это досадное обстоятельство никакого внимания, все это время продолжали, и сейчас продолжают, совершенствоваться в своей ничем не обузданной бессердечной жестокости, уродуя до неузнаваемости вскормившую их всех землю. Но это уже будет потом, намного позже описываемых в данной книге событий, а пока еще небесные светила, земля и люди жили в мире и в полном согласии друг с дружкою. Это было еще тогда, когда извечный враг всего созданного Творцом Сатана делал свои первые попытки пробить брешь в наших благодарных Творцу за свое создание душах и отвратить наши сердца от Него. Это было тогда, когда живущие на земле люди еще вставали рано утром вместе с рассветом не по принуждению и вовсе не потому, что их понуждали к этому нескончаемые домашние дела. А главным образом только потому, чтобы поскорее наполнить свои не обуревающие, как в наше время, черной завистью от неудовлетворенности земной жизни и ненавистной злобы к своему соседу, души доброжелательностью от ласкового тепла утреннего солнышка. Да, и по вечерам они тоже чинно усаживались на завалинки, чтобы, любуясь закатывающимся угасающим солнышком, предаваться извечным размышлениям о скоротечности человеческой жизни и что ее надо проживать им так, чтобы не было впоследствии стыдно и мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Не была исключением из этого общего правила и затерявшаяся в дремучих лесах небольшая деревенька Незнакомовка, расположившаяся на краешке Глухой волости Медвежьего уезда в Забытой губернии. Все это происходило во время правления самого мудрого, самого щедрого и самого доброго за всю прославленную навек историю древней Руси царя Синеглаза, тихо и покойно царствующего в далеком от деревни Незнакомовки стольном граде Муродобе со своей ненаглядной доченькою Синеглазкою.
   Тишина и покой - вряд ли будут уместны эти слова в отношении правителя царства, границы которого было просто невозможно обозреть даже с самой высокой башенки царского дворца в стольном граде Муродобе. С нее даже обладающие острым зрением царские стражники не могли увидеть Забытую губернию, а не то, чтобы еще заметить затерявшуюся где-то в дремучих труднопроходимых лесах Медвежьего уезда какую-то еще там деревню Незнакомовку. Уже одно это заставляло царя Синеглаза тревожиться, и, как говорится, денно и нощно проводить в бесконечных думах и размышлениях о благе благодарных ему за это своих подданных. Его прозорливая переполненная искренней добротою мудрость вместе с доброжелательностью ко всем простым русским людям и, наконец, его искреннее желание счастья всем своим подданным неустанно дышали во все стороны его обширного царства-государства. И пусть не всегда вовремя, но все же, в конце концов, доходили и до самой дальней его вотчины - деревни Незнакомовки. Что было вполне достаточно, чтобы поселившиеся в этой деревеньке мужики и бабы жили в мире и согласии друг с другом, и никогда не сомневались, что этот благостный для всех них поток не иссякнет в их жизни никогда. Так и продолжали бы они жить в этой своей ничем непоколебимой уверенности, если бы уже тогда не было в земном мире возглавляемой Сатаною темной стороны человеческой жизни. Уже и тогда пытающийся бороться с этим стоящим на пути его мерзопакостных замыслов благостным для душ простых русских людей потоком коварный Сатана усиленно заселял эту забытую богом деревеньку своими нечистыми слугами. Он, зная, как брезгливы совесть, доброта и справедливость к насаждаемому им на земле лживому лицемерию, не сомневался, что только в том случае, когда навстречу этому благостному потоку со стороны деревни задует смердящий нечистый запах, прекратится его укрепляющее людские души животворное влияние. И что только тогда все живущие в этой деревеньке мужики и бабы станут более восприимчивыми к его все растлевающим и губительным для всего живого на земле поползновениям. То есть, описываемые в данной книге события как раз и происходили в самом начале нескончаемого вплоть до нынешнего времени противостояния добра и зла. Борьбы сторонников темной стороны земной жизни с продолжающим до сегодняшнего времени свое отчаянное сопротивление их напору олицетворяющим собою светлую сторону человеческой жизни на земле русским духом. Сатанинские силы из всех сил стараются подчинить его своему тлетворному влиянию, тем самым, навечно похоронить надежду всех народов земного мира на свое лучшее будущее. А русский дух, безропотно перенося все выпадающие в связи с этим на его долю тяготы и лишения, служит для всегда взирающего с восхищением на Русь остального мира ярким примером несгибаемой стойкости в непременном желании сохранить свое извечное стремление к добропорядочной жизни.
   Отяжелевший за долгий ясный день багрово красный солнечный диск, лениво подкатывая к верхушкам темнеющих в наступающих вечерних сумерках вековых деревьев, ласково отсвечивал своими к этому времени охладевшими лучиками по сморщенным временем лицам сидевшей на завалинке пожилой паре. А те, освещаясь в ответ небесному светилу сожалеющими улыбками, даже и не думали прерывать свою неторопкую беседу об обеспокоившем их родительские сердца младшем сыне Николеньке. Уже успевшее к этому времени закатиться больше чем на половину за верхушки вековых деревьев Гущара красное солнышко хмуро поглядывало в их сторону. И, поблескивая угасающими лучиками в оконных проемах избы, тихо выговаривала им за их напрасное, по его глубокому убеждению, беспокойство и сетование на своего младшего сына, которого оно уже давно приметило и успело полюбить всей своей огнедышащей душою.
   - Так-то оно так, - негромко вздыхали ему в ответ Филимон с Агафеною, - но живущий на земле человек не должен хоть чем-то разительно выделяться из основной массы живущих рядом с ним людей. А наш сын, уподобившись белой вороне, рискует быть не только непонятым, но и осмеянным, окружающими его людьми.
   Однако, несмотря на свое постоянное о нем беспокойство, они тоже, по большому счету, были согласны с немым укором красного солнышка. У них не было ни одной причины обижаться на свою уже прожитую ими жизнь, а поэтому могли считать себя вполне счастливыми людьми. Прожив все эти годы своей совместной жизни, как говорится, в любви и согласии, они вырастили и воспитали себе на радость, а соседям на удивление, трех удалых молодцов. И всякий раз, с любовью оглядывая статные фигуры своих красавцев, или с трепетным волнением наслаждаясь их вниманием и уважительной покорностью воле своего батюшки и своей родимой матушки, их родительские сердца наполнялись благодарностью к Творцу за подобный щедрый дар. А они сами переполнялись уверенностью, что их старость будет безоблачной и наполненной таким радостным и желанным для всех матерей и отцов всего мира счастьем видеть добропорядочную жизнь своих возмужавших детей.
   Филимон с Агафеною все эти годы старались делить свою родительскую любовь между своими детьми поровну, чтобы никто из них впоследствии не мог считать себя обойденным или лишенным их внимания. Но так уж повелось на нашем белом свете, что среди хороших людей всегда можно найти самого лучшего, а среди лучших выделить самого достойного. Поэтому, согласно этой простой житейской логике, самым умным и самым рассудительным из их трех сынов считался старший сын Костусь. Другого такого парня, по всеобщему мнению всех деревенских мужиков и баб, не только во всей деревне, но и даже во всей Глухой волости днем с огнем не отыскать. Рослый широкоплечий молодец отличался завидной неутомимостью в нелегкой крестьянской работе и приятной уважительностью с ласковым обхождением не только со старшими и пожилыми людьми, но даже и с теми, кто был немного его моложе. Костусь считался самым завидным женихом среди всех деревенских парней, и все заневестившиеся девушки втайне о нем вздыхали. Но он, к их явному сожалению, все еще был одинаково приветлив со всеми деревенскими девушками, заставляя всех их терзаться сомнениями и проводить короткие летние ночи в неутешных рыданиях. Он всем нравился, и все односельчане, наперебой, нахваливали его довольно улыбающимся им в ответ родителям. Так что, Филимон Степанович был вполне искренне уверен, что ему со своим первенцем повезло, а, вот, Агафена.... Она почему-то, к его явному недоумению и неудовольствию, не разделяла вместе с ним этой уверенности. Пристально наблюдая за не дающим ей для этого ни одного повода Костусем, она постоянно ожидала от него какого-то порочащего всю ее семью поступка. И от одного только предчувствия подобной для него возможности ее материнское сердце холодело и, предсказывая ей беду, усиленно билась. Что-то чуяло у нее самое чуткое и самое любящее во всем мире материнское сердце. И она, стыдясь этого постоянно терзающего ее подозрения к своему старшему сыну, уже неоднократно нещадно сама себя ругала. Да, и какая мать осмелится сотворить на свою родную кровинушку подобную напраслину! А ее, в чем она не только не могла, но и вряд ли хоть когда-нибудь решится признаться своему мужу, в последнее время по ночам начали тревожить и донимать вновь ожившие в ней прежние ощущения как будто бы Костусь и вовсе не ее сын. И при этом ее любящее сердечко переполнялось такой щемящей тоскою о ком-то другом, уже давно безвозвратно для нее утраченном, что Агафена молча, чтобы не потревожить спящего мужа, до утра заливалась горючими слезами. Все это было тем более странным, что ей и самой было просто невозможно объяснить себе: о ком это она так сильно убивается, тоскует и страдает.
   - Я плохая мать! - молча ругала она саму себя, стоя на коленях перед тускло отсвечивающей в божнице лампадкою. - Всем нравится мой Костусь, а я все еще не могу признать его своим сыном и полюбить!
   Но развешенные в божнице иконы, как всегда, лишь только смотрели на нее с немым укором, но не могли или просто не хотели помочь ей развеять свои сомнения, чтобы уже окончательно утвердиться в этом так сильно беспокоившим ее в последнее время вопросе.
   Вот и сейчас она, рассеянно поддакивая в чем-то убеждающем ее Филимону, снова и снова возвращалась к тому, что происходило с нею двадцать лет назад. Двадцать лет - по человеческим меркам срок немалый и уже мало кто из людей смог бы вспомнить, что именно происходило с ним двадцать лет назад, но только не Агафена. Для нее события двадцатилетней давности так сильно запечатлелись в памяти, что она может не только все вспомнить, но и даже представить себе все происходившее с нею тогда до мельчайших подробностей. Да, и как же она может позабыть о них, если именно двадцать лет назад она и родила своего старшего сына Костуся.
   Акулина Варфоломеевна, деревенская повитуха, подняла завернутый в чистую холстинку орущий комочек и протянула его молодой маме. Агафена и раньше, с нетерпением дожидаясь, когда она сможет взять в руки и прижать к своей груди зародившееся в ней живое существо, часто представляла про себя это долгожданное мгновение, но она даже и представить себе не могла, что эта их встреча ее не обрадует, а только напугает. Она все еще крепко держит в своей памяти, с каким просто невероятным трудом ей удалось подавить в себе этот мгновенно охвативший ею тогда испуг и какую-то все еще неясную для нее тревогу при виде только что народившегося ее собственного младенца. Но она тогда сумела справиться с собою и молча с плохо наигранной ласковостью взять малютку на руки. Боятся своего родного дитяти, что еще может быть ужаснее для только что родившей его матери?! Нет, что сейчас не говори, а охватившее Агафену тогда чувство уже просто невозможно описать простыми человеческими словами! И не приведи к этому наш всемилостивый Господь, чтобы подобный уже пережитый ею ужасный по своим последствиям на всю ее дальнейшую жизнь испуг смогла ощутить в себе хоть какая-нибудь другая женщина! Добросердечная Агафена никому не желает испытать в своей жизни хоть что-нибудь подобное. Но самым ужасным для нее тогда был, конечно же, не сам этот ее испуг, а скорее то, что она тогда не понимала и не могла объяснить для самой себе причины своего испуга, как не может она это сделать для себя и сейчас. Да, и как же ей, бедняжке, было понять и объяснить для самой себя эту причину, если ее никто не посвятил в предшествующие ее родам ночные события. И хорошо, что она ничего о них не знает. Иначе, она испугалась бы тогда только что народившегося младенца намного сильнее, а ее нынешние страдания были бы намного горше ее сегодняшних сомнений. Истинную правду утверждают умудренные долгой жизнью люди, что излишние знания бывает, не только отягощают человеку душу, но и навсегда лишают его покоя.
   Мягкий свет осветившейся в ту ночь полной луны, охотно поигрывая с притаившимися в густых зарослях уставшими за светлый день лесными зверьками, тускло освещал притихший в ночной мгле Гущар. Неторопливо поднимаясь по потемневшему после захода красного солнышка небосклону, у разгорающейся с каждым очередным мгновением все сильнее луны время от времени появлялась возможность заглядывать в самые укромные уголочки леса. Заглядывать именно туда, где как раз в это время и устраивались на ночной отдых мелкие лесные обитатели. Потревоженные ласковыми прикосновениями ее волнующими на земле все живое трепетными лучиками спящие зверьки, вдруг, совершенно для себя неожиданно обнаружив, что их ночное пристанище раскрыто, испуганно вскакивали с нагретого места. И еще долго метались из стороны в сторону в поисках более надежного укрытия. Эти их ночные переполохи выглядели со стороны не только смешно, но и очень забавно. И смешливая луна в отличие от самих зверьков, наблюдая с высоты небес за их пугливой суетою, веселилась за их счет до тех пор, пока те снова не находили себе пристанище под каким-нибудь трухлявым пенечком. Но, несмотря, что все их суетливые метания из стороны в сторону выглядели довольно забавными, они не очень-то впечатляли уже давно привыкшую к подобному их поведению томную луну. Хотя, иногда, неблагодарная и к самой луне судьба загоняла спугнутых ею зверьков в такие угрожающие их жизни обстоятельства, что им поневоле приходилось устраивать даже самые настоящие гонки. И тогда луна уже не только заливалась неудержимым хохотом, но и в порыве мгновенно охватывающего ее в таких случаях восторга даже позволяла себе, задерживаясь в какой-нибудь точке небосклона, немного попрыгать на одном месте. Вот и сегодня, напуганная луною очередная жертва выскочила на открытую полянку, над которой как раз в это время кружилась в поисках добычи сова. Смертельно напуганный зайчик, бросаясь из стороны в сторону, метался по полянке в поисках спасительного для себя выхода, как угорелый. Но при виде такого лакомого кусочка возбужденно засверкавшая в ночной мгле своими выпученными глазами сова была настороже. Она всегда успевала перегородить резко меняющему свои направления зайцу дорогу в спасительные для него кустики. Бедный зайчик, испуганно попискивая в предчувствии своей скорой ужасной кончины, лишь бы не попасть в острые коготки своего смертельного врага от отчаяния бросился под ноги только что вышедшего на полянку высокого темноволосого мужчины. И это уже было совсем неожиданно не только для не отводившей своего томного взора от заинтересовавшего ее ночного переполоха луны, но и для самой совы. Неожиданный поступок отчаявшегося зайца до того возмутил ночную охотницу, что она, не подумав о собственной безопасности, с пронзительным уханьем закружила над головою одетого в длинный темный плащ мужчины. Но не надолго, ибо всего лишь через одно мгновение на лесной поляночке снова установилось тишина. Да, еще такая, что веселившаяся над показавшимся ей очень забавным ночным происшествием луна примолкла и в недоумении уставилась на землю, не понимая, что же там могло произойти еще. Из-за чего это все участники не так уж и часто предоставляемого ей судьбою увлекательного ночного переполоха так быстро угомонились. Она надеялась, что настоятельно требующая возврата своей законной добычи еще не отошедшая от охотничьего азарта сова тут же набросится на так, некстати, появившегося на полянке мужчину. Она хотела и требовала продолжения своего веселья, но разворачивающиеся на лесной полянке события пошли по совсем другому сценарию. Отшвырнув ногою оцепеневшего от ужаса зайца, мужчина бросил в сторону совы такой взгляд, что та, мгновенно угомонившись, улетела от беды подальше с полянки. Опомнившийся заяц тут же юркнул в спасительные для него кустики, а не обращающий на него внимания мужчина подошел к росшей в самой середине полянки молодой осинке. Немного разочарованная в своих ожиданиях луна, заинтересовавшись совсем уж для нее неожиданной развязкою ночного происшествия, продолжала напряженно всматриваться во все происходящее на земле, освещаясь при этом все сильнее и сильнее.
   Остановившийся возле осинки мужчина окинул изучающим взглядом ее покрытые редкими листочками веточки кроны и, удовлетворенно крякнув, протянул к ней свои руки. Набежавший легкий ветерок тут же зашелестел ее скорбно встрепенувшимися листочками. И осинка, сильно забив блеклым в ночной мгле стволиком, начала потихонечку склоняться перед насмешливо взирающим на нее мужчиною, а потом и закапала в его подставленные ладони своими извечно горькими слезами. Падающие в ладони слезинки, мгновенно затвердевая, превращались в какую-то непонятную для удивленной всем происходящим на земле луны пульсирующую живую массу. Впитывая в себя непрерывно стекающие с веток осинки все новые и новые слезинки, эта зародившаяся в руках мужчины пульсирующая масса непрерывно совершенствовала свою форму, пока не превратилась в испускающие из себя немыслимо громкие вопли грудного младенца. Заслышав которые, все живое вокруг лесной полянки в ужасе замирало и торопливо убегало от нее куда-нибудь подальше. Однако самого державшего на руках этого грудного младенца мужчину эти его немыслимые для любого другого живого существа вопли не только не смущали, но, по всей видимости, нисколько не тревожили. С мрачно-торжествующей ухмылкою он окинул только что сотворенного им младенца внимательным взглядом и, наткнувшись на черные до половины на руках и на ногах ногти, недовольно поморщился.
   - Таким тебя, мой дружочек, эти слишком уж привередливые люди своим не признают, - негромко пробормотал он вслух.
   Недолго думая, он бросил продолжающего издавать из себя пронзительные вопли младенца в ближайший сугроб и скороговоркою зашептал слова нечестивого заклинания.
   - Зачем этому мрачного вида мужчине понадобилось расходовать столько чудотворной энергии только для того, чтобы заморозить сотворенного им младенца в сугробе? - недоумевала по поводу слишком уж странного, по ее мнению, его поступка еще более заинтересовавшаяся всем происходящим на земле луна.
   Но сотворенный из горьких осиновых слез младенец оказался, на удивление, морозоустойчивым. Он, вопреки ожиданиям луны, даже будучи брошенным в сугроб не испытывал от соприкосновения своего голого тельца с промерзлым снегом никакого беспокойства. А совсем наоборот, как было хорошо видно с высоты небес луне, это устроенная ему мужчиной холодная купель пошла младенцу явно на пользу. Внимательно прислушиваясь к зашептавшему над ним слова нечестивого заклинания мужчине, он даже начал потихонечку успокаивался. И уже совсем скоро из сугроба вместо диких воплей послышались вполне обычные звуки плачущего человеческого младенца. Довольно ухмыльнувшийся мужчина снова взял его на руки и с удовлетворенным причмокиванием убедился, что от былой черноты на ногтях у только что сотворенного им младенца не осталось и следа.
   - А сейчас мне еще следует добавить тебе, мой дружочек, немного кротости и мужского обаяния, - подумал вслух мужчина, подходя к росшей на краю полянки по соседству с кленом березке.
   Одного его взгляда было достаточно, чтобы лесные красавцы покорно опустили к нему веточки своих пышных крон, показывая этим строго посмотревшему на них мужчине, что они повинуются его темной воле и нечистому желанию. Но эта их покорная готовность к повиновению длилась недолго. Охватившее их омерзение от близости к ним нечистого вскоре перебороло их ужас перед недовольно поморщившимся мужчиною. И они, брезгливо забившись мелкой дрожью, торопливо от него отшатнулись.
   - Я требую полного повиновения! - прикрикнул на березку с кленом разъяренный неожиданным для него их упрямством мужчина.
   Но гордые деревья, даже рискуя переломить свои недовольно затрещавшие стволики, еще больше откинули от него веточки своих пышных крон.
   - Зух! Раббин! Каин! Абель! - громко выкрикнул побагровевший от охватившей его при этом ярости мужчина и протянул в их сторону грудного младенца.
   Продолжающие нервно подрагивать от омерзения несчастные деревца были вынуждены повиноваться его нечистой воле. Но они, все еще выражая свое непокорство, намеренно медленно выпрямились, и опустили на младенца свои понурые веточки. Не имея больше сил сопротивляться его нечистой воле, они, уже не думая о самих себя, старательно наполняли маленькое тельце добротою и любовью, которые, по их глубокому убеждению, будут способны в дальнейшем нейтрализовать все присущее младенцу с рождения зло. И это их твердое намерение, как отметила про себя наблюдавшая за всем происходящим на земле луна, в большей части удалось. Иначе, зачем это было слишком поздно, по ее мнению, спохватившемуся мужчине торопливо выдергивать младенца из их объятий.
   - Довольно! - недовольно буркнул он, окидывая все еще тянувшуюся своими веточками к младенцу березку неприязненным взглядом. - Я хотел всего лишь немного приглушить в нем присущее ему с рождения зло, а делать его святым мне без надобности.
   Опечаленные, что им так и не удалось до конца исполнить свое намерение, деревья еще ниже склонили к долу свои понурые веточки. Березке и клену было не то, что жаль, только что затраченных своих жизненных сил, но им очень не хотелось показывать нечестивому Сатане, что они кое-чего в облагораживании грудного младенца все-таки добились. Испуганно ойкнувшая луна, больше уже не желая не только видеть, но и ничего знать о том, что произойдет на освещаемой ею земле дальше, тут же поторопилась спрятаться за первым набежавшем на нее облаком
   Черные лохматые тучи, верные вестники приближающейся весны, неторопливо заполонили своими уродливыми тушами небеса, погружая просыпающиеся от зимней спячки окрестности в непроглядный мрак и тревожащую на земле все живое напряженную тишину. Специально напущенный в эту ночь нечистою силою на все окрестности возле деревни Незнакомовки непроглядный мрак быстро укутал в темные покрывала все деревенские избы, переполняя населяющих ее духов и живых людей тягостными ощущениями неясной тревоги. И испуганно съежившаяся деревня уже прямо застыла в тревожном ожидании для себя скорой неотвратимой беды, а принявший сторону тьмы бог сна Гипноз торопливо навеивал на мужиков и баб леденящие живую плоть кошмарные сновидение. Учуяв родной им смрадный запах приближающегося к деревне нечистого, взбудоражились особенно злобствующие в такие темные ненастные ночи на деревенском кладбище нечестивые мертвецы. Больше уже не в силах продолжать злобствовать и скрежетать от прямо распирающей их в такую пору съедающей изнутри ненависти ко всему живому на земле зубами в одиночестве, они один за другим начали выходить из своих могил. И, кутаясь в полагающие им белоснежные саваны, злобно заурчали, поглядывая с нетерпеливою жаждою в сторону бывшей им когда-то родной деревни. Почуяв своими оголодавшими в темных могилах желудками близость так лакомой им всегда живой плоти, их неодолимо потянуло в сторону темнеющих неподалеку от кладбища изб.
   - Давайте, друзья, немного попугаем своих неблагодарных потомков! - выкрикнул в запальчивости самый из них нетерпеливый и осекся.
   Эта же выманившая их из могил темная сила запрещала им раньше времени понапрасну будоражить мужиков и баб. И они были вынуждены с громким недовольным урчанием отойти от кладбищенской ограды к своим могилам, чтобы до наступления скорого рассвета в неистовстве разрывать свои мертвецкие саваны на мелкие шматки.
   Сама деревня Незнакомовка и все вокруг нее живое и неживое уже прямо дышало скорой непоправимой бедою, но это так сильно угнетающее всех тревожное ощущение не могло пробиться к спящей на полатях рядом со своим возлюбленном супругом тридцатилетней Агафене. Да, и не могло оно в это время к ней не только пробиться, но и даже потревожить, сладко улыбающуюся во сне молодуху. Потревожить ее в то время, когда Агафена в последние перед этой ночью дни с нетерпением дожидалась появления на белый свет своего первенца. Переполнившее все ее красивое тело безграничное счастье от уже совсем скорого материнства было неподвластно темным силам. И омрачить его скорой бедою была не в состоянии ни одна даже самая могущественная на земле сила.
   Нет, и нет, Агафена не засиделась в свое время в девках. Она вышла замуж за старше ее на десять лет степенного Филимона Степановича, как и полагалось, в семнадцатилетнем возрасте. Вряд ли она тогда, выходя замуж, была влюблена в своего будущего мужа. Она полюбила его уже во время их совместной жизни, и сейчас, прожив с ним ровно тринадцать лет, она уже не могла представить себе даже жизни без своего Филимона. Не так уж и часто выпадает на долю крестьянской девушки ласковый заботливый муж, и Агафена могла бы считать себя вполне счастливою, если только могла родить своему мужу ребеночка. Любящий ее Филимон старался ничем не высказывать своего недовольства, но она сама постоянно ощущала свою невольную перед ним вину. И это острое осознание своей несостоятельности, как женщины, омрачало выпавшее на ее долю женское счастье. Сколько бессонных ночей провела она в горьких неутешных рыданиях, и сколько земных поклонов отбила она в церкви у алтаря, но строго смотревший на нее Господь бог был неумолимо глух к ее мольбе. И только тогда, когда они уже свыклись со своей бедою, и перестали даже надеяться, Он, смилостивившись над ними, позволил Агафене ощутить зародившуюся в ней новую человеческую жизнь.
   О! И в какой же неописуемый восторг пришел узнавший о ее беременности Филимон! Он и раньше любил побаловать свою ненаглядную женушку, а, узнав, что скоро станет отцом, он уже и дыхнуть на нее опасался. А не чующая под собою от переполняющего ее счастья ног Агафена впервые за все время их совместной жизни, наконец-то, в полной мере осознала себя любимой и любящею женщиной. Омрачающая до этого ее счастье острое осознание своей ущербности, как женщины, и виновность перед своим мужем исчезла. И она, с наслаждением окунаясь в откровенно завидующие ей глаза соседок, радовалась только что появившейся в ней и еще до конца ею не осознанным материнством. Девять месяцев сплошного счастья - это уже слишком много для простой смертной женщины. Любая другая на ее месте давно бы забеспокоилась, и заклинаниями попыталась бы отогнать от себя падких на людское счастье нечистых духов. Да, и хоть чем-то другим уберечься от заклятия недобрых завистливых людей. Но разве способны хоть когда-нибудь подумать о приближающейся к ним скорой беде истинно счастливые люди?! Нет, и нет! Они об этой так часто омрачающей жизнь людям опасности, а, иногда, делая ее для всех нас просто невыносимою, в это время даже и не вспоминают! Им все время кажется, что их счастья, как и их жизнь, будет продолжаться вечно. Что этими неожиданными бедами обычно страдают только те, кто не хочет думать о своей будущей жизни, и кто не привык задумываться о том, как он будет жить в завтрашнем дне. И никто не сможет им доказать, что они глубоко ошибаются, что вечного счастья в нашей, как всегда, переполненной горькими разочарованиями жизни просто не бывает. Что, как бы ты в этой жизни не остерегался и не пытался страховать себя от возможных в будущем для тебя так называемых черных дней, идущая рядом с людским счастьем рука об руку беда в любую минуту может свалиться на тебе, как летний снег на голову. И что эта проклятая богом и людьми опасность потому и называется бедою, что ты всего лишь за одно мгновение можешь лишиться всего, что копил долгие годы, или самого главного для тебя и дорогого, без чего вся твоя дальнейшая жизнь уже теряет всякий смысл. В этом отношении мы все должны твердо уяснить для себя одну простую истину, что на этом белом свете еще никому не удавалось прожить, как говорится, без сучка и задоринки. Что своим счастье, как и хмельным вином, надо пользоваться в меру, а, главное, быть всегда готовым, когда понадобиться, бороться за него не на жизнь, а на смерть. В противном случае расплата для забывшихся об этом предупреждении людей будет немедленной и зачастую, как нам показывает опыт жизни множества людей, уже ничем непоправимой. Поэтому мы в своей жизни ни в коем случае не должны упиваться своим счастьем, как говорится, до потери сознания, чтобы забыть о том, что где-то, совсем близко, нас может подстерегать беда.
   Но счастливая Агафена не знала или не помнила об этом строгом напоминании, и в эту роковую для нее ночь ей снились одни только приятные созвучные ее настроению сновидения. В них она видела себя маленькой девочкою, бегущей по усеянному белоснежными цветами лугу. Наклоняясь, она рвала их, пока не набирала их полную охапку. А потом, подбросив свой пахнувший сладким нектаром букет высоко в небеса, с удовольствием подставила свою захмелевшую от переполняющего ее счастья голову под их благоухающую белоснежную струю. Приснившиеся ей белоснежные цветы олицетворяли собою ее мечту о земном счастье, и она во сне просто не желала ограничивать себя в его проявлениях. И подброшенные в воздух цветы все падали и падали по ее распущенным волосам на ее оголенные плечики.
   - Повелитель, меня прислал к тебе на помощь Азазель, - окликнул при выходе на опушку леса мужчину нежный бархатный голосочек.
   Обернувшись в его сторону и. увидев приподнявшийся над кустарником в образе прекрасной девушки с черными волнистыми волосами призрак, мужчина недовольно буркнул:
   - Я не нуждаюсь в миражах!
   Но его неудовольствие не смутила показавшуюся ему девушку. Довольно заулыбавшись, она, слегка раздвинув ветки кустарника вполне телесными ручками, вышла к продолжающему хмуриться мужчине. Легкая тень узнавания промелькнула по сумрачному лицу упершегося в нее изучающим взглядам мужчины. Она и на самом деле было бы просто прекрасна в своей восхитительной ногате, если бы не уродующие ее длинные свисающие до пят обвислые груди. Но сейчас они у нее, то ли из-за излишней стеснительности, чем эта фея пустыни, как уже было известно мужчине, не страдала, то ли из-за того, что была представлена самому повелителю тьмы, были слегка прикрыты такими же длинными волосами. Но смотревшего сейчас на нее в упор мужчину все эти ее достоинства и недостатки не интересовали. Он сейчас видел и любовался только одними ее венчающими длинные тонкие изящные пальчики острыми коготками, с помощью которых эта прелестная бестия могла почти мгновенно извлекать из человеческого тела все, что ей только заблагорассудится. Поэтому он в эту ночь, остро нуждаясь именно в этих ее способностях, специально вызвал ее к себе.
   - Я приветствую тебя, албаста! - коротко бросил ей удовлетворивший свое любопытство мужчина и, повелительным взмахом руки поманив ее за собою, торопливо зашагал в сторону уже совсем от них близкой деревни Незнакомовки.
   Быстро проскочив по деревенской улочке, он завернул на подворье Филимона Степановича, и уперся испепеляющим взглядом в преградившего ему дорогу домового. Выскочивший к нему навстречу домовой, по всей видимости, не ожидал, что на подворье завернет сам повелитель тьмы, а поэтому при виде Сатаны его первоначальная решимость немедленно выпроводить со двора непрошеного гостя мгновенно испарилось. С его лица тут же исчезла присущая всем домовым задиристость и плохо скрытая угроза, и он, испуганно замявшись, в растерянности смущенно переступал с ноги на ногу. Однако, как бы там ни было, но впускать Сатану в избу, в которой жил его потомок, он тоже не решался. А упершийся в него негодующим взглядом Сатана настоятельно требовал от него сделать это. И это их молчаливое противостояние затягивалось, пока потерявший терпение Сатана не прикрикнул на расстроенного складывающейся не в его пользу ситуацией домового:
   - Ну, и долго мне еще ждать твоей, домовой, покорности своему повелителю!
   - Ваше величество..., - через силу выдавил из себя упавший перед ним на колени домовой.
   - Не медли! - оборвал его недовольно поморщившийся Сатана. - Не думаешь ли ты, голубчик, что я не слышу, как твои подручные скребутся возле своих драгоценных потомков?! Но все их потуги напрасны! Это моя ночь! Не испытывай моего терпения, дружочек!
   Задрожав всем телом, как осиновый листок, домовой повернулся к входной двери, но до того долго возился с несложным деревянным запором, что снова вызвал неудовольствие повелителя тьмы. В конце концов, дверь, негромко скрипнув, растворилась, и Сатана с албастою вошли в избу. Отчаянно гремевшие горшками остальные домовые тут же юркнули под печку и, сейчас, с неприязнью поглядывали оттуда на непрошеных гостей.
   - Мне необходимо, чтобы ты, албаста, извлекла из утробы этой женщины младенца, а взамен вложила ей моего сына, - тихо проговорил Сатана, указывая албасте на спящую Агафену.
   Та, молча, приняла у него сотворенного из горьких осиновых слез младенца и занялась под строгим надзором не сводящего с нее глаз Сатаны привычным для себя делом.
   Подброшенная вверх Агафеною очередная охапка цветов высоко взлетела над пышущим сочными бутонами непрерывно цветущих цветов лугом и, предвкушая уже совсем скорое для нее удовольствие, Агафена в его ожидании даже закрыла свои очаровательные глазки. Однако на этот раз цветы не упали на ее уже сладко кружившуюся от переживаемого ею счастья головку. Не понимая, куда же это они могли подеваться, Агафена открыла глаза и посмотрела вверх. Только что подброшенных ею цветов над нею уже не было и в помине.
   - Что же такое могло произойти с моими цветами? - растерянно пробормотала она, переводя свой ищущий цветы взгляд с голубых небес на цветущий луг. - Ой, да, что же это такое!? - вскрикнула объятая ужасом Агафена: только что брызжущие во все стороны пьянящим ароматом цветы иссохли, а набежавший на луг буйный ветерок начал безжалостно изламывать в труху их почерневшие лепестки. - Всемилостивейший боже, возврати ко мне мой цветущий луг! Я не хочу видеть это запустение! Пусть все вокруг меня цветет, а не иссыхает! - возмущенно выкрикнула испугавшаяся за свое счастье Агафена и, пытаясь из всех своих сил поскорее сбросить с себя это ненавистное ей сновидение, уже где-то на полпути к бодрствованию ясно ощутила чужое проникновение в свою утробу.
   Всего ожидал домовой от неожиданного прихода повелителя тьмы, но только не того, что сейчас происходило на его глазах. Пришедшая вместе с Сатаною албаста, ловко поддев своими острыми коготками уже почти готового народиться младенца у хозяйки избы, вытащила его из ее утробы, а взамен сунула ей сотворенного Сатаною из горьких осиновых слезинок ребенка.
   - Какой красавец, - подобострастно захихикала она, передовая младенца Сатане, а сама, стараясь делать, как можно, незаметней, ухватилась за особо лакомое для нее легкое спящей Агафены. Не выдержавший домовой схватил стоящий на полке глиняный горшочек и, с размаха швырнув его на пол, разбил. Разъяренный Сатана бросил в его сторону свой испепеляющий все живое на земле пронзительный взгляд, но тот, не побоявшись его, указал своей лохматой лапою на албасту.
   - Что ты делаешь, негодница! - гневно выкрикнул все понявший Сатана смутившейся албасте. - Мне это женщина нужна живой, а не мертвой!
   Разнесшийся по всей избе грохот от разбившегося горшочка окончательно разбудил Агафену, и она, громко завопив, затрясла лежащего рядом с нею своего мужа.
   - Утащили! Они украли его, изверги проклятые! - сквозь рыдания выкрикнула она ничего не понимающему Филимону.
   - Что они могли украсть у нас, моя радость? - попытался выяснить причину слез своей ненаглядной женушки засуетившийся вокруг нее Филимон.
   Но прошло еще немало времени, прежде чем она смогла выдавить из себя переполненные горьким отчаянием и неутешным горем тихие слова:
   - Они украли нашего ребеночка....
   Пожавший в недоумении плечами Филимон, для пущей уверенности, приложил ухо к животу своей забившейся в неутешных рыданиях жены и прислушался.
   - Он внутри тебя, моя душенька, - ласково проговорил он своей недоверчиво покосившейся на него Агафене, - я даже слышу, как он внутри тебя дергает ножками. Тебе это все, наверное, просто приснилось, радость моя.
   Смутившаяся Агафена уже и сама прислушалась к тому, что творилось в ее животе. Безо всякого на то сомнения там уже снова нетерпеливо шевелилось живое существо, но оно уже не был таким, как прежде, не было таким, каким она уже знала его за последний месяц. И это его, пусть и самое незначительное, изменение в поведении не позволяло ей успокоиться и окончательно поверить, что шевелящийся сейчас в ее животе существо ее кровинушка, ее долгожданный ребеночек. Неутешной Агафене почему-то все время казалось, что даже сама ее утроба не соглашается с его присутствием в ней, что если бы она была в состоянии это сделать, то непременно извергла бы чуждого ей младенца из себя. Но как объяснить ей это своему смотревшему на нее, как на умалишенную, мужу? Как ей высказать ему все свои тревоги и подозрения, какими словами она может убедить его в своей правде? Да, и что он мог ей присоветовать или помочь, даже если бы и поверил? Агафена опустила свою поникшую головку на его широкую грудь, и тихо оплакивала постигшее ее горе. А ничего не понимающий Филимон все гладил и гладил свою ненаглядную женушку, пока коварный Гипноз снова не погрузил их в тревожный сон.
   Успокоенный насчет дальнейшей участи подброшенного им младенца Сатана окинул неприязненным взглядом домового с албастою и торопливо вынес вытащенного албастою из материнской утробы человеческого ребенка из избы.
   - Господи! - негодующе выкрикнул упавший перед почивающим на престоле Творцом архангел Гавриил. - Беда, Господи!
   - Ну, что там еще могло случиться на этой земле? - поинтересовался недовольно поморщившийся Творец.
   - Невиданное доселе злодейство совершилось на земле, Господи! - воскликнул Гавриил и поведал Творцу о только что совершенном злодействе Сатаною.
   - Вот, видишь, Гавриил, до чего может довести падшего ангела Гордыня, - назидательно буркнул ему в ответ Творец и, немного отпив из стоящей перед ним наполненной нектаром чаши, добавил. - Недаром я провозгласил считать Гордыню одним из самых смертных грехов.
   - Но, что станет с уворованным невинным младенцем, Господи! - вскричал не очень-то удовлетворенный ответом архангел.
   - Он вырастет хорошим человеком, а со временем снова возвратиться в отчий дом, - молвил в ответ архангелу Творец. - К тому же Я подарю его родителям в утешение еще двух сыновей, один из которых еще при жизни будет отмечен Моей благодатью.
   - Но как Ты, Господи, поступишь с осмелившимся на подобное святотатство преступником?! - продолжал уточнять искренне возмущенный Гавриил.
   - Крушение всех его нечестивых задумок станет для бывшего серафима не только тяжелым наказанием, но и хорошим уроком на будущее, - глубокомысленно проговорил Творец, и все присутствующие у престола ангелы принялись громко восхищаться Его мудростью.
   Начавшие утром схватки разбудили Агафену и вынудили Филимона бежать за деревенской повитухою. Скоро собравшаяся пожилая женщина закружилась возле орущей Агафены, но так как пригревшемуся в ее утробе сыну Сатаны не хотелось ее покидать, то у нее ничего не получалось.
   - Беги в церковь и попроси батюшку раскрыть царские врата! - выкрикнула повитуха смущенно переминающему с ноги на ногу Филимону.
   - Не оставляй меня одну! - прокричала не согласная с повитухою Агафена и ухватившись за его руку удержала возле себя.
   - Я скоро вернусь, душенька моя, - пробормотал, потихонечку освобождаясь из ее руки, Филимон, - а ты потерпи еще немного.... Скоро тебе полегчает....
   - Святой отец! - вскричал он, вбегая в поповский дом. - Раскрой царские врата, а то моя жена не может никак разродиться!
   - Хорошо сын мой, - согласно буркнул ему в ответ, пересчитавший сунутые ему Филимоном медные пятаки поп и, выйдя из своих покоев, засеменил в церковь.
   - Полегчало ли тебе, моя радость, хотя бы немножко? - уточнил у жены возвратившийся Филимон, но та только ловила раскрытым ртом воздух, да тяжело дышала.
   Агафена, в отличие от своего мужа и повитухи, прекрасно осознавала для себя, почему у нее такие тяжелые роды. Ей было тяжело и больно не только потому, что она не могла справиться с заупрямившимся младенцем. Она даже была уверена, что стоит ей только захотеть, как этот уже вконец измучивший ее младенец сразу же народится. Но что-то, внутри нее, сдерживало ее, не позволяло ей разрешать этому младенцу нарождаться на белый свет. Оттого и боли у нее были нестерпимо резкими, но она была согласна потерпеть их и дальше, лишь бы это пугающее ее живое существо никогда не увидела белого света. Она, о чем не желала признаваться даже самой себе, в мыслях желала, чтобы этот почему-то ненавистный ей ребенок народился мертвым.
   - Пусть он задохнется во мне и умрет, - уже не раз ловила она себя на подобном святотатстве, - пусть он меня всю измучит, но зато у меня уже не будет больше насчет него никаких сомнений. Все равно, я его никогда не полюблю, и вряд ли хоть когда-нибудь признаю своим.
   Подобные позорящие ее мысли проскальзывали в ее голове непроизвольно, как бы помимо ее воли и желания. И всякий раз, когда Агафена ловила себя на них, она тут же начинала бранить саму себя и укорять.
   - Какой же я буду после этого матерью?! - гневно обличала она саму себя. - Сколько годочков я слезно умоляла своего Господа послать мне ребеночка, а сейчас, когда он уже готов появиться на белый свет, я от него отказываюсь....
   Долго еще мучилась она, терзаясь противоречивыми сомнениями, пока уже совсем измучившаяся с нею повитуха не потребовала от Филимона заставить свою жену бить пятками по порогу избы. И это было уже так нестерпимо для совершенно измученной своими внутренними переживаниями и просто невыносимой болью Агафены.
   - И долго ли вы еще будете меня, бедную и несчастную, мучить и заставлять делать всякое непотребство! - с негодованием выкрикнула посчитавшая себя глубоко оскорбленной Агафена, когда Филимон попытался взять ее на руки, и перестала сопротивляться.
   Она уже больше не только не сопротивлялась, но и даже, поднатужившись, сама помогла к этому времени отчаянно рвущемуся наружу младенцу появиться на белом свете. Засуетившийся возле своей женушки Филимон поднес к ее иссохшим губам стопку водки, и она, до этого никогда ее не пившая, с жадностью выпила все содержимое стопки до дна.
   - Кто? - еле слышно прошептала она, не испытывая никакого желания даже взглянуть на новорожденного.
   - Ты, молодуха, родила сына, - недовольно буркнула, перерубливая на поданной ей Филимоном книге пупок ребенка, повитуха.
   - А я надеялась, что будет дочка, - чтобы хоть что-нибудь сказать в ответ, проговорила Агафена и, обессилено откинув голову на подушку, умолкла.
   - Дочка, моя милая, горючая слезка, - ответила ей приговоркою, неодобрительно покачав головою, повитуха.
   Посмотревшая в ее сторону Агафена увидела, что та, то ли по рассеянности, или совсем по другой причине, перевязывает пупок ребенку пряжею не из моторки, как полагалось, а из плоскони.
   - Ну, и пусть себе не плодиться, - устало подумала она про себя, не желая поправлять усталую пожилую женщину.
   - Подержи его, пока твой муж не согреет для купания воду, - устало буркнула повитуха, протягивая Агафене младенца, но та только с ужасом отшатнулась от своего мучителя.
   - Тебе плохо, Агафенушка?! - участливо поинтересовался подскочивший к ней муж.
   - Нет, нет! Со мною все хорошо! - выкрикнула ему в ответ взявшая себя в руки Агафена и бережно приняла из рук повитухи только что народившегося ребенка.
   Доверчиво отдавшийся ее рукам мальчик потянулся к ней своими ручками. И ей стало его, одинокого в этом мире и несчастного, так жаль, что она дала сама себе слово, пусть и не любить его, но назло всем сотворившим с ней такое темным силам вырастить из него хорошего человека.
   - Филимон, смотри, чтобы вода только слегка нагрелась и ни в коем случае не вскипела, - входя в роль хорошей заботливой матери, предостерегла она своего мужа, - а то он, чего доброго, вырастет еще злым и сердитым.
   - Не беспокойся, я все сделаю так, как и полагается делать православным людям, - проговорил немного успокоившийся Филимон и, подскочив к полке с посудой, схватился за стоящий на ней горшок.
   - В кувшине грей воду, - напомнила ему перебирающая принесенные с собою высушенные травы повитуха, - он же мальчик, а не девочка.
   Смутившийся Филимон снял с полки стоящий рядом с горшочком кувшин и, налив в него из стоящей на лавке кадки воды, поставил в печь. Несмотря на омрачающее ему счастье от еще не совсем осознанного им отцовства беспокойство за состояние своей только что выдержавшей такие трудные роды жены, он уже прямо весь светился от переполняющей его радости, что у него родился сын, а не дочка. И не сводящая с него глаз Агафена решила не рассказывать ему о своих подозрениях.
   - Пусть уж лучше я одна буду терзаться, и мучиться одолевающими меня сомнениями, чем сделаю несчастным и его самого, - подумала она, внимательно рассматривая притихшего на ее руках ребенка. - Красивый, - с каким-то удивляющим ее холодным безразличием отметила она про себя, - видно, я совсем недаром во время своей беременности не пряла и не шила в праздничные дни, и на огонь без особой надобности тоже старалась не смотреть. Да, и ко всем время от времени приходящим в нашу деревню калекам я тоже была всегда внимательной и ласковой.
   Родины в связи с необычайно трудными родами Агафены были назначены на послезавтра. И повитуха, выловив после купания ребенка из воды, полагающую ей серебряную монету, убежала по своим делам, предоставляя засуетившемуся по избе Филимону самому ухаживать за все еще слабой своей ненаглядной женушкою.
   В ночь перед родинами к копошившемуся у лесного болотца админку подошел Сатана.
   - Это ты, повелитель! - вскрикнул не сразу заметивший князя тьмы смущенный админок.
   - Сегодня ночью ты возвратишь оставленного мною у тебя ребенка его матери! - повелел ему Сатана.
   - Но зачем, повелитель?! - не удержался от удивленного возгласа недоумевающий админок. - Местный попик не отличается особой набожностью и добропорядочной жизнью....
   - Так то оно так, но если мой сын будет крещен у святого алтаря, то небесные силы обязательно приставят к нему ангела-хранителя, а мне это совсем без надобности, - нетерпеливо оборвал не принимающего в расчет такие немаловажные для его повелителя тонкости админка Сатана.
   - Но тогда этот ангел-хранитель объявится у нашего ребенка, - пробормотал задрожавший от охватившего его ужаса админок.
   - А вот это уже, мой дружочек, не такая уж и беда, - проворчал в ответ, довольно ухмыльнувшийся Сатана, - я найду ему такую кормилицу и помещу потом в таком месте, что мой приемыш непременно вырастет настоящим бесенком. Он будет не первым среди добровольно отказавшихся от ангела-хранителя людей на земле, но зато самым сильным из них и могущественным.
   Громкий уже прямо захлебывающийся от переполняющей их брезгливой ненависти лай деревенских собак снова всполошил домовых в избе Филимона Степановича. С админком они уже могли побороться, но, увидев на его руках хозяйского сына, пропустили в избу беспрепятственно. А админок, не обращая никакого внимания на их угрожающее шипение, выхватил из люльки сына сатаны и, положив в нее хозяйского сына, ушел.
   И в это самое время спящая Агафена снова оказалась на цветущем лугу. Она внимательно осмотрелась вокруг себя и к немалой для себя радости снова увидела подброшенные в ночь перед родами в небеса цветы. Охотно подставив под них свою головку, она с еще большей радостью ощутила, как с еле слышным шелестом скатываются по ней на землю ароматные бутоны.
   - К чему бы это? - удивилась возвращению к ней прежнего сна Агафена. - Если они пытаются внушить мне, что я со временем смогу обо всем забыть и снова ощущать себя счастливой, то они в этом глубоко ошибаются. Я никогда не смогу забыть о своем ребеночке.... Ребеночке, - повторила она, и пронзавшая ее неожиданная догадка заставила Агафену, очнувшись от удерживающего ее в своих тисках сна, бросится к тихо раскачивающейся после ухода админка люльке.
   - Сыночек! Мой сыночек вернулся! - негромко, чтобы не потревожить спящего Филимона, воскликнула она и, взяв малыша на руки, бережно прижала к своей груди.
   И хотя он был похожим на уложенного ею вчера в люльку младенца, как две капли воды, она по только что радостно забившемуся своему сердечку больше уже не могла сомневаться, что он и есть самый настоящий ее сыночек. Потревоженный ею младенец очнулся от сна и заплакал.
   - Что это с ним сегодня? - поинтересовался у нее проснувшийся Филимон. - Двое суток лежал в люльке тихо, как мышь, а сегодняшней ночью, вдруг, взял и заголосил на всю околицу.
   - Это мой сыночек, - не отвечая на расспросы мужа, радостно повторяла счастливая Агафена. - И какой голосистый, не то, что был тот молчун.
   Прижавшийся к материнской груди ребенок потихонечку успокоился и снова тихо засопел вздернутым кверху носиком. Довольно улыбнувшаяся Агафена бережно уложила своего сыночка в люльку и до самого рассвета не отводила от него своих сияющих от охватившего ее при этом счастья глаз:
   - Спи, да усни
   Наше маленько!
   Сон идет по сеням,
   Дрема по терему, - тихо напевала она, покачивая сплетенную из тонких ивовых прутиков люльку.
   Наслаждаясь близостью своего дитяти, она отдыхала от измучивших ее за последние дни душевных терзаний. Не испытывая больше насчет своего ребенка никаких сомнений, ее голос переполнялся той истинно душевной теплотою, которым только и может одаривать своего ребенка мать. И он, жадно впитывая ее в себя, как губка, тянул в сладком сне свои маленькие ручки к родимой матушке, умоляя защитить его от земных страданий и бед. А счастливо улыбающаяся ему в ответ Агафена в любое время была ради него готова на все. И все это он слышал в ее тихой протяжной песенке:
   - Удремлю, да удремлю!
   Бай, бай, бай,
   Наше дитятко!
   С наступлением рассвета только успела Агафена обработаться по хозяйству, как в ее доме все закружилось в праздничной суете. Изба наполнилась пришедшими к ним с подарками и поздравлениями родными и соседями. Избранные ими для крещения кумовья положили на расстеленный по составленным бок о бок лавкам кожух штаны и, опустив на них младенца, забросали его на счастье и удачу в жизни медными монетками. Еще немного покачав его там, они взяли его на руки, и понесли в церковь.
   Побаиваясь, как бы ей снова не потерять своего сыночка Агафена больше уже не отходила от него ни на шаг. А когда при крещении увидела, как на его пеленках расплылось мокрое пятно, только с облегчением вздохнула. Это уже был верный знак, что ее сыночек будет жить долго и счастливо. И это ее безмерное материнское счастье длилось всю последующую неделю. Все это время она, забыв о сне и о еде, не отходила ни на шаг от своего сыночка. Она все это время смотрела на него и не могла налюбоваться на своего красавца. Словно уже заранее предчувствуя для себя свое скорое с ним расставание, она старалась запечатлеть в своей памяти каждую черточку на его лице, каждую его еле заметную глазу отметину на его маленьком тельце. И запомнить все сильнее проявляющиеся в нем с каждым очередным днем его привычки. Но Агафена было всего лишь живой смертной женщиною, а, следовательно, не всемогущею. Поэтому ровно через неделю все эти ноченьки не сводящий с нее своих внимательных глаз коварный Гипноз сумел застать смертельно уставшую Агафену врасплох. И, не теряя понапрасну времени, тут же погрузил ее в уже ставший для нее роковым сон с белоснежными, как горный хрусталь, луговыми цветами. Их терпкий услаждающий душу человека аромат вскружил ей голову. И она при виде них, позабыв обо всем на свете, полностью отдалась переполняющему ее всю эту неделю блаженному ощущению материнского счастья. Ее утомленное тело настоятельно потребовало от нее для себя хотя бы кратковременного отдыха. И ее освободившееся на время от земных тисков сознание тут же унесло ее туда, где нет и в помине темной нечистой силы, где, как говорится, тишь да божья благодать. Больше уже ничего, не опасаясь и ни о чем больше не переживая, счастливая Агафена с головою окунулась в это так сильно ее к себе привлекающее прелестное очарование непрерывно цветущих прекрасных луговых цветов.
   Обрадованный, что ему, в конце концов, все же удалось одержать верх над уже начинающим его пугать упрямством, не желающей снова потерять своего сыночка Агафеною, Гипноз сразу же доложил о своем успехе Сатане. И тот, не став понапрасну медлить, тут же понес сотворенного им из горьких осиновых слез младенца в деревню.
   - Хозяин! - крикнул домовому вбежавший в избу непоседливый Бука. - Повелитель только что вошел в деревню со своим сыном на руках!
   - Будите хозяйку! - прикрикнул на остолбеневших от подобного известия домовых тот и, схватив стоящий на столе горшок с остатками ужина, бросил его на пол.
   Опомнившиеся домовые, похватав в свои мохнатые лапы ухваты и метелки, замолотили ими по погруженной Гипнозом в крепкий сон Агафене. Но разве могли они добудиться до не смыкавшей целую неделю глаз своей хозяйки?! Рассерженный их вероломством вошедший в избу Сатана гневно цыкнул на спрятавшихся под печку домовых и, подменив ребенка, ушел, страшно сверкая по сторонам своими осветившимися адским огнем глазами.
   Как и в прошлый раз, все это время благоухающие луговые цветы мгновенно увяли, и все понявшая Агафена направила все свои усилия на борьбу с удерживающим ее в крепком сне Гипнозом.
   - Над моим сыночком нависла смертельная опасность! - кричала она во сне, заламывая над собою свои белые рученьки. - Я не хочу и не должна больше спать! Мне надо поспешить спасать своего ребеночка!
   Но могущественный Гипноз долго сопротивлялся ее потугам и отпустил ее только тогда, когда вероломный Сатана, унося с собою ее сына, перешагнул порог избы.
   - Мой сыночек, - только и смогла выдавить из себя все понявшая проснувшаяся Агафена.
   - Да, вот же он, наш сын - тихо проговорил ей проснувшийся от ее крика Филимон, - лежит себе в люлечке и, как ни в чем не бывала, тихонько посапывает. - Недовольно поморщившийся Филимон сполз с полатей и, взяв подмененного Сатаною ребенка на руки, протянул его своей онемевшей от горя женушке. - Вот, он, наш сыночек, целый и невредимый....
   Агафена молча смотрела на протянувшего к ней свои ручки младенца и не видела в нем тех еле уловимых примет, по которым мать всегда узнает свое родное дитя.
   - Возьми его на руки, - с укором проговорил ей нахмурившийся Филимон. - Или ты не видишь, как наш сын к тебе тянется.
   Но только что потерявшая всякую надежду на возвращения к ней своего собственного ребенка горюющая Агафена не захотела взять тянувшегося к ней младенца на руки. Она даже отшатнулась от него в сторону, словно это он был непосредственным виновником пропажи ее сына. Недоумевающий Филимон положил сына Сатаны обратно в люльку и, присев на полати возле жены, тихо проговорил:
   - Может, ты объяснишь мне, что с тобою в последнее время происходит?
   - Не спрашивай меня ни о чем, - тихо попросила уткнувшаяся головкою в его плечо Агафена. - Вы, мужики, никогда не поймете нас, баб....
   - Но ты, ведь, была у меня всегда ласковой и послушною, - возразил ей ничего не понимающий Филимон.
   - Я такой и буду, но только немного попозже, - прошептала в ответ всхлипывающая Агафена. - А сейчас не мучай меня больше, дай мне время пережить все это....
   - Что все это? - уже чуть ли не сорвалось у тяжело вздохнувшего Филимона, но он сдержался, и, поцеловав свою неутешную жену, полез на полати.
   А она еще долго сидела возле люльки с ребенком, который, словно догадываясь, что ему в этом доме не рады, не спал, и с каким-то укоряющим Агафену беспокойством поглядывал на нее своими печальными глазками. И потихоньку оттаявшая сердцем Агафена его пожалела, а, пожалев, взяла его на руки и, слегка раскачивая его доверчиво прижимающееся к ней маленькое тельце, запела тихим протяжным голосом:
   - Баю, баю, сынок,
   Вырастешь, будешь большим.
   На пашню пойдешь,
   Будешь отцу помогать.
   Агафена больше не стала сопротивляться судьбе и, решив поступить так, как ей подсказывала ее совесть, признала подкидыша своим сыном. Мгновенно ощутивший эту благоприятную для него в ней перемену младенец тут же, прикрыв свои глазки, тихо засопел. И вырос он, благодаря ее вниманию и заботе, парнем хоть куда. Тут бы и порадоваться материнскому сердцу. Но, все равно, что-то внутри постоянно тревожит Агафену Марьяновну, не позволяет ей успокоиться. И только поэтому она уделяет, и всегда будет уделять больше своей материнской заботы и внимания своему старшему сыну. Что-то все еще для нее не ясное и непонятное постоянно волнует ее в нем. И она хочет своей материнскою заботою и ласкою, растопив заключенную изначально в нем эту беспокоящую ее тревогу, оградить своего приемыша от беды.
   - Кем бы он там не был, а это я кормила его своей грудью, - думала она, оправдывая свое усиленное к нему порою в ущерб своим собственным детям внимание, - я одна ответственная за него перед богом и людьми.
  
   Апрель 1994 год.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

ФРАНТИШЕК ПАКУТА

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

КНИГА: СВЯТАЯ РУСЬ.

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ:

  
  
  

ЖАТВА.

  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

Глава первая
ЗАЖИН.

  
   - Ку-ка-ре-ку! - во всю мощь петушиной глотки прокукарекал вскочивший на низкий ветхий плетень петух.
   Прокукарекал и, испуганно покосившись на пустынную деревенскую улицу, соскочил с плетня. Безлюдная в такую рань деревенская улица не могла объяснить причину испуга петуха, но начинающая разгораться над землею утренняя зорька, конечно же, увидела восседающего на росшей неподалеку от корчмы бузине мерзкого плешивого беса. С головою погруженный в свои нечистые думы бес недовольно вздрогнул и сердито погрозил в сторону избы пастуха Дорофея мохнатою лапою. Бес уже давно грозился свести счеты с этим надоевшим всем нечистым в округе до чертиков петухом, но ему было все недосуг заниматься этой своей маленькой местью. И от какой только нечистой думы оторвал его в это время дерзкий петух? Может, он вспоминал о повешенной когда-то на такой же бузине святой Варваре? Но вполне возможно, что он и вовсе о ней не думал? Может, он просто предавался сладостным для него воспоминаниям о сегодняшней блудной ночи с ученою ведьмою Ксенией? Кто его знает? Но, по всей видимости, он придавал одолевающим его в раннюю пору сокровенным думам большое значение раз, не испугавшись первого петушиного крика, снова погрузился в них с головою.
   Лучше бы глупому петуху на своем первом так сильно его напугавшем утреннем кукарекании успокоиться. И больше уже не провоцировать на свою бедовую голову уже и без того рассерженного на него беса. Затаиться бы ему лучше от беды подальше в каком-нибудь дальнем закутке курятника, но как видно правду утверждают мудрые люди, что безмозглому, как и пьяному, море по колено, потому что этот еще до конца не отошедший от своего недавнего испуга глупый петух снова вскочил на плетень.
   - Ку-ка-ре-ку! - вдохнув в себя полную грудь чистого прохладного утреннего воздуха, еще громче прокричал он на всю уже начавшую потихоньку просыпаться деревню.
   И гордо приподняв свою украшенную красным гребешком головку, проводил снисходительным взглядом убегающих из деревни на кладбище неугомонных покойников и суетливо запаривших вокруг него уставших за ночь сновидений. Забрызгавший вокруг петуха своими блеклыми прозрачными струйками рассвет погнал из деревни и в паническом ужасе разбегающиеся перед ним все ночные страхи. И это еще больше раззадорило тщеславного глупого петуха. И он, покрепче вцепившись в жердочку, выдавил из себя последний позволяемый ему по утрам петушиный крик:
   - Ку-ка-ре-ку!
   И этот его отозвавшийся громким эхом во всех окрестностях пронзительный крик уже не только больно забил по не успевшим вовремя убраться из деревни нечистым духам, но и разбудил все еще досматривающего утренние сны пастуха Дорофея.
   - Нет, я обязательно сверну этому поганцу сегодня шею, - недовольно буркнул он соскочившей с полатей жене, но та, нетерпеливо отмахнувшись от него рукою, выскочила из избы
   - Лепота! - тихо вскрикнула она, окидывая внимательным взглядом чистые без единого пятнышка голубые небеса, и, сладко потянувшись, погладила подскочившего к ней петуха. - Хозяин ты мой ласковый, все никак не угомонишься.
   Но потянувшийся к ее рукам петух только несколько раз требовательно клюнул в ее пустые ладони и, недовольно покачав головою, убежал к нетерпеливо загомонившему в курятнике своему гарему.
   А между тем над деревнею Незнакомовкою все больше и больше разгорался один из тех самых несравненно волшебно-прекрасных рассветов, которые только и были в те далекие незабвенные времена. Когда окружающий деревню лес был еще вековым и по-настоящему дремучим, когда насыщенный ароматом буйного цветения утренний воздух еще был для живущих в деревне людей, как говорится, вкуснее меда. И когда в стремительно несущей рядом с деревенькою свои воды реке Царской и в расположенном поблизости Жемчужном озере вода еще действительно отсвечивала торопливо умывающемуся в них утреннему солнышку тысячами жемчужинами своих кристально чистых капелек.
   И пусть утреннему солнышку было недосуг слишком долго задерживаться возле них, но и окружающие реку и озеро вековые сосны и ели Гущара тоже не омрачали светлый лик красного солнышка и, тем более, не портили его обычного в такую раннюю пору приподнятого настроения. Ибо даже раскинувшиеся от реки Царской в западной стороне озера гнилые топкие болота с их угрюмо-темными бездонными озерцами не показались в эту раннюю пору небесному светилу уродливо пугающими, а скорее таинственно загадочными. И оно, торопливо прихорашиваясь перед скорою встречею со славным градом Муродобом, ласково отсвечивало с высоты на начинающиеся просыпаться после ночного сна деревенские избы. Но при этом старательно отводила свой светлый лик от опаленной верхушки Кудыкиной горы, на которой местная нечисть устраивала свои шабаши, от притаившегося в Гущаре охотничьего домика местного оборотня, и от расположившейся на самом берегу реки Царской просторной избы колдуна. Ему очень нравились эти выскакивающие из своих изб с его приходом статные русские люди, в чистых глазах которых светилась молодецкая удаль и сметливость. Оно уже давно было прекрасно осведомлено об отличающей их от всех других народов земли вытекающей из покорности извечно неласковой к ним судьбы вместе с любовной привязанностью к родным местам беззаботности. И сейчас, размякнув сердцем и душою от воцарившейся внизу под ним истинной благодати, оно не только не расстраивалось, но даже и не думала злиться на придерживающего его прыть на небесах Святого Духа. Ибо его в это время всегда обуревало неуемное желание как можно скорее достичь своего зенита, чтобы иметь возможность обозреть и полностью усладить свою душу так сильно притягивающей его к себе русской землею. Красному солнышку всегда очень нравилось способность русских людей легко приспосабливаться к не всегда благоприятным для них жизненным обстоятельствам, их доброжелательная откровенность в отношениях друг с другом, и, конечно же, их неизменное гостеприимство и радушие. И, в конце концов, оно не могло не восхищаться ничем неудержимым буйством русских людей и их веселым до умопомрачения загулом во время не так уж и частых на Руси праздников. Но красному солнышку уже наскучило изо дня в день любоваться их неказистыми избами. Пусть даже оно и считалось стойким приверженцем постоянства и размерности во всем, ему уже было неинтересно наблюдать с высоты за не изменяющимся веками их уважительным отношением к традициям своих предков. И только поэтому оно старалось без крайней нужды долго не задерживаться над этою затерявшеюся в дремучих лесах деревенькою. Его восприимчивой и падкой на все светлое и воистину прекрасное душе больше нравились центральные густонаселенные области необъятной России и, безо всякого на то сомнения, известный своей непревзойденной красотою и доблестью своих сынов славный град Муродоб. Хотя и в нем тоже было много чего такого, на что оно, как всегда, не обращало своего светлого внимания, или старательно делала вид, что вот этого нежеланного для него безобразия на Святой Руси уже просто не может быть и в помине. Ибо это, много чего такое, было выше его понимания. Оно никак не могло понять, а, тем более, принять для себя, как это из уважительных к старости и неизменно ласковых со своими родичами русских детей со временем вырастали подобные проходимцы и тщеславные гордецы и, что еще хуже, ужасные разбойники? Почему русские дети, оторвавшись от своих корней, быстро перенимают недостойные русского человека привычки и наклонности, легко поддаются окружающим их соблазнам и искушениям жизни? И почему это их природная ловкость, смекалка и смелость часто бросают еще неокрепших духом молодых русских людей в такую безнравственную жестокость, что их прославленная на весь белый свет удаль тут же превращается в пошлое пьяное буйство? Лишь одно утешало и сейчас утешает красное солнышко в горьких ночных раздумьях: как бы низко не пали русские люди в его глазах, глубоко укоренившийся в них страх перед Господом богом всегда удерживает их от еще более дурных и безнравственных поступков. Непонятным и загадочным и, в одно и тоже время, таким родным и близким кажется внимательно вглядывающемуся в Русь красному солнышку проживающий в ней русский народ. И оно, не обижая и не обижаясь на него, всегда старается светить русским людям как можно ласковей, а, иногда, даже возьмет и порадует их вечно о чем-то таком заведомо несбыточном тоскующие души своей ни с чем не сравнимой игрою. Разнесшееся над всеми окрестностями чье-то веселое задорное пение оторвало погруженное в глубокую задумчивость только что взошедшее над русской землею красное солнышко от дум. И оно, радостно встрепенувшись, поторопилась осыпать своими приветливыми ласковыми лучиками стремительно несущиеся по водной глади реки ладьи. Ибо сразу же признала восседающего в передней ладье на мягких подушках знаменитого на всю Русь могучего и непобедимого витязя Добрыню Ярославовича.
   - Просыпайся, Тимофей! - затормошила спящего мужа только что проснувшаяся Зоя Павловна. - Просыпайся скорее!
   - Пожар, али еще какая-нибудь другая напасть?! - вскричал очнувшийся ото сна староста.
   - Лоб у меня с правой стороны сегодня что-то уж больно сильно зачесался, - недовольно буркнула в ответ засуетившаяся по избе жена.
   И сразу же все понявший староста, торопливо натянув на себя одежду и поручив жене подумать на всякий случай об угощении долгожданных гостей, заторопился к стоящей на крутом берегу озера Жемчужного церкви.
   Небольшая по городским меркам с одним увенчанным медным крестом куполом и пристроенной к ней деревянной колокольнею церквушка было сложена из собранного в окрестностях булыжника. Благодаря тому, что построена она была на небольшом взгорке, церковь гордо и величаво возвышалась над деревнею и прилегающим вплотную к ней поросшему молодыми елями небольшому участку леса, любовно названному мужиками в отличие от немного пугающего их своей дремучестью Гущара Леском. А поэтому, как и полагалось любому другому божьему храму, она внушала взирающим на нее прихожанам должный трепет и уважительное к себе почтение. В ней же с проделанным в задней стене отдельным входом находились и комнаты для проживания деревенского попа, уважительно называемые всеми остальными сельчанами покоями.
   - Поднимайся, святой отец! - выкрикнул застучавший в окошко староста.
   Только что приступивший к утренней трапезе поп недовольно поморщился, но, отложив в сторону деревянную ложку, поднялся и вышел к нему на церковный двор.
   - Что случилось, сын мой!? - воскликнул пораженный взъерошенным видом прибежавшего к нему старосты поп.
   - Святой отец, нам следует, не мешкая, поспешить на берег Царской реки, - торопливо проговорил потянувший за собою попа староста, - сегодняшним утром у моей жены зачесался с правой стороны лоб. А это верная примета, что мне сегодня придется кому-нибудь кланяться.....
   - И это значит, что сам Добрыня Ярославович уже, наверное, торопится со своими витязями к нашей деревне, - закончил за него покорно засеменивший вслед за старостою поп. - Давно пора ему объявится в наших местах. Он в этом году даже немного припозднился.
   - Не мы одни у нашего богатыря на попечении, - назидательно проговорил довольно заулыбавшийся легко скользящим по водной глади приближающимся ладьям староста.
   Его жена и на этот раз смогла угадать точное время прибытия к их деревню Стража Земли Русской Добрыни Ярославовича. И он уже ясно ощущал для себя всем своим затрепетавшим в радостном предчувствии телом, что и на этот раз обойдется без разорительного для его деревни угощения сопровождающих воеводу витязей.
   Появление на берегу реки самой дальней вотчины царя Синеглаза представителей местной и духовной власти не осталось незамеченным для воистину орлиного взгляда богатыря русского. И он тут же повелел кормчему остановить ладьи. Согласно кивнувший в ответ головою кормчий выкрикнул соответствующее распоряжение гребцам, и те, опустив весла в воду, заставили до этого стремительно несущиеся по реке ладьи застыть на одном месте, как вкопанные.
   Не полными закромами хлеба и не ломившимися от переполняющего их злата и серебра сундуками славен был на Руси Добрыня Ярославович. Он был славен своей храбростью, своей богатырскою силою и своим ничем непоколебимым мужеством в смертельных схватках с все время зарившимися на богатства русского царства-государства супостатами. И все враги земли русской, как бы далеко или близко они не находились от богатыря Добрыни Ярославовича, замирали от охватывающего их смертного ужаса при одном только упоминании его имени. А от встречи с его гордо приподнятыми лебедиными головушками ладьями уклонялись даже самые бесстрашные свирепые разбойники. Испокон веков охраняет Святую Русь навек прославленный богатырский род Добрыни Ярославовича. И за все это время ни один враг не осмеливался нарушать спокойствие русского народа или посягнуть на святую русскую землю. Страж Земли Русской - такой ко многому его обязывающий почетный титул носил на себе Добрыня Ярославович. Русский богатырь не сомневается, что и после его смерти Святая Русь тоже не останется без защиты, что она найдет себе защитника в лице его сына Яшеньки. И пусть он у него пока еще слишком молод и недостаточно опытен, но есть еще богатырская силушка в руках его отца. А к тому времени, когда она у него иссякнет, его Яшенька успеет не только возмужать, но и твердо уяснить для себя: как ему следует исполнять необычайно хлопотливую, но так необходимую для Руси, обязанность защищать святую русскую землю от происков постоянно зарившихся на ее врагов и нечистой силы. Уже не раз пытались хитроумные на всякое изощренное злодейство коварные супостаты испытать неподкупность Добрыни Ярославовича посулами злата и серебра, чтобы, если не склонить его на предательство, то хотя бы немного притупить его неустрашимость. Но все их потуги, вдребезги разбиваясь о его Великую Правду, были напрасными. Ибо славный витязь всегда при этом, с любовью поглаживая свой со вставленными в рукоять камнями из алектория и агата богатырский меч, с призрением отклонял все их позорные для любого истинно русского человека предложения. Алекторий придает обладателю такого меча в бою еще большую силу и храбрость, а священный агат, мешая противнику сосредоточиться на поединке, обеспечивает ему непобедимость. Отсвечивающие при ярком солнечном освещении на носках сафьяновых сапожек русского богатыря всякий раз разным цветом крупные камни гиацинта, предоставляя своему владельцу завидную возможность выбираться из огня живым и невредимым, с легкостью гасили любой пожар. Сверкающий на запястьях рук богатыря усмиряющий любую бурю топазий позволял ему безбоязненно гнать ладьи не только по такой широкой и полноводной реке Царской, но и даже по известному своей буйной неукротимостью Синему морю. А как всегда страстно желающая хотя бы немного поколебать русскую силу и славу нечисть в ужасе разбегалась от богатыря русского при одном только проблеске вставленного в жемчужное ожерелье верилла.
   - И как только эти мужики всякий раз ухитряются выходить на берег реки перед самым моим приближением к их деревне? - в очередной раз подивился витязь расторопностью местных жителей и повелел кормчему не приставать к берегу. - Для меня достаточно одного их уверения, что в их деревеньке все в порядке, - объяснил он посмотревшим на него с недоумением дружинникам и кивнул дожидающемуся его разрешения сыну Яшеньке.
   И тот, не заставляя себя долго упрашивать, прокричал своим звонким голосочком:
   - Слышите ли вы меня, люди русские, славный народ православный!
   - Слышим!...Мы хорошо слышим тебя, свет наш батюшка! - хором выкрикнули ему в ответ стоящие не берегу поп со старостою.
   - Хорошо ли вы живете?! Не завелись ли среди вас лихие люди, али лютые разбойники?! - гулко разносился по окрестностям Яшин голосочек.
   - У нас, свет наш батюшка, все в порядке! - выкрикнул ему в ответ представляющий собою местную власть староста. - Живем мы, как и принято по всей Святой Руси, по-людски и по-божески!
   - А крепка ли у вас наша вера православная?! - еще громче выкрикнул добрый молодец.
   - Вера в истинного нашего спасителя Христа среди всех моих прихожан крепка и непоколебима! - выкрикнул ему в ответ деревенский поп.
   - Ну, тогда живите себе и здравствуйте до следующего года! - выкрикнул полагающие в таком случае слова Яша, и отпущенные гребцами на волю ладьи стремительно понеслись по реке в обратную сторону.
   - Мужикам и бабам и на этот раз не придется разоряться на угощение царских дружинников, - с удовлетворением отметил про себя вздохнувший с облегчением староста, и пошел в деревню. А вслед за ним засеменил и не менее его обрадованный решением славного богатыря русского Добрыни Ярославовича удовлетворится их словесными уверениями поп. Так как он, как бы ему этого не хотелось, не был до конца уверенным в заявленной им набожности абсолютно всех своих прихожан. К кое-кому из проживающих в деревне мужиков и баб у него на этот счет были с каждым очередным днем все более усиливающиеся подозрения, но и он по все тем же соображениям не хотел, как говорится, выносить сор из избы. Если бы Добрыня Ярославович настоял на обязательном личном инспектировании самой дальней царской вотчины, то он непременно поделился бы с ним своими подозрениями насчет некоторых своих прихожан. Снял бы, как говорится, груз ответственности с самого себя и заставил бы не желающих жить по предписанным царем и святой православной церковью законам прихожан отвечать за свои преступные деяния самим. Однако из-за только одних еще пока что не совсем ясных для него самого подозрений наказывать весь свой приход слишком уж накладным для мужиков и баб угощением царских дружинников он не решился.
   - Но, как бы там ни было, а я уже больше с этих поганцев глаз не спущу! Я заставлю их стать примерными христианами! - восклицал в непритворном негодовании по дороге в церковь поп.
   А между тем все, сильно огорчавшие местного попа мужики и бабы, как раз в это время и сидели, собравшись в просторной избе самого главного их заводилы Вавило Глебовича.
   - Ну, и силище же у этого камня, - протирая рукавом рубахи выступивший на лбу пот, недовольно буркнул оборотень. - Хорошо еще, что не сам воевода разговаривал все это время с попом и старостою, а то мне еще чего доброго пришлось бы убегать из твоего, Вавило Глебович, гостеприимного дома.
   - А зачем тогда я, сделавшись невидимым, около часа чесал по лбу этой взбалмошной старостихи? - с ехидной ухмылкою выдал колдун благодарно заулыбавшейся ему нечисти секрет: почему это в последние годы деревенские мужики экономят на угощении дружины воеводы.
   - И она сейчас еще больше задерет свой нос и начнет хвастаться по всей деревне, что это только ее заслуга, - буркнула вслух недовольно поджавшая свои тонкие губы ведьма Ксения.
   - А ты, подруга, не обращай на нее никакого внимания, - снисходительно буркнул ей вампир, - чем бы, как говорится, дите не тешилось, лишь бы оно не плакало.
   Не очень-то согласная с ним Ксения в ответ многозначительно хмыкнула, но вступать в словесную перепалку не стала. И смущенно замявшиеся нечистые, еще немного перебросившись ничего не значащими фразами, начали потихонечку расходиться по своим избам.
   - Хватит прохлаждаться! - прикрикнул, после их ухода, на задумавшуюся о чем-то своем сестру колдун. - Или у тебя нет по моему немалому хозяйству работы!?
   Вздрогнувшая от неожиданности его оклика Агафья - прирожденная ведьма - тяжело вздохнула и заторопилась к уже начинающей перегорать печи.
   Нет, что ни говори, а вот только-только начинающий разгораться над Святою Русью новый погожий денечек не гарантировал всем русским людям долгожданного покоя и умиротворения. Даже и само ярко осветившееся на небесах красное солнышко, пользуясь не так уж и часто подвернувшейся ему возможностью вволю полюбоваться на русское воинство, с неудовольствием косилось на подталкивающего его Святого Духа. И так как ослепительно сияющее небесное светило не вправе по своему желанию приостанавливать или ускорять мерное движение по небосклону, то ему пришлось подчиниться.
   Весь исчерченный магическими знаками и разрисованный колдовскими символами низкий сводчатый потолок тускло отсвечивал в скудном освещении то и дело прорывающегося из узкой резной дверцы камина пламени. Яростно постреливающий горящими в камине сухими поленцами огонь в охватившем его страстном желании хотя бы несколько раз лизнуть своим все пережигающим пламенем так недоступно лакомые для него стены робко выбрасывал свои пылающие жаром узкие длинные язычки наружу. Но, устрашившись мрачно поглядывающих на него пустыми глазницами вмурованных в стены человеческих черепов и застывших в своей вечной неподвижности установленных в угловых нишах иссохших тел покойников, он тут же, как говорится, от беды подальше убирал их обратно. И уже там, где-то в самой глубине камина, он еще долго вымещал все обуревающее в нем при этом яростное негодования на быстро перегорающих в его жарких объятиях березовых поленцах. Выставленные в ряд вдоль торцевых стен этого и без того странного помещения застывшие в своей каменной неподвижности уродливые монстры еще сильнее вселили бы в суеверный ужас любого: кто осмелился бы заглянуть в него в отсутствии хозяина этого кабинета. Ибо, несмотря на кажущуюся неподвижность, их глаза смотрелись не только живыми, но и, как во всех остальных демонов, горели пробирающим все живое на земле до самых костей пронзительным адским огнем. Это и была личная охрана его нечистого святейшества князя тьмы Сатаны. И он выбрал их для себя в услужения, несмотря на их малоподвижность и уродство, только из-за их врожденного слабоумия и немоты. Конечно же, они, как и все остальные живые существа, могли выдавить из себя малопонятные скрипуче-визгливые возгласы и при желании даже кое в чем объясниться друг с дружкою знаками, но хоть что-нибудь внятно передать другим демонам или дьяволам они были не в состоянии. О таких телохранителях можно было только мечтать. И эти стоящие в жизни сильных мира сего многого их достоинства привлекли к себе внимание хитроумного и коварного князя тьмы. Могущественному и бессмертному Сатане нечего и некого было опасаться в земном мире. Но и ему время от времени требовалось надежное убежище, где бы он мог обдумывать свои самые сокровенные замыслы, не опасаясь, что хоть кто-нибудь другой может подслушать или по одному только выражению лица догадаться об его мыслях. Вот и сейчас он, потихонечку раскачиваясь в своем излюбленном кресле-качалке, как раз и обдумывал свою очередную задуманную им на земле пакость. Вовсю забавляясь бессильною злобою трусливого огня, он еле заметно глазу довольно ухмылялся в ответ своим сокровенным думам. И лишь легкая тень неудовольствия промелькнула по его сумрачному лицу, когда стоящие у дверей каменные монстры беспокойно затопали ногами, подовая тем самым своему повелителю знак, что его уединение собираются нарушить. Сатана знал, кто это к нему в такую рань торопится, и легким успокаивающим взмахом руки быстро их утихомирил.
   - Входи, дорогой маркиз, я с нетерпением дожидаюсь твоего доклада, - услышав тихонький скрип открываемой двери, насмешливо бросил входящему в его кабинет дьяволу Сатана. И тот со строго нахмуренным выражением своей гордо приподнятой кверху уродливой до безобразия головы, изо всех сил старательно сдерживая распирающее его ликование, нарочито неторопливо прошествовал от порога кабинета к стоящему напротив Сатаны стулу.
   - Присаживайся, дорогой маркиз, в ногах-то, как говорят эти смешные несуразные люди, правды нет, - нетерпеливо поторопил его Сатана.
   И тот, с прежней неторопливостью опустил свою ничем не прикрытую волосатую задницу на мягкое сидение стула, но, в конце концов, не сдержавшись, осветился торжествующей ухмылкою.
   - Я вижу, что ты, дорогой маркиз, вполне удовлетворен результатами первой сторожевой ночи своих легионов? - окидывая внимательным взглядом бывшего серафима, а теперь дьявола в чине маркиза тьмы Асмодея, полюбопытствовал Сатана.
   - Сегодняшняя ночь, повелитель, была для нас даже более чем успешной! - воскликнул уже не скрывающий своего ликования Асмодей. - Ибо мы, в течение ее, не допустили с небес до земли ни одного нашего врага! Но, к сожалению, - добавил немного помрачневший нечистый маркиз, - с наступлением рассвета мы были вынуждены оставить свои позиции.
   - Ну, и как же, после сегодняшней ночи, ощущает себя сейчас мои гвардейцы? - спросил желающий еще больше польстить своему любимцу Сатана.
   И еще долго терпеливо выслушивал хвастливое разглагольствование Асмодея о приподнятом боевом духе подвластных ему дьяволов, и об их нестерпимом желании скорее вновь встретиться в бою с противостоящими им небесными ангелами
   Сатана внимательно вслушивался в состоящий из одних только восторженных восклицаний рассказ своего бесхитростного Асмодея и с удовольствием представлял себе посеянную сегодняшней ночью легионами его дьяволов панику на небесах. Но в тоже время он ясно осознавал для себя, что по сравнению с мощью небесного воинства у него слишком мало сил. А поэтому сейчас продумывал про себя, как ему будет лучше и понятливей внушить окрыленному первым успехом командующему своих легионов осторожность и расчетливость в будущих столкновениях с могучими в своей непобедимости небесными ангелами. Однако как бы там ни было, он не мог не признать для себя, что поставленная им на сегодняшнюю ночь перед своими дьяволами цель была безо всякого на то сомнения достигнута. Хитроумный Сатана прекрасно для себя осознавал, что сегодняшней ночью была не просто успешная вылазка его дьяволов против светлых небес. Дерзкой ночной вылазкой подначальных лично ему легионов он уже навсегда отрезал для падших ангелов все возможные пути для покаяния и возвращения в лоно этого, по его непоколебимому убеждению, выжившего из ума дряхлого Творца. Сегодняшней ночью в столкновениях своих дьяволов с небесным воинством он уже действительно воздвиг между ними и светлыми небесами надежную крепкую преграду. Его стараниями между противоборствующими сторонами выросла стена непонимания, разожглось ничем неугасимое яростное стремление непременно отомстить друг дружке за причиненные сегодняшней ночью обиды с ужасными увечьями. И пусть, как ему было доподлинно известно, падшие ангелы составляют всего одну десятую часть от общего числа всех небесных ангелов, но, все равно, это великая сила, с которой непременно должны будут считаться в этом сотворенном Творцом земном мире все. Он уже никогда не отпустит их от себя. Здесь, в адской пропасти, под его неусыпным наблюдением они, ничего об этом не только не ведая, но и даже не подозревая, станут неустанно лить воду на его мельницу. И, еще больше запутываясь в наброшенной Сатаною на них невидимой сети, они в самом ближайшем будущем своими собственными руками окончательно перерубят все еще связывающие их с небесами тонюсенькие нити надежды на возвращения в лоно изгнавшего их с небес Творца.
   - Позабывшие о моих прошлых заслугах перед ними неблагодарные падшие ангелы уже и сами зальют терзающий их огонь несбыточной надежды слезами от невыносимой адской жизни, - тешил свое ущемленное самолюбие поддавшийся чарам ликующего Асмодея Сатана. - И совсем скоро на коленях приползут умолять моего покровительства.
   Но он, в отличие от командующего легионами дьяволов простодушного падшего ангела, не мог позволить себе подогреваться пустыми надеждами. Поэтому спохватившийся Сатана, быстро взяв самого себя в руки, вернул так необходимый ему сейчас трезвый рассудок и ясное осмысление всего происходящего.
   - Если бы, повелитель, позволил мне брать на подобные вылазки все свои легионы, - проговорил в самом конце своего доклада Асмодей, - я не только не допустил бы этих блюдолизов на землю, но и всего через неделю камня на камне не оставил бы от этих пресловутых небес.
   - Я не могу тебе это позволить, мой верный товарищ и самый преданный мне друг! - ласкова похлопав недоумевающего Асмодея по плечу, отказал в его просьбе Сатана. - Я не сомневаюсь в твоей искренней преданности мне, но мы, если хотим хоть когда-нибудь отомстить этому выжившему из ума старцу за свой позор, никогда не должны забывать об осмотрительной осторожности и, тем более, терять от временного призрачного успеха свои головы.
   - Но, повелитель! - с негодованием выкрикнул не согласный с ним Асмодей.
   Однако все уже для себя решивший Сатана властным взмахом руки заставил его умолкнуть.
   - Послушай меня, мой друг, - притворно поникшим голосом негромко проговорил в ответ недоумевающему Асмодею Сатана. - Тебе, ведь, и самому прекрасно известно, что, кроме твоих 666 легионов, я еще могу рассчитывать только на некоторую часть дьяволов близкого нам по духу Мефистофеля. Демоны Люцифера, а, тем более, Везельвуда, уже никогда не решатся на новую войну с небесами. Так неужели ты потребуешь от меня пожертвовать своими самыми сокровенными замыслами и такой сладкою для всех нас надеждою хоть когда-нибудь отомстить низвергшему нас в эту смрадную пропасть Творцу ради этой бессмысленной и заранее обреченной на неуспех новой войны.
   - Наверное, ты, повелитель, прав, - совсем неуверенным голосом буркнул в ответ после недолгого молчания Асмодей, - мы в борьбе с отвергшим нас от себя Творцом вряд ли можем рассчитывать на этих добровольных страдальцев.
   - Но мы, мой друг, не можем и не должны позволять этим нашим страдальцам всерьез задумываться о своей провинности перед Творцом, - решив, что будет совсем не лишним немного приоткрыть перед ним свои самые сокровенные тайные задумки, вкрадчиво проговорил Сатана. - И, тем более, допускать, чтобы они начали перед этим полоумным Творцом каяться, или умолять Его о прощении.
   - Но как мы можем помешать им в этом, если они и на самом деле захотят вернуться на небеса! - вскрикнул, наконец-то, начавший хоть что-то соображать Асмодей.
   - Они, мой друг, побоятся возвращаться туда до тех пор, пока их не позовет сам Творец, - подбросил ему еще одну подсказку Сатана.
   - Я все понял, повелитель! - выкрикнул уже загоревшийся новой идеей Асмодей. - Если мы пока что не в силах воевать с всемогущими небесами, то не допускать посланцев небес в ад мы вполне способны....
   - А так же ни в коем случае не позволять демонам Везельвуда и Люцифера контактировать с противостоящими нам небесами, - уточнил его задачу довольно ухмыльнувшийся Сатана.
   - Но вот на это уже у меня вряд ли хватит сил и возможностей, - растерянно пробормотал Асмодей.
   - А кто тебе сказал, мой друг, что ты будешь заниматься всем этим в одиночку? - наградив своего верного соратника ободряющей ухмылкою, бросил ему Сатана. - В этом деле мы все станем, как говорится, плечом к плечу.
   - И это означает..., - неуверенно пробормотал Асмодей.
   - Ты, дорогой мой маркиз, как всегда, все схватываешь прямо на лету, - похвально отозвался о его сообразительности бесцеремонно перебивший Асмодея Сатана, и продолжил свои объяснения. - Все это означает для тебя, что твои легионы, надежно перекрывая для ангелов подступы к аду, лишь изредка станут нападать на небесное воинство в местах его наибольшего скопления. А для этого у тебя вполне достаточно сил и возможностей. Твоя главная задача, мой маркиз, чтобы у наших противников даже мысли не возникало проникнуть со своими проповедями о смирении в наш ад.
   - А наш главный удар..., - пробормотал погруженный в глубокую задумчивость Асмодей.
   - Наш главный улар всегда будет там, где они его меньше всего ожидают, - покровительственно похлопав маркиза по плечу, проговорил Сатана, - но об этом нам лучше всего помалкивать. Ибо даже в стенах этого кабинета, - здесь Сатана выразительно кивнул на установленные в нишах тела мертвецов, - могут оказаться совсем нежелательные для нас уши.
   Закончив инструктаж командующего своей личной гвардией, Сатана, выпроводив польщенного оказанным ему доверием Асмодея из кабинета, снова с головою погрузился в беспокоящие его в последнее время думы. И ему было о чем задумываться и беспокоиться. Подброшенный им на воспитание Агафене осиновый младенец к этому времени уже вырос в молодого статного парня, и с ним у Сатаны пока еще не было никаких забот. А, вот, с принесенным в ад человеческим дитем было не так уж и просто. Как только человеческий детеныш вышел из детского возраста, дальновидный и, как всегда, все заранее предусматривающий Сатана тут переложил о нем заботу на ректора нечистой академии Мефистофеля. Но это еще не означало, что дальнейшая судьба своего воспитанника перестала интересовать связывающего с ним кое-какие свои надежды Сатану. Он постоянно держал в поле своего зрения его успеваемость и часто разговаривал по этому поводу со своим самым лучшим другом Мефистофелем. Воспитанник Сатаны с легкостью усваивал все преподаваемые в академии нечистые науки, однако, полностью удовлетворенный его успехами в учебе Мефистофель никак не мог растопить беспокоившей его в нем отчужденной замкнутости.
   - Этот юноша со временем станет самым могущественным колдуном на земле, - неизменно повторял в конце их разговора довольно ухмыляющемуся Сатане Мефистофель. - Однако, как он будет употреблять полученные им в моей академии знания, я до сих пор остаюсь в неведении.
   Это-то как раз и тревожило опасающегося как бы ему не ошибиться со своим выкормышем Сатану.
   - Не вскармливаю ли я на своей груди ядовитую гадюку, - с неожиданной для него злостью подумал о своем воспитаннике Сатана, и распорядился позвать к нему его няню.
   - Ты звал меня, повелитель? - вскоре услышал он возле себя ее подрагивающий от страха тоненький голосочек.
   - Я хотел бы знать, как ты исполняешь мое повеление? - окидывая низко склонившую перед ним поникшую грешницу презрительным взглядом, полюбопытствовал неприятно скривившийся Сатана.
   - Повелитель, в том, что мне до сих пор не удалось его соблазнить, моей вины нет! - предчувствуя его немилость, громко заголосила упавшая на колени грешница. - Да, и как же я могла его соблазнить, когда он все время пропадает в этой, будь она трижды проклятой, нечистой академии! У него же, при его непомерной занятности, просто некогда не только в полной мере ощутить присутствие рядом с ним красивой женщины, но и даже хотя бы немного полюбоваться моими стройными ножками!
   Совершив подобную непростительную в ее положении оплошность, опомнившаяся грешница, испуганно ойкнув, со страхом покосилась на Сатану, но его, как обычно, пасмурное лицо ничего ей не говорило.
   - Может, он не заметил мою оговорку, - подумала продолжающая протягивать в сторону Сатаны умоляющие о милости к ней руки грешница. - А когда возвращается из нее в твой, повелитель, дворец, то сразу же закрывается в своей комнате и еще долго о чем-то бормочет там себе под нос. Наверное, заучивает наизусть заданные ему заклинание и заговоры.
   - Даже и эта сводящая в свое время всех мужчин с ума грешница не смогла справиться моим приемышем, - с горечью был вынужден признать свое поражение Сатана, и распорядился отправить грешницу в полагающую ей за прижизненные грехи муку. Он в ее услугах больше не нуждался.
   Успешно выдержавший невероятно сложный экзамен по высшей магии Костусь вошел во владения с неприязнью косившегося на него Люцифера и неторопливо зашагал по адским кругам. Пусть в адских кругах и царил доводящий до одурения слишком сильно перенасыщенный гарью с тошнотворным сладко щемящим запахом подгорелой плоти воздух, возвращаться во дворец Сатаны Костусю не хотелось. И вовсе не потому, что он за сегодняшнее утро не устал и не нуждался в отдыхе, а только из-за досаждающей ему особенно в последнее время со своими намеками на возможную между ними близость своей няни. Из-за своей непомерной занятости при разрешении непрерывно сваливающихся на Сатану бесчисленных дел тот не мог уделять своему приемышу достаточно внимания. Поэтому, освободив от адских мук одну из грешниц, Сатана поручил ей заботу о Костусе. И сейчас, когда Костусь вырос и возмужал, его няня, как и любая другая женщина, просто не могла не обратить внимания, что он во всем аду единственный мужчина. Однако, несмотря на свою несомненную красоту и привлекательность, она чем-то, пока еще трудно уловимым для Костуся, отталкивала его от себя. Ее красота показывалось Костусю какой-то до противности холодной, а привлекательность грязною и пошлою. Вот и приходилось ему сейчас против собственного желания, не без постоянно удивляющего его содрогания посматривая на корчившихся в невыносимых страданиях грешников, продолжать свою прогулку по сумрачному аду. Безоговорочно принимая для себя справедливость их осуждения на эти муки, ему, в одно и тоже время, было не очень-то приятно смотреть на их казавшиеся ему со стороны просто невыносимыми страдания. Слишком рано освободившись от занятий в нечистой академии, он вначале намеревался принять участие в практических занятиях по гаданию на картах, но встретившийся ему по пути в факультативные кабинеты Мефистофель заговорил с ним о возможности его зачисления в штатные преподаватели академии. И Костусь, стараясь скорее избавить себя от этого очень неприятного для него разговора, сославшись на недомогание, попросил у ректора разрешения идти домой.
   - Иди, иди, мой мальчик, у тебя сегодня был нелегкий день, - со сладкой ухмылкою проговорил довольный его успехами в учебе Мефистофель, и вздохнувшему с облегчением Костусю поневоле пришлось спускаться в эти всегда неприятные ему адские круги.
   А что еще ему оставалось делать? Адская пропасть не была такой уж большой и обширной, как об этом предполагают ни чего о ней незнающие живые люди. Он начисто отвергал от себя любую возможность прогуляться по непроходимым джунглям специально огороженного адской нечистью высокими медными стенами от остальной уже обжитой ими части ада ужасному адскому лесу. И уж, тем более, его не привлекали не менее страшные топкие адские болота. Подобные гиблые места даже, казалось бы, ко всему привычная адская нечисть старалась обходить стороною. Ну, а перенасыщенный нечеловеческим отчаянием добровольно осудивших себя на свое ужасное покаяние за все свои прегрешения перед сотворившим их Творцом демонов воздух владений Везельвуда был и вовсе смертельным для случайно забредшего туда живого человека. Костусю из-за ставших особенно в последнее время назойливых приставаний приставленной ему в услужение грешницы не было куда торопиться. И он, стараясь не вызывать нежелательных для него подозрений у наблюдающих за порядком в порученных им под надзор участках ада графов и герцогов ада, был вынужден заставлять себя останавливаться у некоторых мук, чтобы показать им свою заинтересованность в том, что в них происходило. С самого раннего детства приученный к осторожной осмотрительности в отношениях с обитателями ада он уже не сомневался, а знал наверняка, что каждый его шаг и каждое его как бы случайно оброненное слово будет тут же с соответствующими комментариями доложено его приемному отцу.
   В высший круг ада восьмой, а, тем более, в девятый, привычные для всего остального ада черти демонами не допускались. Считая их слишком мягкими в отношениях с грешниками, демоны Люцифера возложили эту необычайно трудную задачу по перевоспитанию великих грешников лично на самих себя.
   - Наш ад не богадельня и, тем более, ни какое-то там воспитательное заведение, - любил приговаривать по этому поводу сам Люцифер. - На нас самим Творцом возлагается задача огромной важности - полная перековка душ грешников, чтобы они уже больше при возвращении на землю не могли даже помышлять о грехе.
   И внимательно прислушивающиеся к его на этот счет мнению демоны, в своих тщетных надеждах заслужить хотя бы в далеком необозримом будущем прощение Творца, старались преуспеть в этом направлении изо всех своих сил. Остановившийся у адской муки восьмого круга Костусь с содроганием в душе и с неизменной улыбкою на лице наблюдал, как раскрасневшиеся от жары демоны ловко подхватывают подлетающие к ним души грешников щипцами. Подхватят их бедных раскаленными наконечниками щипцов и тут же швыряют их в самое пламя адского огня. Однако это еще было не самым ужасным в их истязаниях. Ибо как только душа грешника накалится до состояния ковкости, уже другие демоны, наткнув на железные вилы до сотни душ этих несчастных, тут же бросали их на наковальни расплющивающих их в лепешки демонов-кузнецов. И так, подогревая души грешников в пылающих рядом жаровнях, они все били и били тяжеленными молотами по несчастным страдальцам до тех пор, пока не отковывали их до прежнего вида. Перекованные подобным образом души грешников, как бы получая для себя небольшую передышку от полагающих им за неправедную земную жизнь мук, еще немного полетают в душной атмосфере адской кузницы, и снова попадают в раскаленные щипцы злорадно ухмыляющихся демонов.
   - За какие грехи страдают здесь эти несчастные? - полюбопытствовал Костусь у подошедшего к нему адского герцога.
   - Эти великие грешники при жизни использовали свои способности не на пользу, а во вред живущим рядом с ними людям, - процедил ему в ответ сквозь зубы неприятно скривившийся герцог.
   - Использовали свои способности не на пользу, а во вред окружающим их людям, - повторил про себя опешивший от совсем неожиданно пронзившего его прозрения Костусь. - А я сам к чему все эти годы готовлюсь в нечистой академии! Так не будет ли суждено и мне, после смерти, испытывать подобные мучения!? Так, неужели, и моя душа тоже будет, после смерти моей плоти, попадать в эти раскаленные тиски, а неутомимые демоны будут неустанно перековывать ее, пытаясь загнать все накопившееся за время жизни в ней ожесточение на весь белый свет и зло на самое донышко бессмертной души!?
   Озарившее его, после слов демона, прозрение повернула все его мысли в другую сторону, и он, с детства приученный мыслить логически и реально оценивать свои возможности, не мог не признать правдоподобность подобных своих подозрений. И даже несмотря, что он все это время пытался убедить самого себя, что уж чего-чего, а вот такого с ним не может произойти никогда.
   - Сатана мой приемный отец, он ни за что не допустить, чтобы со мною вытворяли такое непотребство, - с негодованием отвергал он от себя подобную будущность своей бессмертной души, но окружающая его реальность не помогала ему утвердиться в неизменной благосклонности к нему приемного отца.
   Подойдя к муке со съедающими тела грешников неосыпающимися червями и, узнав от подскочившего к нему графа ада, что подобным образом истязают в аду безбожников, Костусь еще более уверовал в безрадостном будущем своей бессмертной души.
   - Что теперь ни говори, а я, воспитанник Сатаны, самый первый кандидат в эти безбожники, - подумал про себя впервые задумавшийся о своей дальнейшей жизни Костусь. И он, чтобы хоть немного отвлечься от этих в последнее время все чаще и чаще беспокоивших его мыслей, поторопился спуститься вниз, и неторопливо зашагал возле расположенных в первом кругу ада мук. Здесь у него уже больше не было повода расстраиваться по поводу присущих и ему самому грехов истязаемых в муках душ грешников, и страшно пугающие его мысли о печальном будущем своей бессмертной душе потихонечку улеглись. Да, и пытали здесь грешников уже не так изощренно и не с таким озлоблением, как в верхних кругах ада, и он, наблюдая за вполне заслуженными неправедною жизнью страданиями грешных душ, начал потихонечку успокаиваться. Здесь уже все, что окружало его, не вызывало в нем никаких сомнений, а главное не побуждало его проводить неприятные ему сравнения со своей жизнью в аду и со своей возможной в будущем земной деятельностью. В конце концов, справившись с охватившим его внутренним беспокойством и отогнав от себя подальше пока вовсе ненужные ему сомнения, он даже немного позабавился, наблюдая, как служащие на очередной муке черти сдирали с обжор кожу. А потом, разрубив их грешные души на мелкие кусочки, нанизывали эти кусочки на шесты и бросали в ярко пылающую печь.
   - И поделом им, - не без злорадства подумал об обжорах Костусь, - человек не должен искать греховных наслаждений в предназначенной только для поддержания в нем жизни пище.
   Не вызывали в нем жалости и впряженные в огромные телеги с углем пустословы, и он даже вполне искренне посмеялся над запрыгавшими в котлах с горячею водою клеветниками. Ему незачем было их не только жалеть, но и даже хотя бы немного им посочувствовать, потому что он уже на собственном опыте узнал, как много зла они могут принести ни в чем неповинным людям.
   - Эти клеветники в своей уже прожитой жизни безжалостно наводили хулу и предавали окружающих их людей, а раз так, то и я не должен испытывать к ним никакой жалости, - подумал оправдывающий свой неуместный в аду смех Костусь.
   Подойдя к концу первого адского круга, он увидел, как обрадованные очищением от греха человеческие души, не задерживаясь в адских муках ни на одно мгновение, стремительно мчались в сторону уже совсем недалекой от них адской реке Лето. Немного поостыв от перенесенных ими в аду страданий, они обретут в ней так необходимое им всем забвение и, вскоре, снова согласятся на новое испытание в земной жизни. И уже снова им сочувствующий Костусь знал, что и за рекою Лето их мучения в своем после смертном существовании вовсе не заканчиваются. Ибо ад - всего лишь первая ступенька в покаянии человека за неправедно прожитую им земную жизнь, хотя и самая невыносимо мучительная для бессмертных человеческих душ. Очень скоро, после своего очищения в аду, неправедные души грешников превращаются в огромных животных с очень маленьким, толщиною всего в один конский волос, горлом и ртом. Постоянно терзаемое изнурительно мучительным голодом это животное не знает в своем никчемном существовании ни минуты покоя. Оно, не рассчитывая на хотя бы небольшой освобождающий его от уже просто невыносимого изнурительного ощущения голода сон, никогда не спит. А только все ест и ест, пока не сожрет подобным образом все накопленные им за земную жизнь мыслимые и немыслимые неприглядные дела и зловредные поступки, все сотворенное им при жизни зло. Только после окончания всегда невероятно мучительных для нее подобных испытаний неправедная душа грешника еще долго превращается то в определенное для нее растение, а то и в свойственное ей по характеру животное, пока она снова не займет свое место в маленьком тельце зародившегося в материнской утробе младенца. И снова очередное новое рождение на наш белый свет, и снова новое испытание земной жизнью в качестве разумного и полностью ответственного за свою дальнейшую судьбу человека. И все это, несмотря на то, что всем при этом кажется: только что родившийся на земле маленький человечек, вступая на свой очередной жизненный путь, начинает свою новую жизнь как бы с чистого листа. Он ничего не помнит из своей прошлой жизни, и ничего не знает о страданиях в аду его бессмертной души за свою в прежней жизни греховность. В этой новой жизни маленького человечка очень многое будет зависеть от того, кто его родители, куда они его в этой новой жизни направят, хорошие или плохие люди будут встречаться ему на этом, как бы добровольно принятом им для себя жизненном пути. Но в любом случае, после очередной смерти его тленного тела, его бессмертная душа или снова будет направлена для очищения от земных грехов в ад, или, если он все-таки умудриться прожить вполне праведную жизнь, то его душа для начала становится Злым духом. И в этом уже просто невозможном для любого хорошего человека качестве она должна будет победить в себе злое начало, иначе, в случае ее подчинения злу, то она останется в этой всегда слишком тягостной для всех человеческих душ личине надолго. Невероятно трудно и, порою, кажется, что уже просто невозможно справиться человеческой душе с подобною задачею. Но если ей все же удастся каким-то образом усмирить заключенное в ее новой оболочке зло, то она тут же превращается в приставляемого высшими силами к живущим на земле людям заботливого гения или спутника жизни. Пробыв не менее пятьсот лет в этой необычайно хлопотливой для любого доброго духа должности, бессмертная человеческая душа направляется в Рай, где она уже и будет пребывать в вечном блаженстве, потому что только именно там на нее уже будет в изобилии осыпаться божья благодать. Это самая высшая ступень в развитии бессмертной человеческой души, и именно она является самой искренней и самой желанной мечтою для каждого живущего на земле человека.
   Костусь еще долго всматривался в радостное ликование только что освободившихся от адских мук душ и вполне искренне желал им с достоинством выдержать все предстоящие им дальнейшие испытания и со временем обязательно попасть в Рай. Костусь не знал, какой именно будет их райская жизни, но и не сомневался, что они будут ощущать себя в Раю намного лучше, чем он в аду. А пока что не только ничего не знающие, но и даже не подозревающие о своих скорых дальнейших испытаниях, освободившиеся от адских мук человеческие души начинали тешить себя надеждою, что все самое страшное для них и мучительное закончилось. И что у них скоро снова появится возможность блаженствовать и страдать в наслаждениях от одного только ощущения своей новой земной жизни.
   - Хоть кто-то в этом аду еще способен радоваться и веселиться, - печально пробормотал вслух с трудом оторвавший глаза от так сильно притягивающего его к себе радостного ликования только что освободившихся от адских мук бессмертных человеческих душ Костусь.
   Для дальнейшего продолжения осматривания муки адских кругов, Костусю надо было или, вернувшись назад, пройти туда, где были специально вырубленные ступеньки для перехода из одного круга ада в другой, или переплыть через адские реки: воплей и стенания Котиц и глубокой скорби Ахерон. Но так как делать ему ни то и ни другое не хотелось, то он, пользуясь своим положением воспитанника Сатаны, беспрепятственно вошел в приемник-распрелитель по кругам ада поступающих для очищения накопленного во время неправедной земной жизни зла душ грешников. И его вовсе не поражался непомерные даже по адским меркам его размеры: ведь, в этот приемник-распределитель стекались грешные людские души со всей земли. Пройдя мимо окинувших его подозрительными взглядами бдительных демонов-охранников, он снова бесцельно зашагал по адским кругам, пока в одной из мук пятого круга не увидел напоминающую Костусю няню грешную душу.
   - Так это же моя няня! - воскликнул про себя приглядевшийся к ней более внимательно Костусь, наблюдая, как она, подлетев к широко раскрытой пасти сидящего на льду озера огромного чудовища, была тут же им поглощена. - Вот тебе и моя няня! Я из одних только ее приставаний ко мне, не желая раньше времени возвращать во дворец приемного отца, прогуливаюсь по этим вовсе мне не интересным адским кругам, а она даже и здесь меня находит. Но что она здесь делает? - терялся в догадках Костусь, поджидая, когда его няня снова не возродиться из кала поглотившего ее чудища. Ждать ему пришлось недолго, и он скоро увидел ее лежащей на льду озера. Костусь сразу же признал в привлекшей его внимание грешнице свою няню, даже, несмотря на то, что возродилась она из кала чудовища уже с уродующим ее непомерно огромным животом.
   - А вот это уже просто немыслимо! Чего-чего, а вот такого в аду просто быть не может! - еще больше удивился знающий, что грешницы в аду не беременеют, Костусь.
   Однако, присмотревшись к няниному животу более внимательно, Костусь догадался, что это вовсе была не беременность, а просто логическое завершение полагающей ей за земные грехи муки. Выросший у его няни во время пребывания в утробе чудовища живот не приносил радости ощущения скорого материнства, а, живя независимой от ее воли и желания жизнью, заставлял ее, бедную, корчиться на льду и стенать от испытываемой ею нестерпимой боли. Однако, как в нашем, так и в загробном мире, все имеет свое начало и свой конец, и вволю намучивший няню ее живот, в конце концов, с громким хлопком лопнул, а из него вышло на лед страшно уродливое существо с раскаленной железной головою. Костусь с ужасом всматривался в длинный клюв и острые железные шипы на толстом мускулистом хвосте вышедшего из няниного живота существа. Теперь он уже мог себе представить, что испытывала его няня во время нахождения в животе этой ужасной твари. И все, что происходило сейчас с его нянею, вдруг, показалось Костусю таким несправедливым и непомерно жестоким, что в его онемевшей от только что увиденного голове появились недостойные хорошего сына мысли насчет своего приемного отца.
   - Как моя няня сюда попала!? И почему мой приемный отец позволяет этим демонам измываться над моей нянею!? - задавался вопросами Костусь и не мог на них ответить, пока немного пришедшая в себя няня сама не подошла к нему.
   - Я уверен, что мой отец обязательно отыщет виновных в твоих страданиях и строго их накажет, - желая хотя бы немного приободрить свою няню, смущенно пробормотал Костусь.
   - Сатана тебе такой же отец, как и я, Костусь, была твоей мамою, - не принимая его сочувствия, с ехидной ухмылкою буркнула ему в ответ няня.
   - Но он вырастил и воспитал меня, - попытался возразить ей Костусь.
   - А для чего он тебя растил!? И во имя чего он тебя все это время воспитывал!? - с прежним унижающим его ехидством злобно бросила няня. - Неужели ты все еще искренне веришь, что он желает тебе добра, а после своей смерти сделает тебя своим наследником? Или тебе неизвестно о его бессмертии?
   - Но он меня любит и заботится обо мне, как может, - продолжал возражать ей искренне возмущенный ее словами Костусь. - и не его вина, что не в его силах вернуть меня на землю к людям.
   - Не в его силах вернуть тебя на землю!? - язвительно переспросила его залившаяся громким истерическим хохотом няня. - И ты, простак, всему этому веришь!? Какой же ты еще несмышленыш, Костусь!?
   Не ожидающему от своей няни подобного откровения Костусю, вдруг, впервые захотелось ей поверить. Он уже и раньше задумывался обо всем этом, но окружающие его в аду демоны и дьяволы не могли или не хотели укреплять его в подозрениях нечестности по отношению к нему Сатаны. Да, и он сам в подобном окружении вряд ли позволил бы себе излишнею в адских условиях болтливость, или быть слишком уж доверчивым к мнениям других. Болтливых всезнаек в аду не только не уважали, но и старались обходить их от беды подальше стороною. А тут, вдруг, такая неожиданная для Костуся откровенность няни. Не скрывается ли в ней какой-нибудь пока еще непонятный Костуся подвох? Но об этом можно будет поразмышлять и потом, а сейчас, если Костусь не желает иметь для себя неприятных последствий, то ему следует немедленно прекратить этот уже становящийся для него опасным разговор. Так, или примерно так, подумал про себя неприятно поморщившийся Костусь. Охватившее его при этом беспокойство заставило встревожившегося Костуся внимательно осмотреться вокруг себя, но пока еще ничего такого страшного для себя он поблизости не увидел. Ближайшие к нему демоны были с головою поглощены истязаниями порученных им для перевоспитания душ грешников, а, как всегда, равнодушные ко всему черти никакой опасности для него не представляли.
   - Да, и любит он тебя, Костусь, так же, как и меня любил раньше, когда я еще была ему нужна. Сатанинская любовь, мой мальчик недолгая и обманная, как талая вода. Когда ты ему понадобишься для исполнения каких-то его мерзопакостных замыслов, то он делает все возможное и даже невозможное, чтобы убедить тебя в своей безграничной любви. А как только надобность в тебе у него иссякла, то он тут же выбрасывает тебя, как выжатый лимон, на помойку, - уже безо всякого намека на насмешку с горечью проговорила няня.
   - Это мой приемный отец послал тебя на эту муку? - полюбопытствовал заинтересовавшийся ее словами Костусь.
   - Нет, не он, - не стала наводить тень на плетень няня. - Я сама заслужила эту муку за свое непомерное при жизни сладострастие. Но ему понадобилась для тебя соблазнительная приманка, и когда он предложил мне стать ею, я охотно согласилась. Сам же видишь, как мучительно больно мне здесь....
   - Он тебе предложил меня соблазнить? - глухо выдавил из себя уже и вовсе пораженный ее откровением Костусь, которого эти неожиданные откровения няни не только больно задевали за живое, но и вводили в недоумение.
   Не понимая, зачем его приемному отцу понадобилось его соблазнять, он сейчас терялся в догадках, не зная верить или не верить немало его ошарашившим словам няни. - Но в его ли власти освобождать от муки в аду души грешников? - пытаясь отыскать хоть какое-то несоответствие в уже прямо выбивающих у него почву из-под ног словах няни, растерянно пробормотал Костусь.
   - А меня вот взял и освободил, - зло рассмеялась ему в ответ няня, - а когда понял, что мне с тобою не сладить, вернул обратно. Вот, если бы у меня с тобою все получилось, то я до сих пор продолжала бы жить в его роскошном дворце.
   - Но зачем моему приемному отцу понадобилось так со мною поступить? - наконец-то, решился спросить няню терзаемый сомнениями Костусь.
   - И ты еще спрашиваешь об этом у меня!? - с возмущением выкрикнула ему в ответ няня. - В этом мире никто, кроме бога, не сможет понять, а, тем более, принять для себя, нечестивые помыслы Сатаны. Для него в этом мире нет, и никогда не будет ничего святого или запретного. Он с легкостью перешагнет через все, что не будет, по его мнению, согласовываться с его нечестивыми замыслами. Так что, мой мальчик, тебе лучше спросить об этом у него самого.
   И уже прямо затрясшаяся от мгновенно переполнившей злобы няня, махнув в отчаянии рукою, отошла от Костуся. Терпеливо поджидающий окончания ее разговора с Костусем черт тут же, замахав пятихвостою плеткою, погнал ее к пасти безобразного чудища.
   - Чем это ты здесь занимаешься!? - выкрикнул Костусю только что объявившийся в муке герцог ада.
   - Как это чем? - разыгрывая на своем лице недоумение, в свою очередь переспросил демона Костусь, и сам же поторопился объяснить. - Изучаю муки грешников пятого круга ада.
   - Изучаешь, - недоверчиво процедил сквозь зубы окидывающий взглядом озера герцог ада, но няни Костуся на льду уже не было. Безобразное чудище к этому времени уже успело ее проглотить, и она сейчас, в ожидании своего очередного возрождения из его кала, переваривалась внутри его огромного живота. - И ты, конечно же, не знаешь, что тебя уже обыскался по всему аду отец?
   - Как же я мог об этом знать, если сразу же, после сдачи экзамена, спустился в адские круги, - смущенно пробормотал Костусь, у которого от одного только предположения, что приемному отцу уже доложено о его разговоре с няней, все внутри похолодело. - Нет, он пока еще ничего не может знать, - успокаивал сам себя Костусь. Мой разговор с нянею только что окончился, и, если бы нас хоть кто-нибудь во время его заметил, то, вряд ли, успел уже доложить об этом моему батюшке. Нет и нет, подобная оперативность даже в адских условиях просто немыслима.
   Но заметно подобревший к нему адский герцог не позволил Костусю долго задумываться о причине срочного вызова приемного отца, а, подхватив его под ручку, потащил к уже приближающимся к муке каменным монстрам.
   - Где ты пропадал, сын!? - раздраженно бросил Костусю нервно расхаживающий по кабинету Сатана.
   - Отец, я только что сдал один из самых трудных экзаменов, - с легким оттенком мягкого укора, но, как всегда, с почтением, проговорил в ответ на резкий вопрос Сатаны Костусь. - И не вижу ничего плохого в том, что позволил себе немного развлечься.
   - Ад, мой дорогой, не место для развлечения молодых парней, - строго заметил нахмурившийся Сатана и уже совсем неожиданно для Костуся, озорно подмигнув, добавил. - Чем смотреть на муки грешных человеческих душ, тебе, мой мальчик, было бы намного лучше и приятнее провести это время со своей нянечкою.
   - Он не знает о моем разговоре с нею, - с облегчением отметил про себя Костусь и, сохраняя на лице прежнюю ничего не выражающую маску немного обиженного человека, осмелился ради перевода их разговора в более безопасное для него русло немного возразить своему приемному отцу. - Не прими, отец, мои слова за дерзость, но я сегодня нашел для себя в этих адских кругах немало для себя смешного и поучительного.
   - Кажется, мальчишка не врет, - подумал немного смягчившийся Сатана, но изначально присущая ему подозрительность и выработанная годами привычка во всем сомневаться, не позволили ему на этом успокоиться. - Я не должен и не могу себе позволить верить на слово тому, кого не смогла обольстить самая искусная обольстительница, - упрямо повторил он про себя. - Ад - это не только место истязания проживших неправедную жизнь человеческих душ, но и место, в котором мыслящий человек может много узнать, а, главное, усвоить для себя это многое из человеческой на земле жизни. И он, по всей видимости, уже многому обучил моего выкормыша. Это моя ошибка. Я должен был подумать об этом еще раньше и постараться минимизировать его контакты с обитателями ада и, тем более, не позволять ему совершенно бесконтрольно прогуливаться по мукам адских кругов. Мне следовало бы направлять его туда в сопровождении преданных мне самых сообразительных своих дьяволов, которые смогли бы направить мысли моего воспитанника при виде того, что делается в муках, в нужном мне направлении. И кто сейчас может сказать мне с достаточной уверенностью, какие мысли бродят в голове мальчика, после того, как он наслушался россказней этих презренных грешников.
   Внимательно вглядываясь в одночасье ставшего совершенно непонятного ему Костуся, Сатана пытался уловить в его глазах хотя бы одну искорку неудовольствия, скрытого притворства или раздражения. Но они, словно ему назло, поблескивали лишь одной сыновней преданностью и почтительным вниманием к его словам.
   - Нет и нет, пока мне не удастся повязать его крепкими путами греха, я не должен отпускать его на землю, - твердо решил про себя Сатана, отлично для себя осознавая, что при его способностях и знаниях он может принести ему на земле больше вреда, чем пользы.
   Терпеливо поджидающий, когда Сатана соизволит с ним заговорить, Костусь терялся в догадках, зачем он так срочно понадобился приемному отцу, и почему Сатана так сильно разозлился на него из-за того, что он решил без спроса прогуляться по кругам ада. Ведь, до этого времени его жизнь, собственно говоря, никого не интересовала. И, словно догадываясь о его внутренних терзаниях, спохватившийся Сатана, скорчив на своем угрюмом лице, что-то наподобие ласковой ухмылки, заключил приемного сына в объятия.
   - Прости меня, мой мальчик, но я, не найдя тебя ни дома, ни в академии, так сильно расстроился, что забыл поздравить тебя с успешным окончанием твоего обучения! - притворно виноватым голосом повинился Сатана и, легонько потрепав его по русой головке, спросил. - Ну, и что тебя так развеселила в пятом кругу ада? Раньше-то я как-то не замечал, что тебе нравится наблюдать за муками этих людей....
   - Не людей, отец, а грешников, - поправил Сатану Костусь, - и все они вполне осознанно заслужили эти муки своей неправедной земной жизнью.
   И потому как резко отшатнулся от него Сатана, Костусь понял, что его ответ не понравился приемному отцу, но дело уже было сделано, а сказанное слово не воробей, его уже обратно не поймаешь.
   - Вот, ты и раскрылся, гаденыш, и я буду последним дураком, если разрешу тебе уйти с подобными мыслями на землю! Да, и в аду его, наверное, тоже оставлять будет опасно! - злобно воскликнул про себя опешивший от неожидаемых им слов своего приемыша Сатана.
   Впервые в отношениях между Костуся и Сатаною промелькнула, явно огорчающая их обоих, тень недоверия и отчужденности. И им понадобилось некоторое время для осмысления этой так нежданно изменившейся для них ситуации. Первым пришел в себя Сатана. Он, заставив себя снова потрепать поникшего Костуся по голове, перешел на сугубо официальный тон.
   - Ты, сын, закончил академию, и сейчас, наверное, хочешь заняться каким-либо конкретным делом, - сухо поинтересовался он.
   - Да, отец, и если ты не возражаешь, то я хотел бы стать магом, - смущенно пробормотал оробевший Костусь.
   - Магом, - недовольно отметил про себя еще больше утвердившийся в своем первоначальном намерении Сатана, - и, конечно же, белым. Ему, видите ли, быть колдуном зазорно. А, если спросить у него об этом напрямую, так ведь не ответит по правде, стервец, начнет какое-нибудь невнятное лепетание о склонностях своего характера, или, в конце концов, о каком-то своем предназначении в этой жизни. Нет, мой дружочек, я это уже проходил, и уже не раз обжигался на подобных чистоплюях. Меня, пуганого воробья, кок говорится, больше уже на мякине не проведешь. Но и отталкивать своего приемыша так сразу от себя с моей стороны тоже будет не очень разумно. Ведь, я все это время растил его и кормил, а хороший рачительный хозяин всегда сможет извлечь для себя пользу даже от шелудивого пса.
   Однако внешне на все это время сохраняющим свое невозмутимое спокойствие Сатане все эти горькие для него раздумья ничем не отразились. А даже совсем наоборот, он со всегда присущим ему мастерством начал разыгрывать из себя расстроенного скорым возможным расставанием со своим сыном отца.
   - Ты, мой мальчик, хочешь заставить своего бедного отца страдать в разлуке со своим возлюбленном сыном, - нарочито медленно выговаривая подрагивающим от напущенного им на себя при этом волнения голосом, пробормотал Сатана.
   - Но ты, отец, можешь часто навещать меня на земле, - попытался возразить ему Костусь.
   - Возможно, что наши встречи и притушат горечь разлуки, - все тем же немного подрагивающим неуверенным голосом пробормотал Сатана, - но твоя дальнейшая судьба, сын, сейчас больше зависит от императора Везельвуда, чем от меня. И я боюсь, что он, зная о моей к своему сыну привязанности, не захочет отпускать тебя на землю. Было бы намного лучше, если бы ты, сын, согласился на должность преподавателя нечистой академии? Я уже разговаривал по этому поводу с ректором Мефистофелем, и он, скажу прямо, просто без ума от твоих, сын, способностей. В академии ты смог бы и дальше совершенствоваться....
   - А если мы вместе сходим к императору, отец, - осмелился перебить своего приемного отца Костусь, предчувствуя, что все его надежды хоть когда-нибудь оказаться на так сильно притягивающей его к себе земле сейчас могут разрушиться, как карточный домик.
   Согласиться занять должность преподавателя академии означало для него навечно похоронить себя в этом мрачном аду. А он все это время только ради исключения любой мешающей ему вернуться на породившую его землю случайности и был усерден в изучении высшей магии в нечистой академии. Но, как оказывается, это же его усердие и мешает ему сейчас в достижении поставленной им перед собою цели. Нелегко, ох, как невероятно трудно, если не сказать просто невозможно, заранее определить для себя вступающему на жизненный путь человеку на нем именно ту благоприятствующую ему в дальнейшей жизни золотую середину. Да, еще ступить именно на тот, а не на другой, шаткий мостик, ведущий его через бездонную пропасть глупых случайностей именно к той цели, которую он и хочет достичь в конце своей жизни. Нелегко, но некоторым из живущих на земле людей это иногда удается. И тогда эти, так называемые, баловни судьбы живут долго и счастливо, вволю наслаждаясь своей в отличие от окружающих их остальных людей полнокровной глубоко содержательною жизнью.
   - Простому смертному, мой мальчик, не выдержать царящей в царстве Везельвуда атмосферы невыносимого отчаяния и глубокой скорби! - гневно бросил ему раздраженный его неуступчивостью Сатана и, после недолгого молчания, объявил Костусю свою отцовскую волю. - Я требую от тебя, сын, принять предложение ректора Мефистофеля. Став преподавателем нечистой академии, ты, мой мальчик, со временем можешь удостоиться звания графа, а то и герцога, а потом, чем черт не шутит, наш всемилостивейший император Везельвуд может наградить тебя и бессмертием.
   - Бессмертием с неосыпающимися червями, - не без горечи отметил про себя вспомнивший о страданиях в муке адского круга безбожников Костусь, а вслух еще раз попытался убедить Сатану переменить свое решение. - Отец, раз дело касается моего будущего и моей заветной мечты, то я рискнул бы попробовать выдержать царящую в царстве императора атмосферу....
   - Ты еще слишком молодой, чтобы самостоятельно решать, что тебе следует делать, а чего не следует! - негодующе выкрикнул перебивший разъяренный его упрямством Сатана. - Но у тебя есть еще время все для себя, как следует, обдумать и дать согласие на преподавательскую работу в академии, а пока, не желая, чтобы ты уже окончательно отбился от рук, я отправляю тебя в тартар!
   - Отец, ты этого не сделаешь! - выкрикнул вслед уходящему из кабинета Сатане Костусь.
   Но тот, даже не оборачиваясь в его сторону, негромко проговорил слова заклинания: поднявшийся в его кабинете вихрь втянул отчаянно сопротивляющегося Костуся внутрь себя, и, как пушинку, понес в сторону мрачной бездонной бездны.
   Утомленное за долгий летний день красное солнышко медленно, словно нехотя, закатывало за верхушки вековых деревьев Гущара. И никогда не опаздывающие вечерние сумерки начали потихонечку опускаться на примолкшие вокруг Незнакомовки окрестности, но чинно восседавшие на завалинках своих изб деревенские мужики и бабы не торопились расходиться по домам, где их с нетерпением дожидались мягко постеленные на полатях постельки. С удовольствием, вдыхая в себя полной грудью вечернюю прохладу, присевшая возле Филимона Степановича Агафена начала выказывать свое беспокойство об уже успевших вырастить и возмужать их детях. За младшего Николеньку их родительские сердца переживали и беспокоились уже давно, а в последнее время их уже начал беспокоить и средний сын Андрейка.
   - Что не говори, моя дорогая женушка, а умные люди говорят истинную правду, утверждая, что малые детки приносят с собою переживающим за них родителям одни только малые беды, а вот, когда они подрастут, то тогда уж и дожидайся от них больших бед, - с тяжелым вздохом проговорил ей в ответ Филимон.
   Да, и как же им было не беспокоиться и не переживать о своем среднем сыне, если он у них был, по мнению подавляющего большинства односельчан, слишком уж беспечным и несерьезным. Веселый озорник - он был не только непременным участником, но и заводилою во всех пока еще, слава богу, невинных шалостях молодежи. Однако строгая людская молва уже начала бросать тень на сомнительную добродетель деревенских девушек, с которыми ему нравилось прогуливаться по окрестностям в ожидании скорого в летнюю пору рассвета. И это, конечно же, не очень нравилось его добропорядочным старательно налаживающим хорошие отношения со всеми своими односельчанами родителям. Подобное его поведение бросало тень на репутацию всей их семьи, и Агафена с Филимоном очень огорчались, когда доходили до них слухи об очередном озорстве непутевого Андрейки. Но это еще было, как говорится, полбеды.... Кто из русских людей, особенно по молодости лет, отличается излишней рассудительностью и добропорядочностью!? По молодости лет их всех отличает бесшабашная удаль и ничем неискоренимое озорство. Молодая горячая кровь подталкивает их порою на такое даже уму непостижимое безумство, что говорить о хорошем поведении среди молодых русских людей не приходится. Но и не стоит так уж сильно огорчаться по поводу их неуемных шалостей, а, тем более, опасаться озорства молодых русских людей. Просто следует направлять переполняющую в эту пору молодых русских людей энергию в безопасное русло, позволять им утолять неуемную страсть к всевозможным приключениям на нужных русскому народу благих делах и свершениях. Так что, если не прислушиваться к сетованиям заподозренных в порочащей их связи девушек родителей, то над озорством Андрейки все их односельчане только посмеивались и пока что не выдвигали к его родителям особых претензий. А вот с младшеньким-то Николенькою Агафене и Филимону Степановичу, скажем прямо, совсем не повезло. Конечно, они не станут гневить бога, утверждая, что их младшенький Николенька их не слушается или отлынивает от нелегкой крестьянской работы. Нет и нет, вот с этим-то у него как раз и было все в порядке. Но он был уж слишком, по их мнению, каким-то необщительным, если не сказать нелюдимым. В свободное от работы время Николенька не расхаживал вместе с остальными молодыми парнями по деревенской улице, как его старший брат Костусь, и, тем более, не обтирал праздничной одеждою пыльные закутки, нашептывая ласковые словечки притворно испуганно ойкающим девушкам, как Андрейка. А уединялся в каком-либо укромном местечке и там подолгу о чем-то известном только ему одному размышлял. Подобное несоответствие в поведении молодого русского парня, конечно же, настораживало не только беспокоящихся о нем родителей, но и всех остальных односельчан.
   - И что только из него, в конце концов, получиться? - с тяжелым вздохом спрашивали друг и друга Агафена и Филимон Степанович, но так до сих пор не знали ответа на этот всегда слишком сильно беспокоящий их вопрос.
   Они сетовали и молча разводили от бессилия хоть как-то повлиять на Николеньку руками, но всякий раз горячая волна радостного удовлетворения, что они все еще нужны своим взрослеющим сыновьям, переполняла их чистые души.
   - Все о своем Николеньке печалитесь? - проговорила проходящая мимо их избы соседка и укоризненно покачала головою.
   - А о ком же еще, уважаемая Марфа Сильвестровна, нам печалится? Вот сидим и гадаем, и в кого он только у нас уродился таким странным и непонятным, - окидывая друг друга понимающими с еле уловимой насмешкою взглядами, ответили ей они.
   - А вы будьте с ним построже, глядишь, и все образуется, - степенно проговорила неприятно скривившаяся соседка и, не задерживаясь возле них, поторопилась свернуть на свое подворье.
   - Благодарствуем за совет и беспокойство, Марфа Сильвестровна, - проговорила ей вслед с еле заметною ироничною улыбкою Агафена.
   А уже давно знающая, что об ее блаженном Иванке ходят пересуды по всей деревне, Марфа Сильвестровна поторопилась, открыв дверь, скрыться в своей избе.
   - Мол, кого ты учишь, если сама со своим сыном тоже справиться не можешь, - примерно так ощутила она на своей зудевшей спине показавшиеся ей очень обидными слова Агафены.
   И вполне может быть, что ее обижать никто не собирался, что обеспокоенные странностями своего младшего сына ее соседи ничего подобного о ней не думали? Но так уж повелось на нашей одновременно грешной и святой для всех нас земле, что чужие раны кажутся всем нам безболезненными, и что в своем глазу даже маленькая соринка непременно показаться огромным бревном. И только поэтому, чтобы не сказали при встрече нам соседи и односельчане, нам все время кажется, что они своими словами намекают нам на нашу боль и молча осуждают нас за глаза.
   Постоянно подогреваемая подобными мыслями и неприятными ощущениями Марфа Сильвестровна всегда возвращалась домой порядочно заведенной и прямо с порога выливала все накопившееся в ее материнской душе раздражение на бедную голову своего ни в чем неповинного сына. А сам ее непутевый, по всеобщему мнению всех односельчан, Иванко, не пытаясь перед нею оправдываться и, тем более, очернять других, с какой-то порой удивляющей ее молчаливой готовностью выслушивал все ее укоры и обидные для него слова. Он и сам, где-то в глубине души, ясно осознавал свою непохожесть на всех остальных деревенских парней, но не мог заставить себя участвовать вместе с ними в том, что было противно его чистой отзывчивой на чужое горе душе. Таким он уродился и уже, вряд ли, все изламывающая и все перекраивающая на свой лад человеческая жизнь сможет хоть в чем-нибудь его переубедить, или заставить сделать его хоть что-нибудь наперекор его совести. Иванка уже давно перестал сопротивляться постоянно бившей у него через край не терпящей от окружающих его людей черствости и душевной слепоты природной русской простоте. И никогда не пытался промолчать там, где делать это было просто необходимо, или свести в безобидную шутку чью-нибудь глупость, но зато там, где можно было блеснуть умом и рассудительностью, он был нем, как рыба. Окружающая Иванку повседневная жизнь его коробила своею зачастую ничем не прикрытою обнаженной уродливостью. Он не только не мог принять ее для себя, но и даже не пытался понять: почему все то, что ему не нравилось, что вызывало в его бесхитростной душе яростное негодование, на поверку оказывалось для всех его односельчан достойным всяческой похвалы и подражания. И, совсем наоборот, все то, что ему в реальной жизни нравилось, что он горячо приветствовал всей своей не запятнанной греховными помыслами чистой душою, пусть вслух и не порицалось, но негласно для его односельчан не рекомендовалось. Он не мог и не хотел смиряться с узаконенными жизненным парадоксом отношениями между людьми, когда почти все в человеческом сообществе поставлено, как говорится, с ног на голову. И, тем более, ему просто претило унижающее человеческое достоинство ложь и притворство, сладкозвучное сюсюканье с общепризнанными деревенскими авторитетами. Подобные жизненные устремления никогда не приветствуются окружающими людьми, и он, так сказать, вполне заслуженно прослыл среди своих односельчан простофилею или что-то вроде Иванушки-дурака. Никто не хотел с ним дружить, и все за глаза, а то и прямо в глаза, осуждали его за непонятные им его странности. Так уж принято на Руси издавна, что над общепризнанными дурачками подшучивают и смеются все кому не лень, а на их слова не только не обращают внимания, но и даже не воспринимают их всерьез. И поделом.... Ведь, совсем не зря приговаривают на Руси умные люди, что простота иногда бывает намного хуже воровства. У замученных беспросветною крестьянской работою деревенских мужиков и баб и без того забот полон рот. Им нет никакого дела до какой-то там еще справедливости или несправедливости окружающей их жизни. Их больше волнует своя собственная жизнь, и чем они будут завтра кормить своих вечно голодных детей. Вот именно, только об одном этом и должен думать добропорядочный богобоязненный русский мужик, а все остальное просто блажь и пустая болтовня - удел всяких там простофиль и Иванушек-дураков. И не поймут они вовек своими все время заставляющими их хитрить и изворачиваться в проживаемой ими жизни думами, что хотят им сказать, а, главное, в чем хотят их убедить эти издавна прозываемые на Руси постоянно витающие в облаках, прости их Господи за это, блаженные. Благонравные деревенские мужики и бабы интуитивно недолюбливают и сторонятся этих яростно обрушивающихся на их пропащую жизнь подобных умников, готовых в любое время, если не опрокинуть, то непременно перевернуть вверх тормашками все их веками установившиеся обычаи и традиции. Своими наивно доверительными разговорами и своим вполне искренним удивлением несуразностями окружающей их реальной жизни они до тошноты страшно бередили постоянно скучающие о чем-то таком далеком и заведомо для них недосягаемом мужицкие души. И те, неприятно кривясь от, так некстати, разбуженных в них неутоленных желаний, или в гневе прогоняют их от себя, или, в отместку, уже и сами старательно отравляют подобным правдолюбцам жизнь, не только обзывая их обидными словами, но и осыпая ядовитыми насмешками. А как еще следует поступать в подобных случаях, скажем прямо, задетым за живое мужикам и бабам? Чем еще они могут, если не полностью избавиться, то хотя бы немного приглушить вызванную в них этими, будь они неладны, простаками душевную боль? Только, старательно убеждая самих себя, что в этих так сильно смущающих их словах нет никакого смысла. Что все эти, омрачающие им жизнь простаки, ничего в их нелегкой жизни не смыслят и, следовательно, не имеют никакого права их хоть в чем-нибудь упрекать, а, тем более, учить. И пусть мужики и бабы, порою, и сами смутно ощущают про себя, что они в отношении презираемых ими простаков, мягко сказано, не совсем правы, что они к этим неуемным поборникам справедливости не совсем справедливы. Но они, ясно для себя осознавая, что окружающая их сейчас реальная жизнь, если они, побуждаемые подобными правдолюбцами, вдруг, совершенно для них неожиданно возьмут и прозреют до ее понимания, может оказаться для них уже просто невыносимою. А поэтому, страшась, как огня, подобной участи, они в переполняющие от таких откровений их онемевшие души горькой горечью редкие мгновения, еще больше злясь на будоражащих их чудаков, изо всех сил стараются удержать в себе былое душевное спокойствие. Они и сейчас продолжают делать все от них зависящее, чтобы и дальше продолжать льстить самим себе о своем призрачном превосходстве над этими по-прежнему неугомонными чудаками. По инерции, налаживая свою жизнь по образу жизни своих отцов и дедов, они не намереваются быть умнее своих предков, или, что вполне может случиться с живущим на земле человеком, намного их глупее, если последуют советам этих всегда так больно задевающих их за живое простаков.
   И кто только сможет понять - эту их в одно и то же время такую простую и невероятно сложную крестьянскую жизнь!? Крутится и вертится в ней мужик, как белка в колесе, изо всех сил пытаясь сделать ее для себя как можно лучше и интереснее, однако, чаще всего, она у него становится все хуже и хуже. А порою так сильно закружит в своей нескончаемой круговерти добровольно отдавшегося в ее силки какого-нибудь бедного мужика, что тот, лишь бы она от него отстала, уже готов и в могилу лечь живым. Но не тут-то было - мужицкая жизнь намного хуже и настырнее даже его вечно им недовольной сварливой жены. Она его, бедного и несчастного, и в могиле достанет. Не любит и не хочет закостенелый в своем консерватизме русский мужик своими же собственными руками готовить совершенно не нужные ему в будущем беды и несчастья: их у него и так с избытком - только успевай подставлять под них свою повинную голову. Вот именно так, или примерно таким представлялся проживающим в деревне Незнакомовке мужикам и бабам непутевый, по их общему мнению, сын Марфы Сильвестровны Иванко. Во всем основательно добросовестный рассудительный русский мужик никогда не будет, как говорится, зазря возводить на людей напраслину. Но уж, если кто-то или что-то ему не по нраву, то потом хоть топором его руби, он, все равно, не изменит ко всему этому своего отношения. Так и ставшему для односельчан чем-то наподобие белой вороны бедному Иванке тоже было суждено всю свою дальнейшую жизнь представляться им пусть и вполне безобидным, но простаком или Иванушкою-дурачком, если ему не удастся хоть чем-то опровергнуть такое их предвзятое о нем мнение.
   И, если самому Иванке нелесное о нем мнение односельчан до поры до времени не очень-то волновало, то, как нелегко было его матери выслушивать от досужих сплетниц подобное о своем родимом сыночке. Любая, пусть и самая безответственная, мать при рождении ребенка не только не думает, но и даже мысли к себе не подпускает, что ее дитя могут со временем оболгать или осмеять окружающие люди. А совсем наоборот, она всем своим материнским сердцем страстно желает только что народившемуся маленькому человечку много счастья и достойной всяческого уважения жизни, чтобы она в дальнейшем могла не стыдиться своего ребеночка, а непременно гордиться им перед всеми своими родственниками и близкими друзьями. Только один бог знает, сколько уже выстрадала и пролила горьких материнских слез Марфа Сильвестровна из-за своего непутевого Иванки. Сколько она уже его упрашивала, умоляя остепениться и стать таким же, как и все остальные деревенские парни. Но он к ее словам не прислушивался и продолжал свое, ненавистное для нее и смешившее всех остальных в деревне, никому не нужное правдоискательство. Хорошо еще, что за свою Любушку ей не было стыдно. Всемилостивый Господь наградил ее Любушку рассудительностью, приятным обращением с людьми, позволил ей с легкостью овладевать всеми премудростями нелегкой крестьянской жизни, а вот красотою обделил. Но красота-то еще не самое главное для простой деревенской девушки, с нее, как приговаривают умудренные опытом долгой жизни старики, воды не напиться. Да и сама Любушка вовсе не была совсем уж безобразной или какой-нибудь там уродиною, но все остальные деревенские парни, не прельщаясь всеми остальными ее бесспорными достоинствами, обходили избу Марфы Сильвестровны стороною. Только в родной своей доченьке видела Марфа Сильвестровна смысл своей дальнейшей жизни, и только одно беспокойство за ее дальнейшую судьбу удерживала ее в этой жизни.
   - Этот неисправимый дуралей со временем все мое хозяйство пустит по ветру и пойдет моя доченька побираться по деревням, - уже не раз ловила она себя на подобной недостойной для любой матери мысли о своем сыне Иванке.
   И, представляя, как ее Любушка ходит по домам с протянутой рукою, она снова закипала неуемною жаждою продолжать жить на этом белом свете и работала до изнеможения, умножая уже и без того богатое приданое для своей Любушки.
   Живущие на земле люди, оставаясь верными глубоко укоренившейся в них привычке то и дело впадать в роковое для себя заблуждение, ошибочно считают, что тартар, как и ад, находится в самом центре земли. В то время как на самом-то деле тартар отстоит от земли ровно настолько, сколько отстоят от земли Светлые Небеса. Об этом немаловажном для всех нас обстоятельстве наши не заблуждающиеся насчет месторасположения тартара далекие пращуры были прекрасно осведомлены. И вовсе не потому, что они были намного умнее сегодняшних людей, а только потому, что в то время еще была не позабыта правдивая история о том, как первочеловек Адам, еще находясь в Раю, то ли сдуру или после тяжелого похмелья, взял и запустил в сторону тартара тяжелую медную кувалду. И эта брошенная им кувалда падала с небес до земли ровно девять дней, а потом, стремительно пролетев через находящуюся в самом центре земли бездонную адскую пропасть, еще через девятидневное падение, наконец-то, попала в тартар. Тогдашний тартар совершенно был непохожим на тот, который представляется всем нам сейчас. Особенно после того, как богам Олимпа взбрело в голову превратить его в надежную тюрьму для самых выдающихся и воистину великих на земле грешников. Попав в тартар, это брошенная Адамом злополучная кувалда недолго пролежала на приютившей ее каменной глыбе. Тартар совсем не то место, где можно было бы хранить или надежно прятать от любопытствующих глаз не только хоть что-нибудь из творений человеческих рук, но и даже сотворенное самими бессмертными богами. Не стала исключением из этого общего правила и скоро затерявшаяся в вечном хаосе кувалда Адама. И как не старались впоследствии титаны ее отыскать, чтобы вручить эту кувалду в торжественной обстановке на пятисотлетие ее хозяина, они ее не нашли. Ибо все, что попадает в тартар, исчезает в нем навечно, и больше уже никому даже самим всемогущим богам не позволено отыскать в нем ни начало и ни конца безвозвратно утерянного. Поэтому-то, из-за постоянно исходящей от него для всего сотворенного Творцом мира опасности благоразумные высшие силы и расположили его на таком безопасном для земли удалении. Иначе всемогущий в своей разрушительной силе заключенный в тартаре первоначальный хаос уже давно поглотил бы ее в своей глубине, а несравненная в своем величии и красоте царица Ночь, наконец-то, смогла бы добиться особо ею желанного: не пропустить со Светлых Небес на землю ни одного освещенного божьей благодатью светлого лучика. С властвующим в тартаре Хаосом, как говорится, шутки шутить опасно, а поэтому все заранее предусматривающие высшие силы только ради того, чтобы ни в коем случае не допустить в тартар любое с земли проникновение, и возвели вокруг него высокую медную стену. Стену такой непомерной толщины и высоты, что уже больше никогда никому не удастся, не только через нее перелезть или прорыть под нею подкоп, но и даже пролететь над нею. Да, и сами вделанные на всякий случай высшими силами в этой стене ворота тоже могут открываться только с их на то согласия, только по их на то высшей воле и желанию. Нынешний тартар представляется всем нам огромным безбрежным океаном, в котором извечно исчезают и поглощаются не только глубина, протяжение и пространство, но и даже само время. И в нем под строгим надзором самого беспристрастного судьи во всем мире Случая все это время продолжают оспаривать друг перед другом свое право на мировое господство четыре все определяющие в нашем земном мире могущественные стихии: Жар, Холод, Влага и Суша. Мрачный таящий в себе смертный ужас тартар никогда не являлся и, тем более, не является сейчас местом для любования, восхищения и почитания живущих на земле людей. Тартар в отличие от всегда притягивающих наши глаза и наши мысли к себе Светлых Небес скорее всех нас ужасает, чем вдохновляет на благие дела и героические поступки. Поэтому он, словно ясно осознавая всю свою для живущих на земле людей неприглядность, не только затаился по ту сторону земли, но и еще, как бы специально для пущей уверенности, даже укрылся от наших глаз тройным слоем густых прядей кромешного мрака. Однако даже если он и наделся на скорое свое забвение в людской памяти, то он в этом своем желании за все время существования сотворенного Творцом мира достиг немного. Живущие не земле люди всегда ощущали и сейчас ясно ощущают для себя даже под тройным слоем кромешного мрака исходящую от него угрозу и всю его страшно разрушительную силу. Мы, конечно же, были бы и сами рады не ощущать ее в себе и непременно нашли бы со временем надежное средство, позволяющее нам забыться о таящейся в тартаре смертельной опасности, если бы нам о ней не напоминал ночами воцарившийся во мраке бессердечный бог зла Ариман.
   И в это самое отвратительное в сотворенном Творцом мире ужасное место сейчас и падала маленькая белая змейка. Но она не неслась как направляющийся туда же воспитанник Сатаны Костусь в закружившем его в себе вихре плотно сжатого воздуха, а поэтому при приближении безвоздушного пространства она тихо пробормотала обращенные к Святому Духу слова святой молитвы. И это ее обращение было, по всей видимости, Святым Духом услышано. Ибо сразу же, после негромкого хлопка с ослепительно яркою вспышкою белого света, маленькое тельце змейки, как бы омертвев, выпрямилось. А потом, поддавшись подхватившей ее неведомой силе, понеслась в сторону тартара с такой немыслимой скоростью, что сумела не только обогнать начавшего свое падение раньше ее Костуся, но и ввести в заблуждения охраняющую кромешный мрак стражу. Стоящие на страже злыдни, посчитав ее мертвою, беспрепятственно пропустили к воротам окружающей тартар медной стены. Где снова ожившая змейка, юркнув в узкую щелочку смотрового окошка, торопливо заскользила по холодному медному полу в сторону тронного зала владыки тартара Хаоса.
   Грозно нахмурившийся Хаос важно восседал на сверкающем от изобилия переливающегося в тусклом освещении жемчуга троне рядом со своей одетой в темное из соболиных шкурок одеяние царицею. По правую сторону от владыки тартара находился придерживающий в одной руке головку мака, а в другой способное усыпить даже самих богов снотворное бог сна Гипноз. С левой стороны от томно улыбающейся каким-то одолевающим ее думам царице Ночи расположился в небрежно накинутом на плечи черном плаще и с притороченной к поясу окровавленной саблею бог смерти Тонатос. Этому обладающему аккуратно сложенными сейчас за спиною черными крыльями божеству подчинены все обычно используемые при массовой гибели от голода, мора и в кровопролитных схватках людей ангелы и духи смерти. Потому что, только в подобных случаях им разрешается оставлять тартар и лететь на вожделенную для них землю, а с ожидаемыми так называемыми плановыми смертями с легкостью справляется охраняющая адские ворота костлявая старуха смерть. Немного ниже самых могущественных владык тартара и богов чинно восседал в окружении подчиненных ему судей Эакома, Миноса и Радоманта Верховный судья тартара Случай. Возле роскошного трона владыки тартара Хаоса стояли, сбившись в небольшую кучку, в ожидании от владык тартара распоряжений верные слуги: Молва, Мятеж, Смирение и Раздор. Но прямо сейчас, по всей видимости, не желая омрачать настроение своим присутствием у владык тартара, старательно делали вид, что смотрят на гордо реющее под слабым напором специально вызванного колдовством легкого ветерка расшитое в середине и по краям позолотою черное знамя тартара.
   Еле сдерживаясь от переливающегося у него уже через край раздражения, сумрачный Хаос бросал нетерпеливые взгляды на Верховного судью Случая, требуя от него немедленного вмешательства. Но тот уверенный, что и без его вмешательства очень скоро все разрешит имеющий в жизни и владыки и простолюдина немаловажное значение господин случай, продолжал сохранять вполне обычное для него беспристрастное спокойствие. И лишь один обрадованный тем, что он может оказать владыке тартара дружескую услугу, бог сна Гипноз был готов в любое мгновение погрузить в беспробудный сон ругающихся между собою царских детей. Однако слегка приподнятая в его сторону прелестная ручка царицы Ночи властно предостерегала его от необдуманной поспешности.
   - Матушка, давайте, в конце концов, раз и навсегда во всем разберемся! Скажите вы этим моим непутевым братцам, кому из нас должны подчиняться демоны мрака! - гневно выкрикивала восседавшей на троне рядом с Хаосом царице Ночи ее родная дочь Гекада.
   - Тебе, только тебе одной, доченька. Ведь, ты же у нас владычица всех злых духов, а не они, - пыталась утихомирить ее царица Ночь.
   - Тогда, как смеют они, не спрашивая у меня разрешения, пользоваться моими злыднями! - не унималась Гекада, пронзительные глазки которой бросали громы и молнии в сторону невозмутимо стоящего подле нее Аримана и Эреба.
   - Вряд ли, стоит тебе, моя дорогая, так сильно расстраиваться из-за такой мелочи, - с укором проговорила неприятно скривившаяся царица Ночь и, украдкою от нее, погрозила пальчиком все это время откровенно потешавшимся над разгневанной Гекадою своим сегодня не в меру расшалившимся сыновьям.
   Однако на этот раз Гекада была слишком раздражена, чтобы ее можно было утихомирить легким увещеванием.
   - Эти извергам нет никого дела до того, что мои бедняжечки уже доведены почти до полного изнеможения! - продолжала изливать уже давно копившуюся в ней ярость против своих непутевых братцев Гекада. - Они, не думая и не заботясь больше ни о ком, кроме самих себя и немедленного исполнения своих пошлых вожделений, не дают моим бедняжечкам покоя ни днем, ни ночью. И больше уже некому, кроме меня одной, об этих бедных страдальцах побеспокоится.
   Гулко разносившийся по всему дворцу владыки тартара зычный голос Гекады быстро вводил всех находившихся в нем для обслуживания царской семьи живых существ в уныние и трепетное смятение. И они, мгновенно переполняясь никогда не утихающим в их трусливых телах смертным ужасом, тут же забивались в самые дальние от тронного зала закутки и, обливаясь холодным потом, тряслись до умопомрачения. Однако продолжающая извиваться всем своим маленьким гибким тельцом по медному полу отважная змейка даже и не подумала, затаившись в каком-нибудь уголочке, переждать в нем заштормившую в тартаре бурю. А, проскользнув через неплотно прикрытую дверь тронного зала, заторопилась к раскрасневшейся от переполняющей ее ярости принцессе.
   - Эти эринии в последнее время перестали следить за своими волосами, - хмуро бросил при виде нее Хаос стоящему возле него Гадеку.
   - Старые они у нас, - проворчал недовольно нахмурившийся царевич, - вот змеи и выпадают из их волос.
   Окружающие Гекаду большие черные псы глухо заурчали, но смелая змейка, не испугавшись и их, продолжала скользить по гладкому полу в направлении не отводившей от нее глаз принцессы. Не ожидающие подобной смелости какой-то там ничтожной змейки и уже готовые, бросившись на нее, растерзать ее маленькое тельце на мелкие кусочки, псы окинули свою хозяйку вопросительными взглядами, но та не соизволила подать им нужный знак. Черным псом слишком долгое молчание своей хозяйки не очень-то нравилось, но они были вынуждены оставить приглянувшуюся их повелительнице змейку в покое. А та по-прежнему, не обращая на них никакого внимания, подползло к наклонившейся к ней Гекаде, и потянулась в ее сторону маленькой головкою.
   - Ой, и какая же она забавная! - тихо вскрикнула Гекада, охотно позволяя ей обернуться вокруг своей прелестной ручки. - Да, и она вовсе не выпавшая из волос эриний змея! Это же просто совсем еще маленький уж.... Не бойся, мой миленький, я никому не позволю тебя обижать.
   - Не принимай ее слова всерьез, мой любимый супруг и повелитель, она же у нас еще совсем маленькая девочка, - красноречиво проговорил Хаосу брошенный на него царицею извиняющий взгляд.
   Надрывное жужжание приближающегося к дворцу владыки тартара вихря снова нарушило установившуюся в тронном зале тишину. Испуганно вздрогнувший от неожиданности Хаос, внимательно прислушавшись к его жужжанию, угрюмо бросил почтительно наклонившемуся к нему Гадеку:
   - Это Сатана присылает к нам на перевоспитание своего приемыша. Возьми его к себе, и пусть твои, мой сын, эринии научат его послушанию, но будь с ним поосторожней - он все-таки маг и чародей.
   Приближающееся к тронному залу владыки тартара жужжание с каждым очередным мгновением становилось все громче и все явственнее, но оно ни ему самому и ни его придворным не досаждало. И даже уже начавший ясно доносившийся до них пронзительный присвист непрерывно гудевшего вихря не заставил их хотя бы немного помолчать. Они прервали свою неторопкую беседу уже только тогда, когда в тронный зал через гулко распахнувшуюся дверь влетел изгнанный Сатаною из ада Костусь.
   - Прошу прощения, ваше Величество, но я нарушил ваш покой не по своей воле, - торопливо оправив на себе взлохмаченную одежду, смущенно пробормотал отпущенный вихрем Костусь.
   - Знаю, мой мальчик, - притворно радушным голосом буркнул восседающий на троне Хаос. - Я уже осведомлен о гневе твоего приемного отца, а поэтому поручил позаботиться о твоем устройстве в моих владениях своему сыну.
   Злорадно ухмыльнувшийся Гадек тут же положил свою руку на плечо Костуся и только намерился вывести его из тронного зала, как вырвавшийся из рук Гекады маленький уж торопливо подполз к Костусю и, взобравшись по его одежде, обвился вокруг шеи.
   - И ты тоже здесь, мой дружочек! - радостно вскрикнул при виде него Костусь.
   - Батюшка, этот смертный должен принадлежать не моему братцу, а мне! - негодующе выкрикнула, капризно затопав своими стройными ножками, снова разозлившаяся Гекада. - Раз его выбрала моя змейка, то и этот юноша должен быть моим!
   Гадек в отличие от остальных братьев относился к своей взбалмошной строптивой сестренке более терпимо и сейчас, узнав, что приемыш Сатаны Костусь маг и чародей, был совсем не прочь отдать его ей. Поэтому он не стал возмущаться ничем необоснованными претензиями на Костуся сестры Гекады, а только окинул недовольно скривившегося Хаоса вопросительным взглядом. Но уже теряющий терпение Хаос сердито от него отмахнулся.
   - Делайте с этим неслухом все, что хотите, - красноречиво проговорил им его молчаливый жест.
   Ссоры и постоянные пререкания между его детьми раздражали Хаоса, но он только ради того, чтобы не портить отношения со своей возлюбленной царицею Ночью, поторопился окончить этот очень неприятный для него разговор. И Гекада, унося за собою тяжелый вздох недовольного Хаоса и всепрощающую улыбку матушки, увела Костуся из тронного зала.
   - Тебе, Костусь, повезло, что мая змейка выбрала тебя, - затараторила увлекающая за его собою Гекада и, отобрав у него ужа, пристроила его на своей изящной передней шейке. - Иначе мой братец Гадек отдал бы тебя на перевоспитания этим гадким противным эриниям.
   - Эриниям?! - переспросил ее не желающий верить ее словам Костусь.
   Ему нелегко было понять, а главное принять для себя, что его приемный отец мог распорядиться поместить его вместе с остальными земными великими грешниками в адской части тартара.
   - Именно так повелел узнавший о твоем прибытии к нам Гадеку мой батюшка, - беззаботно буркнула Гекада. - Я, Костусь, уже давно наслышана о тебе и о твоих успехах в магии....
   - Ты наслышана обо мне? - с еще большим изумлением переспросил ее Костусь. - Но от кого?...
   - Костусь, я же все-таки повелительница всех обитающих во мраке демонов! - вскрикнула еле сдерживающаяся от распирающего его хохота Гекада. - И в твоем аду, как ты уже и сам можешь догадаться, тоже имеется немало моих подданных. Где только способен воцарится мрак, там обязательно присутствуют и мои верные слуги злыдни. Я их в свое время представила для наблюдения за твоей, Костусь, в аду жизнью не меньше десятка. Так что, мне сейчас о тебе известно все до мельчайших подробностей.
   - Злыдни, - пробормотал неприятно вздрогнувший Костусь.
   Этих кошмарных существ в аду было полным полно, но он, наивно считая этих крылатых демонов мрака совершенно безвредными, не обращал на их возле себя присутствие никакого внимания. И вот сейчас он, уже убежденный словами беспрестанно лопотавшей Гекады, что злыдней не только стоило, но и надо было, ему опасаться, нещадно ругал самого себя за свою прежнюю беспечность.
   - Поверь мне на слово, Костусь, что никому от моих верных слуг ни где не спрятаться и ни куда не деться, - как бы догадываясь о сожалениях Костуся, продолжала Гекада, - мои симпатичные и очень смешные злыдни всегда сумеют незаметно проследить за всем, что меня в этом мире интересует.
   Сумрачный Костусь уже более внимательно всмотрелся в этих с птичьими туловищами и с обезображенными от постоянно распирающей их изнутри злобы человеческими головами тварей, но даже и сейчас они казались ему тупыми совершенно безмозглыми существами.
   - Оказывается, они не только могут внушать всякому встретившемуся им на пути живому существу трепетный ужас, но и при необходимости проследить за всеми нами, - подумал Костусь, внутренне содрогаясь от их поблескивающих в тусклом свете сопровождающих его с Гекадою кружившихся над ними светлячков выпученных глаз. - А о том, как они потом докладывают обо всем ими увиденном и услышанном своей повелительнице, ему не хотелось даже и думать.
   - Вот здесь ты будешь жить, - тихо проговорила немного угомонившаяся Гекада, когда они прошли в отведенную лично для нее часть дворца.
   Легко обогнав растерянно осматривающегося вокруг себя Костуся, она дернула за ручку одной из дверей, и они вошли в ярко осветившуюся при их входе комнату.
   - Мне больше нравится находиться во мраке. Ну, а эту комнату я специально оборудовала для своих гостей. Освещающие комнату светлячки очень чутко реагируют на все мысленные пожелания проживающего в ней гостя, так что у тебя, Костусь, с ними не должно будь никаких недоразумений.
   Пораженный обстановкой предоставляемой ему Гекадою для проживания во дворце владыки тартара комнаты Костусь еле удержался от охватившего его желания тут же все ощупать своими руками и лично убедится, что все это великолепие существует на самом-то деле, а не очередной привидевшийся ему мираж. Привыкший к аскетическому существованию демонов и дьяволов в аду он даже и представить себе не мог о существовании подобной роскоши и красоты.
   - Я очень рада, что моя комната тебе, Костусь, понравилась, - тихо прошептала вполне удовлетворенная произведенным на Костуся впечатлением от лично обставленной ею комнаты Гекада. - И знай, что ты будешь в ней жить до тех пор, пока мне не наскучишь.
   - Если я не хочу попадать под покровительства богинь мщения эриний, то мне придется все время развлекать изнывающую от скуки в этом мрачном тартаре принцессу Гекаду, - подумал про себя быстро все схватывающий Костусь, а вслух поинтересовался. - И чем же я должен буду тебя, принцесса, развлекать? Что ты потребуешь от меня взамен этой вольготной жизни во владениях твоего батюшки под твоим покровительством?
   - Ничего такого, что ты не умеешь или не можешь делать, Костусь, - беззаботно проговорила заулыбавшаяся Гекада, - Да, и время для моего развлечения в тартаре, к сожалению, слишком ограничено. По ночам я должна заниматься со своими демонами во мраке, потом до обеда отдыхаю.... А, вот сразу после обеда, ты и должен будешь спасать меня от охватывающей меня в это время скуки и несносной хандры. Я не только думаю, но и надеюсь, что полученных тобою в нечистой академии знаний вполне хватить, чтобы эта постоянно изводящая меня послеобеденная хандра отступила. Если ты, Костусь, постараешься проявить при этом хотя бы немного изобретательности, то с успехом справишься с возлагаемыми мною на тебя несложными обязанностями. А чтобы ты сам не заскучал в нашем тартаре без моего общества, я принесу несколько забавных, а, главное, остро необходимых тебя сейчас игрушек.
   Проговорив все это по своему обыкновению скороговоркою, Гекада, не прощаясь, выскочила к дожидающейся ее в коридоре стае черных псов. И не успел еще Костусь, как следует, обдумать свое новое положение, как она снова вбежала в его комнату.
   - Вот посмотри, что я тебе принесла, Костусь, - затараторила она, передовая благодарно заулыбавшемуся Костуся шапку-невидимку, скатерть-самобранку, сапоги-скороходы, ковер-самолет, лампадную лампу с помещенным в нее джином и маленькое зеркальце.
   - А оно-то мне зачем? - поинтересовался не понимающий предназначения зеркальца Костусь.
   - Конечно, не для того, чтобы ты в него смотрелся, - посмеялась над его наивностью Гекада. - Это зеркальце, Костусь, не простое, а волшебное. Стоит тебе только пожелать увидеть какое-нибудь особенно понравившееся место на земле, как она немедленно покажет его в своем зеркальном отображении. Однако ты должен мне пообещать, Костусь, что можешь пользоваться моими игрушками столько, сколько тебе заблагорассудится, но только в этой комнате и лишь время от времени тебе будет разрешено посещать землю на ковре-самолете. Никогда не забывай, что я, как повелительница демонов мрака, всегда буду все знать о каждом твоем шаге. От моих верных слуг еще не удавалось скрыться в этом мире никакому, доже самому трудно уловимому, пройдохе. Пока отдыхай и готовься завтра, после обеда, меня развлекать, а мне уже пора отправляться с ночным мраком на землю.
   Не утруждая себя объяснениями как именно Костусю пользоваться предоставленными ему во временное пользование вещами, Гекада стремительно выскочила из комнаты и в сопровождении злобно урчавшей своры черных псов заторопилась к выходу из дворца. А тяжело вздохнувший Костусь прилег на мягко устеленную кроватку и погрузился в свои нерадостные думы. Ему нелегко было понять, а главное поверить, в ложь и обман по отношению к нему его приемного отца. Но то, что с ним только что произошло, не позволяло ему больше сомневаться, что извечно лицемерный Сатана его просто предал.
   - Тогда для чего и зачем он все это время растил и воспитывал меня? - спрашивал самого себя Костусь и не находил более-менее убедительного ответа.
   - Вряд ли стоит так уж сильно горевать и переживать, что произошло с тобою сегодня, Костусь, - тихо проговорил устроившийся на передней спинке кровати маленький уж. - Не огорчайся, здесь будет тебе намного лучше, чем в аду.
   - Меня-то перенес в этот мрачный тартар, вызванный моим приемным отцом вихрь, а вот как умудрился попасть сюда ты, дружочек, даже раньше меня самого? - не понимая, какая сила могла перенести из ада его друга в тартар, поинтересовался Костусь.
   - В этом не было, Костусь, никакого колдовства, - пробормотал в ответ не желающий объяснять ему подробности своего падения смутившийся уж, - я просто выполз на край бездны и пригнул вниз. Только и всего, а вот переносить меня на землю тебе уже придется на себе.
   - И ты, мой друг, вправе требовать от меня подобной услуги, - охотно пообещал ему Костусь. - Раз ты не захотел оставлять меня в тартаре в одиночестве, то и я тоже не уйду из него на землю без тебя. Однако, это уже, как говорится, дело будущего, а сейчас мне с тобою, дружочек, не помешало бы чего-нибудь перекусить, - проговорил соскочивший с кровати Костусь и, развернув скатерть-самобранку, попросил у нее выставить для него с другом все необходимое для вечерней трапезы.
   Плотно отужинав, он снова прилег на кровать и мгновенно погрузился в уже давно поджидавший его крепкий беспробудный сон. А маленький уж все ночь охранял его сон и радовался, что ему удалось в очередной раз оградить Костуся от слишком болезненных для любого живого человека ударов, как всегда, немилосердной судьбы. Приставленный к нему высшими силами в качестве ангела-хранителя, он старательно оберегал не только его самого, но и его бессмертную душу от греховных помыслов и нечестивых желаний. События предыдущего дня оказались для не подготовленного к ним Костуся слишком утомительными, и он спал долго без сновидений. А как только проснулся, то сразу же, после недолгого утреннего моциона, потянулся к волшебному зеркальцу.
   - Эх, если бы это зеркальце могло показать мне место, где я родился? - грустно проговорил вслух посмотревший в него Костусь.
   Ярко вспыхнувшее ему в ответ волшебное зеркальце тут же высветила на своей зеркальной поверхности деревенскую избу с сидевшей на ее завалинке немолодой крестьянской четою. Не ожидающий от волшебного зеркальца почти мгновенного исполнения его пожелания испуганно вздрогнувший Костусь от него отшатнулся, но, быстро справившись со своим испугом, еще долго всматривался в сумрачные лица этих людей. Однако, как бы ни напрягал он свою память, он не увидел в них для себя ничего знакомого, ничего того, что могло бы помочь ему хоть что-нибудь вспомнить о своем рождении. И только от грустного лица женщины на него повеяло, вызывая у него какое-то странное совсем непонятное для Костуся теплое волнение, чем-то таким до боли родным и близким. А все время не перестающее удивлять пораженного его волшебством Костуся зеркальце даже, каким-то образом, умудрилось показать в себе и его самого, подходящим к избе со снопом ржи под мышкою.
   - Я хочу услышать их голоса, - проговорил вслух сгорающий от нетерпения Костусь, и послушное его воле зеркальце тут же исполнило его пожелание.
   - На обратной дороге, сын, ты никому не показался на глаза? - спросил в зеркальце у Костуся пожилой мужчина.
   - Вроде бы никому, батюшка, - коротко ответил отраженный в зеркальце Костусь.
   - Тогда пришла пора начинать жать рожь на нашем поле, - тихо проговорил, по всей видимости, удовлетворенный его ответом мужчина и повелел почтительно стоящему перед ним похожему на Костуся молодому парню бросить принесенный им с собою сноп ржи в овчарню. - Зерно с этого снопа, сын, обеспечит в будущем нашим овцам высокую плодовитость, - нравоучительно заметил он посмотревшему на него в зеркальце вопросительным взглядом похожему на Костуся молодому парню.
   Поднявшиеся с завалинки крестьяне вошли в избу, и сразу же потускневшее зеркальце убрало со своей поверхности место рождения Костуся.
   - Покажи мне хоть что-нибудь еще в этой деревне, - взмолился перед зеркальцем Костусь.
   И оно, осветившись снова, отобразила ему двух о чем-то разговаривающих между собою женщин.
   - Я хочу знать, о чем они разговаривают, - нетерпеливо потребовал Костусь и с еще большим нетерпением прислушался к зазвучавшим в зеркальце их словам.
   - С кем ты, Агафья?! - злобно выкрикнула понуро стоящей перед нею девушке ее собеседница.
   - Я со всеми добропорядочными русскими людьми! - гневно бросила в ответ девушка и уже немного тише добавила. - Ты же и сама знаешь, Ксения, как я все это время из последних сил сопротивляюсь своей внутренней сущности. И ты можешь не сомневаться, что я никогда не позволю ей овладеть еще и моей бессмертной душенькою
   - Ты ей не позволишь, - не без ехидства передразнила ее Ксения. - Если ты, подруга, уже позабыла, то я тебе напомню, как на Купалу помимо своей воли и желания ты приняла участие в нашем шабаше на Кудыкиной горе. Как видишь, твоя внутренняя сущность, голубушка, все же одержала тогда над тобою верх.
   Смутившаяся Агафья промолчала. Ей было неприятно не только говорить, но даже и думать о той навеки запечатлевшейся в ее памяти ночи, когда впервые ее молодым здоровым телом овладела заложенная в нее с самого рождения внутренняя нечистая сущность. Бедняжка, она тогда, не защищенная от жары и холода втираемой всеми ведьмами перед полетом на метле в свои тела специальной мазью, вначале обожглась в камине, а потом еще долго кувыркалась в прохладном ночном воздухе, пока не упала на заготовленные местной нечистью для костра дрова.
   - Тогда мы еще пожалели тебя, неблагодарную, - с плохо скрытою угрозою процедила сквозь зубы Ксения, - но ты еще, надеюсь, не позабыла, как мы в ту ночь учили уму-разуму волкогонскую ведьму.
   Поникшая Агафья помнила все происходящее тогда с нею до мельчайших подробностей. И сейчас, когда Ксения напомнила ей об истязаниях чем-то не угодившей местной нечисти ведьмы, мгновенно переполнившая ее робость и смятение заставила виновато опустить перед укоряющей ее Ксенией глаза.
   - Вот то-то же, голубушка, - насмешливо бросила ей восторжествовавшая Ксения, - если не хочешь в следующий раз испытать на себе что-нибудь такое, то слушайся меня. Я тебе, моя дорогая, плохого не посоветую.... Я только хочу уберечь тебя от вполне возможных в будущем унижений и напрасных страданий.
   Продолжающая свое упорное молчание Агафья не ответила вопросительно посмотревшей на нее Ксении. Если ей было больно вспоминать о своем помимо ее воли полете на шабаш, то ей еще страшнее было представлять себе всю царившую тогда на шабаше мерзость. Вспоминать об уже окончательно утративших человеческий облик насильно навязываемых ей в подруги товарок. Вспоминать об открывшейся ей тогда ужасной правде, что как бы она не сопротивлялась заключенной в ней нечистой сущности, ей все же рано или поздно, но все-таки придется превращаться в такое же, как и все они, демоническое существо. И только одно осознание неотвратимости подобной ужасной участи сейчас было для нее намного страшнее даже собственной смерти. Хотя заключенная в нее со дня рождения нечистая сущность к этому времени уже успело лишить ее, бедную, даже и этой спасительной для ее бессмертной души возможности. Агафья была прекрасно осведомлена о том, что все присутствующие хоть однажды, по своей воле или нет, на шабаше прирожденные ведьмы после своей смерти обязательно превращаются в злобную ненавидящую всех живущих на земле людей еретицу. И только поэтому она сейчас ощущала себя даже намного хуже загнанного в угол отчаявшегося зверька. Потому что у нее уже больше не могло быть никакой надежды на спасения, как при жизни, так и после собственной смерти.
   - Ничего, я уже знаю, как мне спасаться от ваших шабашей в будущем, - глухо проговорила Агафья не сводившей с нее настороженных глаз Ксении. - Перед каждым очередным шабашем я теперь буду наглухо забивать камин своей избы поленцами и тряпками.
   - Правильно, подружка, - поддакнула ей окинувшая ее насмешливым взглядом Ксения, - это тебе поможет избавиться от наших местных шабашей. А теперь ответь мне, чем ты сможешь защитить себя от шабаша на Вельпургиевую ночь? Ведь, на его-то все ведьмы не летают на своих метлах, Всех нас в эту ноченьку, моя дорогая, уносят на Вельпургиевую гору адские демоны. И там, моя дорогая, ты уже можешь не сомневаться, что мы обязательно рассчитаемся с тобою за все твое пренебрежение нами, за все твое упорное стремление к так называемой этими безмозглыми кретинами добропорядочной жизни. И не у кого тебе тогда, голубушка, будет просить помощи и защиты. Ты же с самого рождения крепко-накрепко связана со всеми нами одной веревочкой. Пока еще не поздно, я советую тебе одуматься и сделать все, о чем я тебя сейчас прошу.
   Ох, как нелегко, если не сказать просто невозможно, иной раз выпутаться человеку из сетей загнавшей его в угол не только нежелательной, но и противной, для него судьбы. В таком случае уже весь мир будет противостоять ему и в первую очередь то, что его окружает в настоящее время, благодаря чему он все еще дышит, на что он в своей жизни опирается, и в чем именно он всегда надеется получить в своей жизни помощь и поддержку. Все это и раньше настойчиво подталкивало бедную Агафью и подталкивает ее сейчас к скорейшему и безоговорочному исполнению своего предназначения. Но это ее предназначение всегда было глубоко противно и ненавистно для вселившейся в нее при рождении бессмертной души.
   - Так ты, в конце концов, последуешь моему, подруга, совету или нет!? - поторопила ее с ответом уже начавшая терять свое терпение Ксения.
   - Хорошо, я все сделаю, что ты от меня требуешь, - глухо выдавила не видевшая перед собою иного выхода Агафья.
   - Давно бы так, голубушка, а то и себя уже вконец измучила, и всех нас заставляешь понапрасну о тебе волноваться, - на этот раз уже более доброжелательно проговорила злорадно ухмыльнувшаяся Ксения и, круто повернувшись, ушла в сторону деревни.
   - Но почему на этот раз меня самого в зеркальце уже не было видно? - недовольно пробормотал Костусь, когда, вскоре, после окончания их разговора, зеркальце потухло, а ему так хотелось вмешаться в их разговор и помочь понравившейся ему Агафье, если не делом, то хотя бы советом. - А может..., - еще тише пробормотал, озаряясь неожиданной догадкою, Костусь. - Именно меня в этом зеркальце в прошлый раз вовсе не было? Может, при подслушанном мною первом разговоре был не я, а показанный мне зеркальцем другой похожий на меня парень?
   Костусь уже слышал о существование на земле двойников и близнецов, и это помогло ему принять озарившую его догадку за чистую правду. Однако, несмотря на это, все им сегодня увиденное и услышанное показалось ему очень даже странным. И Костусь твердо решил для себя, что, пока не разберется во всем досконально, он и дальше будет внимательно следить за этою так сильно его заинтересовавшею деревнею. А тихо подремывающий на спинке кровати уж, догадываясь о душевных терзаниях Костуся, не мешал ему осмысливать для себя обеспокоившие его думы. Он уже не сомневался, что Костусь, рано или поздно, и без его помощи во всем разберется и примет для себя правильной решение начет своей дальнейшей жизни. Подошло время развлекать изнывающую от скуки принцессу тартара и Костусь, с успехом справившись с этою оказавшейся на самом деле не такой уж сложною для него задачею, по возвращению в свою комнату сразу же потянулся к волшебному зеркальцу.
   Простодушная жена деревенского старосты, которая своей глупой заносчивостью только усложняла свои отношения с деревенскими бабами, была приятно удивлена, когда они ей предложили сделать на хлебном поле с обращением к святой великомученицы Парасковье Пятницы зажин. Не понимая, что подобной чести она заслужила, не какими-то там своими особенными перед ними преимуществами, а только из одной благодарности, что вовремя зачесавшийся ее лоб освободил их от расходов на угощение царской дружины, она заважничала и подняла еще выше свою и без того приподнятую тщеславную голову. Делать зажин на хлебном поле перед началом жатвы во всех русских деревнях поручалось только самым уважаемым и рассудительным бабам. Поручалось именно тем женщинам, которые всей уже прожитою ими жизнью наглядно доказали всем, что они вправе прикасаться ко всегда священному на Руси хлебушку. Что они своими прикосновениями к спелым колосьям ржи не только не опоганят взрастившую их русскую землю, но и наполнят ее желанием и впредь давать благодарным ей за это русским людям богатые урожаи. И возомнившая о себе именно таковой с нетерпением дожидающаяся сейчас наступления полной темноты жена старосты больше уже не могла думать ни о чем, кроме как о неожиданной для себя высокой по деревенским меркам чести. Переполнившись по этому поводу радостным ликованием, она не только не обратила внимания на подозрительно рано возвратившуюся с гуляний свою Аннушку, но и даже не приметила ее заплаканные глазки. Но ей так сильно не терпелось хоть с кем-то поделиться своей радостью, что она, недовольно покосившись на сразу же забившуюся в уголочек свою дочку, сердито ей бросила:
   - Ты, доченька, могла бы помочь своей мамочке быстрее обработаться по хозяйству!
   Но чем-то сегодня расстроенная Аннушка ей не ответила, а только еще ниже опустила свою опечаленную головку.
   - Боже мой, не заболела ли ты, доченька?! - вскричала всполошившаяся Зоя Павловна и, прижимая к своей материнской груди ее горюющую о чем-то головушку, начала выпытывать у Аннушки причину ее испорченного настроения.
   - Но ты, доченька, не подалась этому охальнику?! - испуганно вскрикнула она, когда Аннушка поведала ей, с кем это она гуляла всю прошлую ноченьку до рассвета. - Этому бесстыжему совратить невинную девочку, что, как говорится, раз плюнуть!
   - Конечно же, нет, мама! - с возмущением выкрикнула ей в ответ обиженно засопевшая Аннушка. - Как ты можешь даже предположить такое о своей дочке?!
   - И все же ответь мне прямо, доченька, что между вами прошлою ночью было? Не могли же вы просто так всю прошедшую ноченьку гулять по улице? - не унималась Зоя Павловна. - Я, как твоя мать, имею право знать о своей дочери все.
   - Я всего лишь позволила ему себя обнимать, да еще несколько раз поцеловать, и то только в щечку, - тихо проговорила смутившаяся под строгим материнским взглядом Аннушка. - Но разве в это, после уже гуляющих по всей деревне о нем сплетен и досужих вымыслов, хоть кто-нибудь поверит! Я сегодня даже своих подружек не смогла убедить в этом! - не сдержавшись, зло выкрикнула обиженная на своих не поверивших ей подружек Аннушка и забилась на материнской груди в громких неутешных рыданиях.
   - Но он-то хоть согласен жениться на тебе, доченька? - переспросила ее не знающая что в этом случае ей посоветовать Зоя Павловна.
   - Прошлой ночью он об этом ничего мне не говорил, - еле слышно прошептала в ответ Аннушка, - но, как мне кажется, ему больше нравимся Елена, чем я.
   - Дочь этого злыдня кабатчика, - процедила сквозь зубы Зоя Павловна. - Высоко парень метит, как бы ему, свалившись с такой высоты, не разбить себе голову. А ты, дочка, больше не смей к нему и близко подходить. С таким приданым, как у тебя, ты в девках не засидишься.
   Между тем, опускающаяся вместе со сгущающимися сумерками ночная мгла быстро справилась с не желающей уступать ей место в земном мире вечернею зорькою. И еще с вечера приготовившаяся Зоя Павловна взяла в руки серп и, крадучись огородами, прошмыгнула на берег озера. А потом по вьющейся вокруг озера узкой тропинке заторопилась на хлебное поле. Там она и разошлась с идущим в том же направлении местным колдуном, или Вавилом Глебовичем, как уважительно обращались к нему побаивающиеся его мужики и бабы.
   Вавило Глебович сегодняшней ночью должен был встретиться с повелителем тьмы Сатаною. И так как у него не было никакой надобности скрываться, как у жены старосты, от постороннего взгляда, то он, выйдя из своей избы пораньше, пошел прямо к кабаку. В нем он опрокинул в себя несколько чаш крепкой медовухи и в самом приподнятом настроении неторопливо зашагал в сторону деревни.
   Выйдя к хлебному полю, Зоя Павловна вначале внимательно осмотрелась вокруг себя и, никого не увидев, побежала по самому его краешку, срезая с каждой полоски понемногу колосившейся ржи. Крепко увязав нажатый ею, таким образом, сноп, она уже безо всякой спешки, негромко забормотав себе под нос посвященную Парасковье Пятнице молитву, пошла в обратную сторону. В своей нехитрой, но вполне искренне чистосердечной, молитве она умоляла особо почитаемую на Русь святую великомученицу не оставлять проживающих в деревне Незнакомовке рабов божьих без своей милости, позволить им безо всякой скорби, а, тем более, без омрачающих им настроение болезней начать и закончить жатву заколосившегося хлебного поля. Называя вслух имена завтрашних жнецов и жниц, она, останавливаясь на трети каждой полоски, касалась нажатым ею снопом вырастившей в этом году богатый урожай земли. И только подойдя к полоске созревшей ржи Агафены Марьяновны, она, вспомнив о заплаканных глазках своей Аннушки, поставила сноп на землю и, сделав во ржи несколько заломов, продолжила свое обращение к великомученице.
   - Пусть эта гордячка потрясется завтра от страха вместе со своим уже не меру расшалившимся с деревенскими девушками Андрейкою, - злорадно думала про себя в перерывах между словами обращения к великомученице жена старосты.
   После кабака колдун не забыл заглянуть к охотно принимавшей его за нею ухаживания черничке Марфе. И, попросив ее узнать, как можно больше, о живущей неподалеку от нее помешавшей ему удочерить сиротку Анюту знахарке Пелагее, с прежней неторопливостью зашагал по дороге уже прямо к назначенному ему месту встречи. И он обязательно столкнулся бы лицом к лицу с возвращающейся в деревню после зажина Зоей Павловной, если бы та, заметив идущего к ней навстречу Вавилу Глебовича издалека, не спряталась в кустах.
   - Вот, аспид, все ему неймется, все бродит по ночам, как неприкаянный! - тихонько вскрикнула неприятно поморщившаяся жена старосты, и для отвода от всегда угрожающей со стороны такого нечестивца для всех прочих простых людей беды бросили ему вслед булавку.
   - Ой, что это со мною?! - вскрикнул тут же отреагировавший на пронзившую его резкую боль в спине колдун и, не понимая, что это может для него означать, внимательно осмотрелся вокруг себя
   - Как бы этот нехристь еще, чего доброго, не увидел меня в кустах? - заволновалась уже пожалевшая о брошенной ею булавке Зоя Павловна, но колдун, по всей видимости, о чем-то припомнив, вытащил из кармана веревочку и тут же развязал один из завязанных не ней узелочков.
   - Конечно, кто еще, кроме тебя, мой дружочек, мог подать мне этот знак, - еле слышно проворчал ласково поглаживающий только что развязанную им часть памятной веревочки колдун. - А я-то уже было позабыл об этом пакостном сопляке....
   Вавило Глебович, несмотря на свою крайнюю осторожность и осмотрительность, всегда при удобном для него случае жестоко мстил всем, кто только осмеливался хоть в чем-то перейти ему дорогу, обидеть его или оскорбить. А этот узелочек на веревочке он завязал для памяти именно в тот день, когда разозлившийся на него Иванка при всех односельчанах обозвал его колдуном. Конечно же, самого Вавилу Глебовича подобное оскорбление нисколько не обидело. Он про себя даже гордился своей принадлежности к колдовской братии, но позволять всяким соплякам и дальше обзывать при всех его колдуном он тоже не мог. Простым смертным об этой его внутренней сущности знать не полагалась, а подобное обвинение могло, в конце концов, кончится для него очень даже плачевно. Промолчишь на подобное обвинение одному, а потом уже придется спускать его безо всяких последствий и для других. Так и не заметишь, как тебя перестанут бояться, а боязнь, по глубокому убеждению Вавилы Глебовича, как раз и было самым истинным и самым большим к нему уважением. Другого к себе, кроме как основанного на страхе и на зависти, уважения он не признавал. И не только, что это другое было для него недосягаемым, а только потому, что страх и только один страх был единственным оружием его власти над, как всегда, темными и забитыми беспросветной нуждою крестьянскими душами
   - Но теперь-то уж я рассчитаюсь с этим надоевшим всем односельчанам, как горькая редька, правдолюбцем.... Я заставлю и без того уже недовольную им его матушку немного понервничать и подтолкну ее всерьез заняться воспитанием своего зарвавшегося сыночка, - глухо процедил сквозь зубы, извлекая из ножен свой острый, как бритва, нож, колдун. А потом, достав из кармана флакончик с темно-розовой жидкостью, он отпил из него небольшой глоточек и подпрыгнул.
   Не сводящая с него своих настороженных глаз Зоя Павловна только тихо ойкнула, когда он безо всяких видимых для себя усилий подпрыгнул, не только довольно высоко, но и, после своего прыжка, не упал, как должна было быть, обратно на землю. Ничего не понимающая Зоя Павловна с ужасом всматривалась, как зависший в воздухе колдун потихонечку наклоняется, а потом и ложится на этот легко удерживающий его на себе воздух. И ей от всего этого, вдруг, стала до того страшно, что она, не выдержав охватывающего ее при этом ужаса, потихонечку выскользнула из кустов и торопливо засеменила в сторону деревни. А ничего вокруг себя не замечающий колдун пошевелил руками и, не спеша, поплыл над колосившимся ржаным полем Марфы Сильвестровны. Немного отдалившись от края поля, он начал потихонечку спускаться к тревожно зашелестевшим при виде него колосьям ржи. Однако довольно ухмыльнувшегося колдуна страх перед ним спелых ржаных колосьев только позабавил. И он, выжав среди них узкую полосу, тем же способом возвратился обратно на край поля.
   - Ох, от этих чертовских прожинав всегда устаешь, как собака, - недовольно буркнул он себе под нос, плавно опускаясь на то же самое место, с которого он несколько минут назад и взлетал.
   Неторопливо смахнув рукавом рубахи выступивший на лбу пот, колдун устало опустился на мягкую травку и уставился ничего невидящими глазами в потемневшие в ночной мгле небеса. Еще только-только начавшие разгораться на них яркие звездочки предвещали уже давно забывшимся в тревожных снах мужикам и бабам самую благоприятную для начала жатвы погоду - несносную летнюю жару. А вторящее им ржаное поле только тихо потрескивала в ответ налитыми отборным зерном колосками.
   - Завтра утром здесь уже будет многолюдно, - недовольно буркнул себе под нос колдун и, вскочив на ноги, заторопился к месту встречи с Сатаною.
   Он рассчитывал подойти к заранее условленному месту раньше Сатаны, но, к его немалому удивлению, тот уже нервно расхаживал по лесной полянке.
   - Повелитель! - испуганно выкрикнул бросившийся перед ним на колени колдун, но, как оказалось, тот и не думал на него сердиться.
   - Не беспокойся, мой друг, ты не опоздал, - добродушно буркнул он затрясшемуся в ожидании от своего беспощадного хозяина строгого внушения колдуну, - это я сам пришел сюда раньше, чем мне следовало приходить. Тем более что ты в это время занимался нашим общим делом.... Я видел как ты, обливаясь потом, выжинал во ржи прожин.... И кто же он, этот бедолага, осмелившийся так сильно рассердить моего верного слугу?
   - Это все этот Иванко, повелитель! - выкрикнул немного приободрившийся колдун и поведал внимательно слушающему его Сатане о заставившей его решиться на такое строгое наказание деревенского дурочка причине. - Его простота, повелитель, уже становится для всех мужиков и баб, как говорится, хуже воровства! Если и дальше буду спускать ему все на меня наговоры, повелитель, то по его милости я уже и сам могу превратиться во всеобщее посмешище!
   - Что ж, будем надеяться, что твое сегодняшнее наказание матери этого блаженного не так уж и сильно взбудоражит остальных мужиков и баб, - задумчиво проговорил недовольно скривившийся Сатана. - Ты же и сам, надеюсь, прекрасно понимаешь, что нам сегодня не очень-то выгодно настраивать их против себя. Ну да, хватит об этом, лучше поведай мне, дружочек, как поживает в деревне мой сын?
   - О, повелитель, твой сын первый среди всех остальных деревенских парней! Все девушки по нему сохнут, а мужики и бабы не могут на него нахвалиться! - залился в ответ сладкозвучным соловьем колдун. - Своей статностью, своей мужскою красотою, своим доброжелательным отношением ко всем он не только покорил сердца своих односельчан, но....
   - Вот, это-то меня и тревожит, - бесцеремонно перебив колдуна, недовольно буркнул Сатана. - Эта деревенская простушка Агафена оказалась на самом деле намного умнее, чем я о ней раньше думал. Она не только догадалась о подмене зародившегося в ее утробе младенца, но и намерилась в отместку за выкраденного мною ее сына отнять у меня моего собственного. Ее излишняя доброта и забота о моем сыне, как о своем собственном ребенке, может вконец его испортить, может не только сделать его мягкотелым и слабодушным, но и даже отвратить его от меня. А вот этого я ей позволить не могу ни в коем случае....
   - Повелитель, так она знает о том, что воспитывает именно твоего сына?! - осмелился оборвать Сатану слушающий его с широко раскрытыми от изумления глазами ужаснувшийся колдун.
   - Если не знает, то догадывается, - злобно процедил сквозь зубы Сатана, - и твердо намеревается мне за это отомстить. Иначе, зачем ей носиться с ним, как с писаною торбою, ведь он же ей не родной.
   Злобно заскрежетавший зубами Сатана примолк, а уважительно побаивающийся его колдун не осмеливался отрывать своего повелителя от его нечестивых дум. Да, и ему тоже в это время было о чем подумать и поразмышлять. Он еще больше злился и негодовал на заставившего его так неосмотрительно сделать в ржаном поле прожин сына Марфы Сильвестровны. Вот уж, истину приговаривают русские люди, утверждая, что не надо копать своему ближнему глубокую яму, ибо сам же в нее и провалишься. И теперь уже вряд ли удастся попавшемуся впросак колдуну в эту ноченьку хотя бы немного забыться от одолевающих его сейчас неприятных предчувствий неминуемой беды. Мужики-то, как известно, народ не только безответственный, но и совершенно непредсказуемые в своих поступках, а за все, что может случиться завтра из-за его оплошности в деревне, спросится с него одного.
   - Но мы еще можем не позволять ей и дальше опутывать моего сына своей притворной добротою и заботою, - подумал вслух Сатана. - И в этом деле я уже полностью полагаюсь и рассчитываю, мой дружочек, на тебя.
   - Повелитель, эта Агафена даже и близко не подпустит меня к опекаемому ею твоему сыну! - вскричал обеспокоенный колдун, но окинувший его своим пронзительным взглядом Сатана заставил смутившегося колдуна замолчать.
   - Ты, мой дружочек, должен будешь умудриться, отравляя сознание моего сына всевозможными внешне правдоподобными подозрениями и наговорами, отвергать его от приемных родителей, настраивать против своих так называемых братьев и всех односельчан, - строго проговорил поникшему колдуну Сатана. - Постоянно концентрируя внимание моего сына на всем, что только есть в земной жизни низменном и плохом, ты должен будешь внушать ему, что в человеческих отношениях главным и все определяющим является только одно богатство и власть. Ибо только тогда, когда его бессмертная душа переполнится яростным стремлением, несмотря ни на что, обязательно добиваться этого позволяющего ему возвысится над всеми окружающими его людьми богатства и власти, он сможет стать нужным и полезным для нашего дела человеком. Но всего этого ты должен будешь добиваться от него скрытно и незаметно как от его родных и близких, так и от всех остальных односельчан. Никто из них не должен не только знать, но и даже догадываться о том, что в этом есть мой интерес.
   - Благодарю тебя за доверие, повелитель! - выкрикнул поторопившийся дать свое согласие больше напуганный, чем обрадованный, колдун и начал заверять заметно подобревшего Сатану, что непременно исполнит все его повеления.
   - А я в твоем старании, мой друг, не сомневаюсь, - насмешливо бросил ему Сатана. - Кому-кому, а тебе-то доподлинно известно, что может ожидать тебя в случае провала моих замыслов.
   И поникшему от последних слов своего повелителя Вавилу Глебовичу больше уже ничего не оставалось, как покорно склонить перед насмешливо взирающим на него Сатаною свою повинную голову.
   - И до чего же она красивая, эта земля! - не уставал повторять восхищенный Костусь, которому, после мрачного ада и тусклого в своем вечном хаосе тартара, показывающаяся в волшебном зеркале земля виделась не только несравненно очаровательною, но и какой-то заведомо сказочно нереальною.
   Ему, всю свою жизнь прожившему в освещаемом одним только неугасимым пламенем аду, даже трудно было представить себе подобную красоту при ослепительном сиянии солнечного света. Все нравилось Костусю в показавшейся ему в зеркальце родной сторонке. Он, с каким-то еще доселе не испытываемым им радостным изумлением, всматривался в покосившиеся деревенские избы, в заколосившееся спелым хлебушком ржаное поле, в лица казавшихся ему такими родными и близкими людей, и не мог насмотреться. И уже только тогда, когда над примолкшею деревнею сгустилась ночная мгла, он не без сожаления отложил зеркальце в сторону. Растревоженный Костусь в эту ночь еще долго не мог уснуть. Беспокойно ворочаясь на мягко постеленной кровати, он раз от раза хватался за зеркальце, но в нем все время отражались лишь одни неясные контуры укутавшихся в ночной мрак деревенских изб. Искренне огорченный Костусь снова, опуская голову на подушку, неустанно призывал ночные сновидения. Но они его не слышали, а если и слышали, то долго задерживаться в его в эту ночь слишком уж взволнованной для того, чтобы им можно было намертво сковать все его тело в ночном сне, голове не могли. И уже только ранним утром, осветившееся зеркальце снова одарила его несравненным по своему очарованию и привлекательностью для людских глаз зрелищем просыпающейся после ночного сна земли. Позволило ему увидеть, как после восхода на небесах утренней зорьки на земле сразу же начал разгораться скорый ласково-трепетный рассвет. И Костусь, затаив от переполняющего его в это время восхищения дыхание, молча любовался на это еще им невиданное волшебство.
   - Сколько же радости приносит живущим на земле людям уже одно только это воистину неповторимое по своему прелестному очарованию чудо!? - тихо воскликнул он и попросил зеркальце показать ему деревню.
   Ожидая увидеть на деревенской улочке толпу ликующих мужиков и баб, он, к немалому своему удивлению, увидел в ней только одни недовольно стряхивающие с себя ночную дремоту понурые избы.
   - Не сможешь ли ты мне показать хотя бы одного человека, который не остался бы равнодушным к наступлению на земле этого воистину прекрасного утра! - с непонятным для себя раздражением выкрикнул зеркальцу Костусь.
   И оно тут же высветило ему раскинувшееся неподалеку от деревни ржаное поле, один вид которого снова привел Костуся в неописуемый восторг. Забывшись на время от этого воистину очаровательного зрелища, он не сразу заметил вышедшую из Гущара обнаженную молодую девушку. А когда заметил, то уже больше ничего, кроме ее одной, не видел. Костусь уже просто был не в силах отвести от нее своих почему-то сразу же загоревшихся от одного только вида ее обнаженного тела глаз. И он никак не мог для себя понять, чем же это она в отличие от не менее красивых в аду грешниц так сильно его взволновала. Почему его всегда до этого тихая покойная кровь при виде обнаженного тела живой девушки так нестерпимо яростно забила в висках, нетерпеливо требуя от него чего-то им пока еще не только неведомого, но и непонятного. Так нежданно-негаданно мгновенно овладевшее всем его естеством ничем неодолимое страстное желание чего-то или кого-то не позволяла ему отвлекаться на не менее увлекающее его зрелище колосящейся спелой ржи, а прямо заставляла его все время продолжать пожирать глазами обнаженное девичье тело.
   - Что же это такое со мною сегодня происходит?! - недоумевал про себя ничего непонимающий Костусь.
   А не знающая, что за нею наблюдает через волшебное зеркальце молодой парень, девушка, нервно подергивая за кончики свисающих с ее шеи красных ниток, быстро свернула на одну из разделенных межами полосок поля и вошла в приветливо встретившую ее приход рожь.
   Нет! И никогда не будет на земле более привлекательного для взыскательных мужских глаз зрелища, чем отливающая позолотою колосящаяся спелая рожь и стоящая в ней с распущенными волосами обнаженная молодая красивая девушка! Да, и просто уже не может быть прекрасней и привлекательней этого зрелища, когда только один этот созревший хлебушек и только одна эта молодая девушка не только все определяют в нашей жизни, но и несут в себе надежду на огромное земное счастье и на земную нескончаемую жизнь! Только они одни всегда сильно волнуют мужское воображение и вдохновляют их на не только героические дела и свершения, но и даже на самые, казалось бы, опрометчивые поступки и на самые, что ни есть, немыслимые глупости. Только о них у всех мужчин постоянно щемит сердце, и только с ними одними мужчины связывают все надежды на свое лучшее будущее на земле. Пока на земле будет буйно колоситься рожь, пока земные женщины в угоду своей глупой эмансипации не разучатся любить своих мужчин - до тех пор живущие на земле люди не потеряют надежду на обретение своего земного счастья, на достойную человеческую жизнь. И будут непоколебимо уверены не только в том, что человеческая жизнь на земле нескончаема, но и, что она будет всегда показываться просто неповторимою при каждом нашем очередном рождении на земле. Но если эти два все определяющие в человеческой жизни фактора всегда так сильно тревожат и волнуют всех земных мужчин, то мог ли пока еще не искушенный в земной жизни Костусь удержать свое молодое сильное тело в тиши и спокойствии!? И в его ли силах было сохранить в себе выработанное в течение адской жизни хладнокровие и не потерять свою впечатлительную всегда падкую на все в этом мире прекрасное голову при виде подобного воистину очаровательного зрелища!? Просто онемев от уже прямо поразившего его изумления и никогда еще не испытываемого им блаженного трепета собственного тела, он впервые готов был со всем в своей еще недолгой жизни смириться и всем все простить! Он был даже готов полюбить и ад, и тартар, и весь наш белый свет - лишь бы только вечно торжествовало на земле это поглотившее сейчас все его внимание и доводящее его до самых вершин восторженного экстаза прелестное очарование! Ибо только именно сейчас он вплотную приблизился до понимания того, а почему это живущие на земле люди всегда так усердно молятся, неустанно восхваляя создателя всего этого воистину неповторимого и так сильно поразившего сейчас воображение Костуся земного мира. Он и сам в эту минуту, ради сохранения подобной красоты, был готов на любое сумасшествие и любое безумство. А если бы мог, то безо всяких колебаний выпрыгнул бы прямо сейчас через зеркальце на ржаное поле и, упав перед земной красавицею на колени, страстно умолял бы ее не отталкивать его от себя, позволить ему дышать вместе с нею одним и тем же воздухом! И даже, если бы она ему этого не разрешила, то хотя бы не запрещать благотворить ее, разносить по всей земле, славя ее, свой восторг и свое преклонение перед ее воистину волшебным прелестным совершенством! Это уже было для него ни на что не похожее и никогда им еще ранее не испытываемое блаженное состояние от одного только любования этого показавшегося ему сейчас в волшебном зеркальце прелестного очарования. И он, стараясь навечно запечатлеть эту земную красавицу в своей памяти, не упускал из своего внимания ни одно движение так неумолимо притягивающих его к себе нежных девичьих ручек, внимательно вглядывался в каждую черточку ее почему-то недовольно нахмуренного личика.
   Отчаявшейся Агафье даже после вчерашнего разговора с ученою ведьмою Ксенией нелегко было решиться пойти на то, что изначально было глубоко противно сейчас отчаянно сопротивляющейся ее намерениям бессмертной душе. Но жизнь, как говорится, есть жизнь, и нередко складывающиеся в течение ее неблагоприятные жизненные обстоятельства оказываются намного сильнее воли и желания вконец запутавшегося в них человека. И вот сейчас она, терзаемая противоречивыми сомнениями и желаниями, вошла в приветливо зашелестевшую при виде нее рожь и мысленно очертила вокруг себя на расстоянии трех аршин черту, чтобы в то время, когда она впервые будет заниматься нечестивым делом, к ней никто не смог приблизиться. Обезопасив себя подобным образом, она, нагнувшись, ухватилась правой рукою за так и льнувшие к ней стебельки ржи. А потом, после недолгих колебание, решительно их заломила и, перехватив левою рукою спелые колосья, под негромкое бормотание нехитрого заговора закрутила их в разные стороны.
   - Пусть будет тебе убыток во всех твоих нечестивых делах! - с неожиданной для нее злобою тихонько вскрикнула она, перевязывая красною ниткою закрученную от лукавого на восток закрутку. - Вот, тебе и еще! - снова вскрикнула она, перевязывая ниткою закрутку от лукавого на север. - Пусть вся твоя живность заболеет и падет!
   Агафья продолжала так вскрикивать, насылая на хозяев выбранных ею полосок ржи всякие напасти, до тех пор, пока не израсходовала все принесенные с собою красные нитки. Тщательно перевязав свою последнюю закрутку, она, неторопливо выпрямившись, устало смахнула ладошкою руки выступивший на ее лбу при совершении такого богопротивного дела пот. Но эта охватившее ее тело усталость была вовсе не от проделанной ею сейчас работы: сделать эти несколько десятков закруток ей молодой и сильной было, как говорится, что раз плюнуть. Она устала только от своей не прекращающейся в ней ни на одно мгновение внутренней борьбы, от своего яростного сопротивления тому делу, для которого она и была предназначена с первого дня своего нарождения на белый свет.
   Тяжело, ох, как нелегко делать дело, которое тебе не нравится! Но еще трижды тяжелее его делать в то время, когда все твое естество восстает против него, когда твой разум и рассудок отвергают его, когда приходится просто заставлять им заниматься свои не желающие его делать руки! Такая работа всегда являлась и всегда будет самой тяжелой и самой неблагодарной на земле! И уже нет, и никогда не будет большего греха для тех, кто насильно заставляет людей заниматься подобным делом!
   Агафья, с трудом заставив себя перешагнуть через последнюю свою закрутку обеими ногами, вышла изо ржи и направилась в сторону своей полоски. Обрадованные встречею со своей хозяйкою, которая неустанно заботилась о них во время роста и цветения, стебельки ржи приветливо закивали ей своими золотистыми колосками и уже давно привыкшие к ее ласковым ручкам безо всякой опаски сами ложились в ее правую ладошку.
   - Нет! Мне уже больше не вынести подобного глумления над святым для каждого русского человека хлебушком! - тихо вскрикнула бедная Агафья и в отчаянии, чтобы не видеть их искренней при виде нее радости, зажмурилась.
   - Но почему!...Почему ты не испытываешь при встрече с нами той же радости, которая всегда охватывает нас при виде тебя! - гулко зашелестели вокруг нее ничего не понимающие озабоченные неприветливостью своей хозяйки колосья.
   А уже прямо онемевшая Агафья не знала, как ей будет лучше все им объяснить, как ей уговорить свой хлебушек ее понять, и как ей умолить у него прощение за то, что она намеревалась сейчас с ним сотворить. Потому что решиться ей сейчас на подобное святотатство было не менее трудно, как и не легко понять решившегося на такое непотребство человека другим людям, животным и растениям. Да, и как же хлебным колосьям было понять то, что вначале эти ее ласковые трудолюбивые руки нежили и холили их, а теперь намереваются совершить над ними подобное непотребство. Начинают менять их предназначение в нескончаемой на земле жизни. И эти созревшие хлебные колосья в результате совсем несложных манипуляций этих ласковых ручек уже не станут поддерживать в живых людях силы, а будут еще больше их обессиливать или умерщвлять.
   - Но я должна это сделать! - через силу выдавила из себя поникшая Агафья и, не открывая глаз, быстро скрутила на своем собственном ржаном поле закрутку на восток с наговором на людскую смерть. А потом, захватив пригоршнею на семи вершках от земли правой рукою горсть ржаных стебельков, она перехватила левою рукою два стебелька с колосками и закрутила их вокруг горстки ржи против солнца, как бы обвивая их ниткою. И снова ее руки задержались на мгновения, как бы в раздумьи делать им это или нет, но она справилась со своей минутной слабостью и, разделив зажатые в горсти стебли на две половинки, решительно заломила их над обводкою из двух стеблей.
   - Вот, теперь-то уже все, пусть мой вероломный братец намучается перед своей смертишкою от наколдованных мною для него чирей, - устало проговорила она и неторопливо зашагала по дороге в сторону деревни.
   Только что выглянувшее из-за вековых елей Гущара красное солнышко старательно освещала ей дорогу. И она, как пьяная, шатаясь из стороны в сторону, ничего вокруг себя не видела и не замечала. Дело было сделано и уже никому не позволено хоть что-нибудь в нем изменить. Его еще можно было немного подправить или полностью ликвидировать его неотвратимые для живых людей последствия, но на это уже были необходимы соответствующие знания, да, и делать это рекомендуется только одним сведущим в таком деле людям.
  
   1 мая 1994 года.
  
  
  
  

Глава вторая
ПЕРВОРОДНЫЙ ЗЕМНОЙ ГРЕХ.

  
   Липец - макушка лета и середка цвета. Именно так и никак иначе представлялся нашим мудрым и рассудительным предкам этот летний месяц. Но с того времени, как этот месяц получил от наших предков подобное название, уже сменилось немало поколений. А раз так, то вполне резонно задаться вопросом, а что же именно подразумевали наши прадеды под этими словами, да, и, вообще, какую роль и значение липец месяц играет в жизни русских людей? Если в течение месяца липца не празднуется ни одного позволяющего истинно русской душе хотя бы на время забыться о своей пропащей жизни, закружившись в веселом и хмельном буйном загуле, праздника, то это еще вовсе не означает, что липец месяц на Руси ничем не примечательный. И что, пресытившись впечатлениями от животворного травника и притомившись во время несравненного по своему очарованию для неприхотливой русской души месяца червеня, русские люди уже утратили свою способность воспринимать и радоваться окружающей их красотою в липце месяце. Нет! Ни в коем случае нет! Ни один хоть мало-мальски знающий о привычках и характере русского народа человек не станет заблуждаться в подобном утверждении! И не только потому, что в чувствительной легко приходящей в неописуемый восторг от любого проявления прекрасного и неповторимого русской душе всегда найдется достойное место для благодатных липецких деньков. А только потому, что липец месяц радует и впечатляет русского человека совсем иным - он радует русских людей созревающим в течение его обильным урожаем хлебушка и наполняет их сердца уверенностью в завтрашнем дне. Эти радости всегда будут самыми долгожданными, и всегда будут главенствовать над всеми остальными впечатлениями от липца месяца в сердце каждого русского человека. Прибериха, Страдник - вплоть до сегодняшнего времени любовно называют на Руси липец месяц, подчеркивая этим его особую роль и значение в жизни русских людей. Да, и как еще может быть иначе, если без радующих человеческий взгляд тучных хлебов в липце месяце уже просто невозможен на Руси никакой даже самый светлый и значительный праздник. Ибо, какое может быть веселье, а, тем более, праздничное настроение в то время, когда у русского человека не будет чего выпить и закусить. Если у него от изнурительного недоедания уже просто не будет сил на присущее во всем мире только ему одному бесшабашное буйство и молодецкую удаль. Прекрасно для себя все это понимающий липец месяц старается не огорчать во всем на него уповающего русского мужика и за редким исключением приносит ему одни только благостные в страдную пору жаркие денечки. Ведь, совсем недаром русские люди, вспоминая о нем, неизменно приговаривают, что в липец месяце хоть ты разденься, все равно, легче не будет. И вполне возможно, что только и поэтому тихие и прохладные перед ясным похожим деньком липецкие ночи всегда так неумолимо властно выманивают русских мужиков и баб из их душных изб на сеновалы. Ибо на этих дышащих ароматами луговых трав сеновалах они не только спасаются от особо кусачих в эту пору блох, но и, мгновенно погрузившись в сладкие сны, еще успевают неплохо отдохнуть до наступления уже совсем скорого в липце месяце рассвета. Не стал исключением из этого общепринятого на Руси правила и задержавшийся на земле после встречи с колдуном Сатана. И ему тоже не захотелось спускаться в смрадный сумрачный ад, а поэтому, недолго думая, он тут же взобрался на стоящий в самой седине лесной поляны стожок оборотня. Вдыхая в себя полной грудью аромат сухого сена, он потихонечку погружался во все еще сохраняющиеся в его памяти воспоминания об уже не только давно канувшем в вечность, но и порою кажущемся ему просто нереальном, времени. Он молча вглядывался в потемневшие в ночном мраке звездные небеса, а не дающая ему покоя память переносила его в то время, когда ни самой земли, ни этих поблескивающих на небосклоне ярких звездочек и ни только что сейчас взошедшей томной луны еще не было и в помине. В то время еще не было ни жизни и ни смерти, не было сегодняшней липецкой ночи и, тем более, светлого завтрашнего дня, а во всей мировой бездне тогда еще безраздельно властвовал вечный изначальный хаос.
   - Хаос, - насмешливо фыркнул Сатана при одном только воспоминании об уже укрощенном и намного присмиревшем с тех пор владыке тартара.
   Но, ведь, было же время, когда всемогущий Хаос еще даже и мысли к себе не подпускал, что хоть кто-то осмелится оспаривать его право на мировое господство. Тогда он еще только со снисходительной насмешкою взирал с высоты своего величия на бесцельно мотающегося по его бескрайним владениям недоступного его страшно разрушительной силе Творца с ангелами. Однако вполне может быть, что он уже и тогда раздражался по этому неприятному для него поводу, но в любом случае всегда во всем уверенный и никогда ни в чем не сомневающийся Хаос даже и не думал высказывать им за это свое неудовольствие. Да, и сами окружающие Творца ангелы тоже старались на глаза ему не попадаться, ну, а если случилось им встретиться, как говорится, лицом к лицу, то хотя бы ничем ему не досаждать. И совсем другое дело этот вечно неуемный суетливый Эрот. Единственный способный хоть как-то противостоять воцарившемуся в мировой бездне Хаосу Эрот нередко возмущал казавшееся ничем невозмутимое его спокойствие, заставляя того раз от разу обрушиваться со всей своей разрушительной силою на свои творения. Изначально трусливый Эрот никогда не пытался защищаться от мести разгневанного на него Хаоса. Забьется себе при одном только приближении владыки мировой бездны в какой-нибудь дальний уголочек, покачает в немом укоре при виде разрушающихся только что произведенных им творений своей бедовою головушкою и снова, как ни в чем не бывало, займется своей незаконной во владениях Хаоса деятельностью. Сатана часто, особенно в последнее время, предполагает, что в те незабвенные времена противостоящий Хаосу Эрот еще не представлял всех своих возможностей, не знал, какая ничем неодолимая мощь была в нем уже и в то время заключена. Да, и как ему, бедняжке, было раскрыть все свои возможности, если в то время, кроме, конечно же, Творца с ангелами, еще не существовала легко им покоряемая живая материя. Переполняющие в то время весь мир огромные облака пыли и пара в смеси с обломками каменных глыб и валунов были крайне нечувствительными к позывам Эрота. А раз так, то бедному Эроту просто негде было практиковаться в своих изысканиях, чтобы наиболее полно раскрыть все свои возможности и осознать степень своего могущества в объявленной им Хаосу бесконечной войне. Вот и пришлось ему, бедняжке, соглашаться на унизительную для него роль забавной игрушки в руках грозного и всемогущего владыки. Так, со временем, их бесконечная борьба друг против друга переросла в почти невинное и вполне безобидное для них обоих противостояние. Неугомонный Эрот неустанно резвился по мировой бездне в своих пока еще тщетных попытках создать чего-нибудь такое, что сумело бы в условиях вечного хаоса не только выжить, но и производить себе подобных. Он, вполне может быть, и рад был бы перестать дразнить могущественного владыку Хаоса своими творениями, но ему не позволяло это сделать постоянно накапливающаяся у него сладострастная похоть, от которой ему время от времени приходилось хоть как-то избавляться. А снисходительно посматривающий на его пока еще бессильные потуги хоть как-то ему досадить, Хаос до поры до времени ограничивался одним только лицезрением порою самых фантастических и невероятных творений Эрота. Однако, как только они хоть как-то начинали угрожать существованию вокруг них вечного хаоса, то он тут же, незамедлительно, направлял на них всю свою разрушительную силу.
   Это их заведомо бессмысленное бесконечное противостояние всегда казалось внимательно следящему за их борьбою Сатане каким-то до удивления странным и непонятным. И он часто думал про себя, что эти, казалось бы, извечно воюющие между собою Хаос и Эрот на самом-то деле не смогли бы друг без друга существовать. Эрот своими творениями скрашивал бесконечное одиночество владыки мировой бездны, а разрушительная сила Хаоса позволяла ему не только избавляться от неустойчивых в условиях хаоса творений, но и постоянно изощряться в создании все новых и все более жизнестойких. Вполне возможно, что они и сами со временем смогли бы осознать свою зависимость друг от друга, если бы в их отношения не вмешалась сторонняя сила.
   - Сторонняя сила, - глухо выдавил из себя Сатана, который не мог обманывать самого себя, а поэтому прекрасно понимал, что уж он-то, несмотря на все свое хитроумие и изворотливость, как раньше, так и сейчас, к этой сторонней силе не имеет никакого отношения.
   Эту самую стороннюю силу все это время представлял и представляет сейчас только один низвергнувший его с небес в адскую пропасть Господь бог.
   - Творец, - снова еле слышно процедил сквозь зубы Сатана, припоминая свою тогдашнюю к Нему искреннюю любовь. - Ох, и как же я Его тогда любил! Этой порочащей меня сейчас любовью к Нему было пропитано все мое естество! Все мы тогда просто сходили с ума от этой такой безграничной и такой казавшейся нам всем тогда бесспорной к Нему любви! Ну, и куда же она, это моя к Нему любовь, сейчас подевалось? Как видно правду говорят люди, что от любви до ненависти в этой жизни всего лишь один шаг.
   Всегда охватывающее Сатаною при одном только вспоминании об отвергшем его Творце ожесточение немного отступило, и он уже способный рассуждать более здраво подумал, что он и до сих пор продолжает Его любить. И не простою любовью, а ревностною, которая всегда была и всегда будет не только беспредельною, но и нетерпимою к попыткам обретения такого же чувства к объекту своего поклонения от других близких к Творцу ангелов, особенно к составляющим Его личную свиту - огненных серафимов. В те времена у него еще складывались отношения с возлюбленным им Творцом как нельзя лучше. В то время Сатана даже сумел вызвать у Него самого почти такое же ответное чувство. Ведь, совсем недаром в то время Творец не мыслил для себя ни одного мгновения из своего бесконечного существования без возлюбленного Им Сатаны. В то время Сатана был еще не только Его верным постоянным спутником, но и даже самым близким Ему советчиком и помощником во всех тогдашних делах Творца и начинаниях.
   - Тяжела, ох, как нелегкая, эта доля ходить в любимчиках сильных мира сего, - с тяжелым вздохом печально пробормотал в ответ своим воспоминаниям повелитель тьмы.
   Испытавший все эти тяготы и лишения на собственном горьком опыте Сатана знал, о чем говорил. Творец-то был один во всем мире, а зарившихся на Его ответную любовь соперников у бывшего серафима было в то время превеликое множество. И ему в страстном желании непременно сохранить свое привилегированное положение возле Господа приходилось, как говорится, чуть ли не выворачиваться наизнанку, стараясь быть неутомимым выдумщиком только ради того, чтобы его общество не наскучило объекту своего поклонения. Сатана в то время с каким-то сейчас непонятным для него яростным стремлением старался делать не только все от него возможное, но и даже невозможное, чтобы хотя бы немного отодвинуть от себя ту роковую для каждого любимчика черту. Отодвинуть от себя то время, когда от его былой слепой любви к Господу богу уже не останется и следа, когда его непременно должны были постигнуть невероятные страдания от горького разочарования в охладевшем к нему Творце.
   И сегодня он уже Его возненавидел, но не простой ненавистью, а самой что ни есть непримиримой. Возненавидел именно той ненавистью, которая всегда возникает у нас к тем, кого мы еще совсем недавно превозносили до небес и к кому мы до определенного времени всегда стремились всеми своими самыми лучшими порывами души. От безграничной любви до этой воистину глухой ненависти всего лишь один шаг. Поэтому все мы только ради того, чтобы не оказаться перед этой разделяющей нас бездонной пропастью непримиримой ненависти, всегда вначале должны, как говорится, сто раз отмерить прежде, чем решится подпустить к себе это такое всеми нами желанное, но так ненадежное среди живых существ, чувство.
   - Не создай себе кумира! - один из самых главнейших для всех нас заветов нашего Господа бога, который безо всякого на то сомнения исходит от осмысливания Им своих бывших и нынешних отношений с Сатаною.
   Немало, ох, как много, докатилось с глубокой древности до нашего времени порою кажущихся нам правдивыми, а чаще всего просто невероятными, мифов и легенд о сотворении нашего неповторимо прекрасного мира. Одни из них утверждают, что это сама мать-земля, конечно же, не без помощи Творца сотворила Небо и взяла его в мужья. И что в течение долгой совместной супружеской жизни они породили солнце, луну, звезды, сушу, океаны и моря. Другие же, наоборот, все заслуги по сотворению мира приписывают только одному Творцу. Третьи считают, что первопричиной при сотворении мира послужил ни кто иной, как изначально противостоящий разрушительной силе хаоса похотливый Эрот. Четвертые связывают сотворение мира с порожденным при остывании заполнивших мировую бездну вод великаном Имиром. Но только один Творец со своим в то время ближайшим помощником Сатаною знают истинную правду о сотворении мира. Заблуждаются и те, которые считают, что из наполняющих в то время мировую бездну вод в процессе сгущения и отвердения возникла земля, что луна родилась из мысли родившегося в земле великана, а из его глаз солнце. И уже только после смерти этого великана из его огромной головы родилось небо. Нет, и нет! Сотворение нашего мира происходило совсем по-другому, и все в то время было совсем не так, как пытаются нас в этом уверить эти лживые от начала и до конца мифы и легенды. У Сатаны еще, слава тьме, крепкая память, и он все еще держит в своей голове то самое покойное и самое безмятежное для Творца и его ангелов время. И не только держит, но и все помнит до мельчайших подробностей. Память Сатаны неподвластно времени, и он, если, конечно же, захочет, сможет припомнить из того времени не только то, что тогда видели его глаза и слышали его уши, но и даже владевшие им в то время думы и все, возникающие в нем тогда, ощущения. И, тем более, он никогда не сможет забыть именно то самое время, когда похотливый неугомонный Эрот случайно сотворил мировое яйцо, которое впоследствии и вдохновило восхищенного Сатану на создание с помощью творческой энергии Творца похожего на него мира. Мира более красивого и интересного, чем господствующий тогда на всем протяжении мировой бездны первоначальный хаос.
   Сама идея о возможном создании подобного мира уже давно лежала прямо на поверхности казавшегося тогда вечным и несокрушимом хаоса. Она наглядно просматривалась во всех его четырех первоначалах, или, если так будет более удобно, первопричинах: в самом Хаосе, в Земле в виде взвешенных частиц пыли и капелек воды, в Творце и, наконец, в Эроте. Да, и в самой мировой бездне тоже уже давно было все подготовлено для создания этого мира. Требовалось только одно: установить в ней тот мировой порядок, который и был впоследствии назван космосом. Только одному Творцу с Сатаною доподлинно известно, какие тогда, перед самым созданием мира, бушевали по всей мировой бездне страсти, о которых могут только догадываться даже огненные серафимы, хотя и им ведомо немало. Даже они не в силах составить из известных им разрозненных фактов истинную картину сотворение мира, потому что в его творении, если быть до конца честным и откровенным, немалую роль сыграл вообще не наделенный творческою энергией Сатана. И он пошел на это вовсе не потому, что ему так уж сильно хотелось подтолкнуть Творца к созданию этого своего самого гениального и самого великого творения, а только под тяжестью неблагоприятно складывающихся в то время для него обстоятельств. Сатане, спасая свое и до этого всегда шаткое и такое ненадежное положение любимчика Творца, поневоле пришлось не только оказать своему Творцу в решающий час подобную услугу, но и даже скромно умолчать о своей роли в создании нового миропорядка. Так с тех пор и повелось в этом новом мире, что высшие и более состоятельные в жизни всегда самым бессовестным образом присваивают себе не только идеи, но и даже мысли, зависящих от них людей. Однако, как бы там не было на самом деле, мы всегда будем считать истинным создателем мира или космоса нашего Творца, потому что без Его творческой энергии не смогли бы осуществиться великие по своим возможным последствиям, но низкие по своим устремлениям, даже самые грандиозные замыслы Сатаны.
   Такой тихой и покойною и так тоскливо неустроенною видится сейчас лежащему на стожке сена Сатане жизнь Творца и ангелов в то время. И если бы его об этом сейчас спросить, то он уже ни за что не согласился бы возвращаться в тот воцарившийся тогда по всей мировой бездне хаос. Вполне возможно, что Сатане было бы очень заманчиво снова ощутить себя не отверженным и гонимым, а, как и тогда, самым доверенным у всемогущего Творца ангелом. Но то время уже давно безвозвратно утеряно, и только лишь время от времени воскресает в его памяти. Однако, как бы там ни было, а Сатана в любое время может представить себе то время до того четко и ясно, словно все это происходило с ним еще только вчера. Он и сейчас представлял про себя, как невообразимо безмерная бездна вечного хаоса мерно пыжилась, то и дело, сбиваясь под нетерпеливым воздействием неугомонного Эрота в бесформенные комки животворной материи. Если все остальные уже давно свыкшиеся с их существованием в вечном хаосе ангелы не обращали на эти комки никакого внимания, то у любознательного Сатаны они всегда вызывали к себе самый пристальный интерес. Его не только удивляло, но и постоянно вызывало в нем недоумение, как эти оживленные переполняющей их похотью Эрота комки материи, успевают, несмотря на свое недолговечное существование, еще и породить из своей плоти, пусть и таких же неустойчивых, но очень смешных и забавных тварей. Недолгим, слишком уж коротким, чтобы хотя бы немного понять эти творения Эрота и изучить, было их существование в вечном хаосе. И лишь время от времени в каком-либо укромном уголочке можно было увидеть и более-менее устойчивые образования Эрота, но и они быстро исчезали под воздействием направленной на них разрушительной силы зорко следившего за порядком в своих владениях Хаоса. Сатана даже и сейчас с легкостью представляет в своем воображении, как по всей этой первоначальной мировой бездне в сопровождении ангелов неторопливо раскатывал на Престоле Творец.
   - Творец, - насмешливо хмыкнул вспомнивший, что в то время у Творца были и другие имена, Сатана.
   Творцу, к примеру, больше нравилось, когда ангелы называли Его Всевышним, подчеркивая тем самым, что творить в то время мог даже и сам Хаос, а их Творец среди всех остальных творцов непременно является самым могущественным и самым главным творцом во всей тогдашней мировой бездне. Охотно отзывался Он и на имя Господь, но при этом постоянно требовал, чтобы ангелы добавляли к нему слова бог, означающее для них, что Он не только их господин, но и всего того, что их тогда окружало. Подобные амбиции Творца вряд ли понравились бы считающему себя единовластным владыкою всей мировой бездны Хаосу, но тот, к их счастью, об этом из-за отсутствия между ними всяких точек соприкосновения не догадывался. Божий Престол в отличие от Его нынешнего Престола на небесах в то время имел совсем иное предназначение и совсем иную форму. Под Престолом в то время подразумевалась просто сделанная трудолюбивыми ангелами из мельчайших частичек желтого песочка глыба с небольшим ложем для нуждающегося в отдыхе состарившегося Творца. Со своего Престола Господь не только любил взирать во время катания с помощью неутомимых херувимов на трудно поддающийся Его пониманию хаос, но и время от времени выслушивал ангелов или читать им необходимые, по Его мнению, нравоучения и проповеди. В условиях царящего в то время вечного хаоса, когда все более-менее крупное и устойчивое немедленно подвергалось разрушению внимательно наблюдающего за всем, что творится в его владениях, владыкою мировой бездны Хаосом, соорудить для своего возлюбленного Господа этот Престол ангелам было не так уж и просто. Сатана даже и сейчас не сможет с достоверной точностью сказать, сколько времени понадобилось собирающим по крупицам необходимый для постройки Престола золотистый песок неутомимым херувимам. Он только помнил, что и им, огненным серафимам, тогда тоже пришлось изрядно попотеть, расплавляя желтый песок своим огнем, чтобы сделать Божий Престол недоступным страшно разрушительной силе Хаоса. В понятие Престола, как в единое целое, входили и сделанные из того же желтого песка сверхпрочные щиты, которыми херувимы огораживали Престол, когда прилегший на ложе Господь изволил почивать. Они опасались, как бы находящиеся поблизости огненные серафимы не потревожили Его сна своим ярко-пронзительным сиянием. Да, и сам Творец тоже не остался в стороне от этого их общего дела. Умиленный трогательной заботою о Нем своих ангелов, Он, после окончания сооружения Престола, так же, как и раньше творил всем им из крупиц ослепительного белого света белоснежные одеяния, взял и сотворил из находящейся в изобилии вокруг тьмы для своих серафимов темные покрывала.
   С головою погрузившийся в воспоминания о тех давних временах Сатана не мог удержаться от язвительной ухмылки, припоминая об излюбленных Творцом катаниях на своем отливающимся золотым блеском Престоле по мрачной мировой бездне. Восседающий на Престоле в окружении ангелов на фоне неприглядного хаоса Господь бог в то время показывался не только ему, но и всем остальным ангелам, очень даже величественно. Но сейчас, смотря на нарисованную им в своем воображении картину через призму пережитого, Господь уже виделся Сатане не гордым и могущественным, а просто безмерно усталым тщеславным стариком. Подобная перемена в восприятии своего Господа не только не обескураживало злорадствующего Сатану, но и даже заставляла его раз от раза отпускать колкости и заведомо обидные для Творца сравнения. Еще много чего вспоминал удобно устроившийся на стожке сена оборотня Сатана об уже давно канувших в вечность временах. И в своем непременном стремлении представлять отвергшего его от себя Господа только в самом неприглядном виде он не забыл вспомнить, как во время Его отдыха ангелы не позволяли себе даже еле слышного шепота, а только молча обменивались между собою многозначительными взглядами. Сатана не будет возводить на своего Господа напраслину, утверждая, что все это делалось по Его повелению. Конечно же, нет! Бесконечно влюбленные в своего Создателя ангелы сами добровольно принимали для себя подобное ограничение, но не все. Подумавший об этом Сатана снова не смог удержаться от язвительной ухмылки. Этим редким исключением из общепризнанного правила был, конечно же, он сам. Ведь, тогда он был самым близким и любимым для своего Господа ангелом, и, будучи таковым, он не считал себя обязанным строго придерживаться подобных условностей. Быть все время на виду у сильного мира сего, и с угодливой учтивостью внимать каждому сказанному Господом слову было для живого непоседливого Сатаны слишком уж утомительным занятием. А поэтому он, как только Господь изволил забыться в тихом покойном сне, всегда старался по возможности незаметно уплыть подальше от Его престола, чтобы заняться исследованием окружающего место отдыха Творца хаоса. Во время, когда все остальные ангелы, считая хаос недостойным своего внимания, не оставляли своего Господа в одиночестве, постоянно съедаемый иногда удивляющим даже его самого стремлением как можно больше узнать о противостоящем этому хаосу Эроте Сатане не сиделось на одном месте. И он только ради удовлетворения этой своей любознательности не упускал ни одной подвернувшейся ему в то время возможности.
   - Слава тьме, что я получился у создавшего меня Творца именно таким, - еле слышно буркнул в ответ своим воспоминаниям Сатана, - в противном случае мне сейчас было бы просто не о чем вспоминать.
   Сатана все еще удерживает в своей памяти о тех временах, если не сказать почти все, то очень многое, но кое-что из этого многого запечатлелось в его памяти особенно так сильно и ярко, что он уже, вообще, не сможет забыться о нем, как говорится, в веки веков. Одним из этих неподдающихся забвению воспоминаний князя тьмы как раз и является то, что довелось ему увидеть в одну из подобных прогулок во время очередного отдыха Творца. Услышав, как удобно устроившийся на своем ложе Господь засопел с еле слышным причмокиванием губами, сладко потянувшийся Сатана решительно сбросил с себя покрывало. А потом, тихонько соскользнув с Престола, поплыл в сторону увиденных им еще до отдыха Творца неподалеку от их стоянки двух великанов. Порожденные двумя припрятанными Эротом в этом участке хаоса огромными глыбами совершенно чуждые и вовсе не приспособленные для жизни в этом изначально враждебном для них мире великаны, не зная, чем им следует заниматься и, вообще, что им сейчас делать, продолжали сидеть на породивших их глыбах. И так, как они этими глыбами еще и питались, то те с каждым очередным приемом пищи становились все меньше и меньше. В то время, когда Сатана видел их в последний раз, от этих породивших великанов глыб уже оставалось совсем немного.
   - Что же они будут делать после того, когда лишаться своих не только их породивших, но и продолжающих поддерживать в них жизнь глыб? - подумал еще тогда неизвестно почему так сильно заинтересовавшийся этими творениями неугомонного Эрота Сатана. - Не станут же они собирать для себя пропитания по крупицам из окружающего их хаоса? Подобное занятие для великанов при их размерах будет не то что затруднительно, но и, как мне думается, просто невозможно.
   После его последней встречи с этими так сильно его заинтересовавшими великанами прошло уже немало времени. И Сатана, предполагая, что от породивших великанов глыб уже должно было ничего не остаться, поторопился. Постоянно мелькающая перед глазами почти непроглядная взвесь хаоса не помогала ему ориентироваться в пространстве, но изначально присущая всем ангелам интуиция его не подвела, и скоро он их увидел. Один из великанов продолжал свое бесцельное сидение на остающемся у него кусочке, а другой, бережно прижимая к себе почти такой же остаток от своей глыбы, озабоченно осматривался вокруг себя.
   - Наверное, опасается, чтобы его братец не отобрал у него остаток пищи? - предположил почувствовавший себя явно разочарованным в своих ожиданиях Сатана и только намерился повернуть в обратную сторону, как прямо на его глазах один из великанов выдохнул из своей широко раскрытой пасти яркий сноп ослепительно белого света. Это уже было кое-что стоящее его внимания, и впервые увидевший в хаосе столько собранного в одном месте света, а не, как обычно, в маленьких еле светящихся точках, восхищенный Сатана тут же поспешил подплыть к ним поближе.
   Продолжающий невозмутимо сидеть на остатках глыбы великан с каким-то даже немного обижающим подплывшего к нему Сатану безразличием осмотрел приближающегося Сатану пустым ничего не выражающим взглядом и тут же повернулся в другую сторону. А вот другой при виде приближающегося к нему серафима, испуганно вздрогнув, то ли от охватившего его при этом страха или просто для устрашения пустил в сторону Сатаны еще один ослепительно яркий сноп белого света и тут же поторопился спрятаться за спиною своего брата.
   - Он, наверное, подумал, что я собираюсь отнять у него последний кусочек глыбы? - предположил осветившийся снисходительной ухмылкою Сатана.
   Обуреваемый непременным желанием обязательно во всем разобраться, а главное понять для себя, отчего и почему у этого странного великана испускается из пасти в таком просто невероятном для хаоса количестве ослепительно яркий свет, Сатана подплыл к нему еще ближе. Приглядевшись к прижавшемуся к спине брата великану более внимательно, он удивился еще больше: то, что он раньше принимал за кусок глыбы, на самом-то деле оказалось просто непомерно большим животом самого великана.
   - И от чего только этого бедолагу так вспучило? - в недоумении пожимая плечами, буркнул Сатана, и, после недолгих раздумий, предположил, что великан только что проглотил уж слишком большой для себя кусок глыбы.
   Не желая еще больше пугать и без того дрожащего при виде него от страха творения похотливого Эрота, Сатана, отплыв немного в сторону, терпеливо дожидался так сильно ему понравившегося очередного извержения изо рта объевшегося глыбою великана яркого снопа белого света. Он все смотрел и смотрел на страдальчески морщившегося великана, пока тот, к еще большему удивлению Сатаны, не ухватился обеими руками за свой живот. И не просто ухватился, а, как будто он при этом испытывает нестерпимую боль, страдальчески закачал своей уродливой головою.
   - Не надо было тебе, дураку, проглатывать то, что не можешь быстро переварить, - позлорадствовал насчет несчастного великана Сатана и тут же сам себя одернул. - Нет, здесь что-то совсем другое, этот страдалец вряд ли смог бы проглотить такой большой кусок глыбы, который сейчас выпирает из его живота. Кусок такой величины не для его пасти....
   Сатана еще некоторое время внимательно вглядывался в ходивший ходуном живот великана, а когда его осенило новое предположение, что внутри этого живота могла зародиться новая жизнь, решил, что это чрезвычайно редкое в хаосе явление может заинтересовать и его Господа. И он, уже нисколько не беспокоясь, что поднимаемый им шум может разбудить почивающего Творца, заторопился обратно к Престолу. Охраняющие сон умиротворенно храпевшего на своем ложе Всевышнего ангелы встретили возвращающегося Сатану неодобрительными взглядами, но он, не обращая на их немые укоры никакого внимания, взобрался на Престол и тихонько проговорил:
   - Господи, проснись.
   - Что случилось, друг мой?! - воскликнул приставший на ложе Творец.
   - Господи, народившийся из созданной Эротом глыбы великан вот-вот должен разродиться зародившейся уже в нем самом какой-то новой жизнью! - указывая рукою в нужном направлении, скороговоркою выкрикнул Сатана.
   - Говоришь, собирается рожать? - недоверчиво покачав головою, переспросил Творец и, получив подтверждающий кивок Сатаны, повелел херувимам подогнать Его Престол к указанному его любимчиком месту.
   Вырвавшиеся вперед серафимы поторопились расположиться вокруг предполагаемого увлекательного зрелища таким образом, чтобы предоставить приставшему на престоле Господу наилучший обзор за продолжающим корчиться от нестерпимых болей в животе одним из великанов. Они подоспели к лицезрению первых в мировой истории родам как раз вовремя. Рожающий по воле, как всегда, непредсказуемого случая великан к этому времени уже совсем изнемогал от донимающих его болей, и можно было надеяться, что он не заставит заинтересовавшегося им Творца дожидаться начала родов слишком долго. И, действительно, только приготовились ангелы к созерцанию чего-то такого из ряда вон выходящего, как ходивший все это время ходуном живот великана с оглушительным треском лопнул. Великан выпрямился, позволяя какой-то искрящейся во все стороны ослепительно белым светом светящей массе потихонечку вытекать из его живота. Пораженные ангелы вместе со своим Творцом все смотрели и смотрели на это просто очаровательное зрелище широко раскрытыми глазами и не могли отвести своих восхищенных взглядов от такого еще доселе небывалого в хаосе чуда. А тем временем вытекающая их живота великана ярко светящая масса, застряв какой-то своей особенно плотной частью в образовавшемся отверстии, нетерпеливо задергалась над его животом, причиняя тому, по всей видимости, уже просто жуткие боли. Несчастный великан то, пытаясь утихомирить ее, хватался за эту полосу обеими руками, а то просто, заламывая их над своей искаженной гримасою боли головою, корчился и дулся в надежде, что сумеет скоро избавиться от нетерпеливо вырывающегося из его плоти плода. Но у него ничего не получалась до тех пор, пока опомнившийся при виде такого ужасного зрелища Господь не поторопился помочь ему в этих необычайно трудных родах. Вырвавшийся из живота великана плод поначалу по инерции взметнулся над ним вверх, а потом, лихорадочно задергавшись из стороны в сторону, начал приобретать какую-то свою определенную ему при рождении форму. И еще больше пораженные всем происходящим сейчас прямо на их глазах ангелы с Творцом в немом восхищении следили за всеми его превращениями, пока он, в конце концов, успокоившись, не показался для всеобщего любования в форме прозрачного с ослепительно желтым желтком яйца. Конечно же, ни серафимы, а, тем более, херувимы, тогда еще ничего не знали о яйцах, но всезнающий Всевышний сразу же определил его название и, не сдержавшись, от мгновенно охватившего Его радостного ликования, одобрительно хлопнул по плечу сидевшего рядом с ним Сатану.
   - Вот, это и есть самое настоящее мировое яйцо! - громко объявил он вопросительно посмотревшим на Него ангелам.
   - Мировое яйцо, - хором повторили прославляющие это воистину чудесное творение великого Эрота восхищенные серафимы и херувимы.
   - Это же надо умудриться сотворить подобное совершенство! - выкрикнул поддавшийся общему настроению Сатана и, по привычке, оглянувшись на пасмурного Господа, тут же прикусил свой ставший сегодня слишком уж длинным язычок.
   Однако сказанное слово не воробей - его обратно не поймаешь. И понявший, что допустил непростительную оплошность, Сатана уже больше не смотрел и, тем более, не любовался на переливающееся всеми цветами радуги мировое яйцо. Он только с некоторой долею злорадства смотрел на не отпускающих своих восхищенных глаз от пульсирующего во все стороны ослепительно белым светом яйца остальных ангелов. И не только не мог, но уже и не хотел, вмешиваться в это их раздражающее Творца всеобщее ликование. А привычные к восхвалениям вечно восторженные натуры ангелов просто не могли сдерживаться в уже рвущихся наружу из их восхищенных душ потоках хвалебных слов. И они уже, не обращая никакого внимания на своего приунывшего Господа, наперебой расхваливали только что свершившееся прямо на их глазах небывалое чудо. Произошло, казалось бы, самое непостижимое: какой-то пошлый дерзкий Эрот сумел на время оторвать от Творца внимание Его же верных и надежных ангелов. И не только оторвать, но и наглядно доказать им, что он ни в чем не уступает их Господу в творческих способностях. И не только не уступает, но и при этом даже не претендует на высокое и ко многому обязывающее звание Творца. Именно так, а не иначе, расценил поведение своих забывших от охватившего их восхищения о Нем ангелов недовольно нахмурившийся Господь. Он понял неприятное для Него восхваление Его ангелами создавшего подобное очаровательно-прелестное творение Эрота как первое напоминание самому себе, что он в самом ближайшем времени должен будет постараться превзойти создателя мирового яйца. Что если Он не начнет творить, как говорится, не для баловства, не для собственного тщеславия, а широко с размахом, то у ангелов могут зародиться сомнения в Его творческих способностях. И, самое главное, что эти посеянные в его ангелах сомнения в Его силах могут, со временем, перерасти в неверие в Его творческие способности, в неверие в то, что Он хоть когда-нибудь будет способен на воистину Великие Дела. Ибо сейчас, после их лицезрения сотворенного Эротом подобного совершенства, Он может реабилитировать себя в их глазах только тогда, когда сотворит для них, что-нибудь еще прекраснее и совершеннее, чем это мировое яйцо. Но глубоко почитаемый всеми нами Господь бог обладает не только творческой энергией, но и Великой Справедливостью. А раз так, то Он не мог не признать, что на этот раз творение Эрота оказалось не просто немыслимым, а самим верхом совершенства. И что Ему уже будет не так уж и легко придумать хоть что-нибудь такое, которое ничем не будет уступать этому яйцу, как своею просто неподражаемой красотою, так и, тем более, своим глубоким содержанием. Творец еще не вник во внутреннее содержание мирового яйца, но интуитивно ощущал, что оно в нем не уступает своей ни с чем не сравнимой прелести и воистину очаровательной привлекательности.
   А неторопливо раскачивающееся над всеми ими мировое яйцо и на самом деле было просто неповторимо прекрасное в самом полном значении этого слова. Золотистый желток ярко поблескивал в лучах заключенного между ним и прозрачной скорлупою ослепительно белого света. Да, и прорывающиеся из пор скорлупы во все стороны мутной взвеси хаоса мельчайшие частицы света как бы создавали вокруг этого мирового яйца не менее удивительный по своему воздействию на внимательно вглядывающихся в него впечатлительных ангелов ореол.
   Могущественный владыка мировой бездны Хаос, скрывая за строго нахмуренным лицом свои истинные чувства, остро ощутил исходящую от нее для себя какую-то пока что совсем для него непонятную опасность. Хаос всегда отличался властным самолюбивым норовом, а поэтому никогда не только не хотел, но и не проявлял достаточного терпения ко всему, что могло или угрожало прямо сейчас его ничем не ограниченному владычеству над всей мировой бездною. Он и на этот раз тоже не стал медлить и сразу же отправил в пугающую его сторону свою страшно разрушительную энергию. Отправил и был немало удивлен тем, что на этот раз всегда покорная его воле мировая бездна наотрез отказывалась впитывать ее в себя. Грозный и беспощадный в своем гневе Хаос тут же топнул ногою по носящей его на себе глыбе так сильно, что вызвал на всем протяжении подвластной ему бездны уже не просто легкий ветер и даже не бурю, а самый, что ни есть настоящий ураган. Но даже и этот высвободившийся при разрушении глыбы владыки бездны ураган, домчавшись до злополучного мирового яйца, остановился и с такой силою задул в обратную сторону, что чуть ли не смел злорадно ухмыльнувшегося Хаоса с уменьшившейся у него уже чуть ли не на половину глыбы.
   - Ах, вот ты как! - истошно завопил теряющий над собою контроль Хаос.
   И только намерился еще сильнее стукнуть ногою по остаткам от своей глыбы, как его острый пронзающий насквозь всю мировую бездну взгляд зацепился за поразившее уже и его самого в той стороне бездны какое-то яркое свечение.
   - И откуда это яркое свечение могло взяться в моей бездне? - растерянно буркнул себе под нос недоумевающий Хаос и в немом замешательстве еще сильнее напряг свои и без того острые глаза. Страшно засверкав ими во все стороны бездны, он все смотрел и смотрел в нее, пока не добрался до источника удивившего его свечения.
   - Да, это же просто немыслимо! Чего-чего, а вот этого в моей бездне не может быть и в помине! - вскричал потихонечку опускающий на глыбу свою занесенную для удара по ней ногу Хаос.
   И он еще долго пристально вглядывался в так сильно поразившее и его воображение очередное творение извечно неугомонного легкомысленного Эрота в одно и тоже время, любуясь и интуитивно ощущая от этого мирового яйца какую-то пока еще до конца им неосознанную для себя угрозу.
   - Это же надо ухитриться сотворить такое.... Ну, и чудак же этот Эрот, - так и не определив для себя, как ему следует относиться к новой проделке противодействующего ему забавного проказника, тихо пробормотал в ответ своим ощущениям недовольно покачавший головою Хаос.
   И он, не став больше понапрасну тратить своих сил и энергии своей глыбы на немедленное разрушение сформировавшегося в его бездне мирового яйца, решил на некоторое время оставить все как есть, без изменений. Нет, он, конечно же, и не думал смиряться с нахождением в целости и сохранности этого мирового яйца в подвластной ему бездне. Но, наглядно убедившись в том, что это забавная игрушка пока еще ему не по зубам, Хаос подумал, что ему следует утихомирить свое нетерпение и немного потерпеть с разрушением мирового яйца. Зная по прежнему опыту, что все творения Эрота, как правило, недолговечны, он решил, что ему будет лучше дождаться, когда оно со временем не ослабнет или само не распадется на мелкие частицы в его до этого еще никогда ни чем и ни кем не побеждаемом хаосе. Приняв для себя по этому мировому яйцу подобное решение, Хаос больше не стал тратить на него своего времени, а тут же повернулся в сторону требующих от него немедленного разрешения другим своим животрепещущим проблемам.
   Хаос отвернулся в сторону, а, вот, забывшиеся обо всем при виде раскачивающегося перед ними мирового яйца ангелы еще долго предавались восхвалениями к создателю этого доселе просто немыслимого для них чуда. И уже только тогда, когда полностью усладили свои ненасытные от изначально заложенного в них неуемного стремления ко всему, что ни есть в нашем мире очаровательно прекрасному, взоры, они, наконец-то, вспомнив о своем Творце, повернули в Его сторону свои повинные головы.
   - Я не виню вас, дети мои, что вы забылись на время при виде подобного совершенства, - поторопился их успокоить с притворно ласковой улыбкою Творец и с широким зевком опустился на свое ложе.
   Смущенные ангелы еще немного подождали, но, так и не дождавшись от Творца для себя никаких дальнейших разъяснений и указаний, снова повернулись к неодолимо притягивающему их восхищенные взоры к себе мировому яйцу. Но на этот раз они уже любовались им молча, не позволяя себе даже еле слышного шепота и не давая притворно засопевшему Господу никакой возможности услышать от них то, чего Ему в это время хотелось больше всего. И даже всегда очень чутко реагировавший на любое изменение в настроении Творца и лучше остальных ангелов осознающий Его теперешнее состояние Сатана не долго выдержал свой беспокойный отдых в Его ногах. Это, будь оно трижды проклято, очередное творение Эрота все время стояло в его глазах, продолжая тревожить пытливый ум Сатаны какими-то пока еще неясными для него самого смутными подозрениями на исходящую от этого яйца опасность. И он, только ради скорейшего избавления от этих мешающих ему забыться в покойном сне тревожных предчувствий, потихонечку спустился с Престола и подплыл к продолжающему сиять и переливаться над восторженной толпою ангелов радужными красками злополучному яйцу.
   - Вот, даже и он, мой любимчик, не понимает моего теперешнего состояния, - с горечью отметил про себя глубоко уязвленный сегодняшним поведением своих ангелов Творец.
   А терзаемый неприятными предчувствиями Сатана не сводил со ставшего для него уже просто ненавистным яйца своего пытливого взгляда. Он все кружил и кружил вокруг него в тщетных попытках, в конце концов, ухватится за хвост уже зародившейся, где-то на самом донышке его хитроумной в изворотливости души, какой-то еще не конца им самим осознанной догадки, как ему лучше вывернуться из сегодняшнего затруднительного положения. Его лихорадочно бегающий от скорлупы через белок яйца к золотистому желтку взгляд уткнулся в прорывающееся из желтка в серебристое сияние прозрачного белка легкое облачко дыма. И он, вспомнив, как они почти таким же огнем неугасимого пламени обжигали Престол Творца, догадался, что было заключено в желтке мирового яйца и как именно удалось неистощимому на выдумки Эроту добиться такой необычайной в условиях вечного хаоса его прочности.
   - Однако, несмотря на все старания Эрота, оно и на этот раз у него получилось недолговечное, - не без сожаления пробормотал Сатана. - Вот если бы он смог окружить этот желток для охлаждения слоем воды, то тогда уже это яйца, безо всякого на то сомнения, получилось бы у него намного прочнее и долговечнее. Но это же, боже мой, просто замечательная идея, с которой, как мне думается, легко будет справиться моему Господу! - вскричал ухватившийся за хвостик так необходимой ему сейчас догадки Сатана и уже больше ее от себя не отпускал.
   Теперь он, наконец-то, понял, что ему следует предложить Всевышнему для реабилитации Его самомнения о своих творческих способностях, которые были немного поколеблены в глазах его ангелов, после их лицезрения сотворенного похотливым Эротом мирового яйца. Основная идея озарившейся в его хитроумной голове догадки уже была ясно и понятна для воодушевившегося Сатаны как ослепительно яркий свет этого снова ставшего для него очаровательно прекрасным мирового яйца. Но уже набивший в борьбе за место любимчика при своем Господе ни одну шишку Сатана не стал торопиться с поспешными выводами. Прежде чем решиться высказать ее Господу богу он вначале должен был сам все, как следует, обдумать и проанализировать все возможные для себя от этой идеи последствия. Поэтому он, повелев закружившимся в его голове неукротимым вихрем мыслям остановиться, попытался сконцентрировать все свое внимание на обдумывании реальной возможности как это злополучное яйца можно будет приспособить для создания нового Престола Творцу. Не без сожаления окинув взглядом малоподходящие для этой цели размеры мирового яйца, Сатана быстро взобрался по порам в скорлупе на его тупую верхушку. Прорывающиеся из белка через поры в скорлупе переполненные ласковым трепетным теплом потоки ослепительно яркого света приятно обволакивали его остывающее в вечном холоде неприглядного хаоса тело.
   - Вот, если бы Господь смог бы сотворить подобное яйцо, но только в миллиарды раз большее! - мечтательно вскрикнул разнеженный в обволакивающем его приятном ощущении теплоты Сатана, не без сожаления оглядываясь на недоступный ему желток. - Тогда я уже не только мог бы вволю понежиться на нем, но и даже, проникнув через ставшие, в этом случае, уже более широкими поры в скорлупе, искупаться в окружающей этот желток, если на то будет божья воля, водице.
   Уж кому-кому, а легко возбуждаемым по любому поводу в состояние неописуемого восторга ангелам свойственно такое сильное увлечение заведомо несбыточным, что в их перестающих в это время хоть что-то соображать головах стирается грань между явью и нереальностью. Так, и отбросивший от себя терзающие его еще совсем недавно неприятные предчувствия Сатана, сразу же уверовав в возможность осуществления своей задумки, соскочил с яйца и заторопился обратно к Престолу.
   - А наш старичок еще не спит, - с удовлетворением подумал подплывший к Престолу Сатана, улавливая еле приметную глазу дрожь прикрытых век Творца, и, взобравшись на Престол, прильнул к Его уху.
   Услышавший, как возвратившийся к Нему Сатана взбирается на Престол, Господь недовольно поморщился, но, ничем не выражая ему своего неудовольствия, и дальше продолжал притворяться спящим. Он ждал, что Сатана, как он это делал всегда, снова уляжется в Его ногах, но тот на этот раз начал устраиваться на ложе возле Него.
   - Этот паршивец все еще никак не угомонится. Наверное, снова что-нибудь придумал, как ему Меня развеселить, при этом, совершенно не понимая, что в моем теперешнем положении Мне уже не до веселья, - с неприязнью отметил про себя Творец, но, когда Сатана прильнул к Его уху, поневоле прислушался.
   Поначалу Господь в ответ словам смущающего Его Сатаны только недовольно хмурился, но потом, когда уже и до Него начала доходить грандиозность воистину великого замысла своего любимчика, Он уже начал слушать его более внимательно. Внимая словам слишком уж возбужденного своим открытием Сатаны и представляя про себя все то, что рекомендовалось Ему совершить в уже самом ближайшем будущем, Господь и сам еле сдерживался, чтобы не закричать от охватывающего Его при этом ликования. Но Он в отличие от своих легко возбудимых ангелов всегда рассуждал трезво и здраво, а поэтому сейчас строго вопрошал самого себя: в Его ли силах совершить такое? И чем больше Он об этом думал, тем больше у Него возникало сомнений в своих творческих способностях. Однако, несмотря ни на что, задумка его любимчика Всевышнего привлекала, и Ему, вдруг, совсем для Него неожиданно до того сильно захотелось хотя бы попробовать попытаться ее совершить. Задумавшийся Творец еще некоторое время колебался между своими сомнениями и своим все более усиливающимся в Нем желанием, чтобы хотя бы попытаться совершить подобное. Но известная в наше время на земле утверждающая, что попытка не пытка, поговорка в то время не очень подходила для нашего Господа бога. И Он только ради того, чтобы навсегда отказаться от предлагаемого Сатаною привлекательного и Ему самому дела, решил поделиться с ним одолевающими Его сомнениями.
   - В моих ли силах сотворить подобное? - негромко проговорил слегка подрагивающим от охватившего Его при этом волнения голосом примолкшему серафиму Господь.
   Впервые услышав, что всегда непоколебимо уверенный в себе Творец в чем-то сомневается, Сатана вначале просто опешил. А потом, спохватившись, снова начал лихорадочно убеждать уже больше не притворяющегося спящим Господа, что придуманная им задумка вполне осуществима, что Он в этом воистину грандиозном деле может и должен опираться на помощь и поддержку со стороны верных Ему ангелов. И чтобы уже окончательно убедить заупрямившегося, по его мнению, Господа, он указал Ему на то, что хорошо разбирающиеся в математике ангелы могли бы предварительно просчитать вероятность подобного творения.
   - К тому же, Господи, - проговорил в самом конце уже заранее все обдумавший Сатана, - мы можем использовать в своих интересах способствующую осуществлению нашего нового замысла страшно разрушительную силу разгневанного Хаоса.
   - А этот шельмец, пожалуй, прав, - подумал милостиво улыбнувшийся Творец, - мне так и надо будет поступить. По крайней мере, я своим заявлением хотя бы на немного отвлеку внимание ангелов от просто поразительного творения Эрота. А это злополучное яйца владыка мировой бездны Хаос, все равно, скоро разрушит, да и я сам впоследствии тоже могу прикинуться ничего не помнящим стариком. Время-то, оно не только калечит, но и бывает, что и все расставляет по своим местам.
   Но все эти Его рассуждения, конечно же, были не для ушей Его любимого ангела, а поэтому притворно зевнувший Творец, ничем больше не выражая свою заинтересованность в предложении Сатаны, еле слышно буркнул:
   - Ложись отдыхать, сын мой, а завтра рано утром мы и поговорим об этом деле. Утро-то, оно всегда мудренее вечера.
   Вездесущий Эрот уже прямо упивался хвалебными речами восхищенных его творением верных слуг его единственного соперника во всей мировой бездне. Всегда падкая на хвалу и лесть его такая же восприимчивая, как и у ангелов, душа возликовала во всех этих таких сладостных для нее потоках восхвалений и восторженных отзывов от истинных поклонников всего самого во всей мировой бездне прекрасного и возвышенного. Уж кто-кто, а он-то знал и ценил такую близкую и понятную ему ангельскую душу, которую никогда нельзя было увлечь хоть чем-то посредственным или фальшивым. Он всегда завидовал сотворившему для себя серафимов и херувимов Господу богу светлой завистью за то, что сам не мог сотворить для себя ничего подобного, а вот сейчас пробил и его час. Наконец-то, настало и для него то самое долгожданное время, когда все эти сотворенные Творцом ангелы пришли в неописуемый восторг и умиление уже от его собственного творения. И вполне возможно, что он только именно сейчас полностью уверовал в свои творческие силы, в свое действительное, а не мнимое, как ему казалось раньше, могущество. Эрот уже на практике доказал, что способен творить не только для забавы могущественных владык в породившей его в себе мировой бездны, что он способен на действительно Великие Дела и Свершения. Окрыленный своим первым успехом вечно гонимый и осмеянный всеми в мировой бездне Эрот уже больше не ощущал себя, как раньше, бессильным, не умеющим постоять за себя похотливым шалопаем. В своей закружившейся от переполняющих его противоречивых чувств голове он уже ставил себя, если не выше, то, по крайней мере, наравне с Творцом и Хаосом. Он уже казался самому себе непобедимым и снисходительно бросал с высоты своего призрачного величия своему сопернику Творцу и своему непримиримому врагу Хаосу:
   - Где уж вам со мною тягаться! Вы же сами уже больше не сможете совершить хоть что-нибудь еще более значительное и прекрасное, чем мое мировое яйцо!
   Популярность и шагающая с нею нога в ногу слава всегда пьянят даже лучше самого крепкого вина. А ополоумевший от полившихся в его сторону потоков хвалебных слов Эрот не только не знал и не хотел знать в этом чувство меры, но и даже не задумывался о возможно скором тяжелом похмелье. Он вовсю кичился своим неожиданным даже для него самого триумфом, а поэтому не мог догадываться о том, что запрятанная где-то на самой окраине мировой бездны его злополучная судьба уже просто давится от распирающего ее хохота над его немыслимым сегодняшним тщеславием. Что она уже заранее предрекала ему в самом ближайшем будущем еще немало бедствий с напрасными страданиями от вечного, несмотря ни на какие его ухищрения, унижения и самообмана. Так и нам порою в своем Великом Невежестве, кажется, что все наши беды и несчастия уже позади, в то время как на самом-то деле они еще только показывали нам свои острые ужасные коготки. Но все это с ним уже было, и Эрот в какой-то степени уже свыкся с такой своей незавидною долею. А поэтому сейчас он, не оглядываясь на пережитое и не страшась возможно ужасного будущего, просто нежился в полившихся нескончаемым потоком на его восприимчивую душу восхвалениях. И вполне может быть, что он в последний раз ощущал себя при этом не осмеянным и не униженным, а любимым и почитаемым таким просто невероятным в условиях вечного хаоса количеством восторженных его мастерством зрителей. И чтобы с ним в дальнейшем не произошло, и через какие только унижения ему не было суждено еще пройти, но вот этот сегодняшний миг его торжества над самыми могущественными владыками мировой бездны всегда будет согревать его уже вконец отчаявшуюся душу.
   В сумрачном хаосе не было, и просто не могла быть, не только никакого разделение времени на какие-то там еще сутки, но и даже таких понятий как день, вечер, ночь и, тем более, утро. В нем всегда постоянно властвовал один только нескончаемый вовек ужасный в своем однообразии вечный хаос. Но все знающий и все заранее предвидящий Творец постоянно внушал своим ангелам: то время, когда Он укладывается почивать, называется вечером; время, в течение которого Он спит, ночью; ну, а время, когда Он просыпается, утром. И безгранично уверовавшие в прозорливость своего Господа ангелы беспрекословно с ним во всем соглашались. Итак, проснувшись, как всегда, рано утром бодрым и жизнерадостным Творец, следуя совету своего любимчика, тут же взобрался на тупой конец мирового яйца и, собрав вокруг себя всех своих ангелов, поделился с ними своей задумкою на новое творение.
   - Вы, дорогие мои чадо, даже и представить себе сейчас не можете, какая привольная и несравненно прекрасная будет у нас в этом моем новом мире жизнь! - с апломбом закончил Он свое выступление.
   А вполне искренне вдохновленные такой ожидающей их в недалеком будущем радужной перспективы ангелы, выражая охвативший при этом всеми ими восторг, бурно рукоплескали.
   Вдоволь насладившийся уже полившимся на Него неудержимым потоком восхвалений от своих возлюбленных Им чад Творец поручил внимательно Его слушающим серафимам подготовить расчетные данные для своего нового творения и, соскочив с яйца, снова взобрался на Престол. Только успел Он усесться рядом с уже поджидавшим Его там Сатаною, как с оглушительным гулом вырвавшееся из яйца наружу неугасимое пламя воспламенило его. И мировое яйцо, в одно мгновение, распавшись на миллиарды раскаленных искр, тут же растворилось в так же мгновенно поглотившем всех их в себя вечном хаосе. Увидев в этом верный знак на успех нового начинания их Творца, восторженные ангелы еще долго не могли успокоиться, осыпая милостиво им улыбающегося Господа хвалебными словами и восхищаясь Его воистину неподражаемо грандиозною очередной задумкою на новое творение.
   Вот так и подошел к своему логическому завершению никем не оспариваемый триумф искренне возмущенного всем, что только что произошло на его глазах, Эрота. С исчезновением сотворенного его гением мирового яйца мгновенно исчезла о нем и всякая память в умах уже вдохновленных новой, по их непоколебимому мнению, еще более грандиозною задумкою Всевышнего ангелов. Так уж было устроена у них всегда чутко реагировавшая на все в мировой бездне необычное и возвышенное душа, и с горечью вслушивающийся в их слова Эрот на них не обижался. Он прямо онемел от такого, по его мнению, коварного вероломства Творца. Уж чего-чего, а вот такого он от Него не ожидал. А поэтому прошло еще немало времени, прежде чем он смог выдавить из себя все свое возмущение подслушанными им словами Творца.
   - Он украл мою идею! - вскрикнул в непритворном негодовании Эрот. - Это же не честно! Я никогда ему не позволю это сделать!
   Но его отчаянный протест не был услышан расходившимися в восхвалении мудрости своего Творца ангелами. Его вкрадчивый нежно-бархатный голосочек утонул в их просто невообразимом шуме. И он, в конце концов, осознав для себя, что не сможет пробиться к их восприимчивым душам, умолк. Однако, внимательно вслушиваясь в долетающие до него их восторженные слова, он уже и сам начал потихонечку верить, что все только что задуманное Творцом может и на самом деле совершиться. А, уверовав, тут же начал строить свои собственные планы и думать о том, чем же будет заниматься лично он в этом задуманном Творцом будущем мире. Еще не зная, но, интуитивно предугадывая об открывающихся перед ним самим в этом новом мире неограниченных возможностях, он уже и сам заражался от вторящих ему в унисон возбужденных ангелов страстным нетерпением в ожидании нового творения Господа. И вместе с этим он уже напрочь позабыл и о своем недавнем раздражении и о придуманном им самим коварном вероломстве заимствующего у него идею Творца. Новые радужные перспективы вскружили его легко возбудимую голову, и он уже больше ни в чем, не сомневаясь, вторил и свой голосочек в потоки ангельских восхвалений Господа бога.
   Вполне удовлетворенный тем, что возникшая у него проблема разрешилась сама собою, Хаос немедленно отправил в тот закуток мировой бездны новую порцию своей разрушительной силы. И та, в одно мгновение, прекратила существование и без того умирающих от голода двух нарушивших его покой великанов. Нельзя было сказать, что наблюдающего за их разрушением Хаоса не обеспокоило, что его страшно разрушительная сила оказалась впервые за все существование мировой бездны неспособной с первого раза справиться с этим мировым яйцом. Конечно же, он был глубоко уязвлен не только всем этим, но и, в первую очередь, сумевшим испортить ему настроение Эротом. И он сейчас, уже думал про себя, что не обращать должного внимание на только забавляющего его раньше своими тщетными потугами хоть чем-то досадить ему, могущественному Хаосу, Эрота было с его стороны непростительною ошибкою. Мрачно ухмыляющийся в ответ своим невеселым думам Хаос был крайне удивлен, увидев ворвавшегося к нему на глыбу без приглашения того же самого так сильно ему совсем недавно досадившего Эрота.
   - А это ты, смутьян и пошлый возмутитель спокойствия в подвластной мне бездне!? Так чем же ты еще, негодник, задумал меня обрадовать!? - гневно выкрикнул обрадованный, что, наконец-то, объявился тот, на ком он сможет излить всю переполняющую его сейчас ярость, Хаос.
   - Владыка! - притворно испуганно пролепетал заплетающим от охватившего его при этом волнения голосочком Эрот. - Они!.... Они там такое задумали!....
   - Ну, что еще могло придти в голову этим невежественным профанам!? - злобно перебив уже и на самом деле испуганно сжавшегося Эрота, прорычал и без того разозленный недавними событиями Хаос.
   И злорадствующий по поводу первого от него за всю бесконечную историю мировой бездны поражения могущественного владыки Эрот с превеликою охотою выложил ему все о новой задумке Творца.
   - Чего-чего, а уж такого с моей бездною никогда не произойдет, - не задумываясь ни на одно мгновение, насмешливо хмыкнул Хаос, с явным неудовольствием ощущая, как в уже наученной первым горьким уроком его душе впервые зарождаются насчет возможностей Творца сомнения.
   - Но сам Господь со своими ангелами не сомневается в успехе задуманного, - с удовольствием наблюдая за колебаниями обычно всегда во всем уверенного своего непримиримого врага, осторожно заметил Эрот.
   - И все эти напасти на мою бедную голову только из одной твоей глупой затеи с этим поганым яйцом! - резко оборвал пытающегося еще что-то добавить Эрота не привыкший ни в чем сомневаться взбешенный Хаос. - Но, к твоему и их сведению, я, а не кто еще другой, владыка мировой бездны! И больше уже в ней нет никого, кто был бы намного сильнее меня и могущественней! Так что, в этой моей бездне никому со мною не справиться! Я и до этого всегда одерживал, и впредь буду всегда одерживать верх над всеми вашими никуда не годными замыслами и просто никчемными творениями!
   - Так-то оно так, - смущенно пробормотал уже немного поколебавшийся в своей уверенности, что задумавший сотворить новый мир Творец справится с этим делом, Эрот и, не желая больше привлекать внимания разгневанного Хаоса, поспешил, от беды подальше, скрыться из его глаз.
   В сегодняшнюю ночь только те, кто по долгу своей службы был обязан охранять покой отдыхающего Творца, находились возле Престола, а все остальные ангелы, расположившись на некотором удалении, с ожесточением спорили о реальности претворение новой задумки Господа в жизнь. У них, искренне любящих и непреклонно уверовавших в своего Творца, даже и мысли усомниться в Его творческих возможностях не возникало. Но на этот раз уже сам Творец дал им повод для ожесточенных споров, поручив серафимам подсчитать вероятность того, что Ему удастся сотворить этот подсказанный ему Сатаною новый мир. И каждый из Его ангелов пожелал не только лично высказаться по этому поводу, но и отстаивать именно свою точку зрения по этому задуманному Господом богом новому творению. Их мнение, как всегда, разделились. Так и не сумевшие в течение всей ночи найти для себя примиряющую в подобных случаях, так называемую, золотую середину ангелы с нетерпением дожидались пробуждения Господа, чтобы тот, наконец-то, поставил в их рассуждениях свою жирную окончательную точку. С другой стороны Престола на таком же от него удалении расположилась небольшая группка самых сильных среди ангелов математиков. И здесь тоже время от времени возникали ожесточенные споры, но быстро утихали. И не диво, ведь, математика, как известно, наука точная. В ней, как обычно, спорят не те, кто производит вычисления, а получаемые в их результате цифры. Так что, производившие понадобившиеся Господу богу вычисления ангелы или просто обменивались многозначительными взглядами, или, если результаты вычислений их чем-то не устраивали, то в безнадежном отчаянии махали руками. Но вот незадолго до пробуждения Творца, от этой группки отделился старший математик и потихонечку подался в сторону Престола. Поравнявшись с ним, он легонько толкнул разоспавшегося Сатану и нетерпеливо поманил его за собою.
   - Ну, и что говорят нам эти ваши вычисления? - потопил смущенно замявшего серафима Сатана. - Сможет ли наш Господь создать этот новый мир или нет?
   - Я и потревожил тебя, Сатана, именно по этому поводу, - тихо проговорил ему в ответ серафим, - хочу посоветоваться с тобою, как нам будет лучше доложить Господу о том, что Его творческой энергии для такого воистину грандиозного дела недостаточно.
   - А вы в своих вычислениях учли возможность использования Творцом при сотворении нового мира разрушительной силы Хаоса? - переспросил упавшего духом серафима нахмурившийся Сатана.
   - Даже, если они объединят свои усилия во имя достижения этой цели, - сокрушенно развел руками поникший ангел, - то, все равно, их совместных сил будет явно недостаточно для подобного творения. Да, и вообще, во всей мировой бездне нет способной на подобное творение силы. Эта затея нашего Господа обречена на неудачу
   - Ну, а если наш Творец все-таки решиться начать творить это новый мир? - поинтересовался не желающий расставаться со своей такой, по его мнению, заманчивою выдумкою Сатана.
   - Это может Ему повредить, - недовольно буркнул не желающий входить в подробности серафим, но многоопытный в таких делах Сатана и сам прекрасно осознавал, что это могло бы означать для его Господа.
   Ему не надо было все разжевывать и долго объяснять очевидные истины. Он не только не сомневался, но и даже был непоколебимо уверен, что все это для всех них добром не кончится. Что пусть ангелы, после неудачной попытке Творца создать этот новый мир, и постараются не обратить на Его неудачу большого внимания, но, все равно, в их дальнейших отношениях появится пусть и небольшая, но так сильно мешающая им продолжать любить друг друга, трещинка. И что эта появившаяся в их отношениях трещинка не только не будет, но и не должна, хоть как-то между ними стираться или сглаживаться. А совсем, наоборот, в процессе складывающихся между ними в дальнейших отношениях неловкостей и неприятных недомолвок она все время будет расширяться, пока не отвергнет с трудом переносящие любую фальши ангельские души от казавшего им ранее таким надежно могущественным своего Господа бога.
   - Тогда я советую вам не торопиться с расчетами вероятности сотворения нашим Господом нового мира, - посоветовал, после недолгого раздумья, Сатана выжидающему его ответа серафиму. - А там и ангелы немного угомоняться, да, и сам Господь, увлекшись новой идеей, может позабыть об этом взбаламутившем всю нашу бездну мировом яйце.
   - Пожалуй, что твоими устами, Сатана, глаголет истина, - принимая правоту его слов, согласно буркну в ответ с тяжелым вздохом серафим, и заторопился к дожидающимся его возвращения своим коллегам.
   Приподнятого настроения у недовольно насупившегося Сатаны, как не бывало. И он, снова обуреваемый неприятными предчувствиями своей скорой немилости, возвратился к почивающему на Престоле Господу.
   Проснувшийся утром Творец, сладко потянувшись, пристал с ложа.
   - Хорошо ли почивали, Господи!? - разнесся нестройный гул столпившихся вокруг Престола ангелов.
   - Хорошо, чада мои ненаглядные, - добродушно буркнул милостиво заулыбавшийся Творец и, присев возле уже сидящего на нижней ступеньке Престола своего любимца, повел с ними долгий разговор о задуманном Им новом мировом порядке.
   Подробно ответив на все вопросы любопытствующих ангелов, и пообещав учесть при творении нового мира все их пожелания, Творец пожелал выслушать проведших всю эту ночь за расчетами вероятности, что Ему удастся сотворить этот новый мир, серафимов.
   - Мы еще не готовы ответить на этот вопрос, Господи, - проговорил выступивший вперед старший математик. - Твое новое творение такое грандиозное и так необычное, что наши расчеты его вероятности могут затянуться надолго. Не изволь гневаться, Господи, на возлюбленных чад своих. Мы делаем все, что в наших силах.
   - Они считают, что мне с этой задачею не справиться, - подумал прекрасно знающий о возможностях своих ангелов Творец и, даже вида не подав, что разгадал их маленький обман, пожелал им успешной дальнейшей работы.
   Однако впоследствии Он уже стал менее охочим до разговоров о своем новом творении, да, и сами Его ангелы, немного поостыв, больше не проявляли особого желания предаваться пустым нереальным мечтам. Их уже больше волновало мелкое соперничество за место возле Господа и смакование каждого очередного промаха своих соперников. В общем, их жизнь потихонечку снова возвращалась в тихое и покойное русло. И они, оставаясь в неведении о приближающейся к ним страшной опасности, с привычной беззаботностью и самодовольствием порхали по бесконечной мировой бездне.
   Однако хуже всего в это время было снова ощущавшим себя забытым и осмеянным бедному Эроту. Его надежды на сотворения Творцом нового мира, в котором он уже рассчитывал неплохо порезвиться, вскоре, особенно после разговора и Хаосом, развеялись как дым.
   - Чего-чего, а вот такого я от этого старца не ожидал, - недовольно бормотал он себе под нос, кружась неподалеку от места стоянки Творца. - И этот лицемерный обманщик еще смеет утверждать, что во всей мировой бездне только Он один достоин высокого и ко многому обязывающего звания Творца. Творец, как бы ни так.... Пусть Он вначале превзойдет сотворившего мировое яйцо бедного и несчастного Эрота.
   И так, как его сетование на перехватившего его идею Творца и скоро забывших о нем ангелов никто не слышал, то он, чтобы хоть как-то отвлечься от своих расстроенных чувств, с головою погрузился в работу. Далеко не улетая от места стоянки ангелов, он сотворил две огромные глыбы. И так удачно, что те начали самопроизвольно беременеть и рожать большие светящие сферы. Поначалу Эрот не придал этим раз от раза рождающимся сферам должного значения. А когда понял, что внутри них заключено, и что он с их помощью может отомстить Творцу и Его ангелам за все причиненные ими ему как бы обиды, то, снова возликовавший Эрот, тут же начал подготовку к уже скорой своей ужасной мести.
   Озабоченный впервые зародившимися в нем сомнениями в своей способности и дальше обеспечивать свое никем не оспариваемое владычество над мировой бездною Хаос не обращал на его проделки никакого внимания. И Эрот, пользуясь его попустительством, лихорадочно окружал место отдыха Творца с ангелами своими сферами.
   - Вот, вам еще одна, а скоро будет и другая, - мстительно бормотал он себе под нос, беспрестанно создавая свои воистину чародейные глыбы. - Эти огненные сферы не только отомстят за все, что я уже от них перетерпел, но и заставят этих зазнаек впоследствии оценивать меня по достоинству.
   Он создавал и создавал все новые глыбы, а те, не уставая, рожали для него все новые и новые сферы, и уже недалек был тот час, когда место отдыха осмелившегося обидеть Эрота Господа бога будет полностью ими окружена.
   - И тогда уже эти зазнайки получат за все мои от них обиды сполна, - радовался мечущийся взад и вперед, как угорелый, Эрот, рисуя в своем воспаленном воображении сладостные для него картины сгорающих в неугасимом пламени Творца и Его ангелов.
   Проснувшийся раньше всех Сатана, решив по своему обыкновению немного прогуляться вблизи их стоянки, потихонечку, чтобы не потревожить еще почивающего Творца, подползя к краю Престола, окунулся в хаос бездны. Место любимчика возле Господа всегда было не очень-то надежным и чревато немалыми излишними беспокойствами в нескончаемой борьбе с постоянно пытающимися, если не избавиться от него, то хотя бы немного оттеснить в сторону, соперниками. Однако, несмотря на все эти, так сказать, неудобства, хитроумному и многоопытному в интригах Сатане все же как-то удавалось благополучно обходить все расставленные ими для него ловушки и быть для своего горячо им любимого Господа бога ближайшим советником и интересным собеседником. Однако, после недавних событий с этим злополучным яйцом, он уже начал, к своему неудовольствию, ясно ощущать пока еще еле заметное охлаждение к нему Творца. Обеспокоенный скорой незавидной перспективою оказаться в этой способной лишь на пустое восхваление Господа толпе всех остальных ангелов Сатана лихорадочно искал выхода из этого порою казавшегося ему вообще непроходимого тупика. Вот и сейчас он, с головою погрузившись в свои, скажем прямо, невеселые думы, даже и сам не заметил, как доплыл до создаваемых вокруг их места их стоянки Эротом глыб.
   - Уже не только мой Создатель, но и даже сам могущественный владыка Хаос начинает потихонечку дряхлеть, если оставляет без последствий очередные творения Эрота, - насмешливо буркнул заинтересовавшийся плавающими возле глыб светящимися сферами Сатана. - Ох, и как же их здесь много! И зачем они нужны этому неугомонному беспутному Эроту?
   Подумав, что эти сферы могут заинтересовать его Господа, Сатана подплыл к одной из них и, слегка дотронувшись до нее, тут же одернул свою руку.
   - А она оказывается еще и кусается, - тихо выругался он, дуя на свои обожженные пальцы. - И как только этот Эрот ухитряется наполнять их неугасимым пламенем, если, конечно же, они не рождаются от этих глыб?
   Заинтересовавшийся Сатана присмотрелся к плавающим вокруг него глыбам уже более внимательно, и, к немалому своему удивлению, скоро убедился в правоте своей догадки: одна из глыб прямо на его глазах родила светящуюся сферу.
   - Оказывается, что этот беспутный Эрот в последнее время растет прямо на глазах. Он уже творит не просто какие-то там грубые глыбы, а способные самостоятельно беременеть и рожать еще более совершенные существа, - с одобрением отозвался о создателе этих глыб Сатана. - Если и дальше он будет продолжить творить с подобным успехом, то вполне возможно, что в ближайшем будущем он уже ни в чем не уступит самому Господу богу. Но зачем ему понадобилось создавать столько глыб в одном месте? Это уже не только не похоже на непоседливого Эрота, но и даже с его стороны не очень-то практично.... Ведь, этот вездесущий Хаос всего лишь одним ударом своей разрушительной энергии с легкостью развеет все его творения по всей бездне. Но что же все-таки заставило его сотворить столько живородящих глыб в одном месте? - пробормотал недоумевающий Сатана и, оттолкнувшись от ближайшей к нему глыбы, поплыл к другой глыбе, а потом и к третьей. И так он переплывал от глыбы к глыбе до тех пор, пока снова не возвратился на прежнее место.
   - Да, он же, этот паршивый Эрот, окружает своими непрерывно рожающими эти наполненные неугасимым пламенем сферы глыбами место нашей стоянки! - с еще большим недоумением вскрикнул обеспокоенный Сатана и уже немного тише предположил первое, что пришло ему в голову. - А не замышляет ли он, что-нибудь против моего Создателя? От этого сумасшедшего можно ожидать всего....
   И Сатана, чтобы уже окончательно увериться в возникшем в нем подозрении, решил проверить наличие подобных глыб и во всех остальных плоскостях по отношению к их стоянке. Он не ошибся: к этому времени они уже были со всех сторон окружены ослепительно сияющими золотистым пламенем неугасимого огня сферами. Больше уже никакого другого доказательства в злонамеренных действиях против Творца с ангелами Эрота не требовалось, и встревоженный Сатана тут же повернул в сторону Престола с почивающим Господом.
   Но и сам Эрот тоже не дремал, Он видел, как обнаруживший готовящуюся им для Творца с ангелами ловушку Сатана понесся в сторону Божьего Престола, а поэтому сразу же помчался к сидящему на своей глыбе Хаосу. Уверенный, что Сатана обязательно поднимет всех ангелов, и они вместе с Творцом еще могут беспрепятственно пройти через его сферы, он, чтобы уже окончательно прикрыть для них все выходы, решил использовать разрушительную энергию Хаоса. Для этого он, приблизившись к его глыбе на безопасное для себя расстояние, прямо на глазах у владыки бездны сотворил маленькое забавное животное.
   Погруженный в свои невеселые думы Хаос только ради того, чтобы отделаться от раздражающего его в последнее время Эрота, легонько стукнул своим посохом по глыбе. Но и этого вызванного его посохом возмущения оказалось достаточно, чтобы тут же пришедшие в движение переполненные неугасимым пламенем сферы окружили плотным кольцом стоянку Творца.
   Озабоченный благополучием своего Господа Сатана еще по дороге к Престолу, предупредив всех встретившихся ему на пути ангелов о предстоящей опасности, подсказал, что им следует предпринять в первую очередь. Изначально не подверженные чувству страха и вообще не свойственной им растерянности, серафимы и на этот раз оказались на высоте. Больше беспокоясь о своем Господа, чем о самих себе, они, мгновенно организовавшись, немедленно приступили к полагающимся в таком случае действиям.
   В сегодняшнюю ночь, по всей видимости, и самому Творцу было не очень-то покойно, раз Он очнулся ото сна раньше полагающего Ему для этого времени. Проснувшись, и не застав возле себя своего возлюбленного Сатану, Господь недовольно поморщился, но Его быстро успокоили всегда находившиеся неподалеку другие приближенные к Его персоне ангелы. Милостиво им заулыбавшийся Творец только начал, по своему обыкновению, учить их уму-разуму, как был крайне поражен, увидев, как уже было начавшие его окружать остальные ангелы, вдруг, как говориться, ни с того и ни сего начали выстраиваться в легионы. Растерявшемуся от неожиданности Творцу понадобилось еще некоторое время прежде, чем Он открыл рот, чтобы осыпать забывшихся в Его присутствии ангелов укорами, но Его опередил подоспевший Сатана.
   - Господи! Нам следует как можно скорее уходить отсюда! Этот обезумевший Эрот задумал нас всех погубить! - прокричал он Ему.
   - Но почему!? - выдавил из себя еще больше ошеломленный Творец и, обладая предвидением будущего, Он тут же все и понял.
   - Господи, сейчас нам дорого каждое мгновение! - услышал Он в ответ крик возглавившего несущиеся по бездне легионы ангелов Сатаны.
   Зная о своем и Его ангелов бессмертии, опомнившийся Творец даже на одно мгновение не подумал о своей или их скорой кончине - смерти в то время еще вообще не существовало - но и Он не сомневался, что, если они промедлят, то Эрот еще долго будет жечь их в неугасимом пламени своих сфер.
   - Уйдут.... Уйдут, - переживал наблюдающий за действиями не растерявшихся при виде его сфер ангелов Эрот и очень сожалел, что уже больше ничем не может противодействовать их беспрепятственному уходу из специально устроенной им для них ловушки без всякого для себя урона.
   Понимая, что ему уже придется утешаться только тем, что подобная переделка обязательно должна будет хотя бы немного охладить этих уже вконец, по его мнению, зарвавшихся себялюбцев, он сейчас, негодуя против излишне любопытного Сатаны, призывал на его голову все проклятия мировой бездны.
   - Уж и наплачется он у меня горючими слезами, - утешая себя будущими страданиями провинившегося перед ним серафима, еле слышно бубнил себе под нос расстроенный Эрот.
   - И снова я вижу поделки этого безответственного пошляка! - гневно выкрикнул при виде светящихся сфер очнувшийся от своих невеселых дум Хаос и, пожелав одним разом покончить с творениями Эрота и с легионами ангелов Творца, уже не только с ожесточением грохнул посохом по глыбе, но и еще добавил своей правой ногою.
   Освободившаяся при этом разрушительная энергия мгновенно вызвала по всей мировой бездне еще невиданной доселе силы и мощи ураган. Поднявшийся штормовой ветер тут же превратил переполненные неугасимым пламенем сферы в миллиарды и миллиарды малюсеньких язычков неугасимого пламени. И сразу же пролившийся на создания Эрота огненный дождь яростно застучал по загромыхавшим на всю бездну глыбам. На этот раз разрушительная сила обозленного Хауса оказалась до того просто невероятно мощной и огромной, что по всей мировой бездне тут же начался, если выразиться современным русским языком, самый настоящий ад.
   - Нет, им не удастся уйти от моего возмездия! Благодаря своевременной помощи владыки мировой бездны Хаоса я непременно буду отомщен за все свои унижения со стороны этих зарвавшихся в своем высокомерии себялюбцев! Пройдя через это очищающее всю мировую бездну от всякой скверны неугасимое пламя, они уже станут намного покладистей и научатся ценить и восхвалять не только своего зазнайку Господа, но и меня самого! - заорал, как сумасшедший, снова возликовавший Эрот.
   Мгновенно оценив еще более ухудшившуюся, после вмешательства Хаоса, для них обстановку, предводимые Сатаною огненные серафимы ухватились за Престол Господа и ринулись в ближайший более-менее позволяющий им благополучно пересечь опасный участок хаоса проход. А остальные, подавив возникшую среди херувимов панику и возглавив их колонны, начали устраивать для них проходы через преграждающее им путь неугасимое пламя. Ох, и не легким же было это дело. Выступающий при этом из ангелов пот все время застилал им глаза. Попадающие им на кожу малюсенькие огоньки неугасимого пламени продолжали гореть, прожигая кожу и мясо аж до самых костей, пока они сами или окружающие их ангелы не находили время, чтобы сбросить их с себя. Сопровождающий их тошнотворный запах горелой плоти уже прямо выворачивал наизнанку все их внутренности. И особенно нелегко было им пробираться возле мечущихся из стороны в сторону под напором резко меняющего свое направление штормового ветра огромных глыб. Но и эта угрожающая расплющить их в лепешку опасность не останавливала намеревающихся непременно вызволить своего Господа из устроенной Ему Эротом ловушки ангелов. Они, вставляя между постоянно сталкивающимися глыбами мечи и щиты, раздвигали их мускулистыми руками. И с каждым очередным мгновением становились все ближе и ближе к выходу из этого уже прямо невообразимого для них ада. Вырвавшаяся вперед руководимая Сатаною охрана Творца, наконец-то, вынесла Его в безопасное место. И строго нахмуренный Господь с высоты своего Престола мрачно смотрел, как Его ангелы, проявляя при этом воистину титанические усилия, легион за легионом неудержимо прорываются из ловушки на свободу.
   - Уходят.... Уходят, - негромко постанывал уже утративший всякую надежду даже в ближайшем будущем отомстить своим обидчикам неутешный Эрот.
   Все это время внимательно следивший за всем, что происходит в подвластной ему бездне, Хаос только недовольно хмурился. И уже окончательно убедившись, что этим нелюбимым им ангелам все же удается уйти из-под его карающей руки целыми и невредимыми, не сдержал в себе захлестнувшего все его естество гневного раздражения. От мгновенно переполнившего его бешенства он, высоко подпрыгнув, с такой силою ударил обеими ногами по глыбе, что она тут же полностью разрушилась на мелкие кусочки.
   Того, что произошло сразу же после его удара, не мог предположить никто, даже и сам сейчас в ужасе схватившийся за свою голову Хаос. Многократно усиленный и без того разбушевавшийся по всей мировой бездне ураган вместо того, чтобы, как предполагал Хаос, осыпать ангелов Творца обломками глыб, взял и смахнул все язычки неугасимого пламени в самую середину закружившихся в отчаянной свистопляске глыб. Мало того, он даже и на этом не угомонился, а, закружив грохочущими на всю мировую бездну глыбами, все уплотнял и уплотнял их вокруг отливающего позолотою сбитого в один огромный огненный шар центра из неугасимого пламени. Надрывный вой образовавшегося размером во всю вселенную душераздирающего вихря то и дела заглушался грохотом сталкивающихся друг с дружкою огромных глыб. И в этой образовавшейся по всей мировой бездне просто немыслимой при других обстоятельствах свистопляске даже привычные ко многому ангелы уже не чаяли, что смогут выйти из этой передряги безо всякого для себя урона. И их положение еще более усугублялось тем, что в это время они уже не могли воспользоваться помощью и поддержкою друг друга. Уже просто взбесившаяся мировая бездна не позволяла им не только разговаривать, но и даже подавать друг другу хоть какие-то знаки. Впервые ощутив себя в этом самом настоящем бедламе одинокими и беспомощными, от их былой уверенности и неустрашимости больше уже не оставалась и следа. Ясное осознание того, что каждый из них был предоставлен своей собственной судьбе, не способствовала укреплению их духа, а только вводила в непривычное им всем уныние. Не знающие, что им в этом положении надобно делать ангелы растерялись и вместе со своим Творцом, Эротом и даже с могущественным Хаосом замерли в тревожном ожидании чего-нибудь такого самого, казалось бы, непоправимого. И только один Сатана сумел сохранить присутствие духа и мгновенно оценить благоприятную для творения Господом нового мира обстановку.
   - Твори, Господи! Твори! - закричал он в самое ухо стоящего рядом с ним Творца. - Ты же и сам видишь, что желток мирового яйца уже почти готовый! И теперь у Тебя вполне достаточно сил для установления нового мирового порядка!
   Ошеломленный всем происходящим вокруг Него Творец согласно кивнул головою и, протянув свои немного подрагивающие от волнения руки вверх, прокричал глухим неестественно громким голосом:
   - Да установится в этом хаосе новый порядок в виде мирового яйца!!!
   Прокричал и опустил на содрогающийся от разбушевавшегося по всей бездне урагана Престол свой чудотворный посох. И свершилось самое настоящее чудо! Все более-менее тяжелые взвеси тут же, устремившись к находящемуся в самом центре мировой бездны шарообразному образованию, намертво забили все в нем щели и все свободное пространство между укрывающими толстой коркою неугасимое пламя глыбами. А все это время не сводивших своих широко раскрытых глаз от всего того, что происходило сейчас вокруг них, Хаоса и Эрота подхватила вызванная творческой энергией Творца властная сила. И, закружив их в своей немыслимой круговерти, забросила с остатками мировой бездны на острый конец уже и на самом деле полностью сформировавшегося мирового яйца. Забросила именно туда, где и находится сейчас так называемый живущими на земле людьми тартар.
   - Господи! - уже немного окрепшим голосом выкрикнул растерявшемуся от неожиданности своего творения Творцу Сатана. - Раздели свет и тьму, чтобы все любящие и почитающие Тебя ангелы смогли лицезреть дело рук Твоих и насладить свои взоры Твоим воистину самым грандиозным и неповторимо прекрасным творением.
   - Да будет свет! - послушно повторил все еще не пришедший в себя от острого осознания собственной дерзости Господь бог и снова опустил на глыбу свой уже ставший воистину чудотворным посох.
   Пусть и не такое, как прежнее, но снова совершилось самое настоящее чудо. Недовольно зашипевшая тьма с явной неохотою, но все же покорилось строго смотревшему на нее Творцу.
   Медленно, как будто из-под палки, она, шаг за шагом сдавая свои позиции, отхлынула к тартару. И над восхищенными ангелами засияли кристально чистые голубые небеса. Это уже было что-то, что невозможно было передать простыми словами. Ангелы, которые в свое время восхищались и воздавали заслуженную хвалу сотворившему неповторимо прекрасное мировое яйцо Эроту, сейчас при виде совершившихся прямо на их глазах по воле Творца одновременно двух новых чудес уже просто онемели. Да, и как же они при этом могли вымолвить хоть единое словечко, если все, что их сейчас окружало, уже не поддавалось никакому сравнению. Да, и как же они могли все это хоть с чем-то сравнивать, если только что созданный Творцом новый мир и особенно кристально чистые небеса оказались для них вне всякой конкуренции. Если все то, что сейчас наблюдали ангелы, было просто немыслимо, было тем, что нельзя было еще вчера не только увидеть во сне, но и даже представить в самом воспаленном воображении.
   - Небо! - единодушно выдохнули из себя немного пришедшие в чувство от уже просто немыслимого для них прелестного очарования ангелы.
   Что они хотели сказать этим своим возгласом, об этом известно только им одним, но милостиво улыбнувшийся Творец тут же утвердил молчаливым кивком головы их название своего будущего небесного царства.
   - Господи! - вскричали подбежавшие к Нему ангелы, которым было поручено просчитать Его возможности на новое творение. - На этот раз Ты уже превзошел даже самого себя!
   - Как видите, возлюбленные дети мои, я сумел обойтись и без ваших утомительных подсчетов, - добродушно буркнул им в ответ Творец и, положив руку на плечо стоящего возле Него Сатаны, обратился к смотрящим на Него уже не только с любовью, но и с бесконечным обожанием, ангелам с проповедью.
   Прекрасно для себя осознавая, что Его уже больше превзойти не сможет никто, Творец не стал приукрашивать свою речь цветастыми оборотами, подбирать для внимательно слушающих Его ангелов более убедительные слова и, тем более, прибегать к превосходной степени. Только что совершенные Им подряд два чуда сами говорили за Него, и к этому, уже даже самый изощренный краснобай вряд ли смог бы добавить что-нибудь еще. Поэтому Господь на этот раз ограничился простыми, а главное понятливыми для всех Его ангелов, словами. И в этой своей проповеди Он с присущей Ему Великой Справедливостью не забыл упомянуть и о несомненных заслугах в Его новом творении своего самого возлюбленного Им Сатаны. Но упомянул вскользь, не концентрируя внимание ангелов на этом, по всей видимости, для Него не очень-то приятном факте. Сказал о своем любимчике таким тоном, что внимательно Его слушающий многоопытный в подобных делах Сатана внутренне содрогнулся от такой его похвальбы Господом. В этих внешне хвалебных словах чуткий серафим сразу же уловил появившуюся в их отношениях пока еще еле заметную маленькую трещинку. И поникший от острого осознания своей скорой немилости Сатана уже не сомневался, что она, эта, будь она неладна, трещинка, мешает им сейчас, и всегда будет портить его отношения с горячо любимым им Творцом. Понимание всего этого Сатану не только сильно беспокоило, но и отравляло ему радость по случаю успешного осуществления всех своих задумок. Но и он сам так же, как и Творец, внешне ничем не показывал о возникшей у него с Господом отчужденности.
   Постоянно испытываемое всеми ангелами огромное уважение и искренняя любовь к своему Господу сдерживало их эмоции во время Его проповеди. Но стоило Ему умолкнуть, как уже переливающееся у впечатлительных ангелов через край радостное ликование вырвалось наружу из восторженных всем только что произошедшим прямо на их глазах душ. И они уже безостановочно заливались сладкозвучными канарейками, воздавая должное удивившему их всех Творцу и расхваливая созданный Им новый мир. Кристально чистые ангельские души не могли, особенно после долгого нахождения в неприглядном мрачном хаосе, не восхищаться, что наблюдали они сейчас своими глазами. А поэтому их охи и вздохи продолжались вплоть до того времени, когда их Господь начал готовится к ночному отдыху. Но даже и ночью, когда они еще вчера старательно сдерживались не только от еле слышного перешептывания, но и даже от излишних резких движений, на этот раз они уже не могли строго соблюдать во время отдыха Всевышнего почти мертвую тишину. И время от времени до ушей Господа долетали их восторженные возгласы:
   - Это просто поразительно!... Это нечто невероятное!...Восхитительно!.. Гениально! - эти и другие их высказывания ложились на немного задетое в последнее время самолюбие Творца сладким нектаром.
   И с нескрываемым удовольствием внимающему им Господу не хотелось делать внушение своим уже просто ополоумевшим от кажущейся невозможности Его нового творения бесконечно любящим Его ангелам.
   И только один уже и без того измученный одолевавшими им нелегкими думами Сатана, заглушая восторженные вздохи и восклицания ангелов, храпел в ногах Творца самым бессовестным образом. Однако, ни громкий храп Сатана и, тем более, ни приглушенные восклицания ангелов не позволяли беспокойно ворочающемуся на своем ложе Творцу в эту ночь забыться в сладком сне. Он был измотан и измучен от усталости не меньше Сатаны, но в отличие от своего любимчика, Он не считал, что все проблемы, после удачного сотворения нового мира, для Него закончились. А даже совсем наоборот, после установление задуманного Им мирового порядка, Его дальнейшая жизнь и жизнь Его ангелов уже наполнилось совсем иным, пока еще не до конца осознанным ни Им самим и ни ангелами, смыслом и содержанием. И Он, как самый мудрый и ответственный за всех своих ангелов, должен был продумать все заранее и все заранее предусмотреть, а потом все организовать таким образом, чтобы новая изменившаяся для всех их жизнь сохранила Его безусловную главенствующую роль, как поводыря и наставника всех своих бесконечно Его обожающих ангелов. Ему непременно следует добиться, чтобы ангелы и в Его новом небесном царстве жили в мире и согласии, не выходя из Его власти и не переставая любить Его и постоянно воздавать Ему уже вполне Им заслуженные почести и восхваления. После установления нового мирового порядка Его роль и значение в мире изменились самым коренным образом, а поэтому, исходя из этого, Господь должен взять на себя ответственность за все, что в нем может, и будет происходить. Великая Власть предполагает и Великую Ответственность. И Он сейчас уже не имеет никакого права, как уклониться от нее, так и передать ее в другие руки, пусть даже и в такие, благодаря которым Он и добился таких воистину грандиозных успехов в своем творчестве. Конечно, Сатана особенно в последнее время проявил себя с самой лучшей стороны. И побуждаемый сейчас своей Великой Справедливостью Всевышний вынужден был признавать, что Он перед ним не совсем прав. Но что-то останавливало Господа восстановить в отношении своего любимчика попранную Им справедливость, мешало Ему полностью и окончательно довериться этому выбранному Им из многочисленной толпы ангелов серафиму. Так и проворочался все отмеренное Ему для ночного отдыха время с бока на бок в тяжелых раздумьях Господь бог, а в положенный срок Он снова был на ногах и, как ни в чем не бывало, весело и непринужденно болтал со своими ангелами. А те, пусть уже и не с прежним пылом, но все же по-прежнему не уставали возносить Ему хвалу за установление нового мирового порядка, за то, что Он сотворил на месте мрачного неприглядного хаоса такой прекрасно неповторимый мир. Довольно заулыбавшийся Творец с неприязнью покосился на свой Престол, который, если бы все это время его не поддерживали херувимы, то уже давно погрузился бы в укрывающую желток мирового яйца воду. Понимая, что нынешняя стоянка слишком неудобная для Его личной стражи, он намеревался поднять свое святое воинство на не залитые водою небеса.
   В отличие от всех остальных восторженно лепетавших ангелов сумрачный Сатана присел на самый краешек Престола и, глядя на раскинувшийся перед ним мировой океан, недовольно хмурился. Он все еще никак не мог взять себе в толк, где и чем именно он в последнее время просчитался, и что он делал не так, как надо было делать? И самое главное, что могло возбудить в горячо им любимом Господе такое к нему предубеждение? Тщательно перебирая по памяти предшествующие новому творению события, он еще больше укреплялся в своем первоначальном убеждении, что все время он думал и поступал только во блага своего Господа бога. Он все это время не то, чтобы не отходил от Него, как говориться, ни на один шаг, а, помогая Ему и советом и делом, обеспечивал своему Господу достойный выход из не очень-то простых ситуаций. И вот благодаря стараниям Сатаны его Господь сейчас на вершине славы и почета, а он сам, находясь в тени, не получил, кроме изводящей его головной боли и неприятных ему предчувствий скорой немилости, ничего. Да, и, если говорить откровенно, то Сатане не так уж и много требовалось. Ему не нужно было от своего Господа ничего такого, чем Он сам не обладал, или что потребовало бы от Него невероятных усилий. Он хотел в ответ за свои услуги от Него одной только ласки и уверенности, что даже в необозримом будущем положение при Нем Сатаны будет незыблемо. Но руководствующийся какими-то своими, неведомыми ему, симпатиями и антипатиями Господь не пожелал ему это предоставить. Тяжело вздохнувший Сатана принюхался к перенасыщенному влагою воздуху и, недовольно скривившись, проговорил:
   - Боже, я думаю, что тебе надобно сотворить в Небе поры, чтобы исходящий от неугасимого пламени желтка жар не перенасыщал испарениями заключенный между небом и желтком воздух.
   - Не только в Небе поры, но и в Земле (именно так, а не иначе, он решил впредь называть желток мирового яйца) отверстия, - на лету подхватил подсказанную Сатаною мысль Творец и тут же распорядился, чтобы Его лучшие математики занялись необходимыми подсчетами.
   Прежде чем начинать творить, Он вначале должен был узнать, сколько и в каких именно местах, Ему надо было сотворить пор в небесной тверди и отверстий в Земле, чтобы его возлюбленные ангелы могли вдыхать в себя приятный на запах и вкус воздух. На этот раз услужливые серафимы не стали задерживаться со своими подсчетами, а всегда готовый услужить своим ангелам Творец тут же повелел всем этим порам и отверстиям образоваться. И после, как всегда, завершающего Его любое творение стука посоха о Престол, эти поры с отверстиями, словно по мановению волшебной палочки, образовались. Но, если ангелы пока еще не могли оценить действие пор на небесах, то из мгновенно образовавшихся отверстий в Земле тут же повалили вызвавшие среди ангелов немалый испуг и смятение клубы пара.
   - Не пугайтесь, дети мои, и напрасно не беспокойтесь, - поторопился их успокоить снисходительно улыбнувшийся Всевышний, - она еще после своего образования не просохла. Со временем исходящий от неугасимого пламени жар осушит Землю и этого беспокоящего вас сейчас парного испарения больше уже на ней не будет и в помине.
   Ангелы всегда безоговорочно верили своему Творцу, и так же будут верить Ему и впредь, а поэтому сейчас они, быстро взяв себя в руки, громкими возгласами восхищения выразили Ему свое одобрение по поводу Его нового творения.
   - А сейчас, возлюбленные дети мои! - выкрикнул Господь после того, когда они немного поутихли. - Мы отправляемся на Небо! На нем мы и построим себе достойную нас и безо всякого на то сомнения воистину прекрасную жизнь!
   - Но как мы это сделаем, Господи!? - выкрикнули с недоумением оглядывающиеся на пока что недоступные им небеса ангелы.
   Привыкшие к более-менее плотным взвесям хаоса в уже канувшей в небытие мировой бездне ангелы еще более-менее удерживали себя на плаву в укрывающих землю водах мирового океана. А, вот, плавать по наполняющему пространство между небом и землею воздуху они, конечно же, не могли. Но окинувший их таинственным взглядом Творец, ничего им не объясняя, только загадочно улыбался, а потом, выждав больше для пущей важности, чем по необходимости, длинную молчаливую паузу, скороговоркою проговорил необходимые для нового творения слова. Не сводящие с Него своих пытливых глаз ангелы замерли в тревожном ожидании очередного чуда и, внимательно вслушиваясь в пока еще ничего не говорящие им слова Господа, с нетерпением дожидались означающего начало творения удара посоха об глыбу. И милостиво улыбнувшийся Творец не заставил их долго ждать. Резкий удар посоха об глыбу гулко разнесся над притихшей толпою ангелов: и свершилось по воле их Господа очередное чудо. Да, еще такое, что вначале опешившие ангелы даже не могли взять себе в толк, как им пользоваться мгновенно выросшими за их плечами крыльями. Увидевший их затруднение Творец тут же объяснил им, что к чему, и, как всегда, схватывающие все прямо на лету ангелы, замахав крыльями, дружно вознеслись над мерно колыхающимися под ними водами мирового океана. Оставленный без присмотра Престол со стоящим на нем Господом непременно погрузился бы на самое дно мирового океана, если бы вовремя не вмешался Сатана. Опомнившиеся серафимы легко подняли его вместе с Господом на руки и стремительно понеслись к неудержимо манящим их к себе небесам, а вслед за ними потянулись туда же и все остальные легионы ангелов.
   Самому, своими собственными руками, способствующему сотворению этого, если не уничтожившее всю подвластную ему бездну, то занявшую собою львиную ее часть, мирового яйца могущественному Хаосу сейчас было не до веселья. Он уже нещадно ругал самого себя за то, что, поддавшись овладевшей его рассудком слепой ярости, не смог обуздать своего гнева. Нелегко было ему смириться с утратою своего бесспорного владычества над всем миром, но, как говориться, горюй, не горюй, а сделанного уже не поправишь. Глаза уже прямо обезумевшего оттого, что сотворило с ним это называющее себя Творцом ничтожество, Хаоса метали громы и молнии, но в жалких остатках от мировой бездны больше уже, на ком он смог бы сорвать все свое раздражение, никого не было. И только каким-то чудом оказавшиеся вместе с ним в тартаре созданные этим проходимцем Эротом две огромные глыбы, мотаясь из одного его конца в другой, как угорелые, все еще никак не могли успокоиться. Ими-то и поспешил воспользоваться Хаос, чтобы немного избавить себя от переполняющей его злобы. И снова, после их почти мгновенного разрушения, обретя всегда присущее ему спокойствие, Хаос сразу же приступил к осмотру остатков своих владений. Даже, несмотря на то, что большую их часть уже занимало это, будь оно вовек неладно, мировое яйцо, Хаосу в остающемся в его полном распоряжении пространстве еще было, где развернуться. Осознав все это, Хаос успокоился окончательно и начал потихонечку обживаться в предоставленных в его полное распоряжение остатках от мировой бездны.
   И, конечно же, самым обделенным и обманутым при сотворении нового мира оказался, по его на этот счет непоколебимой уверенности, беспутный Эрот. Проделав немалую подготовительную работу для сотворения этого нового мира, он, все так же несчастный и одинокий, порхая по воздушному пространству мирового яйца, даже и не знал к чему бы ему приложить свои, как всегда, переполненные страстным похотливым желанием руки. Вначале он пытался хоть что-нибудь сотворить из заключенного между небом и землею воздуха, но так как в то время воздух еще был, пусть и временно перенасыщен водяными испарениями, но чистым и без нежелательных для живого существа примесей, то у него ничего не получилось. Потом он вознамерился совершить такое же и с водами разлившегося по всей земле мирового океана, но и эта его попытка оказалась тщетной. В чистой прозрачной воде в то время еще не было способных впитывать в себя его похотливое сладострастие не только живых тварей, но и даже мельчайших микроорганизмов. А без них бедному Эроту было в этом новом мире просто нечего делать. Он терпел так долго, сколько был в состоянии сдерживать в себя переполняющее его похотливое сладострастие. А когда оно у него уже полилась через край, то бедному Эроту, чтобы, хотя бы немножко облегчить свои страдания, пришлось поторопиться с возращением в более подходящий для его существования тартар, где он сразу же встретился лицом к лицу с грозно нахмурившимся Хаосом.
   - А, это ты негодник! - грозно выкрикнул при виде его взбешенный Хаос. - Тебе лучше убраться отсюда подобру-поздорову в свое поганое яйцо! И чтобы я уже больше даже твоего духа не ощущал в своих владениях!
   С выведенным из себя Хаосом шутки шутить опасно. И уже прямо затрясшийся от охватившего его при этом ужаса несчастный Эрот тут же отступил в пока еще его принимающую окружающую тартар тьму. На свое счастье он сразу же столкнулся в ней с двумя еще до конца не разрушенными силою Хаоса кусочками от породивших в свое время мировое яйцо великанов. Завидев эти так сейчас лакомые для него кусочки, обрадованный Эрот не стал терять время понапрасну и всего лишь за одно мгновение до предела насытил их уже прямо распирающим его изнутри похотливым сладострастием. Получивший таким образом временное облегчение Эрот уже мог под их приятные для его похотливой души сладострастные вздохи даже немного прикорнуть. Но, когда он очнулся от сна, то уже больше, к своему немалому огорчению, не увидел возле себя ни этих вожделенных для него кусочков и ни их плода, над которым он сейчас смог бы немного поупражняться. Делать было нечего, и Эрот снова вернулся в светлую часть мирового яйца. И там побуждаемый все тем же переполняющим его похотливым сладострастием он старательно выискивал в водах мирового океана малюсенькие обломки своих прежних творений. Но они, наполняясь его похотью, тут же рассыпались на мелкие комочки и еще быстрее опускались на дно мирового океана. Так что, на первый взгляд впереди у бедного Эрота в этом новом мире не было никакой перспективы.
   Все, что надолго установилось в какой-то своей постоянной незыблемости, при любых, даже, казалось бы, ничтожно малых своих изменениях, всегда приводит к самым неожиданным последствиям. И при установлении в мировой бездне нового порядка, тем более, тоже, как во время самого воистину грандиозного великого творения, обязательно должны были проявляться и возникать не предусмотренные ранее Всевышним приятные и не очень-то желанные Им неожиданности. И не просто возникать, а даже в какой-то степени влиять на складывающиеся в процессе утверждения этого нового мира всевозможные ситуации.
   Так и одержимые неистовыми страстями два утерянные Эротом кусочка, тесно прижавшись друг к другу, с пронзительным воем метались по темной части мирового яйца и не находили для себя успокоения от своей близости. Задыхаясь в бесчисленных экстазах, они с просто невероятною жадностью впитывали в себя с превеликою охотою проникающую в них окружающую тьму. И тьма, постепенно накапливаясь, потихонечку раздувала их как в ширину, так и в высоту, пока их внешняя оболочка, лопнув с оглушительным хлопком, не позволила выйти уже полностью сформировавшейся в них молодой темноволосой девушке со смуглою, а не темною, кожею. Нетерпеливо передернувшись, она стряхнула с себя рассыпавшуюся мелкой пылью внешнюю оболочку породивших ее кусков Эрота и небрежно набросила на свои оголенные плечики сотканную из густых прядей мрака длинную темную шаль. А потом, осторожно переступая своими стройными ножками по прямо стелившимся под нее упругим прядям мрака, она, часто останавливаясь, словно прислушиваясь к неслышным другими голосам, неторопливо зашагала в сторону тартара.
   - Милостивая царица, - тихо шептали ей косматые пряди темного мрака, - покорнейше просим тебя войти в наше бедственное положение и помочь нам скорее избавиться от уже становящихся для нас просто невыносимыми напрасных мучений.
   - Но почему вы называете меня своей царицею? - слабо сопротивлялась их своему возвеличиванию смуглая девушка и при этом капризно надувала свои немного припухлые губки.
   - Ты и есть самая настоящая наша царица, - уверяли ее бросающиеся под ее ножки, чтобы она осчастливила их своими прикосновениями, косматые темные пряди кромешного мрака.
   - Я всего лишь бедная несчастная девушка, - не торопилась принимать на себя исходящую из этой, безо всякого на то сомнения, высокой для нее чести немалую ответственность, нахмурившаяся красавица, - я еще ничем не успела заслужить это высокое звание и уже просто неслыханную для себя подобную честь.
   Смуглая красавица слабо отказывалась от своего царского величия, но ее горевшие в кромешном мраке, как два уголька, прелестные глазки говорили, что она очень польщена их выбором и считала его для них и для себя единственно правильным.
   - А какие тебе нужны еще доказательства, что именно ты являешься нашей истинной царицею? - искренне удивлялись ее притворному сопротивлению кошмарные чудовища. - Ведь, мы же сами добровольно принимаем твое царственное среди нас положение. И ты, царица, не можешь не признать того, что во имя твоего нарождения мы отдали залетевшим в нашу темь кускам живой плоти все, что только и было у нас в эти воистину счастливые для всех нас мгновения, самое лучшее и прекрасное. Что мы, твои верные слуги, сделали все от нас зависящее, чтобы ты, наша несравненная царица Ночь, обладала той особой сводящей с ума всех сильных мира сего статью и привлекательностью, - тихо шептали ей вкрадчивыми голосами окружающие ее со всех сторон темные пряди мрака. - И сейчас мы все на коленях умоляем тебя, несравненная девица, согласиться стать нашею царицею....
   - Хорошо, я согласна быть вашею царицею, - с притворным вздохом позволила себя уговорить красавица и в тот же миг вся окружающая ее тень радостно затрепетала. А возликовавшие косматые чудовища наперебой бросались под ее стройные ножки и, с нежностью обвиваясь вокруг них, покрывали их бесчисленными поцелуями.
   - Но! но! - шутливо погрозила она не в меру разошедшимся косматым прядям своим изящным пальчиком - Вы можете быть и немного скромнее.... Я все-таки ваша повелительница....
   И умиленные подобной похвальной целомудренностью своей избранницы косматые чудища еще ниже склонили перед нею пасмурные головы. А она в их окружении, уже больше никого и ничего не опасаясь, смело ступала на их мягко податливые под ее ногами космы. Она продолжала идти, сама не зная куда, но на ее гордо приподнятой головке все это время не отражалось ни одного сомнения в том, что она сейчас делала. Она просто шла и шла, а кружившие ей голову тщеславные мысли переполняли ее уверенностью в своем безоблачном будущем.
   - И о чем же это вы, мои верные подданные, только что меня умоляли? - переспросила косматых чудищ, наконец-то, вспомнившая и об их нуждах царица Ночь.
   - Мы умоляем тебя, милостивая царица, войти в наше бедственное нынешнее положение и сделать все от тебя зависящее, чтобы избавить нас от напрасных страданий и уже просто невыносимых мук!... - снова запричитали вокруг нее косматые чудища.
   - Я все это от вас уже слышала, - перебила их излияния недовольно нахмурившаяся царица Ночь. - Но не поняла, что заставляет сейчас напрасно страдать моих верных слуг, кто это насылает на моих подданных эти уже просто невыносимые мучения?
   - Мы, наша милостивая царица, мучаемся и страдаем по воле отделившего свет от тьмы Творца, - хором заголосили вокруг нее косматые чудища. - Ибо это Его очередное творение загнала всех нас, бедных и несчастных, в такую тесноту, что у нас уже нет никакой возможности не только хоть как-то размять свои затекшие косточки, но и даже пошевелиться....
   - Теперь уже мне понятна ваша боль и ваше желание поскорее избавиться от этой так сильно досаждающей всем вам сейчас ужасной тесноты, - смущенно пробормотала снова перебившая их царица Ночь. - Но я все еще не знаю, что мне следует предпринять в связи с этим, как мне избавить вас этих мучений?
   - О, будь нашей заступницей перед могущественным владыкою тартара Хаосом, милостивая царица! - вскричали ей в ответ косматые чудища. - Упроси у него такую сильную бурю, которая снова разметает всех нас по всему нынешнему белому свету!
   - И он, этот владыка тартара, способен вызывать такие сильные бури? - переспросила их охваченная какими-то пока что непонятными даже ей самой сомнениями царица Ночь.
   - Сейчас мы все уповаем только на него одного! - плаксиво заголосили вокруг нее косматые чудища. - Если он откажется нам помогать, то больше уже нам просто не к кому обращаться за помощью и поддержкою!
   - Ведите меня к нему! - повелела решившаяся царица Ночь и неторопливо зашагала по образовавшемуся перед нею в кромешном мраке проходу.
   Угрюмый Хаос молча восседал на только что сотворенной им новой глыбе. Он уже сожалел, что, поддавшись гневу, выгнал из тартара просившегося в него Эрота. Потому что только сейчас, оставшись наедине с неспособной самостоятельно творить бездною, до него, наконец-то, дошло, как он сильно нуждается в этом, как ему раньше казалось, ни на что не способном похотливом проказнике. Поняв, что без раздражающего его ранее Эрота, он и сам не сможет существовать, Хаос сейчас терзался в нелегких раздумьях как ему без особого ущерба для своей гордыни уговорить этого шалунишку возвратиться в родной для них обоих тартар. Пока еще этот жалкий остаток от мировой бездны с охотой принимал его разрушительную силу, а что будет после того, когда он ею насытиться - об этом впервые осознавшему свое бессилие Хаосу не хотелось даже и думать.
   - Во всех моих сегодняшних бедах виноват только один этот плешивый дряхлый старец! - изливал все охватывающее им при этом негодование на голову неподвластного ему Творца Хаос. - Если бы не Его непомерные амбиции, то я со своим веселым озорником Эротом всегда жил бы в мире и тесном сотрудничестве.
   С отобравшим у него большую часть мировой бездны Господом у Хаоса были личные счеты. Они враги навсегда. Конечно же, то, что уже совершилось, назад не возвратить. Но если бы у Хаоса была сейчас хоть малейшая возможность возвратить утраченную им мировую бездну обратно, или подобная возможность появилась бы у него в будущем - то он непременно ею воспользуется. Погрузившийся с головою в свои невеселые думы Хаос даже не услышал тихих шажков приближающейся царицы Ночи, а ощутил ее присутствие возле себя уже только тогда, когда она, подойдя к нему, остановилась прямо напротив его грозно нахмуренного лица.
   - Это что еще за напасть на мою бедную голову! - воскликнул про себя уже больше никого не ожидающий увидеть в своих владениях Хаос и окинул испуганно сжавшуюся в предчувствии его неудовольствия незнакомку испепеляющим взглядом. - Что тебе понадобилось в моих владениях, да, и вообще, кто ты такая!? - недовольно бросил раздраженный ее присутствием Хаос.
   - Я царица Ночь! - гордо приподняв свою прелестную головку, укоризненно бросила в ответ сумевшая обуздать свой перед ним страх незнакомка.
   - Царица Ночь, - повторил уже вообще ничего не соображающий Хаос. - Я раньше ничего о тебе не слышал.... Можешь ты объяснишь мне, где твое царство, и кто твои подданные?
   Хаос по-прежнему недовольно хмурился, но охватившее им любопытство пересилила его раздражение, и он уже заговорил с царицею Ночью более-менее мирно. И так как в его словах она не услышала ничего для себя вызывающего или хотя бы намек на насмешку, то не стала ничего от него скрывать о своем недавнем рождении в темной стороне мирового яйца.
   - Раз эту царицу Ночь породил мой несчастный Эрот, то я в любое удобное мне время могу с помощью своей разрушительной силы разнести ее на мельчайшие частицы по-прежнему царящего в тартаре вечного хаоса, - отметил про себя с неудовольствием ощущающий, как ему не хочется это делать, Хаос. - Но что это со мною сегодня происходит? С чего это я вдруг почувствовал недостойную меня жалость к этому пусть и прекрасному, но, как всегда, жалкому творению паршивца Эрота?
   И он, прежде чем ответить вопросительно посмотревшей на него прекрасной царице, вначале обдумал про себя это изрядно удивившее его свое новое ощущение, а потом с нескрываемым раздражением недовольно буркнул:
   - Видно большая нужда привела тебя ко мне царица, если ты пренебрегла опасностью под воздействием моей разрушительной силы превратиться в изначально составляющее тебя ничто?
   - И ты способен сотворить со мной такое!? - испуганно вскрикнула уже не ожидавшая от Хаоса подобных слов царица Ночь.
   - Я же, к твоему сведению царица, все-таки всемогущий бессмертный Хаос и за время своего бесконечного существования разрушал еще более грандиозные творения этого безумного Эрота, - мрачно заметил ей обозленный на свою нерешительность Хаос, а про себя подумал. - Со временем я обязательно сделаю это, милочка, и с тобою, но пока ты поможешь немного скрасить мне мое одиночество.
   - Я имела в виду совсем не то, что ты в состоянии делать это, а то, что ты осмелишься покуситься на жизнь женщины - царицы забытых тобою бывших подданных, - мягко укорила его снова взявшая себя в руки царица.
   Смутившийся под укоризненным взглядом своей законной жертвы Хаос впервые за все свое бесконечное существование почувствовал себя виноватым. Мало того, он, к еще большему своему недоумению, совершенно неожиданно для самого себя ощутил в себе новое еще никогда им раньше не испытываемое чувство какого-то уже прямо поражающего его влечения к этому созданному из ничего творению Эрота.
   - Мне только этого еще не доставало! - мысленно обругал самого себя Хаос и с недовольной ухмылкою зло процедил ей сквозь зубы, что прелестная царица на этот счет может не беспокоиться, что он не только не собирается, но и даже не думает применять против нее свою разрушительную силу.
   И был еще более неприятно поражен тем, что это бессмысленное творение Эрота в ответ не его неслыханную доселе милость не бросилась к его ногам и, тем более, не стала благодарить его за сохранение своей жалкой жизни. - Что же ты, царица, молчишь? - не выдержав напряжения нисколько не беспокоящей его ранее тишины, глухо выдавил из себя уже совсем ничего не соображающий Хаос.
   - Я просто теряюсь в догадках, не зная как мне понять слова моего владыки, - проворковала в ответ нежным бархатным голосочком царица Ночь.
   И напряженно вслушивающийся в ее тихие слова Хаос был вынужден признать для себя, что эта так нежданно-негаданно объявившаяся царица намного умнее прежних творений Эрота. То, что она безоговорочно признала его главенство над собою, его полностью устраивала, и он тут же перестал сопротивляться с каждым очередным мгновением все сильнее и сильнее овладевающим всем его естеством своему новому чувству. Ее безукоризненное прелестное очарование оказалось намного сильнее его разрушительной силы. И пусть ему было очень нелегко в это поверить, пусть это овладевшее всем его естеством сладко томящее чувство и казалось ему парою просто до нелепости смешным, но все это было именно так, а не иначе. Внутренне он отчаянно сопротивлялся только что возникшему в нем новому чувству. Он не допускал к себе даже и мысли, что оказался крепко-накрепко опутанным чарами внезапно появившейся перед ним красавицы, что у него уже больше не было никакой возможности защититься от ее обольщения. И, в конце концов, что все его бессмертное естество уже прямо рвалось в удивляющей его поспешности поскорее сдаться ей в плен и найти в ней избавление от уже становящегося для него просто нестерпимым одиночества. Еще совсем недавно он ощущал себя пусть и потерпевшим поражение, но по-прежнему сильным и могущественным, а вот сейчас он уже не может справиться даже с возникшей в нем самом минутной слабостью.
   - Что же это такое со мною происходит? Почему это я, вдруг, так сразу утратил всю свою прежнюю в себе уверенность и решительность? - задавался встревоженный всем с ним происходящим Хаос этими извечными для всего живого вопросами и не мог найти на них более-менее убедительных для себя ответов.
   Все это было для него не только до необычности странным, возмущающим и злившим его, могущественного владыку, но и так неодолимо увлекающим для него, сладостным и желанным.
   А совсем не догадывающаяся о его внутренних терзаниях царица Ночь молча дожидалась его окончательного решения по ее судьбе. Пусть и ее тоже в эти тягостные для их обоих мгновения терзали неприятные ей сомнения в ожидании для себя от заносчивого и чванливого всемогущего Хауса самого худшего, но она, как истовая женщина, не торопилась его пленить. Она, как поступила бы и всякая другая на ее месте женщина, просто тянула время, стараясь, прежде чем отдаться пусть даже и в желанные ей мужские руки, выторговать для самой себя за это как можно больше от владыки тартара уступок. Внутреннее женское чутье ей подсказывала, что именно только в эти мгновения покупатель способен заплатить за ее товар самую высокую цену. А поэтому она в своем дальнейшем с ним разговоре, пусть и умирая от тягостных предчувствий скорой непоправимой беды, постаралась, насколько это было для нее возможным, поднять свою стоимость в его глазах.
   - Если могущественный владыка хочет видеть во мне верного друга и советчика во всех его делах, то я уже не могу желать для себя лучшей доли, - еле слышно проговорила недовольно сопевшему в ответ своим мыслям Хаосу царица. - Но если он видит во мне только свою покорную безгласную рабыню, то пусть лучше разрушит меня на мелкие космы прядей темного мрака....
   - Твой владыка видит в тебе только несравненную по своему прелестному очарованию царицу Ночь и предлагает тебе царствовать вместе с ним, - глухо проговорил согласившийся на самую высокую цену Хаос и, усадив ее рядом с собою, поинтересовался. - И о чем это ты хотела меня просить?
   - Я хотела попросить тебя, мой повелитель, вызвать такую бурю, которая смогла бы помочь моим подданным развеяться по всему белому свету, - тихо прошептала уже больше не сопротивляющаяся его домогательствам царица Ночь.
   - Только и всего! - воскликнул готовый в это мгновение отдать ей все, чем он только обладал, Хаос и, с жадностью впиваясь в ее подрагивающие в страстном желании сочные губки, нетерпеливо забил ногою о глыбу.
   Вознесшиеся вместе со своим Господом на небеса ангелы недолго предавались там восторженным возгласам от охватившего их при виде небесной красоты восхищения. Скоро подошло время для ночного отдыха Творца, и они сами под его умиротворенное сопение тоже забылись в беспокойных снах. Спали и не знали, что загнанная по воле их Господа к тартару тьма снова заполонила всю светлую часть мирового яйца.
   Сатана, по своему обыкновению, проснулся раньше всех. Сладко потянувшись, он бодро соскочил с Престола и с недоумением уставился на потемневшие за время его сна небеса.
   - Чего-чего, а, вот такого просто не может быть! - тихо вскрикнул недоумевающий Сатана и, подбежав к ближайшей поре, заглянул вниз: во всем мировом яйце царила непроглядная темная мгла. - Господи! - заорал он на все небеса. - Тьма победила свет!
   - О чем ты говоришь, сын мой, такого просто не может быть, - возразил ему проснувшийся Господь, и, удостоверившись в справедливости его утверждения, только укоризненно покачал головою. - Это все проделки вознамерившегося мне отомстить за утрату господства над мировою бездною Хаоса, но он еще пожалеет о своем непокорстве. Я в одно мгновение загоню весь этот мрак в его же тартар. Пусть тогда он и полетает на своей глыбе в уже не сумрачном, а в темном тартаре, пусть набьет он себе синяки под глазами, спотыкаясь об летающие по тартару глыбы, а там, глядишь, и немного поумнеет.
   - А мне еще говорили о присущей Тебе, Господи, Великой Справедливости, - послышался из мрака нежный бархатный голосочек. - Но если Тебе, Творец, ничего не известно о сострадании, то я могу напомнить, что любые решения принимаются не тогда, когда голова в гневе, а только тогда, когда она способна внимать голосу холодного рассудка.
   - Кто ты? - смущенно пробормотал устыдившийся своей поспешности в суждениях Всевышний.
   - Я царица Ночь! - гордо выкрикнула выскочившая из поры на небеса молодая смуглая девушка.
   - Добро пожаловать, царица Ночь, на небеса, - мягко проговорил все понявший при помощи своего дара предвидения Господь. - Я очень рад, что ты, несравненная царица, нашла для себя время проведать Меня и Моих ангелов.
   Однако гордая царица не соизволила смягчиться ласковым обращением спохватившегося Творца, а тут же приступила к основной цели своего прибытия на небеса.
   - Называя себя Всемилостивейшим и Справедливым, Ты не можешь не сочувствовать переносящему из-за Твоей воли напрасные страдания загнанному на самое дно нового мира мраку! - с укором выкрикнула недовольно поморщившемуся Творцу царица Ночь.
   - Но что мешает, царица, твоим подданным там, возле тартара, не страдать, а наслаждаться в свое удовольствие тихой привольной жизнью? - переспросил ее ничего не понимающий Господь.
   - А разве Твои возлюбленные ангелы не испытывали бы никакого стеснения будучи, как и мой сейчас мрак, утрамбованы в одном месте так плотно, что им уже не было бы никакой возможности не только пошевелиться, но и даже вздохнуть!? - продолжала обвинять Творца в бессердечности царица Ночь.
   И примолкшему под ее обличающим взглядом Господу уже было просто нечего возразить в ответ на ее справедливые упреки и вполне искреннее негодование по поводу ущемления Им прав своих подданных.
   - Возможно ты, царица, и права. Я подумаю, что можно сделать для облегчения участи твоих подданных, - смущенно проговорил Он после недолгих размышлений. - А теперь поведай Мне о том, как тебе удалось упросить помощи для своих подданных у не отличающегося особой любовью к творениям Эрота владыки тартара Хаоса?
   На этот раз уже пришла очередь смутиться самой царице Ночи. И она после недолгих колебаний решила, что ей будет лучше уклониться от ответа на прямой вопрос Творца.
   - Владыка тартара Хаос уже давно с интересом наблюдает за Твоими, Господи, творениями, - еле слышно пролепетала она в ответ эту ничего не говорящую об ее отношениях с Хаосом фразу, - и многое из них ему не только нравится, но и восхищает его.
   - А это означает, что Хаос уже смирился с утратою господства над всею мировой бездною, - отметил про себя внимательно наблюдающий за царицею Творец и, распрощавшись с самым прелестным созданием Эрота, погрузился в глубокое раздумье.
   Обладая изначально присущей Ему мудростью, Господь бог, предпочитая жить с соседями в мире и согласии, не желал с самого начала портить с ними своих отношений. Поэтому Он, тщательно продумав сложившуюся ситуацию и приняв для себя единственно правильное решение, привстал со своего ложа и взял в руки свой чудотворный посох.
   - Снова будет творить что-то новое и пока еще нам неизвестное, - пронесся по толпе не сводящих с Него своих любопытствующих глаз ангелов еле слышный шепоток.
   Громко высказав в необходимых перед каждым новым творением словах свою волю, Творец решительно опустил на Престол посох. И тут же перед ним появилась новая толпа только сотворенных Им ангелов.
   - Чем мы прогневали Тебя, Господи!? - в ужасе выкрикнули серафимы и херувимы. - Чем мы провинились перед Тобою!? Или мы не любили Тебя больше, чем самих себя!?
   Требуя, чтобы они все замолчали, Творец поднял свою правую руку, и, когда Его опечаленные ангелы примолкли, сказал им:
   - Возлюбленные дети мои, вы совершенно зря сейчас расстраиваетесь и обвиняете Меня в нелюбви к вам! Раньше, когда Я творил вас, Мне требовались лишь умные верные друзья, с которыми Мне было бы приятно проводить время, а так же надежные защитники от вредоносного влияния бывшей мировой бездны. А сегодня, когда мы только что приступили к утверждению нового мирового порядка, Я уже нуждаюсь в способных так обустроить нашу новую жизнь в нем ангелах, чтобы мы получали от нее как можно больше приятных нам наслаждений. Чтобы мы все непрерывно совершенствовались в своем развитии, в своем вечном стремлении к красоте, к любви, к совести и к справедливости. Но так как разное никогда не сможет стать одинаковым и равным, то я намереваюсь сейчас присвоить вам в соответствии с вашими предназначением и вашими способностями ангельские чины. И так же повелеваю всем вам отныне воздавать полагающие почести и восхваления высшим над вами чинам.
   На этом лукаво улыбнувшийся Творец, пожелав, чтобы внимательно слушающие Его ангелы как можно лучше прониклись важностью и значимостью этого момента, сделал длинную многозначительную паузу. И, действительно, после подобных Его слов среди всех Его ангелов мгновенно установилось почти мертвая тишина, а их разгоревшиеся глаза тут же забегали по лицам своих возможных соперников на более высокий чин. До сегодняшнего времени у них не было достаточных оснований, чтобы пытаться хоть как-то возвысится над остальными ангелами или хоть в чем-то завидовать друг другу. Они лишь боролись за место и внимание к себе возлюбленного ими всеми Творца. А вот сегодня у них уже эти основания нашлись, и сейчас каждый из них наделся получить лично для себя как возможно больше.
   - Вам, мои огненные серафимы, - продолжил убедившийся, что ангелы поняли Его правильно, Господь, - я присуждаю высший ангельский чин и желаю видеть вас в числе своих самых приближенных ко мне слуг и мудрых советчиков. Вас же, преданных мне херувимов, я по-прежнему хочу видеть своей бдительною стражею, а поэтому присуждаю вам второй ангельский чин. Третий ангельский чин я присуждаю только что созданным мною престолам, которые станут зеркалом моих помыслов, и будут предсказывать будущее для всего не только уже сотворенного Мною, но и для всех будущих Моих творений. Вам же, ангелы господства, силы и власти, я присуждаю соответственно четвертый, пятый и шестой ангельские чины. И ожидаю от вас скорейшего создания такого непогрешимого устройства власти на небесах, которая полностью исключала бы появление любой тирании и употребление во зло своего положения высшими ангельскими чинами. Самый последний седьмой ангельский чин я присуждаю ангелам начала, которые будут закладывать начала во все стороны нашей новой небесной жизни. И уже никто, даже сам ваш Господь, не сможет изменить или пытаться хоть как-то противиться вашему решению, - добавил он недовольно насупившимся началам.
   Определив для каждого подразделения ангелов соответствующий их положению на небесах чин, Творец умолк, но еще некоторое время вокруг Него царила все та же почти мертвая тишина. Осмысливающие Его слава ангелы не торопились высказывать по этому поводу, как ни своего одобрения, так и недовольства присужденным Им для них ангельским чином. И чем больше они над ними задумывались, тем больше закрадывались у них сомнения в своем якобы величии или в своей, тем более, непонятной для низших ангельских чинов незначительности. Очень странная получалась у них картина их будущих взаимоотношений. С одной стороны они должны будут почитать и возносить хвалу высшим ангельским чинам, а с другой стороны они в любое время обладали всеми возможностями для того, чтобы, если не подложить под этих высших ангельских чинов свинью, то уж подставить им подножку непременно. И эта их тесная взаимосвязь и зависимость друг от друга, несмотря на различие их ангельских чинов, как бы уравнивала их, а порою даже делала высших ангельских чинов полностью зависимых от решений по ним низших. Поэтому никто из ангелов не только не стал ни ликовать или роптать по этому поводу, но и даже не попытался воспротивиться такому по них решению Господа бога. Мудрый и дальновидный Творец сумел если не угодить всем им, то хотя бы не испортить им, как и самому себе, радости от участия в чем-то таком необычном и заведомо значительном. Новые отряды ангелов тут же приступили к своим обязанностям, и вокруг довольно улыбающегося Творца закружилась нескончаемая суета. К вечеру вся небесная твердь уже была разбита на возглавляемые самыми приближенными к Господу огненными серафимами губернии, и сразу же начались воздвигаться великолепные дворцы и разбиваться густые тенистые сады для новоиспеченных вельмож. Не забыл Творец и о своем обещании уладить вопрос о томящемся в ужасающей тесноте кромешном мраке царице Ночи. Для этого Он и послал в тартар Сатану с разработанным ангелами начала компромиссным по нему решением.
   Спустившийся с небес в тартар Сатана учтиво преклонил колено перед грозным владыкою Хаосом и, выразив свое искреннее восхищение красотою его царственной супруги, повел с ним разговор к порученному ему Творцом делу.
   - Я послан к тебе, могущественный Хаос, моим Господом с поручением уладить все изредка возникающие между нами разногласия, чтобы мы могли уже в самом ближайшем будущем жить, как подобает добрым соседям, в мире и согласии, - почтительно проговорил посланец Творца внимательно слушающему его Хаосу.
   Нелегко, ох, как трудно, было дать свое согласие бывшему единовластному владыке всей мировой бездны на встречу с представителем всегда молча им презираемого Творца. Но времена меняются, и вместе с ними меняются и мнения проживающих их живых существ. Как бы там ни было, а этот Творец вышел из последней с ним схватки победителем, и теперь Хаосу поневоле приходится договариваться с ним о дальнейшем их совместном проживании в уже совершенно неузнаваемом им новом мире. И сейчас, вслушиваясь в внешне почтительные слова Его посланца, Хаос старательно выискивал в них хотя бы маленький намек на свое недавнее унижение.
   - Мои глаза и уши всегда открыты для глубокоуважаемого мною Великого Творца, - не без труда справившись с уже рвущимся у него наружу негодованием, процедил сквозь зубы Хаос.
   Полностью удовлетворенный тем, что Хаос все же дал свое согласия выслушать послание Господа, Сатана с прежней почтительностью начал подробно излагать ему то, с чем он, собственно говоря, и был к нему послан.
   - Все это очень интересно, - глухо пробормотал уклонившийся от прямого ответа оглянувшийся на сидящую рядом с ним супругу Хаос.
   - Но, доблестный Сатана, по моему мнению, твоему поселившемуся вместе со своими ангелами на небесах Господу это воздушное пространство между небом и землею вообще без надобности, - тихо возразила недовольно поморщившаяся царица Ночь.
   - Оно нужно моему Господу, прекрасная царица, только затем, чтобы иметь возможность назвать темное время суток в твою честь - ночью, - ответил низко склонившийся перед нею Сатана.
   То ли она уже предполагала, что Творец будет продолжать настаивать на этом своем компромиссном решении проблемы подвластного ей мрака, то ли и на самом деле лесть хитроумного Сатаны достигла своей цели, но царице Ночи, после недолгих колебаний, все же пришлось согласиться на него. Да, и как же она могла поступить иначе, не обладая никаким другим воздействием на могущественных владык нового мира, кроме как увлекающей их своею неотразимою для, как всегда, похотливого мужского взора красотою. Тем более что и всегда находящиеся в курсе всех дел ее подданные тоже не собирались протестовать против него.
   Выслушав доклад возвратившегося из тартара Сатаны об итогах своих переговоров, Творец одобрительно хмыкнул и тут же приступил к новым не только совершенствующим новый мир, но и делающим его для всех нас неповторимо прекрасным, своим творениям. И скоро на одной стороне Земли уже ярко светило солнышко, а в это время на другой стороне земли сияла в окружении золотистых звездочек на потускневших в ночной темноте небесах молодая луна. В общем, и в целом всегда падкой на все необычно прекрасное ангельской душе было чем умиляться и восторженно восхищаться. Поэтому в это время все безо всякого исключения ангелы не уставали наслаждаться любованием поочередно то темною, а то и светлою стороною Земли. Абсолютно все огненные серафимы в это время отчаянно завидовали не только дающим начало движению по небосклону красному солнышку и томной луне, но и наступлению утра, дня, вечерних сумерек и особенно приходу неповторимо прекрасной и восхитительной царицы Ночи, ангелам начала. Так как, только после их специального на это согласия, она тут же усаживалась в сотканный для нее из густых прядей мрака трон и безмолвно носилась над, как всегда, засыпающим при виде нее мировым океаном. Дождавшись этого самого долгожданного для всех их мгновения, они тут же выстраивались вокруг ее трона почетным экспортом и с радостным ликованием ловили изредка бросаемые на них ею многообещающие взгляды. Да, и как им было в это время не волноваться и не трепетать от одного только взгляда ее очаровательно прекрасных темных глаз, если они у нее в это время уже прямо искрились, еще пока что им неизвестным, но всегда так сильно обжигающим их непорочные души, неукротимым страстным желанием. Ощущаемые ими в это время ощущения были совершенно им непонятными, но так желанными и приятными, что они не могли удержаться от постоянно терзающего их чистые тела соблазна испытать это так сильно волнующее их чувство снова и снова.
   Пусть отличающее наш земной мир многообразие расплодившихся на нем животных и произрастающей растительности, а также всевозможные, как говорится, на вкус и на цвет погодные и природные условия и придают ему неповторимый колорит, но до небесных условий ему еще очень и очень далеко. Жизнь на небесах внешне как бы похожа на нашу земную жизнь. Но ни у кого из нас никогда не возникает никаких сомнений, что небесная жизнь намного лучше, а главное чище нашей земной жизни. И здесь было не самое главное, что небесная почва более плодородная, чем на земле, что посаженный в ней стебелек всего лишь за неделю вырастает в могучее дерево, а фрукты и овощи у небесных жителей вырастают и созревают всего лишь за один день. Да, и небесная погода никогда не стремиться делать все наперекор живущим на небесах ангелам, а, наоборот, она всегда старается быть созвучною их желаниям и настроениям. Если, к примеру, на небесах кому-нибудь взгрустнется, то обязательно только лично для него одного польется частый дождик. Ну, а если он в это время будет веселым, то небеса в такт его настроению засияют таким ослепительным блеском, что уже просто невозможно описать простыми словами все многообразие переливающихся перед подобным счастливцем красочных узоров. Живущие на небесах ангелы воспринимают для себя всю эту благодать, как должное, но при этом стараются блюсти самих себя в чистоте и глубокой искренней набожности. Потому что знают, что условия жизни, как на земле, так и на небесах, очень сильно зависят от нравственной чистоты живущих на них осмысленных разумом существ. Если ангелы строят свою жизнь по совести и по божески, то и не отягощенные их грехами небеса тоже стараются быть с ними поласковей да предупредительней. Ну, а об живущих на земле людях уже и говорить не приходится. Поэтому-то земля к нам и относится из года в год все хуже и хуже, насылая нас то неурожаи, то землетрясения, или иные природные и климатические катаклизмы. И пока мы не научимся жить и относиться друг к другу по примеру небесных ангелов, до тех пор не найдем взаимопонимания с взрастившей всех нас землею.
   Стремительно пробежав по крутой лесенке ступенек, Сатана, пройдя мимо застывших в карауле херувимов, вошел в богато обставленный в недавно выстроенном ангелами из ослепительно белого мрамора роскошном дворце Творца тронный зал. Все предусмотрели в нем возлюбившие своего Господа больше, чем самих себя, ангелы, чтобы не отвлекали поселившегося во дворце Всевышнего от важных дум всякие там досадные мелочи. И, конечно же, не пожалели они своих сил и стараний во время устройства и украшения Божьего Престола, в основание которого, по подсказке Сатаны, и был заложен изготовленный ими еще в мировой бездне старый Престол. Слишком памятным он был для небесных ангелов, чтобы его можно было забросить в какой-нибудь дальний уголочек. Да, и сам Творец тоже часто вместо устроенного для Него ангелами мягкого сидения любил посидеть на своем бывшем старом Престоле, осторожно поглаживая при этом ладошкою сделанную Им при сотворении нового мира чудотворным посохом на нем вмятину. Вот, и сейчас Он, сидя на нем в окружении ангелов начала, о чем-то оживленно с ними разговаривал.
   - Присоединяйся к нам, Сатана! - окликнул Господь остановившегося в дверях своего любимчика. - Послушай, что мне предлагают сотворить мои ангелы для того, чтобы сделать климат на Земле более устойчивым и предсказуемым.
   Не заставив себя долго уговаривать, Сатана тут же пробрался поближе к Господу и сразу же включился в спор с ангелами начала, внося в их предложение свои дополнения и изменения. А когда они все обсудили и решили, взявший его под ручку Господь преложил Сатане прогуляться вместе с ним по Райскому саду.
   За короткое время и без того восхитительные небеса полностью преобразились. Вдохновленных воистину грандиозными творениями Господа ангелов уже не могла больше удовлетворять их однообразная былая жизнь. А поэтому все их сегодняшние устремления были направлены только на то, чтобы разнообразить ее для себя, сделать свою нынешнюю жизнь на небесах как можно интересней и привлекательней. Ангелы с самого начала их сотворения не нуждались ни в еде, ни в питье и были просто неутомимыми в работе. Но в последнее время они даже наперекор своей природе увлеклись угощаться изысканными яствами и терпкими напитками, услаждать свой взор роскошью убранства своего жилища и предаваться праздному безделью в ласковой прохладе разбитых по всем небесам тенистых садов. Но этот специально разбитый ангелами для отдыха своего возлюбленного Господа Райский сад всегда поражал всех изредка заглядывающих в него ангелов своей ни с чем несравненной красотою и своим воистину прелестным очарованием. Но не его особенная привлекательность для восторженного ангельского взора была главной и основной идеей при разбивке этого Райского сада. Каждый, кто прогуливался по его усыпанным золотым песочком дорожкам, кто любовался на устроенные в нем беседки и павильоны, кто дышал уже прямо искрящейся прохладою маленьких озер, небольших речушек и, конечно же, фонтанов выходил из этого Райского сада как бы заново рожденным. Этот Райский сад был единственным местом не только во всем земном мире, но и на небесах, в котором хотелось отдыхать и гулять по нему, не уставая и не утруждая себя ни одной постоянно и всюду терзающей каждое живое существо заботою или тревогою. Он так здорово очищал сознание каждого входящего в него от греховных помыслов и мыслей, что выходящие из него ангелы и даже сам Господь непременно ощущали самих себя такими необычно легковесными, как бы отмытыми этим садом до бела. После принесшей им немало наслаждений прогулки по Райскому саду он со своим Господом возвратились обратно во дворец, где для них уже были подготовлены расторопными ангелами ванны, а на низком столике были расставлены самые изысканные небесные деликатесы. Плотно отобедав и усладив свои уши приятной беседою с Господом, Сатана нырнул в первую, попавшуюся ему по пути из дворца небесную пору, и залетал над непривычно величественным сегодня умиротворенным мировым океаном. Уже наученный горьким опытом других время от времени попадающих впросак ангелов Сатана не очень-то доверялся его внешнему спокойствию. От его пытливого взора не укрылось, каким он бывает буйным и неукротимым, стоит только задуть над ним более-менее сильному ветерку. И пусть ему самому, бессмертному, никакая при этом опасность не угрожала, но Сатане не очень-то улыбалось оказаться беспомощной игрушкою в чужих руках. Здесь ему и встретился уже прямо ополоумевший от переполняющей его похоти Эрот.
   - Ад..., ад..., ад..., - скороговоркою затараторил обрадованный встречею с огненным серафимом Эрот.
   - Что тебе от меня подобно? - недовольно буркнул ему в ответ нахмурившийся Сатана и, взмахнув крыльями, стремительно понесся над отсвечивающей синевой в ярком солнечном освещении водной глади мирового океана.
   - Ад...дайся! - не без труда сумел, в конце концов, выдавить из себя не отстающий от Сатаны Эрот.
   - Так, вот, чего тебе от меня понадобилось, - насмешливо буркнул немного притормозивший Сатана и, окинув сочувственным взглядом взъерошенного Эрота, поинтересовался. - Тебе, приятель, уже совсем невмоготу?
   - Невмоготу, - подтвердил горестно закивавший в ответ своей смазливой головушкою приторным до тошноты голосочком Эрот.
   - Тогда почему бы, дружочек, не избавиться от переполняющей тебя похоти, передов ее такому огромному и несравненно прекрасному нашему Небу, - посмеялся над ним Сатана. - Переполнившись страстным желанием, оно, наверное, еще лучше засверкает тебе на удивление, а всем нам на радость.
   Сатана проговорил все это просто так, из одного только желания немного покуражиться над бедой Эрота. Ему сейчас даже и в голову не могла придти такая, по его непоколебимой уверенности, вздорная мысль, а не то, чтобы еще поверить, что их чистое в своей первозданной красоте величественно гордое Небо будет способно впитывать в себя эту всегда презираемую ангелами похоть пошлого Эрота. Но для самого Эрота эти его слова, по всей видимости, не показались столь невыполнимыми. Он с присущим ему в данное время жадным вожделением осмотрел сияющие над ними голубые небеса и засомневался только в одном, а найдет ли само Небо для любовных утех себе достойную его внимания подружку.
   - Но с кем? - хрипло выдавил он из себя насмешливо взирающему на него Сатане. - С кем оно сможет удовлетворить свою страсть?
   - А чем плоха для него Земля!? - выкрикнул ему еще более развеселившийся Сатана.
   То, что красивая привлекательная женщина может вытворять с бедными мужчинами абсолютно все, что ей заблагорассудится, может крутить и вертеть ими, как ей захочется, известно еще со времени начала супружеской жизни черноглазой красавицы царицы Ночи с владыкою тартара Хаосом. Ибо она не только за короткое время заставила могущественного и никогда не отличающегося особым смирением Хаоса смириться с утратою мировой бездны, но и переменить его отношение к сотворенному Творцом новому миру. Видевший красоту только в разрушении Хаос вряд ли до конца мог понять ее влюбленность в этот всегда раздражающий его своей стабильной устойчивостью к его разрушительной силе новый мир, но и ему, время от времени, нравилось вызывать над мировым океаном ужасающие по своей мощи штормы и ураганы. Наблюдая, как уже прямо взбесившийся под воздействием его страшно разрушительной силы мировой океан подбрасывает волны под самые небеса, злорадствующий Хаос только молча ухмылялся да удовлетворенно хмыкал в ответ своим самым сокровенным думам. Потому что, в такое время ему всегда казалось, что, вот-вот, еще немножко и весь этот так сильно нелюбимый им новый мир перевернется вверх тормашками, что, вот-вот, еще совсем немного и от извечно призираемого им Творца останется лишь одно воспоминание. Потому что, все это помогало ему не только смиряться с ненавистной ему реальностью, но и придавало ему хотя бы маленькую надежду на то, что со временем все обязательно перевернется в нужную ему сторону. Вот и сегодня он, решив немного порадовать свою тоскующую о былом душу, снова начал потихонечку насыщать мировой океан своей страшно разрушительной силою. И при этом так сильно увлекся этим остающимся в его жизни почти единственным источником радости, что поднявшиеся на океане волны достигли парившей в это время в ночном мраке его прекрасной супруги. А потом, подхватив выпавшую из трона царицу Ночь, зашвырнули ее через пору на небеса так, что она, влетев через открытую форточку небесного дворца Творца, упала прямо на кровать к отдыхающему Сатане.
   - Ты ли это, прекрасная царица!? - воскликнул проснувшийся Сатана и, не сдержавшись, крепко прижал к себе ее все еще дрожащее от испуга давно уже желанное ему тело.
   - Ну, и пусть, - совсем неожиданно для себя подумала, уже было намеревавшаяся возмутиться его дерзостью, царица Ночь и не стала сопротивляться его настойчивому проникновению в нее. - Это будет хорошим уроком для моего взбалмошного супруга, тем более что этот серафим мне уже давно нравится.
   Благодаря тому же шаловливому проказнику Эроту и забросившей ему в объятия прекрасную царицу Ночь непредвиденной случайности Сатана и совершил свое первое отступничество от строго-настрого запретившего всем своим ангелам поддаваться пошлому похотливому Эроту своего Господа. Ибо, как оказалось, даже скоротечные встречи с этим пройдохою не проходят бесследно даже для огненных серафимов. Он всегда умудряется передать всему, что только встретится ему на пути, хотя бы мельчайшую крупицу своей сладострастной похоти. Она же и подтолкнула сейчас не нашедшему в себе силы противостоять искушению Сатану испытать ту самую неодолимо притягивающую всех заразившихся от неуемного Эрота похотливым вожделением живых существ силу страстного желания к противоположному полу. Она и до настоящего времени не только возвышает всех поддавшихся ей до небес, но в одно и тоже время низвергает их на самое дно пагубных страстей, швыряет туда, где вечный мрак и где царит та самая бездна отчаяния. В течение всей последующей ночи он не уставал изливать на нее все накопившиеся в нем страстные желания и уже только перед самым наступлением скорого рассвета он бережно отнес ее на руках в предусмотрительно подогнанный мраком к ближайшей поре ее трон.
   В те благословенные времена наша кормилица Земля еще не представляла собою сбитый чудотворною силою Творца простой комок грязи с неугасимым пламенем внутри. Она тогда еще была живым существом и имела свой сугубо лично ее взгляд на все, что ее окружало и свое собственное мнение о воздействии на нее высших сил. И как всякая другая женщина она была и немного вздорною, и порою капризною, а иногда, особенно когда ей, как говорится, попадала шлея под хвост, даже до глупости упрямою. Узнав о том, что небесные ангелы называют ее Землею, она поначалу очень обрадовалась и без конца повторяла про себя свое имя: я Земля, я Земля, я Земля. Однако чем больше она его повторяла, тем больше приходило к уверенности, что это имя не очень-то ей соответствует.
   - И до чего же это мое имя до неприличия длинное.... Да, и звучит оно как-то совсем уж буднично. Нет, мне с таким именем достойного места в этом новом мире не занять, - подумала обеспокоенная своим ближайшим будущим Земля.
   Ей очень хотелось, чтобы ее имя было не просто Земля.... Она хотела называть себя чем-то таким более вызывающим, или, на крайний случай, хотя бы, чем-то таким еще более миловидным и привлекательным. Она хотела подобрать себя такое имя, которое сразу же концентрировала на ней все внимание окружающих ее живых существ, побуждала их познакомиться с нею поближе, вызывала у всех желание непременно с нею подружиться. Нисколько не смущаясь, что Землею ее назвал сотворивший ее Господь, она тут же начала перебирать по памяти более достойные и наиболее подходящие ей имена. Но не так уж и просто было ей подбирать в то время для самой себе имя. Она еще долго с негодованием отвергала приходящие ей на ум имена, пока, наконец-то, не остановилось на случайно промелькнувшем в ее голове имени Гея.
   - Гея, - повторила вслух для пущей уверенности Земля и сразу же поняла, что это имя ей очень нравится.
   На этот раз выбранное самой Землею имя было и на самом деле более коротким, да, и звучало оно, в отличие от имени Земля, с какой-то уже прямо завораживающей ее таинственностью и загадочностью. И вполне может быть, что это слово тоже было для ее ушей ничем не лучше слова Земля. Но согласно все той же укоренившейся в ней, как и во всякой другой женщине, привычке делать все по-своему, делать все наперекор всем и всему, даже если это противоречить простой житейской логике, подталкивало ее к подобному решению.
   Сатана даже и сам не знал, как он был прав, посоветовав несчастному Эроту обратить внимание светлого величественного Небо на Землю, многие кусочки которой уже давно были знакомы со сладострастною энергией Эрота, как говорится, не понаслышке. Да, и прямо сейчас плавающие по мировому океану обломки бывших творений Эрота, продолжали с превеликой жадностью впитывать в себя его похоть. Конечно же, для такой огромной Земли подобной малости было, что слону дробинка, но и ее было достаточно, чтобы побуждаемая этой малостью Земля время от времени бросало полные страстного вожделения взгляды на сверкающее над нею чистое и пока еще непорочное Небо. Но, сомневаясь в своей сегодняшней привлекательности, она все еще не решилась заговорить с ним о своих к нему чувственных желаниях. Так и дальше она продолжала бы молча вздыхать и мучиться, не имея никакой надежды на взаимность от объекта своего поклонения, если бы не подслушанный ею разговор Эрота с Сатаною. Высказанное Сатаною предположение, что светлое Небо может ею заинтересоваться, переполнила ее надеждою на уже совсем скорое возможное счастье.
   Небо, как и предполагал Сатана, поначалу с неприязнью оттолкнуло от себя попытавшегося подойти к нему со своими слащавыми разговорами похотливого Эрота. Оно всегда с трудом переносило присутствие рядом с собою такого прохиндея, а его смазливая с похабной ухмылкою мордашка вызывало в нем глубокое отвращение. Однако, со временем, когда неотступному от него Эроту все же каким-то образом удалось напичкать его своей похотью, Небо подумало, что появившиеся в нем новые ощущения не так уж ему и противны. Да, и раньше казавшаяся ему вовсе не привлекательной Земля тоже с каждым очередным прикосновением к нему Эрота становилась для него все более соблазнительно желанною. Поэтому оно уже больше высокомерно не отворачивалось, когда та делала робкие попытки завести с ним разговор. Сейчас оно уже даже само часто заводило с Землею раньше ему вовсе не интересные длинные и, но его непоколебимому убеждению, пустые никчемные разговоры. Еще совсем недавно сияющее на весь недавно сотворенный Творцом мир Небо просто не снизошло бы до бессмысленной, с его точки зрения, болтовни. Оно непременно с негодованием отвергла бы подобное унизительное для нее пустое времяпровождения, но сейчас эти никчемные разговоры уже не казались ему такими бессмысленными и пустыми. Сейчас Небо уже начало не только находить в них глубоко сокрытий смысл, но и придавать им немаловажное значение. Болтая с охотно отвечавшей ему Землею, Небо уже просто удивлялось тому, что раньше оно считало для себя сущими пустяками, чему оно раньше вообще не придавало никакого значения. Но сейчас за каждым из этих пустяков ему уже грезились соблазнительные формы ее чисто женских округленных выпуклостей.
   - О, если бы я только могло знать, что она согласна, что она не откажет мне в такой малости! - все чаще восклицало наедине с собою Небо, представляя про себя, как его сильные руки бережно притягивают так сильно ему сейчас желанную Землю к себе.
   Не излитое в любовных ласках страстное желание беспокоило смущенное новыми чувственными желаниями Небо все сильнее и сильнее, а когда переполняющее его похоть уже начало переливаться через край, оно не выдержало и глухим сиплым голосом окликнуло притихшую в ночной дремоте Землю:
   - Гея, ты еще не спишь?...
   - Нет, я еще не сплю, - отозвалась и сама сгорающая в страстном нетерпении Земля и, чтобы еще сильнее возбудить полюбившегося ей Небо, начала отсвечивать ему в томном свете разгоревшейся над нею луны свои округлые формы.
   - Гея, ты не могла бы оказаться возле меня так близко, чтобы я могло дотронуться до тебя руками?... - немного подрагивающим от мгновенно захлестнувшего все его естество страстного желания голосом попросило ее Небо.
   - Зачем тебе это надо!? - с притворным раздражением выкрикнула светлому Небу уже и сама еле сдерживающаяся, чтобы не броситься в его объятия, Земля. - Что ты надумало со мною сотворить!? Да, и вообще, не опасно ли нам, мой друг, сближаться так близко!? Не натворим ли мы при такой нашей опасной близости еще больше непоправимых бед!?
   - Успокойся Гея, наша близость ни нам и ни еще кому-нибудь другому не принесет никакого вреда, - глухим то и дело срывающимся голосом начало успокаивать Землю Небо, которое в это время уже было готово поступиться многим, лишь добиться от Земли утоление распирающих его изнутри страстных желаний. - Я просто шепну тебе кое-что на ушко.....
   - Так, говори же скорее, - нетерпеливо шепнула ему в ответ уже давно готовая к тому, что должно было с нею произойти, Земля, - или ты забыло, что в этом новом мире мы с тобою одни. Нас, все равно, никто не услышит.
   - Ты так считаешь, - глухо проговорило прерывисто задышавшее Небо и, ухватившись за Землю обоими руками, подтянуло ее к себе.
   Не оказывающая сопротивление податливая Земля торопливо прижалась к уже давно так сильно желанному ей Небу и, вскоре, в укутавшем их ночном мраке послышалось, изредка прерываемое негромкими удовлетворенными возгласами, их учащенное сопение. Охлаждающее холодным душем отрезвление наступит для них уже потом, а сейчас они еще не только не думали, но и даже не хотели задумываться, что их может ожидать в завтрашнем дне. Потому что именно сейчас все их устремления были подчинены только утолению доводящего их до сумасшествия страстного желания. И они не могли заставить себя оторваться друг от друга до тех пор, пока не была полностью израсходована вся подталкивающая их на это безумство сладострастная похоть.
   Восседающая на сотканном из самых густых и прочных прядей мрака троне, царица Ночь молча наблюдала, как мимо нее проходят мрачные легионы тьмы из расположившегося вокруг тартара в три ряда мрака. Мрак из первого ряда приносил вместе с собою на землю вечерние сумерки, а к наступлению ночи подоспевал более густой мрак из второго ряда. И уже только где-то около полуночи опускался на вожделенную для него Землю кромешный мрак из третьего ряда. Но недолго разрешалось ему разминать свои косточки, пугая всех поселившихся на земле своей почти неприглядной темнотою живых существ. Незадолго до наступления на Земле скорого рассвета он снова отправлялся к тартару, а вслед за ним в обратной последовательности отступали туда же и все остальные легионы тьмы. Мягкое сидение трона, чутко улавливая все, даже самые малейшие, пожелания царицы Ночи, делала все от него зависящее, чтобы царице было на нем удобно, и она ничем не отвлекалась от овладевших сегодня ее прелестную головку дум. Царице Ночи было вовсе не обязательно следить за раз и навсегда установившимся порядком ухода подвластного ей мрака на землю, но сегодня ей потребовалось уединение для того, чтобы обдумать свой уже больше не терпящий отлагательства разговор с грозным могущественным Хаосом. Вот уже и последний легион из второго ряда мрака промаршировал мимо ее задумчивых глаз, а она так еще и не решила для себя следует ли ей заводить с ним этот разговор именно сегодня или немного с ним обождать. Да, и как же ей, бедной, было решиться сказать своему грозному неумолимому супругу о своей беременности, если даже сама она не было уверенна, что зародившаяся в ее животе новая жизнь было от него, а не от Сатаны. И главное, что ее особенно сейчас тревожило, на кого этот будущий ее ребенок будет похож. Если он у нее будет похож на огненного серафима, то ей следует от беды подольше как-то от него избавляться. Но как же она может узнать об этом заранее, если этот уже прямо сейчас измучивший ее, бедную, ребенок еще не народился. И сейчас у нее, забеременевшей в первый раз, не было никакой уверенности в том, что Хаос уже не заметил ее, так называемого сейчас, интересного положения. А если Хаос узнает о ее беременности раньше, чем царица сама ему о ней расскажет, то не зародится ли в его и без того мнительной голове подозрение, что разлюбезная супруга его обманывает. Вопросы и вопросы.... И как же невероятно трудно отыскивать на них еще совсем неопытной в супружеской жизни царице Ночи ответы. И самое главное, что уже никто во всем сотворенном Творцом этом новом мире, даже преданный ей мрак, не мог научить или хотя бы подсказать, как ей следует поступать в этом случае. Время шло.... Уже и легионы третьего ряда мрака прошли мимо ее ничего вокруг себя не видящих глаз. А с головою погруженная в свои невеселые думы царица Ночь все думала и думала, как же ей будет лучше всего поступить. Терзаемая овладевшими ею в это время противоречивыми сомнениями она никак не могла решиться ни на то и ни на другое. А поэтому не отдавала никаких повелений терпеливо дожидающемуся их от нее своему слегка раскачивающемуся под дуновением специально устроенного для нее Хаосом легкого ветерка трону.
   - Дорогая, ты сегодня не собираешься на свою ночную прогулку? - окликнул ее из тартара недоумевающий Хаос.
   - Нет, милый, - пролепетала в ответ смутившаяся царица и повелела трону нести ее к супругу. - Сегодня я хотела бы поговорить с тобою об одном очень важном для меня деле.
   - Я всегда рад видеть возле себя свою ненаглядную женушку, - ласково проговорил Хаос и, подхватив спустившуюся с трона к нему царицу на руки, бережно усадил ее рядом с собою. - Ну, и какую же радостную весть сообщит мне сейчас моя возлюбленная супруга?
   - Я хочу открыть тебе, мой муж и повелитель, одну свою тайну, - тихо проговорила в ответ на его вопросительный взгляд царица Ночь.
   - Тайну? - переспросил ее недоумевающий Хаос. - Какую еще там тайну? Я и не знал, что у тебя есть от меня тайны. Надеюсь, что ты не хочешь оставить меня здесь в тартаре в одиночестве?
   - Нет, и еще раз нет! У меня даже и мысли об этом никогда не возникало! - возразила ему искусно разыгравшая на своем раскрасневшемся личике искреннее негодование царица и, прильнув к его волосатой груди, еле слышно прошептала. - У нас скоро будет ребеночек....
   - Ребеночек! - выкрикнул уже прямо ополоумевший от такой неожиданной для него новости Хаос и, подхватив испуганно ойкнувшую царицу на руки, закружился вместе с нею по своей глыбе. - У нас скоро появится маленький хаосеночек!
   - Милый, успокойся, я еще не все тебе сказала, - попыталась его немного утихомирить царица Ночь, но он, не желая ничего слушать, все кружил и кружил вместе с нею по не так уж и большой своей глыбе до полного изнеможения. - Милый, я хочу, чтобы ты попросил Эрота сотворить хоть мало-мальски пригодное для нашего будущего ребеночка жилье, - тихо проговорила она, когда Хаос немного успокоился, - ты же и сам уже, наверное, понимаешь, что мне, царице мрака и тьмы, вовсе не пристало рожать на этой глыбе. Что в таком случае могут подумать обо мне мои подданные?
   - К сожалению, дорогая, я этого проказника Эрота сразу же после сотворения Творцом нового мира изгнал из своих владений, - смущенно пробормотал поникший Хаос. - Тогда я еще был очень зол на него.... А поэтому сейчас он уже вряд ли согласится нам помочь. Но ты, дорогая, не печалься, у меня, ведь, тоже есть творческие способности. И если в моих силах было сотворить, вот, эту глыбу, то я с той же легкость смогу превратить ее и в небольшую пещеру.
   - Как знаешь, дорогой, - не стала с ним больше спорить и, тем более, ни в чем его убеждать насмешливо хмыкнувшая про себя при его последних словах царица Ночь.
   Ей было достаточно и того, что ее порою своенравный до неумолимости супруг не против присутствия Эрота в тартаре. А раз так, то ей уже незачем было сомневаться, что со временем сумеет уговорить Эрота сотворить для нее в этом неприглядном тартаре достойное ее высокого положения жилье.
   - Пусть и не такого дворца как у небесного Господа, - подумала царица Ночь, - но хоть что-нибудь на него похожее.
   Освободившись из бережно прижимающего ее к себе рук Хаоса, царица Ночь неторопливо поднялась на поджидающий ее в сторонке свой трон, и повелела ему отправляться вслед за уплывшим мраком. Она было полностью удовлетворена только что окончившимся разговором со своим пусть иногда и взбалмошным, но по-прежнему всемогущим супругом. А о том, что может быть с нею завтра, об этом она пока старалась не думать.
   - Завтра пусть будет со мною то, что и должно будет произойти, а на сегодняшнюю ночь я по-прежнему любимая жена могущественного владыки тартара Хаоса, - тихо нашептывала она себе под нос, запарив среди своих подданных под осветившейся в сегодняшнюю ночь особенно ярко томной луною.
   - Я рад снова видеть тебя, моя царствующая дочь! - услышала она возле себя уже ставшее для нее привычным приветствие подоспевшего Эрота.
   Царица Ночь и до этого никогда не оспаривала это его смешное, а порою казавшееся ей просто нелепым, предположение, хотя отчасти он был в какой-то мере и прав. И, тем более, сегодня ей не только не хотелось спорить с ним об этом, а даже совсем наоборот, она рассчитывала, что, немного польстив его самолюбию, ей быстрее удастся уговорить Эрота помочь своей так называемой доченьке лучше обустроить жизнь в тартаре.
   - И я тоже очень рада видеть тебя, мой дорогой папочка, - ласково проговорила, пусть и впервые, но все-таки признавшая его претензии на ее отцовство, царица Ночь и пожаловалась ему на необычно тихую в сегодняшнюю ноченьку Землю.
   - Она у нас немного занедужила, - пробормотал поначалу увернувшийся от прямого ответа Эрот, а потом, после многозначительного хихиканья, решил немного приоткрыть для нее завесу пока известной только ему одному тайны. - У нее то же недомогание, которое в недалеком будущем поджидает и тебя саму, моя царствующая дочь.
   - Не понимаю, что может быть у меня с нею общего, - недовольно поджав свои немного припухлые губки, сердито буркнула царица Ночь. Ей первой во всем новом мире признанной красавице просто претило, что ее могут сравнивать с еще какой-то там Геей.
   - Она, доченька, так же, как и ты, женщина, - подбросил ей еще одну подсказку осветившейся сладенькою ухмылкою Эрот.
   - То, что эта Земля женщина, еще не означает, что ее можно сравнивать со мною, или ставить ее мне в пример! - со злостью бросила забывшему с кем он разговаривает Эроту искренне возмущенная его словами царица Ночь. - Я, к твоему сведению, с нею не только ни в чем не похожа, но и занимаю намного высшее, чем она, по своей значимости и влиянию на все, что происходит в этом новом мире, общественное положение.
   - Она, доченька, сегодня разродилась несколькими уродливыми тварями, - еле слышно шепнул ей на ушко загадочно ухмыльнувшийся Эрот.
   - Так вот, оказывается, в чем причина ее сегодняшней молчаливости, - пролепетала все улавливающая прямо на лету царица. - И кто же он, этот негодник, который посмел отказаться от своих собственных детей?
   - Небо пока еще об этом ничего не знает, - шепнул ей на ушко Эрот, - и я боюсь, что оно, завидев их, уже не только от них откажется, но и даже разлюбит саму народившую их для него Землю.
   - Оказывается, и в отношениях Земли с Небо тоже одни только сложности и непонимания, - задумчиво буркнула вслух вспомнившая о своей неизвестно от кого беременности царица Ночь, а потом, отмахнувшись от окинувшего ее вопросительным взглядом Эрота рукою, добавила притворно равнодушным голосом. - Бросит ли Небо свою возлюбленную или останется с нею - это уже, в конце концов, их трудности, а не мои, у меня и своих забот, как говорится, полон рот. Меня, батюшка, заботит и тревожит сейчас совсем другое: я забеременела, и скоро должна буду родить для своего возлюбленного супруга ребеночка. Все это в условиях нового мирового порядка в пределах нормы, а узнавший, что он скоро станет отцом, владыка тартара Хаос просто без ума от радости. Меня сейчас беспокоит только то, где мне придется рожать для своего супруга и повелителя этого ребеночка. Не на его же глыбе. Это уже будет не только унижением моего собственного достоинства, но и запятнает величие моего царствующего супруга. А уж этого допускать нельзя ни в коем случае. Могу ли я попросить своего батюшку помочь своей доченьке разрешить эту, скажу прямо, непростую задачку? Я не сомневаюсь, что для тебя, батюшка, не составит особого труда соорудить в тартаре более-менее достойное моему царскому званию жилище.
   - Я, конечно же, смог бы, - с тяжелым вздохом проговорил нахмурившийся Эрот, - но владыка Хаос с некоторых пор запретил мне показываться в его владениях.
   - Так он, дорогой мой батюшка, об этом своем запрете уже давно позабыл, - снисходительно улыбнулась ему в ответ прекрасная царица. - Вот даже сегодня он жаловался мне на то, что его друг Эрот забыл о нем. Можешь не сомневаться, что мой супруг Хаос в тебе, батюшка, души не чает.
   - Ну, если так, то тогда уж я немедленно поспешу обрадовать его своим присутствием в тартаре, - скороговоркою проговорил довольно заулыбавшийся Эрот и, даже позабыв попрощаться со своей ненаглядною доченькою, помчался в сторону тартара.
   Озабоченная Гея, с неприязнью посматривая на только что народившихся у нее пятидесятиголовых сторуких детенышей, и в ответ то и дело охватывающим ею неприятным предчувствиям только озадачено покачивала своей печально нахмуренной головою.
   - Нет и нет! Светлое Небо никогда не признает этих уродов своими детьми! При виде только что родившихся у меня детей оно обязательно содрогнется всею своею кристально чистою голубизною и оставит меня, несчастную, одну одинешенькой! - неустанно восклицала уже вконец измученная терзающими ее противоречивыми сомнениями опечаленная Земля. - Нет и нет! Я лучше буду вечно скрывать их внутри себя, чем позволю гордому в своем несомненном величии Небу отвернуть от меня хотя бы на один миг свой светлый лик.
   Приняв для себя окончательное решение, Земля, даже и не подумав о том, как ее только что родившиеся детишки будут обходиться без ее материнского внимания и заботы, тут же с удовольствием потянулась к заскучавшему без нее своему возлюбленному.
   - Быстро же она успокоилась, - со смехом проговорила обнимающая в это самое время на своем мгновенно исполняющем все ее пожелания троне Сатану царица Ночь и поведала ему о скрываемых Землею ото всех своих только что народившихся детях.
   Вволю повеселившись над незадачливой Геей, утомленный ласками прекрасной царицы Сатана с наступлением скорого рассвета возвратился на небеса, где, закружившись возле ставшего в последнее время до надоедливости капризным Творца, скоро позабыл о родившихся у Земли чудовищах. А самой Гее в это время было совсем не до веселья. Ее страшно уродливые дети росли, как говорится, не по дням, а по часам, причиняя ей своими ненасытными утробами немало излишних для нее страданий и мук. Но она, втайне надеясь, что ей больше повезет с уже снова зародившейся в ней новой жизни, терпела их слишком уж беспокойное для нее внутри себя присутствие. На этот раз у нее родились три циклопа. И пусть они тоже не блистали, как их отец, небесной красотою, но уже и не выглядели такими просто ужасно отталкивающими как ее предыдущие сторукие чудовища. Долго не решалась по-прежнему терзаемая насчет и этих своих детей противоречивыми сомнениями Гея показать их Небу, пока в одну из залитых трепетно томным лунным светом ночей она не разрешила им поплавать в водах разлившегося в ту пору по всей ней мирового океана.
   - Кто они такие!? - негодующе вскрикнуло при виде плавающих в воде циклопов брезгливо поморщившееся Небо.
   - Они твои дети, - тихо ответила ему сумрачная Земля.
   - Мои дети!? - вскричало еще больше ужаснувшееся Небо. - Зачем ты, негодная, на меня клевещешь!? Разве могут от меня, такого чистого и такого величественного, уродиться подобные чудовища!? Нет и нет! Они могут быть лишь порождением этого звероподобного Хаоса! Отдай их ему и пусть он сам заботиться об этих тварях!
   Задетое за живое Небо и дальше продолжало кричать и требовать от понурой Земли признаться в своей ему измене, но глубоко оскорбленная его глупым предположением на возможную ее связь с владыкой тартара Хаосом Гея ему не отвечала.
   - Немедленно убери этих тварей с моих глаз! - выкрикнуло уже совсем расходившееся Небо. - Иначе, я само заброшу их в тартар к этому сладострастному себялюбцу!
   Напуганная его угрозою Земля торопливо спрятала своих детей внутри себя и еще долго дулась на своего возлюбленного, не позволяя тому даже приблизиться к себе. Но продолжающее жадно впитывать в себе сладострастную похоть Эрота Небо, в конце концов, не выдержало и овладело отказывающей ему в утоление с каждым разом все сильнее разгорающегося в нем желания Землею силою. Так и повелось у них с тех пор: подогреваемые неуемными страстями они, больше не получая от своей связи никакого удовлетворения, молча сходились и так же молча расходились после утоления своей похоти. Для сияющего на весь мир Небо эта их странная связь обходилось безо всяких последствий. А у больше страдающей, чем получающей для себя от этих их связей удовольствия, Геи один за другим рождались титаны. И, вот, после рождения у нее младшего титана Кроноса, Гея решилась на еще одну попытку помириться с Небом.
   - Небо! - окликнула она осветившиеся при ярком солнечном освещении небеса, указывая ему на плавающих в мировом океане титанов. - Признай их своими детьми и разреши мне выпустить их на волю!
   - И до чего же у них глупое выражение на лицах, - подумало внимательно присмотревшееся к титанам Небо, - но, если не обращать на это внимание, то они уже вполне могут быть моими детьми. Я всегда представляло своих детей большими и сильными и этого у них, как мне кажется, не отнимешь. Однако, как же я могу быть уверенно, что это и на самом деле мои дети, особенно после наших в последнее время прохладных отношений? Кто может уверить меня, что вертихвостка Гея не прекратила свои шашни с этим известным на весь новый мир распутным Хаосом?
   Еще долго оно, бросаясь в своих предположениях из одной крайности в другую, раздумывало над оказавшейся для него не очень-то простой дилеммою и, наверное, в конце концов, все же решилось бы признать титанов своими детьми, если бы не постоянно клявшееся ему в своей верности Гея. Ревность совсем не то чувство, которое способствует здравому размышлению и приводит заболевшее им живое существо к умиротворению. Оно, подлое, будет постоянно отравлять ему жизнь въедливою ржавчиною сомнений во всем, что только и есть у него родного и близкого, и уже не отстанет от бедолаги до тех пор, пока не изведет его с белого света. Не было исключением из этого общего правила и само блистающее на весь мир своей безукоризненной голубизной Небо.
   - Убери с моих глаз этих ублюдков! - злобно выкрикнуло оно клявшейся ему в своей любви и верности Гее. - Убери, а то я своими собственными руками зашвырну их в тартар к этому твоему Хаосу на обед!
   - Отец, не отказывайся от нас! - в отчаянии выкрикнули титаны, а Гея, увидев, как руки разъяренного Небо потянулись в сторону ее детей, поторопилась спрятать их внутри себя.
   - Если ты так упрямо в своем непризнании моих детей, то между нами все кончено! - твердо заявила она Небу, и больше уже на его зов не отзывалось.
   - Ой, да что это с тобою происходит, царица!? - выкрикнул в недоумении уставившийся на ее живот Сатана.
   - Догадайся сам, - шепнула ему с игривым хохотком прижавшаяся к его огненной груди царица Ночь.
   - Ты собираешься рожать? - предположил смущенно замявшийся Сатана.
   - Я же все-таки женщина, - мягко упрекнула она своего возлюбленного, - и вполне возможно, что это будет именно твой ребенок.
   - Мой!? - испуганно вскрикнул не ожидавший от нее подобных слов Сатана. - Надеюсь, ты не станешь делиться этими предположениями со своим мужем. Я не хотел бы стать яблоком раздора между ним и моим Господом.
   - Не беспокойся, милый, - прошептала целующая его в ярко красные пламенные губы царица Ночь, - я уже не только поделилась с ним новостью о своей беременности, но и убедила его, что это будет именно его ребенок.
   - Я еще раз убедился, что ты у меня не только самая прекрасная во всем нашем новом мире, но и даже самая умная, - ласково проговорил, целуя ее в ушко, вздохнувший с облегчением серафим.
   Под его нетерпеливым напором трон царицы Ночи быстро разложился, принимая удобное для любовной утехи положение, а окружающий темный мрак тут же укрыл забившиеся в сладкой истоме их тела. И на этот раз, благодаря подоспевшему Эроту, они еще долго не могли успокоиться. Мгновенно восполняемая в них Эротом сладострастная похоть все время заставляла их снова и снова бросаться друг другу в объятия.
   - Ты, батюшка, сегодня совсем меня измучил! - недовольно бросила попрощавшаяся со своим возлюбленным Сатаною царица Ночь.
   - Должен же был я хоть немного освободиться от переполняющей меня похоти, - смущенно пробормотал вполне искренне расстроенный тем, что ему пришлось огорчить свою доченьку, Эрот.
   - И у тебя, кроме меня, не нашлось для этой цели никого другого! - с негодованием выкрикнула уже и впрямь рассердившаяся на него царица. - Ты, мой батюшка, мог бы, к примеру, хотя бы заняться этой потаскушкою Геей. И она бы смотрела на свое любимое Неба намного ласковей, которое сейчас, стараясь обратить на себя ее внимание, уже прямо выворачивается наизнанку.
   - Охотно занялся бы ею, доченька, - печально проговорил ей в ответ поникший Эрот, - но она, к сожалению, больше уже в моей похоти не нуждается.
   - Не нуждается? - переспросила пораженная царица Ночь. - Она не подпускает к себе светлое Небо?
   - К моему величайшему сожалению, - подтвердил ее догадку поникший Эрот.
   - И ты не в силах совладать с нею? - продолжала выпытывать у него все еще сомневающаяся в достоверности своей догадки царица.
   - А как мне к ней добраться через этакую толщу вообще не восприимчивой к моей похоти воды!? - с раздражением бросил сегодня не в меру любопытной своей дочке Эрот и с обиженным сопением от нее отвернулся.
   - В подобной ситуации я, батюшка, не вижу для тебя другого выхода, кроме как немедленно заняться возведением в тартаре для меня жилья, - с притворным сочувствием проговорила тяжело вздохнувшая царица Ночь.
   Ей уже было известно, что возжелавший построить для своего ребенка жилище лично сам Хаос решительно запретил намеревавшемуся немедленно приступить к выполнению просьбы своей дочери Эроту заниматься этим делом. И пусть в какой-то мере ей даже было приятна подобная его решимость, но она очень сомневалась, что ее супруг сможет справиться с подобной заведомо несвойственной для него задачею. И она в своем предположении не ошибалась, так как в это же самое время удрученный своим очередным невезением Хаос с раздражением осматривал свое новое творение. Боковые стены только что сооруженной им пещеры, несмотря на его огромное желание сотворить их как возможно толще, и на этот раз получились у него слишком уж тонкими, не оставляющими ему ни одной надежды на то, что они смогут выдержать давящий на них сверху непомерно толстый потолок. Конечно же, во всем была виновата его многолетняя практика в сотворении огромных массивных глыб. Как бы он сейчас не старался отвлечься от нее, но стоило ему только подумать о сотворении хоть чего-нибудь в горизонтальной плоскости, как помимо его воли и желания у него непременно получалась толстая неуклюжая глыба. И сейчас он, переполняясь раздражением от острого осознания своего бессилия, молча всматривался в получившуюся у него в очередной раз совершенно непригодную для жилья пещеру. А когда поднимающаяся в нем яростная волна захлестнула его, то он так сильно топнул ногою по своему очередному творению, что освободившаяся при этом разрушительная сила вызвала во всем новом мире такое сильное возмущение, что подбросила царицу Ночь с Эротом почти под самые небеса.
   - Вот, видишь, у моего супруга снова ничего не получилось, - печально проговорила повелевшее трону нести ее в сторону тартара царица Ночь и, оглянувшись на остановившегося в нерешительности Эрота, поманила его за собою. - Я прошу тебя, батюшка, сопровождать меня. И ты там, в тартаре, сам во всем убедишься.
   - Это ты, дорогая? - окликнул не ожидающий такого раннего ее возвращения в тартар понурый Хаос.
   - Я не одна, мой царствующий супруг, - отозвалась выглянувшая из трона царица Ночь, - со мною наш общий друг Эрот.
   - Вот, видишь, Эрот, - смущенно буркнул при виде его смазливого личика сумрачный Хаос, - у меня снова ничего не получилось. Ты уж прости меня, дружочек, но, как видно, тебе самому придется заняться творением приличествующего для будущего ребенка владыки тартара жилища.
   - Какие могут быть счеты между родственниками, дорогой мой зятюшка? - покровительственно похлопав смущенного Хаоса по плечу, с самоуверенной ухмылкою проговорил сразу же приступающий к работе Эрот.
   Ближайший соперник на место любимчика возле возлюбленного всеми ангелами Творца, наконец-то, проследил за занимающимся прелюбодеянием с царицею Ночью Сатаною. И, окончательно убедившись в правоте своих прежних подозрений, сразу же помчался с докладом к еще почивающему в своем небесном дворце Господу богу.
   - Господи! - тихонько окликнул он спящего праведным сном Творца и легонько толкнул Его.
   - Что случилось, сын мой!? - с легким укором промолвил удивившийся, что Его поднимают в такую рань, Творец.
   - Господи! - вскричал упавший перед ним на колени серафим. - Я только что застал нашего Сатану за прелюбодеянием!
   - Как он, негодник, осмелился нарушить мой самый строгий для всех вас запрет!? А главное с кем!? - вскричал ошеломленный неприятным известием Творец и, благодаря изначально присущему Ему дару предвидения, сразу же все узнал и все понял.
   - С прекрасной супругою владыки тартара царицею Ночью, - подсказал ему уже предчувствующий свое скорое возвышение серафим.
   Неприятно поморщившийся Творец не стал больше медлить. Он тут же вскочил со своего мягко устеленного ложа и, выбежав из дворца, подбежал к ближайшей небесной поре, через которую и должен был возвращать на небеса ослушник его самого строгого запрета для всех своих ангелов. Изначально врожденная в Нем интуиция и на этот раз не подвела Творца. Ибо прошло еще совсем немного времени, как виновник испорченного Его сегодняшнего настроения уже стоял перед Ним.
   Выскочивший из небесной поры Сатана при виде поджидающего его Творца сразу же ясно ощутил всем своим уже прямо затрепетавшим от острого ощущения надвигающейся на него беды телом скорую немилость Господа. И оно незамедлительно обрушилась на его бедовую голову.
   - Где ты все это время пропадал, сын мой? - окидывая взъерошенного Сатану нелюбезным взглядом, строго спросил у него пасмурный Творец.
   Ясно осознающий для себя, что уже бесполезно отрицать содеянное им сегодняшней ночью, Сатана во всем признался. Но, признавая свою виновность в нарушение Его запрета, он постарался сконцентрировать основное внимание рассерженного Господа не на своей вине, а на проделках Земли и Небо.
   - Но это же просто невозможно, - несмотря на свой дар предвидения, не поверил сбивчивому рассказу Сатаны Творец, - они просто не могут сотворить такое непотребство. Они для этого слишком удалены друг от друга.
   - Но они, Господи, делают это и уже довольно долго, - возразил Ему немного ободрившийся Сатана. - Я уже давно за ними наблюдаю. От этих любовных утех у них уже даже народились дети, которых это совершенно бесчувственное Небо не желает признавать своими. Ох, если бы Ты только видел, Господи, как она, бедняжечка, страдает от его душевной черствости! - с апломбом закончил уже почти уверенный, что возможная скорая отставка обойдет его стороною, Сатана.
   - Страдает! - негодующе выкрикнул разгневанный Творец. - В моем новом мире поселилось страдание! Да, как оно только осмелилось сотворить такое!? Нет, чего-чего, а, вот, такого Я в своем новом мире не потерплю!
   И больше уже не думающий о провинности перед Ним своего любимчика рассерженный Творец тут же уселся на толстую шею охраняющего его херувима и повелел срочно доставить Его на страдающую Землю.
   - Гея!? - услышали они, опускаясь к мировому океану, глухой сиплый голос Небо. - Гея, иди ко мне! Я сгораю от желания поскорее прижать тебя к своей груди!
   - Кто она такая эта Гея? - поинтересовался Творец у летящего рядом с Ним Сатаны.
   - Геей называет сама себя Земля, - с ехидным негромким хохотком пояснил Ему его любимчика.
   - Гея, - насмешливо фыркнул Творец. - Но она же в отличие от твоих уверений не откликается на зов Небо.
   - Молчит, Господи, - подтвердили его слова окружающие их ангелы.
   - Гея, я жду тебя! - снова послышался нетерпеливый голос истомившегося в страстном ожидании Небо.
   - И какой же оказывается у этого Небо неприятный голос, - сумрачно проговорил неприятно поморщившийся Творец, - а Я-то раньше предполагал, что он у него непременно будет мелодично звонким....
   - Голос у этого Небо и на самом деле мелодично звонкий. Ну, а сейчас он у него звучит до противности неприятно только из-за переполняющего его похотливого желания, - поспешил объяснить Господу Сатана.
   - Вот, то-то, - назидательно буркнул Творец, - ведь, недаром я запретил вам иметь дело с этим до противности пошлым развратным Эротом. Он только с виду кажется всем нам добродушным милым весельчаком, а копни его сущность поглубже и тут же откроется перед вами доводящая всех безо всякого на то исключения живых существ до отчаяния мерзопакостная похоть. Независимое ни от кого существование в Моем новом мире этого прохиндея Эрота есть и всегда будет для всего живого не только самым настоящим бедствием, но и ничем непобедимым злом. Думаю, что не только мне одному было бы неприятно слышать от вас, возлюбленные мои чадо, что-то похожее на эти хриплые охи и вздохи Небо.
   - И Ты, Господи, прав! - загалдели согласные с его словами ангелы. - Истинная красота не совместима со сладострастною похотью этого Эрота! Беспредельно любящие Тебя ангельские души никогда не отдадутся чарам этого мерзкого пакостника. Так было и до этого времени, так будет и вовеки веков.
   И как раз, в это же самое мгновение, произошло для всех их самое невероятное. Произошло именно то, о чем никто из видевших все это ангелов не мог представить себе даже в самом кошмарном сне: распаленное до предела сладострастною похотью Небо, ухватившись за сопротивляющуюся его домогательствам Землю обоими руками, овладело ею.
   - Не трогай ее, подлый насильник! - гневно выкрикнул сожалеющий, что не прихватил с собою своего чудотворного посоха, Творец. Однако вошедшее в раж Небо не стала к Нему даже прислушиваться. Оно с громким противным сопением торопилось поскорее освободиться от уже переливающихся у него через край сладострастных желаний.
   - Ну, это насилие над Землею ему даром не пройдет! - проговорил так и не дождавшийся от утоляющего свои страсти Небо повиновения Его воле Творец и повелел нести Его обратно на небеса.
   Как всем нам порою, кажется, что уже просто невозможно отыскать в нашей реальной земной жизни то: на что только не пойдет ради удержания возле себя своего возлюбленного искренне любящая его женщина. Она все готова перетерпеть ради него и все ему простит, лишь бы только он не отталкивал ее от себя и не отказывался от рожденных ею от него детей. Она всегда готова понять и простить ему любые, даже самые изощренные над нею его издевательства. Но при этом никогда не найдет для него оправдания и, тем более, никогда ему не простит за насилие над ее к нему чувствами, за насилие над ее не разгоряченным страстными желаниями телом. И не только потому, что не захочет она простить ему за это сама! Если бы это зависело только от одного ее желания, то она не, наверное, а непременно простило бы ему и насилие над своим телом, и насилие над своими к нему чувствами. Она не сможет никогда простить ему только потому, что в это же самое мгновение, когда он ее насилует, и зарождается в ней уже ничем не могущая оправдать его впоследствии перед нею жгучая обида от острого ощущения своей униженности и собственного бессилия перед своим пусть и любимым тираном. Потому что именно в это же мгновение она начинает уже ненавидеть не только его самого, как человека и как мужчину, но и сами его во время их любовных утех ласки. А это уже намного серьезней и горше даже самой жгучей и нестерпимой женской обиды. Потому что, если женщина не верит ласкам своего возлюбленного или, когда они ей опостылевают, то тогда уже ей никогда не стать для него, как хорошей любовницей, так и верной заботливой женою. Ибо только они одни, эти нестерпимо желанные для любой земной красавицы мужские ласки, и заставляют без памяти влюбленную женщину бросаться очертя голову на шею любому даже заведомо недостойного ее мужчине. Ибо только они одни и ничто другое так сильно притягивают ее к любимому мужчине, что она уже, потеряв рассудок от вскружившего ей голову женского счастья, готова пойти на все и все в своей жизни перетерпеть только ради того, чтобы испытывать их на себе снова и снова. И уже никакие другие достоинства не смогут привлечь к мужчине женщину, если он окажется не в состоянии успокоить своими ласками ее необычайно влюбчивую сладострастную натуру. И вот первой подвергшейся этому самому жестокому истязанию женщиною от своего возлюбленного оказалась сама Земля. Но разве можно сейчас высказать простыми человеческими словами, как ей было больно и обидно пройти через подобное. Никогда и ни при каких, как бы они не казались нам отвратительными, обстоятельствах не может и не должно возникнуть у любящей женщины ненависти к своему возлюбленному. И только после его насилия над ее чувствами и ее телом, она уже не только вправе, но и начинает переполняться к своему бывшему милому дружку вполне им заслуженной ненавистью. Ну, а если у нее есть при этом еще и другие веские основания, то она уже не оставит его в покое до конца дней своих. И уже не будет на земле такого проклятия, которого она не пожелала бы ему, и уже нет на земле такого преступления, на которое она не решилась бы, чтобы защитить от него свою поруганную им честь и свое униженное им достоинство. Не была исключением из этого общего правила и смертельно обиженная Небом Земля. Больно и до слез обидно было Земле, когда Небо насильно навязала ей уже постылые для нее свои ласки. Даже и сейчас, когда уже немного пришла в себя, она не без содрогания припоминает охватившее все ее естество во время насилия чувство глубокого отвращения и омерзения от одного только удовлетворенного на ней сопения еще совсем недавно бывшего для нее таким желанным Небо. И она, больше уже не желая для себя повторения этих воистину ужасных для нее мгновений, решила собрать своих детей, чтобы, пожаловавшись на насильника, попросить у них защиты от его дальнейших претензий на ее ответное чувство. А в то, что Небо снова будет приставать к ней со своими ухаживаниями и насиловать ее, она уже больше не сомневалась. Великий грех подталкивать детей восстать против своего отца, но у нее не было другого более правильного способа защититься от его насилия. В этом только что сотворенном Творцом новом мире, как, впрочем, и в наши дни тоже, каждый строил взаимоотношения с окружающим миром, исходя из одних только собственных воззрений на справедливость. И каждый, не надеясь, что хоть кто-нибудь придет к нему на помощь, защищался любым имеющимся в его распоряжении оружием. Сто раз должен подумать и отмерить все возможные для себя последствия человек, прежде чем решиться на подобное святотатство. Ибо, как говорится, не так страшен сам грех, как иногда бывают ужасающими последствия от такого греха. Решившийся на этот грех человек уже больше не сможет остановиться и зажить прежнею жизнью, а все больше и больше порабощаясь им, безостановочно катится на самое дно смрадной ямы греха. И каждый из нас должен ясно для себя осознавать, что после сотворения подобного греха мы уже больше не сможем избавиться от его притягательной силы, и что он уже не даст покоя до конца отпущенных нам судьбою дней.
   - Сегодня, возлюбленные мои чадо, вы уже могли наглядно убедиться, во что может превратиться живое существо за столь короткое время под воздействием вызывающей у него сладострастные желания мерзопакостной похоти этого пошляка Эрота, - поучал по обратной дороге на небеса Господь своих ангелов. - Сейчас нам всем даже трудно поверить, как могло до этого безукоризненно чистое Небо так быстро деградировать до уровня трудно управляемого грубого животного. Я, конечно же, не смогу изгнать из своего нового мира существующего независимо ни от кого Эрота, а вот с оскорбившим Землю Небом Я вполне в силах разобраться и внушить ему должное почтение ко всем существующим рядом с ним живым существам. Ибо оно у нас уже совсем распоясалось. Как заниматься любовными утехами так она тут как тут, а отвечать за последствие своих неразумных поступков не хочет. Ну, если оно само не нуждается в своих собственных детях, то тогда уж придется позаботиться о них Мне самому.
   С этими словами уже изрядно притомившийся за выпавший для Него сегодня необычайно трудный день Господь бог закончил свои нравоучения внимательно слушающих Его ангелов и отправился на ночной отдых.
   - Ну, так что, дети мои, вы уже готовы посоветовать Мне, как Я должен поступить с этим насильником? - промолвил Господь уже давно ожидающим Его пробуждения престолам.
   - Мы пришли к мнению, что Ты, Господь, вообще не должен его наказывать, - проговорили в ответ они.
   - Как это я не должен его наказывать!? - гневно выкрикнул не ожидающий от них подобного решения Творец. - Я же не могу равнодушно смотреть на то, что в моем новом мире творятся подобные безобразия! Или вы считаете, что Я уже не вправе останавливать расползающееся по всему моему миру ядовитою гадюкою насилие!? Прости Я сейчас это гнусное преступление Небу, а потом Я уже должен буду прощать что-нибудь подобное и даже вам, моим верным слугам!?...
   - Ты, Господи не должен его наказывать не потому, что оно не достойно Твоей кары, - осмелились прервать Его невозмутимые престолы, - а только потому, что мы предлагаем предоставить совершившее это злодеяние Небо его же собственной судьбе. А судьба у этого Небо, согласно нашим предвидениям будущего, будет намного ужаснее любого Твоего наказания.
   - Ну, и поделом ему, - смущенно буркнул уже и сам увидевший скорую ужасную кончину Небо согласившийся с престолами Творец.
   Покончив с этим особенно неприятным для Него делом, Творец соизволил отведать выставленные перед Ним небесные деликатесы, а потом, вспомнив о данном Им в запальчивости обещании побеспокоиться об отвергнутых Небом детях Земли, решил сотворить для них Сушу и Природу. И только успел, после высказанной Им вслух своей воли, чудотворный посох Господа опуститься своим нижним концом на Престол, как унылая до этого времени Земля мгновенно преобразилась в самую настоящую красавицу. А от нее к небесам задул такой доселе еще никем не нюханный тонкий аромат цветущих трав, что сама царица Ночь не смогла не удивиться такой дивной красотою преобразившейся Земли и ее безукоризненным совершенством. Восхитившись выглядевшими особенно с высоты полета ее трона просто обворожительно очаровательными земными ландшафтами, она даже соизволила опуститься вместе с сопровождающим ее Сатаною на один из самых привлекательных для них уютный земной лужок.
   - Унизившееся до насилия Небо уже не только недостойно преобразившейся Земли, но и вполне заслуженно понесет такое суровое наказание за свое перед нею злодеяние от предстоящей ему судьбы, - проговорила царица Ночь, услышав от своего возлюбленного подробный пересказ последних небесных событий
   А вдохновленный присутствием возле него прекрасной супруги владыки тартара Сатана сразу же после подробного рассказа, как он ухитрился помочь Земле восстановить попранную справедливость, потребовал от нее благодарностей за свои несомненные в этом деле заслуги, в которых она ему и так не отказывала.
   - Все! Пора мне заканчивать со своими бесплодными воспоминаниями, - тихо проговорил открывший глаза Сатана и, спрыгнув со стожка сена на землю, заторопился вглубь Гущара.
   Поравнявшись с разросшимся в самом укромном уголочке леса кустом шиповника, он, осторожно раздвинув колючие ветки, прыгнул в темнеющий внутри куста проем и оказался в аду.
   - Ад, - с мрачной ухмылкою буркнул Сатана, вспоминая заикания страдающего от переполняющей его в то время похоти Эрота. - Эрот вполне заслужил, чтобы мы в его честь так назвали свое последнее пристанище. Ведь, не будь этого пошляка Эрота в нашем мире и мы бы, как говорится, вовеки веков не имели бы для себя никакой поживы.
   В это утро Везельвуд устраивал ежегодный прием и Сатана поспешил к Мефистофелю, чтобы иметь приятного для его обугленной в постоянном грехопадении души попутчика по дороге в резиденцию императора царства скорби.
  
   8 июнь 1994 года.
  
  
  
  

Глава третья
ИСПЫТАНИЕ ВЕДЬМ.

  
   Ох, и до чего же ты коротка, липецкая ночь! Только успеет смертельно уставший после тяжелой дневной работы русский мужик сомкнуть глаза, как уже снова забрызгавший над землею скорый рассвет поднимает его с теплой постельки.
   - Вставай, мужик, - недовольно бурчит ударяющий своими тонюсенькими струйками белого света по его заспанным глазам рассвет, - вставай, или ты не знаешь, что один погожий летний денек будет целый год кормить и поить тебя. Хватит тебе отлеживать бока, поднимайся, и начинай работать.
   Неслышно матерясь и, проклиная свою мужицкую недолю, мужик встает и будит свою не менее его изнуренную нескончаемой крестьянской работой разоспавшуюся бабу.
   - Ну, и чего ты поднялся в такую рань, неугомонный? - глухо ворчит на него жена, а уже поглощенный предстоящими им сегодня заботами мужик недовольно бормочет ей в ответ. - Кто рано встает, дорогая, тому и бог дает хорошую обеспеченную жизнь.
   И его баба, не переставая глухо ворчать на своего, по ее мнению, непутевого мужика, поднимается и, промочив прохладной водицею глаза, начинает сердито бряцать ведрами и стучать поленцами возле печи, торопясь быстрее справиться с неотложными домашними делами. Ибо и ей тоже хорошо известно, что от соседских глаз не спрячешься, что все ее соседки, зорко наблюдая за соседними избами, всегда доподлинно знают, кто встает раньше всех и как долго они, прежде чем выйти в поле на работу, копошились по хозяйству. И нет уже больше почета и уважения в деревне тому, кто раньше всех выходит на работу и позже всех возвращается с работы домой, и нет уже больше стыда и срама тому, кто умудрился проспать и припоздниться на заждавшуюся его в поле работу. Только и поэтому все деревенские бабы очень редко позволяют хоть кому-нибудь из них выйти в поле первыми. Они всегда, ревниво наблюдая за своими соседками, почти мгновенно узнают о том, если кому из них, каким-то самым непостижимым образом, удалось быстрее всех справиться с домашнею работой. Прознав об этом, они тут же торопливо закругляются с оставшимися у них делами и, повязывая цветастые платки, выходят на деревенскую улицу, что бы успеть еще по дороге в поле перекинуться со своими подружками парою слов и посплетничать по опаздывающим своим подружкам. А в самую ответственную пору, когда наступает пора приступать к уборке хлебушка, деревенские мужики и бабы уже вообще теряют свой сон и покой. И не диво: уборка выращенной трудолюбивыми мужицкими руками созревшей ржи всегда была и всегда будет самым волнующим и безо всякого на то сомнения желанным событием в крестьянской жизни. Во время уборки уже ломящиеся от изнеможения в нескончаемой работе мужицкие тела, как бы получая второе дыхание, забывают об усталости и снова готовы работать, как говорится, денно и нощно лишь бы убрать с таким трудом выращенный ими хлебушек без потерь. При виде буйно заколосившегося хлебного поля, если, конечно же, на этот год выпал неплохой урожай, больше уже не терзаемые никакими сомнениями мужицкие сердца сразу же переполняются уверенностью в завтрашнем дне. А сами деревенские мужики и бабы, больше не опасаясь ненароком спугнуть свое всегда такое ненадежное, что порою кажется им просто призрачным, крестьянское счастье, уже не прибегают при разговорах насчет нового урожая к стыдливому умалчиванию или к многозначительным недомолвкам. Сейчас они, радуясь, что все из года в год сваливающиеся на их бедовые головы беды и несчастия уже позади, хвастаются друг перед другом выращенным ими урожаем.
   - Хлеб - всему голова, - не устает нравоучительно повторять русский мужик своим малолетним детишкам.
   И только с засеянной рожью своей полоскою земли он связывает все свои надежды на достойную жизнь, и только в обильном урожае ржи он видит свое мужицкое счастье.
   - Хлебушка край и на земле рай, - с удовлетворением бормочет русский мужик, осматривая поблескивающее позолотою колосьев созревающей ржи поле, - а хлеба ни куска и в палатах тоска.
   Радуется русский мужик богатому урожаю и хвастается им, но с оглядкою. Постоянно помня о том, что горе счастья за кудри держит, он всегда в это время с тревогою поглядывает на небеса и работает, как вол, если ему на удачу выпадет во время уборки урожая погожий летний денек. Ибо, какая ему будет радость от выращенного урожая, если зачастившие с небес дожди не позволят русскому мужику убрать его без потерь. Однако в этом году мужикам и бабам деревни Незнакомовке повезло не только с выращенным ими на хлебном поле обильным урожаем, но, если судить по предварительным прогнозам, то даже и с погодою. Внимательно вглядывающиеся в небеса вчерашним вечером мужики и бабы с радостью приметили для себя, что красное солнышко закатывается за вековые сосны и ели Гущара по ясному чистому небосклону. А это уже самая верная для них примета, что завтра будет погожий летний денек. Но уже не однажды набившие себе шишки на, казалось бы, самых верных для них приметах русские мужики никогда не поверят даже тому, что видят собственными глазами, а все подвергают сомнению и всякий раз перепроверяют и перепроверяют это все всякими другими доступными для них способами. Однако вчерашним вечером они так и не нашли, к своему немалому удовлетворению, ни одного предвещающего им завтра испорченную погоду знака.
   - И лошади сегодня лежали на лужку весь день, - вторили своим мужикам обеспокоенные бабы, убеждая самих себя и всех их слушающих, что завтра непременно будет самая подходящая для начала жатвы погода.
   С тем и разошлись они по домам довольно рано, чтобы успеть выспаться перед завтрашним началом уборки выращенного ими на своих полосках урожая хлебушка. А с одобрением смотрящая на их сборы липецкая ночь не подвела, она не только быстро убаюкала их в мягко высланных постельках, но и рано утром обеспечила им еще одно доказательства на ясную солнечную погоду. Так что, проснувшиеся, как всегда, вместе с зарею, деревенские мужики с радостью увидали выпавшую в эту ночь такую буйную ядреную росу, какая только и бывает в преддверии ясного погожего денька.
   Проживающим в затерявшейся на самой окраине русского царства-государства среди дремучих лесов деревне Незнакомовке мужикам и бабам, как говорится, грех было жаловаться на свою жизнь. Земля у них была плодородная и, если не всегда баловала их обильными урожаями, то, во всяком случае, без куска хлеба не оставляла. В Гущаре водилось видимо-невидимо всевозможной дичи, в протекающей возле деревни реке Царской и в озере Жемчужном обитало превеликое множество мелкой и крупной рыбы, а грибов и ягод только успевай оттаскивать домой кошелками. Одно не удовлетворяло живущих здесь мужиков и баб, хотя многие из них уже свыклись с этим и не придавали подобному для себя неудобству слишком большого значения: они не могли увидеть, как ни заката красного солнышка, так и ни его восхода. Дремучий Гущар со своими взметнувшимися аж под самые небеса вековыми соснами и елями надежно укрывал от них это самое величественное и, тем более, самое неповторимое по своему прелестному очарованию зрелище на земле. Однако, как бы там ни было, независимо от того видели они восход и закат красного солнышка или не видели, жизнь шла своим чередом. И уже навек успокоившиеся на кладбище их бывшие односельчане, независимо ни от кого и ни от чего, получали в полное свое распоряжение положенные им несколько часов предрассветного времени до начала восхода красного солнышка для того, чтобы немного размяться после долгого вынужденного лежания в своих мрачных могилах. Вот вам и первое наглядное подтверждение странности и совершенной нелепости земной человеческой жизни. Пока человек живет, не зная покоя от изнуряющей его душу и тело работы, мечтает, когда он, наконец-то, покончив со всем, что беспокоит его живого, сможет вдоволь отоспаться после своей смертишки, а, будучи мертвым, он уже начинает тяготиться своим вынужденным бездельем. Как оказывается, нет и, по всей видимости, уже никогда больше не будет для человека той полностью удовлетворяющей его золотой серединки, как при жизни, так и после его смерти. Абсолютно все в его земной жизни всегда ему кажется, и всегда будет казаться, совсем не таким, каким оно, по его мнению, должно было быть. И в этой своей беде он постоянно грешит на якобы руководящие им в повседневной жизни высшие силы. Обозлившиеся на человека за какие-то его в прошлом провинности эти мстительные высшие силы все время наказывают его совершенно излишними страданиями не только при его жизни, но и даже после его смерти. Это, конечно же, несправедливо, но мы, к сожалению, не можем не только хоть как-то повлиять на такое пристрастное к нам со стороны высших сил отношение, но и даже выставить им за это свои претензии. А раз так, то у нас нет иного выхода, кроме как смириться с подобным своим незавидным положением. Человек самое неприхотливое и легко приспособляемое к любым, даже, если их трудно назвать человеческими, условиям жизни, животное. И только по этой одной причине похороненные на высоком крутом берегу реки Царской, где деревенскими мужиками было устроено кладбище, покойники вообще не задумывались о такой предвзятости к ним со стороны высших сил. А даже совсем наоборот, они только радовались и были безмерно благодарны этим высшим силам за то, что им была предоставлена подобная возможность. Никто из них не собирался отказываться побывать, так сказать, на свежем воздухе. А поэтому изо дня в день они охотно поднимались со своих могил и потихонечку шагали на свое излюбленное место, чтобы под руководством пользующегося среди них огромным авторитетом основателя их деревни Устима Никодимовича предаваться воспоминаниям о своей уже ими прожитой жизни.
   Устим Никодимович - при своей жизни был знаменитым на всю Русь знахарем и менее страстным охотником. Поэтому он и всю свою жизнь организовал таким образам, чтобы умело сочетать лечение людей с утолением никогда не утихающей в нем охотничьей страсти. И во имя удовлетворения этих двух своих страстей ему часто приходилось отправляться в длительные плавания по реке Царской, которая славилась не только расположившимися по ее берегам богатыми охотничьими угодьями, но и изобилием необходимых для приготовления лекарственных снадобий трав и цветов. Во время своих странствий он и присмотрел для себя этот тогда еще пустынный берег реки Царской, на котором было вдосталь всего того, к чему все время стремилась его неугомонная душа. И потом, уже находясь в зрелом возрасте, Устим Никодимович неожиданно для не чаявших в нем души жителей Муродоба, навсегда перебрался в эти и на самом-то деле оказавшиеся для него благословенными места. Что побудило его оставить привольную городскую жизнь и поселиться в этой глуши, об этом Устим Никодимович распространяться не любит, но он был хорошим знахарем, и уверовавшие в действенность его лечения люди его не забывали. Они, желая пожаловаться ему на одолевающие их недуги, время от времени навещали его даже и в таком удаленном от стольного града месте. А кое-кто из его больных, соблазнившись несомненной красотою здешних мест, ставил свою избу возле его уютного гостеприимного домика. Так со временем его одинокий хуторок перерос вначале в небольшое село, и сейчас в их деревеньке уже стояло не много и не мало, а ровно восемьдесят восемь изб. Весело и шумно стало в их тихой родной деревне, но это не огорчало, а только радовало похороненных на деревенском кладбище в свое время ушедших из жизни бывших односельчан. Грустно и тоскливо жить живому человеку в одиночестве, но живые даже и представить себе не могут, как невыносимо тяжело оказаться захороненным в какой-нибудь глуши вдали от родных мест покойнику. Он в отличие от живых не может, осерчав, махнуть рукою на все и вернуться обратно к людям. И тогда ему, если рядом с его могилою не поселится какая-нибудь живая душа, хоть волком вой от постоянно обуревающей им беспросветной скуки и душераздирающей тоски. Вот именно и поэтому похороненные на деревенском кладбище покойники выбрали место для своих утренних посиделок не на крутом бережку, откуда так хорошо смотреть на величественно неторопливую реку Царскую, а неподалеку от домика кладбищенского сторожа, откуда вся их родная деревня смотрелась, как на ладони. Отсюда каждый из них мог полюбоваться на бывшую когда-то его собственной избу, участок земли, а то и вовсе на какое-нибудь любимое им еще при жизни деревцо или разросшийся во все стороны кустик сирени. Ну, а если повезет, то и увидеть хоть кого-нибудь из своих потомков. Для намертво привязанных к своим могилам и ограниченных в своем передвижении, за исключением нескольких специально назначенных им высшими силами дней в году, кладбищенской оградою покойников увидеть хоть кого-нибудь из своих продолжающих жить потомков огромное счастье. Они только ради того, чтобы испытать его снова и снова, готовы в любое время пожертвовать тем немногими, чем они в своей загробной жизни обладают. И это их ничем неодолимое стремление видеть продолжение своего рода вполне объясняется тем, что у них, как об этом совершенно правильно догадываются некоторые из живых, никогда не ослабевает тяга к прожитой жизни, к делам и заботам, как бы продолжающих их жизнь своих потомков. И только поэтому, а не по какой еще другой причине, покойники интуитивно стараются, насколько им это позволяется, приблизить себя к живым, а не отдаляться от них. Место возле домика кладбищенского сторожа, несмотря на близость к нему рва, за которым мужики хоронили подозреваемых в связях с нечистью и самоубийц, их всех устраивало. Правда, они при таком не очень приятном соседстве неприятно морщились, тем более что нечестивцы, словно посмеиваясь над ними или в отместку за их добропорядочную былую жизнь, тоже собирались по утрам у этого же самого места на другой стороне рва. Добропорядочные покойники, указывая нечестивцам на то, что у них есть еще немало других удобных мест для лицезрения своей деревни, уже и ругались с ними и по-хорошему уговаривали их не портить им настроение своим уродливым внешним видом, но те были непреклонны в своем издевательском над ними упорстве.
   - Будьте довольны тем, что мы пока еще не заримся на вашу часть кладбища! - насмешливо бросали им в ответ нечестивцы. - Нам же, пока еще не запрещается бродить по всему кладбищу, а не только по эту сторону кладбищенского рва.
   И упрекающие их добропорядочные покойники, понимая, что у нечестивцев так же, как и у них, одно кладбище, тут же успокаивались: одна только мысль, что кто-либо из этих косматых чудовищ осмелится присесть на их могилки в то время, когда они не могут прогнать их, приводило их всех в ужас. Но пока эти нечестивцы вели себя по отношению к добропорядочным покойникам вполне пристойно, и им не хотелось настраивать их против себя еще больше. Вот и сегодня, как и всегда, поднявшиеся из своих могил с утра пораньше покойники начали потихонечку подтягивались к месту сбора. И там, неторопливо опустившись на еще не просохшую от росы землю, степенно повели между собою неспешный разговор. Покойники, как известно, за редким исключением обладают немалым жизненным опытом и знают не понаслышке почем фунт лиха. А поэтому они, оценивая каждое мгновение из отпущенного им предрассветного времени даже намного больше, чем на вес золота, никогда не станут зря болтать языком и, тем более, переливать, как говориться, из пустого в порожнее ведро. Их разговоры друг с другом в это время всегда отличаются конкретной ясностью и не терпят замалчивания или недомолвок. И каждый из них, прежде чем высказать свое мнение по какому-нибудь спорному вопросу, вначале трижды подумает и тщательно взвесит каждое свое слова и уже только потом начинает убеждать других в правоте своего суждения. Вчерашним утром они, проспорив до хрипоты все предрассветное время, так и не сошлись во мнениях, что представляет собою человеческая жизнь на земле. Слишком сложным, если не сказать объемным и многогранным, оказался для них этот вопрос. И так как он задевал за живое каждого из них, то они все старались не только высказать по нему свое мнение, но и с завидным упорством отстаивали именно свою на этот счет точку зрения.
   - Я думаю, друзья, что человеческую жизнь на земле можно было бы условно разбить на три этапа, - проговорил в продолжение вчерашнего разговора Устим Никодимович, когда все покойники собрались на своем излюбленном месте.
   - Число три в христианском мире многое значит, - добродушно поддакнул ему бывший муж Марфы Сильвестровны Костусь. - Однако все будет зависеть только от того, как и с какой стороны посмотреть на эту человеческую жизнь на земле.
   - А мы с вами, друзья, будем смотреть на нее со стороны самого главного, я бы сказал все определяющего в этой человеческой жизни, - поправился понятливо улыбнувшийся Устим Никодимович, - будем смотреть на нее со стороны взаимоотношений взрослых, детей и стариков.
   - Взрослые, старики и дети, как раз и представляют собою основные периоды из жизни человека на земле, - одобрительно буркнула Степанида, - а взаимоотношения между ними, по моему мнению, и должны определять самую суть земной человеческой жизни. Но в чем именно состоят эти взаимоотношения между детьми, взрослыми и стариками? Об этом можно и нужно говорить или слишком много или совсем ничего. Боюсь, что мы снова, так же как и вчера, не придем к общему мнению.
   - И то, правда, уважаемая, - не стал с нею спорить Устим Никодимович, - однако выслушайте и мою на этот счет точку зрения. Родившийся на наш белый свет маленький ребенок без помощи взрослых вряд ли смог бы выжить в земной человеческой жизни. Так что, можно считать, что он в этот период своей жизни как бы берет у этих заботящихся о нем взрослых взаймы. Потом он, вырастая, вступает в самостоятельную жизнь и начинает одновременно давать взаймы своим детям и отдавать долг вырастившим его, а теперь состарившимся, бывшим взрослым....
   - А когда он состарится сам, то уже начинает собирать долги и со своих детей, - закончил за него Трифон.
   - Именно так всегда и бывает в нашей земной человеческой жизни, - подытожила согласно кивнувшая головою бывшая черничка Варвара. - Без этих основанных на взаимопомощи отношений родных и близких людей уже давно прекратилась бы на земле человеческая жизнь. А так, благодаря ним и нашим предкам, наши потомки вплоть до сегодняшнего времени живут на земле и здравствуют.
   - Твоя Агафена, Устим, все еще не потеряла надежды обратить подброшенного ей Сатаною ребенка к добру и свету, - с похвалою отозвался о его дальней родственнице Костусь.
   - Все еще держится, - с тяжелым вздохом отозвался Устим Никодимович, - хотя и нелегко ей, бедняжке, жить в разлуке со своим родимым сыночком.
   - За все это ей воздастся после смерти, не то, что некоторым, - нравоучительно проговорила Варвара, которая всегда садилась во время утренних посиделок так, чтобы не видеть притаившегося в Леску бывшего ее маленького уютного домика. Ей было неприятно, что после ее смерти его заняла непутевая, по ее мнению, распутница Марфа. Зная об этом, остальные покойники, не желая портить настроение из-за ее истерик при виде чернички Марфы, всегда старались ее место на своих утренних посиделках не занимать.
   - Я не позволю похоронить ее на нашей стороне кладбища! - орала она при виде этой распутницы и рвалась в деревню объяснить живым, что эта Марфа из себя представляет.
   Прожив черничкою вполне добропорядочную жизнь, ей было до слез обидно, что деревенские мужики и бабы отрывают от себя кусок хлеба на содержание этой распутницы. - Пусть уж лучше она подохнет от голода, чем будет порочить наше высокое предназначение!
   Ох, и не легко же им было успокаивать разгневанною неправедной жизнью Марфы бывшую черничку, но и пустить ее в деревню к живым они тоже не могли себе позволить.
   - Стрела летела через гору
   И поразила грудь белую,
   Стрела попала в грудь белую:
   Кровь пролилась реченькою.
   Прорвавшие кладбищенскую тишину эти звуки протяжной грустной песенки не потревожили уже давно привыкших к ним покойников.
   - Наш Троша возвращается домой после ночной попойки, - вслух отметил осветившийся простительной улыбкою Устим.
   - Долго же сохраняется у этого пропойцы такой озорной звонкий голосочек, - проворчала укоризненно покачавшая головою Варвара.
   И больше уже не обращая никакого внимания на звуки песни Троши, покойники заговорили о взволновавшей не только живых, но и их самих, предстоящей уборке выращенного на поле хлебушка.
   - Будет сегодня жатва! - выкрикнули им с другой стороны рва нечестивцы. - Колокольный мертвец видел, как костлявая старостиха вчера делала зажин!
   - Дай им бог убрать свой хлебушек без потерь, - проговорила набожно перекрестившаяся Варвара.
   Кладбищенский сторож Троша был именно той самою привлекающей к себе внимание всех к своей исключительности деревенской достопримечательностью. В свое время он, как говорится, верою и правдою отслужил царю-батюшке ровно двадцать пять годочков и удостоился под конец своей безупречной службы его личной благодарности и подаренной ему на вечное пользование острой сабельки. С ней-то он и возвратился в родную деревню, чтобы занять полагающее ему после царской службы место кладбищенского сторожа, обязывающее мужиков до самой его смерти кормить и одевать бывшего служаку. Однако, несмотря на придававшие ему устрашающий вид гвардейские усы и бренчавшие на груди медали, он оказался веселым и добродушным человеком. Так что, полученное им еще на солдатчине прозвище Троша привилось к нему и в деревне. Даже самые маленькие деревенские детишки, несмотря на свое не только к нему огромное уважение, но и на свою к нему любовь и восхищение им, забывались и окликали его, словно он был их ровесником, Трошею. В отличие от своего вечно угрюмого нелюдимого предшественника он быстро прижился в деревне и полюбился всем, не исключая и, старающихся его не подводить, охраняемых им покойников. И вполне может быть, что только и поэтому они вели себя прилично, насколько им позволяли их после смертные привычки и наклонности. Всем был хорош деревенский любимчик Троша. Мужики никогда не забывали о нем, когда у них заводилась лишняя чаша медовухи, а он никогда не отказывал им в своих услугах, о чем бы они у него не попросили. Он, как и полагалась в то время солдату, многое знал, и многое умел делать, а умелые, так сказать, золотые руки в хозяйстве никогда не лишние. Так что, надобность в нем в деревенских избах возникало очень часто. Вот, и вчера он, наверное, до самой темноты натачивая серпы и отбивая мужицкие косы, перевернул в себя столько услужливо преподносимых ему чаш с медовухою, что провалялся всю ночь под забором. Каждый раз, приходя в себя, после выпитой им в подобном загуле медовухи уже только в самое, что ни есть, предрассветное время, Троша поднимался на ноги и неизменно шагал в сторону своей неприглядной холостяцкой избушки. Хорошо еще, если предусмотрительные мужики сунут ему в карман шкалик на дорожку, чтобы их Троша имел возможность после тяжелого похмелья немного поправить свое самочувствие. И сегодня, как было видно по его приподнятому настроению, этот спасительный для него шкалик в его кармане оказался. Иначе он не горланил бы в такую рань солдатские песни.
   - Ох, все солдаты с войны идут
   Моего сыночка коня ведут....
   Ой, вы солдаты, дети мои,
   Где ж вы подели сына моего? -
   разносился над просыпающей деревнею его звонкий голосочек.
   - И до чего же он, стервец, хорошо поет! - не смог удержаться от похвалы восхищенный его пением Костусь.
   - Ох, как хорошо, - согласно поддакнули ему и остальные покойники, - уже прямо за душу хватает. И так сладко ее при этом печалит и тревожит, что мы вечно слушали бы ее, не уставая.
   А словно и впрямь услышавший их похвалу Троша не унимался. Он себе для удовольствия, а им на радость, все пел и пел одну песню за другою, все больше растравляя им их и без того тоскующие по земной жизни души. А внимательно слушающие, как он то заливается сладкозвучной канарейкою, а то, вдруг, возьмет и польется из него, что-то похожее на соловьиные трели, покойники в ответ охватывающим их при этом чувствам только тяжело вздыхали. Их так и подмывало подхватить вслед за ним такие до боли знакомые слова его нехитрых песенок, но это уже им строго-настрого запрещалось. А поэтому они, чтобы хоть как-то успокоить самих себя, еле слышно или только про себя ему подпевали.
   Трошу, несмотря на его скромное положение, уважали в деревне не меньше, а возможно даже и больше, чем старосту или попа. Только он один в деревне мог пристыдить и успокоить самого разбушевавшегося драчуна. Конечно же, если не считать колдуна, которого мужики и бабы не только побаивались, но и старались с ним без особой на то надобности не связываться, нисколько при этом не сомневались, что они в любом случае останутся в проигрыше. Но колдуна они боялись и ненавидели, а, вот, с Трошею у них было совсем по-другому. Они уважали его как человека бывалого и не сомневались в его храбрости. Ибо у Троши на груди было навешено столько медалей, что им малограмотным даже трудно было их сосчитать. И от этого их уважение к нему, несмотря на его природное добродушие и веселость, только увеличивалось. Недаром деревенские мужики приговаривают, что больше нагружают именно ту лошадь, которая везет, так и их Троша со временем кроме кладбищенского сторожа принял на себя еще обязанности и чтеца, и свечника, и псаломщика, а так же дьячка и регента. А как только он начинал звонить в церковные колокола, то вся местная нечисть от охватывающего ее при этом страха удирала прочь из деревни, как угорелая. Но и она всем на удивление уважительно побаивалась увлеченного колокольными звонами Трошу. Никогда не пыталась над ним подшучивать и, тем более, воспользоваться его опьянением, что непременно сделала бы с любым другим мужиком или бабою. Деревенские мужики за глаза, а то и при разговоре с ним, удивлялись, зачем им нужен еще и поп, если у них уже есть мастер на все руки со светлой золотой головушкою Троша.
   - Хорошо знающий свою службу солдат никогда не полезет в пекло раньше своего времени, - приговаривал им Троша, когда ему особенно докучали с подобными разговорами, и нравоучительно добавлял. - На все воля божья.
   - Ой, вы солдаты, дети мои,
   Где ж вы подели сына моего?
   А твой сыночек семь голов сбил,
   А на восьмой свою положил, - вторили распевшемуся Троше и торопящиеся обработаться по хозяйству мужики и бабы, и кладбищенские покойники.
   Нет, что ни говори, а лучше русской, так сказать, народной песни в нашем земном мире еще ничего не придумано. Они придумывались русскими людьми не ради денег, они сочинялись ими не разумом и, тем более, не головою, а всем их изболевшимся извечной тоскою по хорошей праведной жизни сердцем. А раз так, то в них никогда не было и никогда не будет никакой фальши. И все они всегда будут не только сплачивать возле себя русских людей, но и не менее сильно овладевать всегда очень чуткими на добросердечие и душевную теплоту людскими душами. Ибо те, кто способен слушать их так, что протяжные русские песни уже получают возможность наполнять собою не только их уши и их разум, но и их сердца, уже никогда не будут способны не только на какую-то там подлость, но и даже на лихоимство. Русские народные песни всегда так сильно очищают людские сердца от всякой скверны, что их уже вполне можно рекомендовать для больных рассудком людей как лекарственное средство. И только потому, что они никогда не предназначались русскими людьми для праздного время провождения. А всегда, тревожа души и сердца слушающих их людей, стараются разбудить их разум и направить все самые лучшие стремление их душ на созидание, на непременное желание видеть вокруг себя только одни счастливые людские лица.
   И поддавшиеся этому их очарованию покойники до того забылись обо всем на свете, что даже и не заметили, как распевающий их всеобщий любимец Троша оказался от них уже совсем близко. Заметив это, они испуганно ойкнули и, поскакав со своих мест, попрятались за могильными холмиками. Но один из них оказался менее расторопным, и подоспевший Троша увидел его мелькнувший перед ним белоснежный саван.
   - Что это за безобразие!? - гневно выкрикнул рассерженный непорядком на порученном ему под надзор кладбище Троша. - Если ваш Троша немного загулял, то это еще не значит, что вам тоже разрешается немного развлечься! Немедленно разбегайтесь по своим могилам, пока я на вас и в самом деле не рассердился!
   Испуганно сжавшиеся покойники, заметив, что их Троша уже не только потерял способность здраво мыслить, но и еле стоит на ногах, умоляли небесные силы внушить ему мысль идти к себе домой. Но не так уж и просто было угомонить разбушевавшегося Трошу, особенно когда он был в сильном подпитии. Тогда его уже прямо распирало непременное желание хоть что-нибудь делать и наводить вокруг себя, как и во время службы в армии царя-батюшки, образцовый порядок.
   - Ну, и кто же из вас осмелился показаться в неположенное время на свет божий!? - гремел по всему кладбищу его рассерженный голос. - Может это ты, Степанида!? - спросил, подойдя к ее могиле, Троша. - Нет, как мне помнится, ты всегда была богобоязненной женщиною, и на такое не способна. Спи себе спокойно. И пусть это земля тебе покажется мягким пухом, - проворчал уже намного тише, но все еще недовольный, Троша.
   Отойдя от могилы Степаниды, он прошел вперед по дорожке шаткой неуверенной походкою и уткнулся своими замутившимися глазами в могилу своего бывшего дружка Трифона. Здесь он уже как бы в раздумьи немного постоял, а потом, укоризненно покачав своей буйной головушкою, недовольно буркнул:
   - Мне трудно поверить, Трифон, что это был ты....
   Но Трифон по вполне понятной причине промолчал, и Троша, снова выйдя на середину дорожки, скомандовал:
   - А ну вы все, мать вашу так, выходите строиться!
   И так как никто из покойников не захотел выполнить его команду, то он, вдохнув в себя полную грудь воздуха, попытался еще раз подчинить их своей воле:
   - Становись, неслухи! Я покажу вам, как выходить из могил и смущать чистые православные души! Попомните вы у меня! - с трудом выдавив из себя последнее слово, обеспамятевший Троша пошатнулся и свалился на песчаную дорожку.
   Чего-чего, а вот такого осторожно выглядывающиеся из-за могильных холмиков покойники от него не ожидали.
   - Как бы он совсем не убился!? - промелькнула в их обеспокоенных за него головах тревожная мысль.
   И они уже больше ни о чем, не думая, и ни о чем уже больше не беспокоясь, повыскакивали из-за укрывающих их могильных холмиков и побежали к своему Троше.
   - Слава богу, все обошлось, - проговорили с легким вздохом облегчения увидавшие, что Троша, раскинув руки на всю ширину дорожки, умиротворенно посапывает себе под нос, покойники и напустились на своего незадачливого товарища. - Это только ты один во всем виноват, недотепа! Тебе надо было только спрятаться за ближайшим могильным холмиком, а не бегать по всему кладбищу, как очумелому! Если бы ты не мешкал и вовремя скрылся из его глаз, то Троша еще сумел бы дойти до дверей своей избы! А так, что мы сейчас с ним делать-то будем!?
   На этот раз уже не смогли удержать в себе мгновенно переполнившего их всех беспокойства за общего любимца Трошу и нечестивые покойники. Побуждаемые нетерпеливым желанием хоть что-нибудь для него сделать они, не долго думая, взяли и перепрыгнули на запретную для них сторону рва. И никто не посмел упрекнуть их в нарушении молчаливого уговора. Это уже был и на самом деле исключительный случай. На кладбищенского сторожа Трошу имели равные права все покойники, независимо от того, на какой именно стороне рва они были похоронены.
   - И, действительно, что нам сейчас с ним делать-то? - сумрачно проговорил его бывший дружок Трифон. - Не можем же мы оставить его здесь, на дорожке? Скоро поднимется солнце, и оно непременно обожжет лицо и руки нашему Троше своими уже просто испепеляющими в липце месяце лучами.
   - Пить.... Хочу пить.... - прошептал сквозь сковавший его сон Троша.
   - Он просыпается! - тихонько вскрикнули отскочившие от него покойники, но, увидев, что он по-прежнему продолжает лежать неподвижно на тропинке, снова собрались около него.
   - Как мне кажется, наш Троша вчера слишком уж много употребил в себя этой проклятой медовухи, - недовольно буркнула наклонившаяся к нему Степанида, а потом, после многозначительной недолгой паузы, добавила. - Как бы он, бедовый, не умер без опохмелки-то.
   - Не умрет, - окинув недовольным взглядом жалостливую Степаниду, процедил сквозь зубы нечестивый покойник Варфоломей. - У меня найдется припасенный для своего благодетеля шкалик с этой самою медовухою.
   - У него найдется шкалик с медовухою! - злобно выкрикнул окинувший его негодующим взглядом колокольный мертвец. - И ты, мой друг, когда сегодня ночью у меня уже прямо раскалывалась после тяжелого похмелью голова, не захотел предложить этот шкалик мне!? Не захотел облегчить мне, своему другу, страдания!? Видал я при жизни на этом белом свете немало скупердяев, но с таким жмотом я встретился впервые уже только в своей загробной жизни!
   - Я всегда держу этот шкалик наготове для своего благодетеля, - угрюмо проговорил поникший Варфоломей. - И наш Троша все это время похмеляется только моими припасенными для него шкаликами. А вы думали, что это мужики предусмотрительно засовывают их ему. Как же, держи карман шире, пока дождешься от этих охламонов сочувствия и понимания, то скорее сам отправишься на наш свет. А я, пусть и не отличался при своей жизни особой добропорядочностью, но свое слово всегда крепко держу.
   - Тогда я беру свои слова насчет тебя, друг, обратно, - повинился смущенный колокольный мертвец, а отмахнувшийся от него рукою Варфоломей неторопливо зашагал в сторону своей могилы.
   И больше уже никто из присутствующих добропорядочных и нечестивых покойников не осмелился бросить ему вслед обидные слова: им всем было хорошо известно, чем он обязан Троше. Все помнили надолго запечатлевшийся в их памяти тот день, когда в связи с похоронами только что скоропостижно скончавшегося Варфоломея на кладбище собралась почти что вся деревня. Для лежащих, как им и полагается днем, в гробах покойников не было секретом, что Варфоломей при жизни был связан с нечистью. Иначе, как еще можно было объяснить то, что ему всегда во всем везло, и он изо дня в день богател все больше и больше. Догадывались об этом и много перетерпевшие от него живые, а все остальные если и подозревали о том, то до поры до времени помалкивали. Но если связь с нечистью и гарантировало решившемуся на это человеку улучшение его благосостояния, то уж от смерти она его не уберегла. Добропорядочные покойники предполагали, что к его скоропостижной кончине приложили свои поганые лапы сами связанные с ним при жизни нечистые. Так они всегда поступали с теми, кто хотел быстро обогатиться за их счет, а с выполнением данных им обещаний не торопился. Но так как прямых свидетельств об их участии в его смерти не было, то и им самим до этого тоже не было никакого дела. Каждый из живущих на земле людей заслуживает и получает в своей жизни именно то, чего он и добивается от нее своими праведными или неправедными поступками и делами. И когда не ожидающий так скоро в гости эту костлявую старуху Варфоломей испустил свой дух, то опечаленные родственники, справив по нему богатые поминки, повезли его тело, как и было во всем христианском мире принято, хоронить на кладбище. А здесь их уже поджидали обиженные при жизни Варфоломеем и те, кто догадывался или подозревал о его связи с нечистью.
   - Хороните его по ту сторону рва с нечестивцами! - выкрикнули они его родне и не позволили нанятым могильщикам вырыть для него могилу там, где хоронились добропорядочные покойники.
   - Это самое нестоящее самоуправство! - с негодованием выкрикнула им в ответ его родня. - Мы своего родича будем хоронить там, где захотим! Да, и вообще, где хоронить усопшего решает поп, а не вы, самозванцы проклятые!
   Разгневанная родня, долго не мешкая, тут же послала в деревню для принятия окончательного решения по захоронению Варфоломея за попом. Уже знающий, что в это время творится на деревенском кладбище, не желающий участвовать в их сваре поп в тщетной надежде, что все образуется само собою, не торопился со своим приходом. И все это время обе противостоящие стороны изощрялись в поливании друг друга грязными потоками накопленной ими годами грязи. И чего только не узнали за это время тихо хихикающие в своих могилах покойники о своих односельчанах. Как и следовало ожидать, скоро выяснилось, что на этом белом свете сокровенных тайн и тайных помыслов вообще не существует и в помине. Оказалось, что на самом-то деле все эти нечистоплотные дела и тайные помыслы не были таким уж большим секретом для остальных их односельчан. Они всегда были обо всем прекрасно осведомлены. Но до поры до времени бережно сохраняли все эти сведения в своей памяти, чтобы при случае заткнуть ими сварливые луженые глотки творившим все эти нечестивые дела и тайные помыслы своим близким и знакомым. И так они еще долго тешили внимательно прислушивающихся к ним покойников, обвиняя друг друга в самых неслыханных и самых чудовищных грехах. Но так как те и другие были одинаково неплохо осведомлены о неправедных делах и проступках своих противников, то они, конечно же, не могли так уж сильно смутить или удивить друг друга. Все, что было свойственно одним, было не менее желанным и для других. В общем, и в целом они друг друга стоили, и если, как говорится, повесить их на одной осине, то они друг друга не перетянули бы. Всем об этом было все хорошо известно, но об этом было не принято говорить, и считалось даже зазорным напоминать обо всем этом друг другу. И если было так принято, чтобы, несмотря на свое черное нутро, на свои недостойные хорошего человека дела, мысли и намерения, представляться перед своими односельчанами добропорядочными и богобоязненными, то все, даже сами нечистые старалась внешне показываться другим вполне приличными людьми. А то, что было у этих внешне порядочных людей за душою, то это уже почти никого не только не волновало, но и даже не интересовало.
   В какой-то мере расчеты попавшего в связи с похоронами в очень непростое положение попа, что со временем все уляжется само собою, оправдались. Ибо, как только поп вместе с благоразумно прихваченным им с собою старостою объявились на кладбище, то сворка и взаимное обвинение друг друга противостоящими сторонами мгновенно прекратились. А все усилия каждой из сторон тут же были направлены на убеждения в своей правоте этих двух ключевых фигур в деревне. Но и они тоже, опасаясь вызвать неудовольствие у тех и у других одновременно, и тогда уж стало бы многое известно и об их самих, не торопились становиться на ту или другую сторону. Хитроумный в таких делах староста и не менее его изворотливый поп поочередно выслушивали и ту и другую стороны, со всеми соглашались и никак не могли принять хоть какое-нибудь решение. И кто знает, как долго еще пришлось бы оставаться Варфоломею не захороненным, если бы в это дело не вмешался уже тоже начинающий терять свое терпение Троша.
   - Хороните Варфоломея на моем огороде! - выкрикнул он, заглушая своим звонким голосом, возмущенные выкрики с обеих сторон, и на кладбище мгновенно установилась необходимое для такого случая согласие. И тех и других вполне удовлетворило предложение Троши. Наконец-то, получившая возможность похоронить своего родича более-менее пристойно родня тут же выкопала яму на огороде Троши и, закопав в нее тело опечаленного поднятой из-за его похорон на кладбище своркою Варфоломея, разошлась по своим домам. Так и покоится с тех пор Варфоломей с одной стороны как бы и на кладбище, но в тоже время как бы и вне кладбища.
   Эх, жизнь, наша земная человеческая жизнь. Чтобы прожить ее как подобает и как следует, приходится не только испытывать на самом себе почем фунт лиха, но и набить в течение ее на себе немало шишек. Жизнь прожить - это тебе не поле перейти. Ибо она, это наша жизнь, всегда старается заманить в сущности неплохого человека в такие труднопроходимые для него дебри, что ему уже, если и не заблудиться в ней, то отступиться вполне возможно. И здесь уже для попавшего в подобную передрягу человека самое главное не поддаваться ей, чтобы она и дальше могла затягивать его в изначально гиблую для каждого из нас трясину неверия в добро и справедливость. На то она и жизнь, чтобы постоянно испытывать нас на крепость духа и на твердость наших устремлении прожить ее так, чтобы в последствии не было не только мучительно больно за нее, но и даже стыдно. Отступившийся в жизни человек всегда может остановиться и, хотя бы после своей смерти, постараться возвратиться на праведный путь. Но для этого ему требуется понять и осмыслить все свои прежние в жизни заблуждения и, отказавшись от своего запятнанного им же самим прошлого, перейти на сторону добра и света. Однако, как бы там ни было, а истинную правду приговаривают люди, утверждая, что черного кобеля никогда не отмоешь до бела. Так и у Варфоломея уже была возможность, наглядно убедившись, что его связь с нечистью, несмотря на временные его преимущества перед другими людьми, до добра не приводит, пусть и не податься в сторону добропорядочных покойников, то хотя бы не усугублять своего положения тесной дружбою с нечестивцами. Но он, побуждаемый все той же, в конце концов, оказывающейся для него просто ничтожной выгодою, снова принялся за уже приведшее его к закономерному краху старое непотребство. И так как, где-то на самом донышке его обугленной непрерывном грехопадением душе все еще оставалась крупица совести, то он с тех пор в благодарность за свое захоронение всегда держал для своего благодетеля шкалик с медовухою.
   Возвратившийся к продолжающему валяться на дорожке Троше Варфоломей, открыв кладбищенскому сторожу рот, вылил в него содержимое своего шкалика.
   - Давайте отнесем его в сторожку, - предложил Устим, когда судорожно проглотивший питье Троша, повернувшись на правый бок, задышал ровно и спокойно.
   Молча кивнувшие головами в знак своего согласия покойники бережно подняли Трошу на руки и, отнеся его в домик, уложили на полатях. Разрешенное им для предрассветных посиделок время заканчивалось, и они поторопились разойтись по своим могилам.
   Демьян Филиппович считался среди своих односельчан неплохим охотником, и все в деревне знали, что у него всегда имеется на продажу или на обмен свежее мясо. В его маленькой избушке на стене всегда висел лук и заполненный стрелами с острыми железными наконечниками колчан. Висел для приходящих в избушку односельчан, а не для охоты. По правде, говоря, Демьян и сам был не очень-то уверенный в том, что сможет попасть из него в бросающегося при виде охотника из стороны в сторону зайца или хотя бы в куропатку. Да, и зачем ему было утруждать себя преследованием уже привыкшей опасаться человека дичи, если он мог оборотиться в волка и выслеживать в предрассветные часы по запаху уснувшего в укромном местечке зайца или придремавшего поросенка дикого кабана. С более крупной дичью оборотень не связывался: с ней и хлопот намного больше, к тому же, она могла за себя и постоять. Вот и сегодня проснувшийся еще задолго до наступления рассвета оборотень осторожно, чтобы не потревожить лежащую возле него жену, сполз с полатей и зашлепал босыми ногами по глиняному полу к выходу из избы. Потихонечку отворив и закрыв за собою дверь, он, как и был, в одной нательной рубахе неторопливо прошел по своему подворью, а потом, юркнув в ближайшие кусты, остановился возле устроенного им в них тайника. Сняв с себя рубаху и положив ее вместе с прихваченной им одеждою в тайник, он, оборотившись волком, побежал в лес на охоту. Выпавшая в это утро буйная роса ясно указывало оборотню на следы только прошедших по лесной тропе вставших намного раньше оборотня животных. Но они его не интересовали. Оборотень, уже по собственному опыту зная, как нелегко бодрствующее животное догонять и как потом с ним непросто справиться, старательно принюхивался к переполняющим лес запахам. И необычайно острое в волчьем облике обаяние его не подвело и на этот раз. Оборотню не пришлось слишком долго бегать по лесу и скоро он, перегруженный добычею, снова возвратился к тайнику. Лесная утренняя прогулка не утомляла резвого и сильного оборотня, она его только немного взбодрила. Довольно заурчавший волк, приняв человеческий облик, только потянулся за оставленной им в тайнике одеждою, но, как оказалось, его там дожидался незваный гость. Затаившийся в его тайнике смертельно напуганный заяц не стал дожидаться, когда оборотень опомнится, а, выскользнув из рук не ожидавшего застать его там Демьяна, побежал в сторону ржаного поля.
   - Будь ты неладен, негодник! - зло выкрикнул ему вслед осерчавший оборотень и, оборотившись в волка, помчался за испуганно попискивающим зайцем.
   Спасающий свою собственную жизнь, заяц бежал изо всех сил. Стараясь ввести в заблуждение погнавшегося за ним оборотня, он раз от раза, прыгая в ту или иную сторону, резко менял направление своего бега. Но уже хорошо знакомый с такими его повадками Демьян не давал ему возможности ввести себя в заблуждение, а, мгновенно разгадывая все его уловки, становился к преследуемому им зайцу все ближе и ближе. И, вот, когда между ними уже оставалось всего лишь несколько аршин, оборотень прыгнул. Однако убегающему от него зайцу каким-то образом все же удалось снова выскользнуть из-под его уже готовых схватить свою законную добычу лап и, бросившись от него в сторону, выскочить на опушку леса.
   - Нет, ты не уйдешь от меня, мерзавец! - вскричал продолживший его преследование взбешенный очередной своей неудачею оборотень
   - А уже прямо ополоумевший от острого ощущения нависшей над ним смертельной опасности заяц со всего разгона врезался прямо в ноги бегущей в это время с громкими причитаниями в сторону деревни Марфы Сильвестровны.
   - Мало мне уже свалившейся на мою бедную голову напасти, так еще этот проклятый заяц чуть ли не отправил меня раньше времени на тот свет! - гневно выкрикнула упавшая от неожиданности подобного столкновения на землю Марфа в сторону скрывшегося во ржи зайца.
   Заяц не смог вовремя среагировать на бегущую по опушке леса Марфу, а никогда ни при каких обстоятельствах не забывающий об осторожности гнавшийся за ним оборотень успел. При виде нее опомнившийся оборотень, тут же позабыв о злополучном зайце, успел резко притормозить еще в густо разросшихся на опушке леса кустах.
   - И о какой только свалившейся на нее напасти кричит эта Марфа? - подумал заинтересовавшийся оборотень и, не долго думая, тут же, повернув в сторону полоски ее ржаного поля, побежал по ее еще совсем свежему следу. - Это уже, наверное, Вавило Глебович постарался, - подумал обнаруживший во ржи так сильно перепугавший Марфу прожин оборотень, - он уже давно грозился отомстить Марфе за слишком длинный язычок ее сына.
   Внимательно обследовав сделанный колдуном во ржи прожин, оборотень, решив, что не будет лишним заодно посмотреть и на свое поле, засеменил к своей полоске. И там, к еще большему своему удивлению, обнаружил, что сегодняшней ночью кто-то входил и в его рожь тоже.
   - Кого же еще в деревне могло заинтересовать мое поле? - пробормотал вслух насторожившийся оборотень. - Не мог же Вавило Глебович замыслить что-нибудь плохое и против меня? Я же, так сказать, первейший ему друг и соратник....
   И он со всеми необходимыми в таких случаях предосторожностями, пробравшись по отчетливо видимым отпечаткам, скоро уткнулся в заломленную в его ржи закрутку.
   - Хорошо еще, что я до нее не дотронулся, - пробормотал поневоле ощутивший, как его захлестывает холодная волна страха перед этой пока еще неведомой угрожающей ему опасностью. Внимательно обследовав закрутку со всех сторон, он, конечно же, догадался, что может ожидать того, кто случайно прикоснется к ней рукою, а этими несчастными могли быть или он сам, или его жена с дочерью.
   - Ну, Ксения, погоди! Я тебе эту закрутку еще припомню! - злобно прорычал немного справившийся с охватившим его при этом ужасом оборотень и побежал к своему тайнику.
   Ему уже не надо было узнавать, кто именно закрутил на его поле эту закрутку. Уже не однажды сталкиваясь со злобно-мстительною деревенскою ведьмою Ксению, он не сомневался, что это заломленная на его поле закрутка может быть сделана только ее руками.
   Человек не только самое странное, но и самое непонятное в земном мире существо. Живет он в покое и в довольствии, тешит себя всякими заведомо несбыточными мечтами, но не торопится оставлять веками наезженную его предками колею, где все для него просто и ясно, и где он ощущает себя, как рыба в воде. Живет, и лишь изредка в своем воспаленном воображении представляет самого себя храбро преодолевающим всегда так сильно манящие его к себе трудно преодолимые препятствия, ощущая себя самым настоящим героем. При этом он прекрасно для себя осознает, что эти самые опасные для его жизни и здоровья препятствия непременно у него появятся, если он осмелится хотя бы на мгновение высунуть кончик своего не в меру любопытного носа в сторону от наезженной колеи. В стороне от колеи ему все непонятно и все не только ужасно его интригующее, но и еще более пугающее. Вне колеи играют совсем по другим правилам, чем он их для себя представляет. И вне своей колеи он уже не будет знать, с какой стороны, или из-за какого угла ему будет угрожать очередная напасть или подстерегать всегда для всех нас такая нежданная и неожиданная беда. А в своей колее он может не только все заранее рассчитать, но и с достоверной точностью предсказать самому себе, что его может ожидать в ближайшем будущем.
   Только и поэтому среди находящихся в такой колее людей преобладают так называемые умницы с трезвым практическим подходом к проживаемой ими жизни. Среди них всегда ничтожно мало проживающих так называемых безумцев, которым вечно неймется и всегда хочется перевернуть окружающую их жизнь, как можно скорее, вверх тормашками. Ибо только они одни, эти безумцы, способны время от времени до того резко изменять и перестраивать, так сказать, на другие рельсы свою собственную жизнь, совершенно неожиданно для окружающих их благоразумных людей свернув из пробитой еще их предками колеи в ту или иную от нее сторону. И совсем неудивительно, что они торопятся на подобное, по мнению большинства окружающих их людей, безумство. Ибо это взрастившая их всех колея за долгое время своего существования уже до краев наполнилась смрадной вонючей грязью от поставленных в ней с ног на голову человеческих отношений. К тому же воцарившаяся в ней злобная ненависть и узаконенные издевательства со стороны могущественной так называемой элиты над более слабыми людьми еще больше нагнетает на всем протяжении колеи обстановку нетерпимости к тем, кто не в силах постоять за себя. Подобная неблагоприятная атмосфера претит любому совестливому человеку и, тем более, подобным безумцам. Поэтому они и решаются на подобный протест, выражая тем самым свое негодование и все свое возмущение существующими в колее порядками. Они способны на такое с их стороны безумие, но во имя чего, а главное для кого!? Да, и, вообще, имеют ли они моральное право на свое безумство, на то, чтобы будоражить своими безумными поступками трезвомыслящих людей!? Подавляющее большинство окружающих этих безумцев людей им за этот их смелый поступок не только не благодарны, но и вряд ли хоть когда-нибудь смогут в полной мере понять их или оценить их ради всех жертвенность по достоинству. Да, и за что, собственно говоря, благодарить этих возмущающих всем покой безумцев, если чаще всего их непредсказуемое поведение приносит трезвомыслящим людям одни только совершенно излишние беспокойства, а то и напрасные переживания. Благородный порыв и заразительный пример этих безумцев никогда не будет поощряться подавляющим большинством сторонников прежнего, позволяющего им прожить свой век, как говорится, без сучка и задоринки, образа жизни.
   - Вот, видите, какие мы добродетельные граждане нашей колеи, - с гордостью приговаривают эти трезвомыслящие существа всем ползущим с ними рядом, с боков, спереди и сзади похожим на них тварям, старательно придерживаясь при этом ее воистину золотой в своей жизни середины.
   Благоразумные умники и на самом деле олицетворяют собою устойчивую незыблемость своей колеи, в то время как ползущие с ее левого и правого края то и дело соблазняются так ясно видимыми ими для себя и для всех остальных совершенно иными возможностями. Однако, видеть все эти возможности, соглашаться или не соглашаться с ними - это одно дело, а начать бороться за претворение их в повседневную жизнь своей колеи, или, наоборот, противодействовать им в этом, - это уже совсем другое дело. Ибо подавляющее большинство этих ползущих с краев колеи из-за своей трусости, из нежелания терять ставшую для них такою привычною и внешне кажущуюся им такою надежною колею, только и делают, что старательно мутят воду в тщетной надежде поймать в ней для себя хоть какую полудохлую рыбешку. А кое-кто из них даже осмеливается выползти на самый краешек колеи. И, оробев от непривычной для себя смелости, сидят там, сжавшись, в предчувствии какой-то непременно угрожающей им скорой беды или смертельной опасности, пока возмущенные их исключительностью истинные граждане колеи не стащат их оттуда полуживыми от страха и не забросят в какую-нибудь вонючую яму.
   - Вот, здесь вам и место, ослы безмозглые! - зло бросают этим, по их непоколебимому убеждению, отщепенцам ползущие все вперед и вперед твари.
   И наученные горьким опытом подобных смельчаков ползущие у краев их товарищи больше уже и не думают соблазняться покорять уже так ясно видимые ими и так неодолимо притягивающие их к себе вершины. Они об этом только мечтают, а раз мечтать, как говориться, не вредно, то и никем не возбраняется. Мечты, мечты, где ваша сладость, прошли мечты - осталась гадость. Так из года в год и несет на себе их всех, кажущихся самим себе такими разными и неповторимыми, а внешне совершенно одинаковых, ничем невозмутимая и ко всему равнодушная всевластная своей привычностью и непобедимая своей предсказуемостью колея. И эта властвующая над всеми живущими в ней тварями сила привычки вносит в их нищенское прозябание хоть какой-то смысл и придает им хоть какую-то слабую надежду на уверенность в завтрашнем дне. Но как бы могущественной и кажущейся бесконечно длинною не была для всех этих тварей пробиваемая ими веками в смердящей грязи серой повседневности колея, она, все равно, хоть где-нибудь да кончается и хоть когда-нибудь да обрывается. Тогда уже среди переполняющих ее тварей начинается что-то похожее на ссудный день. Засуетившись в мгновенно охватившей их всех панике, они в ужасе разбегаются по прежде их так сильно пугающим краям колеи. И найдя там для себя что-нибудь похожее на прежнюю колею, они тут же, выстраиваясь стройными колоннами, продолжают свои поползновения по еще более восхваляемой ими новой колее. Но и в ней для них не все так просто и ясно. Яростные сторонники прежнего образа жизни, воспользовавшись подходящим для этого временем, тут же изгоняют из своей среды, заставляя искать более подходящие колеи, прежних смутьянов. А сами в непоколебимой верности своим прежним привычкам изо всех сил стараются подчинить им и свою новую колею. Но она, как и прежняя их колея, бесстрастно равнодушная ко всем их начинаниям, а поэтому по истечению некоторого времени уже сама заставляет их изменять свои прежние привычки и начать приспосабливаться к тому, что она может и готова им предоставить. Вскоре, их прежняя жизнь, так же как и их прежняя колея, канет в вечность, а над смирившимися со всем этим тварями снова будет властвовать могущественная и ничем непоколебимая сила привычки, но уже совсем другой колеи.
   Выброшенный извечно непредсказуемой судьбою на обочину своей колеи Костусь сейчас находился как бы на распутье, в которую его все время загоняли то и дело складывающиеся для него неблагоприятные жизненные обстоятельства. Но, все еще подчиняясь адской привычке, он, по своему обыкновению, проснулся очень рано и сразу же ухватился за лежащее подле него волшебное зеркальце.
   - Покажи мне, милое зеркальце, вчерашнюю деревеньку, - попросил он и зеркальце, и та, охотно осветившись, высветило ему на своей поверхности деревенскую улицу с бегущей по ней пожилой женщиною. - Сделай так, чтобы я мог слышать, о чем эта женщина все время кричит, - попросил предположивший, что в понравившейся ему деревне что-то случилось, Костусь и послушное его воле зеркальце тут же озвучило ему причитание пожилой крестьянки.
   Снова оборотившийся человеком Демьян, выхватив из тайника одежду, торопливо засеменил к своей избе.
   - Вставай, лежебока! - прикрикнул он на разоспавшуюся жену. - Сколько можно прохлаждаться, или тебе неведомо, что сегодня начало жатвы!?
   - Какая это муха тебя сегодня укусила, муженек? - недовольно буркнула сладко потянувшаяся на полатях жена. - Или ты белены объелся в своем любимом лесу?
   Не без труда справившись с не очень-то желающей ему сегодня подчиняться одеждою, Демьян ухватился за висевший на стене кнут, а подумавшая, что он сейчас начнет хлестать этим кнутом ее, встревожившаяся женщина завизжала на всю избу, как недорезанная свинья:
   - Видно черничка Марфа снова не открыла тебе двери, раз ты решил выместить злость на своей перед богом и людьми законной жене!
   - Замолчи, дура! - прикрикнул на нее недовольно поморщившийся Демьян. - Мне твоя потаскушка Марфа нужна, как пятое колесо в телеге! Пока я не вернусь, чтобы мне на поле ни ногою!
   - Это почему же я не могу сходить на свое собственное поле!? - еще больше разошлась догадавшаяся, что кнут в руках мужа предназначается не для нее, жена. - Или ты, муженек, уже подарил его своей полюбовнице!?
   - Потому, дура, что на нем заломы и закрутки! - глухо прорычал даже не оглянувшийся на свою испуганно ойкнувшую жену разъяренный Демьян и, выскочив из избы, побежал в сторону деревни.
   - Беда, люди! Беда! - безостановочно орала бегущая по деревенской улице Марфа Сильвестровна.
   Напуганные разносившимися по всей деревне ее истошными выкриками встревоженные односельчане выскакивали из своих изб, но она, не останавливаясь, чтобы объяснить им причину своего сегодняшнего расстройства, бежала к своей стоящей в самой середине деревни избе. Вбежав на свое подворье, она вцепилась в рубаху выскочившего ей навстречу Иванки и затаскала его вокруг себя.
   - Так-то ты заботишься, сын, о своей все это время кормящей и одевающей тебя родимой матушке!? Так-то ты заботишься, мой ненаглядный сыночек, о своей родимой сестренке!? Мало того, что от тебя, как от мужика, по дому нет никакого проку, так ты еще решил пустить нас всех по миру!? Ты хочешь, чтобы я на старости лет выпрашивала у добрых людей себе на пропитание подачки!? - гневно выкрикивала она своему ничего непонимающему сыну.
   - Что я такого сделал, мама, что ты уже готова отказаться от своего родного сына? - спросил у нее недоумевающий Иванка. - Зачем ты позоришь меня на глазах у односельчан? Ты лучше расскажи мне о моей невольной перед тобою провинности?
   Но его тихий голос не успокоил ее, а, наоборот, только еще больше подогрел уже и так переливающееся у нее через край недовольство своим, по ее мнению, непутевым сыном.
   - Так ты, сын, оказывается у меня еще совсем несмышленыш!? И не понимаешь, что натворил твой поганый язык!? Вместо того чтобы, как полагается хорошим сыновьям, заниматься хозяйством, ты ходишь без всякого дела по деревне и суешься туда, где нет для тебя никакого дела, и куда тебя не просят! - зло выкрикивала Иванке прямо в лицо все накопившееся в ней раздражение им Марфа Сильвестровна. - Если бы я только знала, что ты народишься у меня таким непутевым, то непременно отказалась бы от тебя еще в младенчестве! Я бы отказала тебе в своем материнском молоке! Я бы не нянчилась с тобой, когда ты был еще совсем маленьким! - беспрестанно выкрикивала она заведомо обидные для своего сына слова, а побледневший то ли от испуга или от охватившего его при этом возмущения Иванко только молча отступал под напором сегодня уже не шутку разошедшейся своей матери.
   Набежавшие мужики и бабы попытались оттеснить ее от Иванки. Но не так уж и легко было им справиться с уже прямо ополоумевшею Марфою.
   Она не отпускала из своих цепких пальцев рубаху сына до тех пор, пока та, порвавшись, не сползла с плеч застывшего в оцепенении Иванки.
   - Что случилось, соседка!? Что еще натворил этот твой Иванко!? И какое это горюшко так помутило тебе головушку!? - затормошили ее бабы, но дико вращающая ничего не видящими вокруг себя глазами Марфа только тяжело вздыхала им в ответ.
   - Да, вы только посмотрите не нее, люди добрые, она, кажись, умирает! - вскричала одна из баб и плеснула ей в лицо прохладною водицею.
   Охлаждающие холодные струйки растеклись по лицу Марфы, возвращая ее бледному без единой кровиночки лицу слабый румянец.
   - Прожин, - глухо выдавила она из себя не отстающим от нее бабам
   - Прожин! - испуганно вскрикнули обступившие ее мужики и бабы. - Где ты, соседка, его могла видеть!? Не на нашем ли ржаном поле случайно!?
   - Я видела его только что в своей ржи, - еще тише проговорила опустившаяся на завалинку Марфа.
   - Видела прожин, - повторили вслед за нею ошеломленные подобным известием мужики и бабы. - Вот, беда, так беда....
   Все, что связано с хлебушком всегда было и всегда будет для русского мужика не только священным, но и достойным его поклонения. Ни перед кем не привык склонять свою голову русский мужик, а вот при встрече со своим хлебным полюшком обязательно склонит свою буйную головушку к долу. И вот на этот всегда священный для него хлебушек посмели покуситься нечестивые руки. Подобного святотатства русский мужик никогда не стерпит. Но это уже будет потом, а сейчас всех односельчан Марфы больше волновало, а что если этот, будь он навек проклят, прожин уже есть и на их полосках.
   - И больше уже ты, соседка, этот прожин не видала ни у кого!? - затормошили ее встревоженные мужики и бабы.
   Но Марфа Сильвестровна не обращала на их расспросы никакого внимания. Она медленно поднялась с завалинки и с неприязнью бросила стоящему напротив ее своему сыну:
   - Перед своими соседями и односельчанами я отказываю тебе, мой сын, в наследстве. Все мое достояние наследует вместо тебя моя дочь Любушка....
   Спохватившиеся мужики и бабы разбежались по своим избам, а еще через мгновение уже вся деревня бросилась к своим полоскам. Недовольно замычали не выгнанные на пастбище коровы, нетерпеливо завизжали все еще не накормленные свинья: всегда заботливым к ним мужикам и бабам сейчас было не до них. Уродливый призрак ужасной беды так сильно их напугал, что они, не чуя под собою ног, изо всех сил мчались к своим полоскам, чтобы как можно скорее убедиться или в ее для них реальности, или успокоить свое тревожно забившееся при подобном известии сердце. И каждый из них в глубине своей вечно всего опасающейся душе надеялся, что эта беда непременно обойдет его стороною.
   - Это твоих рук дело, стерва!? - прокричал ворвавшийся в избу Ксении Демьян и захлестал своим кнутом по ее вертлявому заду.
   - Чего тебе от меня надобно, изверг!? - заголосила ничего не понимающая Ксения и, ухватившись за кнут, попыталась вырвать его из сильных рук оборотня.
   - Никак больно!? - злорадно прорычал ничего не желающий слушать Демьян, превращаясь прямо на ее глазах в огромного волка.
   - Чем я провинилась перед тобою!? - вскрикнула ухватившаяся за кочергу Ксения.
   - Я хочу наказать тебя за заломы и закрутки! - прорычал ловко увертывающийся от ее кочерги оборотень, а потом, снова оборотившись в человека, поднял кнут и замахал им по забегавшей около печи ведьме.
   - Какие еще там заломы и закрутки!? - гневно выкрикнула ему сквозь покатившиеся их ее осветившихся адским огнем глаз слезы разъяренная Ксения.
   - На моем собственном поле, стерва! - наконец-то, снизошел до объяснений продолжающий нахлестывать ее кнутом оборотень. - Закрученные тобою на погибель всей моей семьи!
   - Так это же не я их делала, чурбан стоеросовый! - прошипела, наконец-то, все понявшая Ксения.
   - А кто же тогда мог их закрутить, если не ты, сука!? - прокричал, не веря ни одному ее слову, оборотень и опустил свой кнут.
   - Это Агафья сыграла над всеми нами скверную шутку, - мрачно пояснила ему Ксения.
   - Этого же просто не может быть!? - вскричал опешивший от ее слов оборотень. - Она даже под страхом собственной смерти не сможет такого сотворить! Или ты уже позабыло о том, что она изо всех своих сил яростно сопротивляется своей нечистой сущности!?
   - И все же это она, твоя ненаглядная добропорядочная Агафьюшка, - со злой усмешкою язвительно буркнула Ксения и рассказала утихомирившемуся оборотню об их вчерашнем разговоре.
   - В это трудно поверить, но, если я сейчас обидел тебя понапрасну, то ты уж меня извини, - глухо пробормотал укоризненно покачавший головою оборотень и, круто развернувшись, пошел к входной двери.
   - Вот, она и припомнила тебе, дорогой, твои за нею ухаживания, - насмешливо бросила вдогонку уже покидающему ее избу оборотню Ксения.
   - Братец, помоги мне увести маму домой, - попросила Иванку заплаканная Любушка.
   - Домой, - глухо пробормотал Иванка, - нет у меня больше дома, и нет у меня больше матери...
   - И о чем ты говоришь, братец, - попытала образумить его сестра. - Сам же видишь, что наша мама сейчас не в себе.... Со временем она успокоится, и все у нас снова будет по-прежнему....
   - По-прежнему, - глухо пробормотал Иванка. - Нет, больше у нас ничего по-прежнему не будет.... Сама же слышала, как она от меня отказывалась....
   Махнувший в отчаянии рукою Иванко вбежал в избу и начал лихорадочно собираться в дорогу. Он еще не знал, куда понесут его ноженьки, но больше уже он не мог оставаться в, вдруг, ставшем для него в одночасье чужим и постылым родном доме. Застрявшая в его горле комком горькая горечь заставляла его поторапливаться, а переполнившая его от отчаянной безвыходности тоска не позволяла ему вслушиваться в увещевание умоляющей его одуматься и не уходить из родного дома сестры.
   Нет и нет! Совершенно бесполезное это дело уговаривать ослепленного яростью человека одуматься и поступить наперекор возникшему у него во время этой слепой ярости желанию. И не только потому, что во время этого приступа ярости он уже не сможет прислушиваться к голосу своего рассудка, который у него, как раз, и заглушен или надежно заблокирован этим пусть и кратковременным, но необычайно сильным чувством. А только потому, что его действия, поступки и мысли в это время не поддаются никакой логике и, тем более, к увещеванию других людей. Призывы к его благоразумию, уговоры и просьбы одуматься от рокового для него шага воздействуют на него как раз в обратную сторону. Они еще больше убеждают его в том, что у него нет и, по всей видимости, уже больше не будет другого подходящего случая заставить несправедливо поступающих с ним людей в полной мере ощутить боль раскаяния, доказать им, как они ошибаются насчет его действий, поступков и намерений.
   - Пусть я умру, пусть я буду страдать, пусть лютый зверь растерзает меня в лесу, пусть гад ползучий отравит меня своим смертельным ядом, - твердил как заклинание еще более распаляющийся уговорами сестры про себя Иванко, - но я уже никогда не переступлю порога этого дома, в котором от меня отказались и лишили наследства.
   - А-а-а-а!...Это ты, змей ползучий, испоганил со своими дружками все мое поле! - вскричала при виде идущего по улице оборотня вскочившая с завалинки Марфа. И в одно мгновение, оказавшись на улице, она не только перегородила ему дорогу, но и вцепилась в рукав его рубахи.
   - Отстань от меня, дура! - прорычал и без того взбешенный оборотень и для острастки замахнулся на нее кнутом.
   - Ну, ударь меня!...Ударь меня, собака паршивая! - завопила взбешенная всем с нею сегодня случившимся Марфа. - Убей меня, тварь поганая! Выпей из меня кровушку! Мне уже, после того, как вы лишили хлебушка, все нипочем! Все равно, рано или поздно, а придется умирать голодной смертью!
   - Заткни свою пасть, дура! - злобно прошипел ей неприятно скривившийся оборотень. - Во всех своих бедах вини не меня, а своего оболтуса! А насчет моих дружков тебе лучше помалкивать, а то будет еще хуже!
   - Что может быть еще хуже, чем утрата выращенного с таким трудом хлебушка!? - воскликнула отшатнувшаяся от оборотня Марфа.
   - Жизни тебе больше в нашей деревне не будет вот что! - угрожающе прошипел ей оборотень. - И чтобы больше даже твоего звука в деревне не было слышно! Утихни, пока тебе еще только сочувствуют, а то может статься, что тебе уже будет поздно каяться в своих грехах!
   - Убивают! Убивают! - еще громче завопила Марфа при виде выскочившей из избы Любы. - Зови, доченька, людей на помощь! Спасай свою матушку от этих нехристей!
   И без того уже заведенный оборотень, сердито махнув на голосившую Марфу рукою, побежал к колдуну. То, как возможно будут реагировать мужики и бабы на кем-то сделанные сегодняшней ночью заломы и прожин во ржи, его пугала. И он, прежде чем начать хоть что-нибудь предпринимать, должен был вначале посоветоваться с Вавилом Глебовичем, который, как ему было известно, был лично ответственный перед Сатаною за все, что происходило в их деревне.
   - Будет тебе уже, матушка, будет, - тихо проговорила опечаленная всем случившимся сегодня в их доме Любушка и, подхватив Марфу под ручку, повела свою горюющую мамочку в избу.
   Отвлекшись на мать, она даже и не увидела, как выскочивший из дома Иванко торопливо засеменил к ближайшему от деревни Леску.
   - Вавило Глебович, беда! - увидев копошившегося на своем подворье колдуна, вскричал оборотень.
   Заглянувшему на обратной дороге, после встречи с Сатаною, к черничке Марфе колдуну в эту ночь еще не удалось прикорнуть, как говорится, ни одним глазом. Но и спать ему из-за нахлынувших на него после вчерашнего разговора со своим повелителем тревожных мыслей не хотелось. Вчера Сатана задал ему непростую задачку. И сейчас колдун уже просто терялся в нелегких для себя раздумьях. Да и как же ему было не расстраиваться и переживать, если он очень плохо представлял для себя, как же ему умудриться совместить эти два, никак не желающие состыковываться между собою, поручения своего скорого на суд и расправу повелителя. Он должен был по-прежнему, не привлекая внимания односельчан к подвластной ему местной нечисти, совратить с истинного пути подброшенного к этой слишком уж для него набожной Агафене сына своего повелителя.
   - Но как же мне его будет совратить, если уже прямо помешенная на воспитании своего подкидыша Агафена глаз с него не спускает? - бедовал про себя колдун и как раз в это время на его подворье ворвался всегда им нелюбимый оборотень. - И зачем только повелитель держит при себе подобную мразь? - подумал он, окидывая оборотня неприязненным взглядом.
   - Беда, Вавило Глебович, - уже намного тише повторил оборотень, и колдуну пришлось отвлечься от беспокоивших его мыслей.
   - Ну, и что там за беда, Демьян Филиппович? - лениво повернувшись в его сторону, недовольно буркнул колдун.
   - Вавило Глебович, почти все мужики и бабы сейчас на ржаном поле ищут на своих полосках заломы и закрутки, - поторопился объяснить ему оборотень.
   - В поле говоришь!? - вскрикнул вспомнивший о вчерашнем предупреждении Сатаны встревоженный колдун и потребовал от оборотня подробного отчета.
   - Сегодня утром Марфа Сильвестровна обнаружила в своей ржи прожин и подняла шум по всей деревне, - сердито бросил ему оборотень, - да, и я сам тоже обнаружил на своей полоске заломы и закрутки. Это все, кажись, твоя сестра Агафья постаралась....
   - Не выдумывай, Демьян Филиппович, - резко оборвал его недовольно нахмурившийся колдун, - Агафья не может делать во ржи прожин. Для этого нужна сила и умение колдуна, а не ведьмы.
   - Я имею в виду сделанные в моей ржи заломы и закрутки, - уточнил уже еле сдерживающийся от переполняющего его раздражения оборотень.
   Сегодня он, как говорится, на собственной шкуре испытал, к чему могут привести ранее казавшиеся ему не только смешными и забавными, но и вполне безобидными шуточки его нечистых друзей.
   - И кто же, Демьян Филиппович, доложил тебе, что эти заломы и закрутки сделала моя сестра? - язвительно заметил ни поверивший ему колдун. - Она никак не могла сотворить такое. Тебе, ведь, и самому прекрасно известно....
   - Ее заставила сделать это Ксения! - сердито бросил перебивший колдуна оборотень и рассказал ему об их вчерашнем разговоре.
   - Теперь мне уже понятно, почему она сделала эти закрутки именно в твоей ржи, - проворчал тяжело вздохнувший колдун и заторопился в сторону ржаного поля.
   Он не хотел вызывать к себе недовольство скорого на расправу с теми, кто ему не угодил, Сатаны, а поэтому сейчас был вынужден наперекор своему желанию хоть как-то исправлять допущенную им вчера оплошность.
   - И что нам сейчас делать с Агафьей? - поинтересовался засеменивший вслед за ним оборотень.
   - Это уже не мы будем решать, а мужики, - недовольно огрызнулся колдун и осекшийся оборотень больше уже не решался донимать его расспросами.
   - Зверь, а не человек, - искоса поглядывая на мрачного колдуна, негодовал про себя оборотень, - ему даже своей родной сестры не жалко.
   - Ах, боженька, и на нашем поле тоже заломы! - истошно завопила обнаружившая заломленные вчера женой старосты в ее ржи стебельки ржи Агафена и, бросившись на шею, подбежавшего к ней Филимона, забилась в неутешных рыданиях.
   - Успокой ее! А то она, чего доброго, еще больше взбудоражит уже и без того возбужденных мужиков и баб! - повелительно бросил оборотню, не останавливаясь, колдун, а сам еще быстрее зашагал к уже сбивающимся в шумную говорливую толпу своим односельчанам.
   - Не у тебя одной, Агафена Марьяновна, - притворно посочувствовал остановившийся оборотень, - и у меня тоже вся нива в заломах и закрутках. Кто-то, позавидовав выращенному нами в этом году богатому урожаю, решил испортить всем нам радость своим лихоимством....
   - И как только могла подняться рука на подобное святотатство над нашим хлебушком!? - гневно выкрикнула несчастная женщина - И кому это я могла стать поперек горла, или хоть в чем-нибудь перешла дорожку!?
   - На земле, Агафена Марьяновна, всякие есть люди, - вкрадчиво проговорил оборотень, - но ты зря не расстраивайся. Я привел с собою Вавилу Глебовича, а он-то уж знает, как с этими заломами и закрутками расправляться. Не сомневайся, что твои слезы и напрасные страдания скоро будут отомщены муками сотворившей подобное непотребство ведьмы.
   - А я, моя лапушка, сбегаю за попом, - проговорил, наконец-то, решившийся оторвать от себя свою ненаглядную женушку Филимон и засеменил в сторону церкви.
   - Пойдем, Агафенушка, к людям, - ласково проговорил ухвативший ее под локоток оборотень и повел ее к уже тревожно гудевшей толпе односельчан.
   Еще каких-то там двадцать-тридцать лет назад поселившиеся на реке Царской мужики и бабы не только не знали, но и слыхом не слыхивали о существовании на белом свете мельниц. Они не могли даже себе представить, что выращенное ими с таким трудом зерно ржи можно было сравнительно легко, а главное без особых для себя потерь, превратить в муку на выстроенной неподалеку от их деревни мельнице. До этого почти все долгие зимние вечера местные мужики и бабы проводили над доставшимися им в наследство от дедов и прадедов зернотерками. Нелегким было это требующее страшно утомительного долготерпения дело, но так сильно любимый русскими людьми во все времена хлебушек помогал им выдерживать эту воистину адскую муку. И вполне возможно, что они продолжали бы добывать себе муку подобным образом и до сих пор, если бы однажды не объявились в их затерявшейся среди дремучих лесов деревне родные братья Данила и Фома. Одно только появление в деревне этих молодых рослых красавцев внесло немало смятения в тихую и ничем особо не примечательную жизнь местных крестьян. А когда те заявили, что намереваются выстроить неподалеку от их деревни какую-то еще там мельницу, то в ответ подумавшие, что молодцы их просто разыгрывают, мужики и бабы только недоверчиво покачали головами.
   - И вы, молодцы, утверждаете, что сможете вдвоем истереть в муку все выращенное нами зерно в своих зернотерках? - насмешливо переспросили привыкшие всегда реально оценивать свои и чужие силы и возможности мужики у намеревающихся, по их мнению, повеселиться за их счет хвастунишек.
   Но те, к еще большему их недоумению, не смутились при виде того, что мужики разгадали намерения братьев посмеяться над ними. А с еще большим воодушевлением начали доказывать обступившим их мужикам и бабам, что все это для них не только возможно, но и вполне осуществимо.
   - Вот построим мы у вас свою мельницу, мужики, - сказали они не очень приветливо встретившим их крестьянам, - и вы будете привозить к нам все свое зерно на помол.
   И в доказательство правоты своих слов показали насмешливо взирающим на них мужикам и бабам принесенную ими с собою муку. Степенно приосанившиеся мужики, обнюхав ее и попробовав на вкус, снова в ответ на вопросительные взгляды молодцев недоверчиво закивали головами.
   - Вы нас обманываете, - неизменно отвечали наотрез отказывающие братьям в помощи при постройке мельницы не видящие своей при этом выгоды мужики, - мука из хлебного зерна такой белой и мягкой просто не может быть, да еще стертой так мелко. Это, молодцы, даже, несмотря на свою вкусовую схожесть с ржаным хлебушком, что-то совсем другое, пока еще нами неведомое.
   - Ну, что ж насильно, мужики, как говорится, мил не будешь, - недовольно буркнули сердито насупившиеся братья и, засучив рукава, принялись за дело.
   Наметив наиболее подходящее, по их мнению, для постройки мельницы место, они начали, используя в изобилии валяющиеся по всей округе валуны, сооружать через вытекающий из озера Жемчужного в реку Царскую ручеёк дамбу. Любопытствующие мужики часто к ним наведывались и, с охотою угощая притомившихся братьев домашним табачком, расспрашивали их и о мельнице и о действительном происхождении показанной ими в день своего прихода в деревню муки. Но всегда с приветливыми улыбками встречающие их братья упрямо стояли на правоте своих прежних слов.
   - Вот построим мы свою мельницу, мужики, - неизменно повторял при этом Фома, - и тогда уже вы сами наглядно убедитесь, что мы вас не обманываем, что мы и на самом деле можем измолоть все выращенное вами зерно в точно такую же показанную нами вам муку. А из нее уж такой вкусный выпекается хлебушек, что, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать.
   - А за то, что вы, мужики, отказали нам в помощи, наша услуга станет для вас намного дороже, - не забывал добавлять при этом недовольно морщившийся Данила.
   Но лукаво ухмыляющихся им в ответ мужиков его слова не обескураживали и, тем более, не задевали. Отшутившись в ответ ничего не значащими словами, они прощались и уходили, укоризненно покачивая своими расчетливыми головушками.
   - Эх, молодость, молодость.... Эти, бедолаги, просто не знают, куда им свою силушку девать, - с тяжелым вздохом приговаривали мужики, окидывая сочувственными взглядами снова взявшихся за работу молодцев.
   А те, не понимая и не принимая их молчаливых укоров, продолжали свою работу и, вскоре, с высоты возведенной братьями плотины уже падал на лопасти установленного ими колеса стремительный поток воды.
   - Детская игрушка, да и только, - посмеивались над торжествующими по случаю своей первой победы братьями рассудительные мужики, с удовольствием наблюдая как под напором падающего потока воды мельничье колесо начало быстро вращаться.
   А не обращающие внимания на их подшучивания братья с прежней неутомимостью принялись за сооружение каменного дома.
   - Да, вы в этих каменных хоромах в нашу студеную зимушку просто замерзнете, - попытались образумить молодцев мужики, но братья, их не слушая, продолжали работать.
   Жизнь прожить - не поле перейти, утверждают умудренные опытом долгой на земле жизни люди. И в этих простых словах заключена не только вся суть, но и весь смысл нашему земному существованию. Человеческая жизнь не так уж и часто бывает настолько благосклонна к выбранному ею неизвестно за что счастливцу, что позволяет тому прожить ее, как говориться, без сучка и задоринки. Ибо чаще всего в ходе нее человек то и дело спотыкается об мгновенно рушащие все его надежды и первоначальные намерения эти самые, будь они навек прокляты, сучки и задоринки. И именно тогда, что для всех нас особенно неприятно и невыносимо больно, когда мы уже начинаем остро ощущать каждой клеточкой своих волнующихся в ожидании скорого наступления самого для всех нас особенно желанного. Вот только и поэтому умудренные опытом долгой жизни люди никогда не позволяют заранее настраивать себя на скорый успех задуманного, а все время ожидают от неблагодарной своей земной судьбы хоть какого-нибудь подвоха. И особенно все это утверждение характерно для проживающего свою извечно к нему неблагодарную судьбу русского мужика. Так и увлеченных постройкой мельницы братьев нежданная беда подкараулила именно тогда, когда они уже ясно не только предчувствовали, но уже и видели, конец своим мытарствам и начали задумываться о своем ближайшем благополучном для них будущем. Только закончили они укладку стен своей будущей мельницы, как всего за одну ночь от них уже и камня на камне не осталось. Поначалу братья грешили на не желающих им помогать местных мужиков, однако вскоре убедились, что воздвигаемые ими стены мельницы разрушаются безо всякого видимого глазами внешнего усилия, как бы самопроизвольно.
   - Что же за напасть такая еще свалилась на наши бедные головы!? - горестно восклицали недоумевающие братья, но, несмотря на все их ухищрения, стены и дальше продолжали самопроизвольно разрушаться.
   - Это, братец, по всей видимости, дело рук здешнего водяного, - проговорил первым догадавшийся об истинной причине их несчастья Фома, - придется нам его как-то задобрить, а то эта паскуда не угомонится, пока не заставит нас отказаться от постройки мельницы
   - Наверное, братишка, ты прав, - согласно поддакнул ему Данило.
   И они, отложив в сторону лопаты и молотки, с прежним упорством принялись ловить в изобилии водившихся в округе птиц и лесных зверушек. А по ночам топили их в ручье, пытаясь таким образом заставить смириться не желающего, чтобы они строили свою мельницу в подвластных ему водах водяного. Но заупрямившегося водяного их подношения не удовлетворяли.
   - Нет, брат, по всему видно, что мы с ним договориться не сможем, - грустно пробормотал Фома, когда их очередное подношение было отвергнуто водяным, - эта паскуда требует от нас, по всей видимости, человеческой жертвы, а мы не можем пойти на смертоубийство.
   Поникший от острого осознания крушения всех их замыслов Данило ничего не ответил на слова брата и даже не покачал своею буйной головушкою, а только кивнул ею как бы в знак своего согласия.
   - Тогда завтра же мы и пойдем искать для себя более подходящее место с более покладистым водяным, - принимая его молчания за согласия, проговорил Фома и начал устраиваться на ночной отдых.
   Принявший для себя окончательное решение Фома скоро уснул, а Данило все сидел и сидел у догорающего костра, и нелегкие думы терзали и мучили его опечаленную голову. Тяжело ему было смириться, что они были вынуждены уходить из понравившейся им деревни, как говорится, не солоно хлебавши, но еще труднее ему было представлять провожающие их ехидные взгляды и насмешки этих твердолобых, по его мнению, крестьян. А в том, что они непременно посмеются над их бедою, Данило не сомневался. Вот их то, этих насмешников, он бы с удовольствием принес бы в жертву водяному. Но он, отлично для себя осознавая, что в таком случае расправа над ними будет скорою и беспощадною, старательно отгонял от себя подобные мысли. Нет, и нет, он слишком дорожил своей жизнью, чтобы решиться на подобное безумие.
   Уже и ангелы разожгли свои лампадки перед Божьим Престолом, знаменуя своим приходом наступление глубокой ночи. Обезображенная порождением Сатаны от первоженщины Евы Каином пятнистая луна тоже ярко разговелась над землею. А он все сидел и сидел, тупо уставившись на покрывающиеся легким серым налетом золы угольки, словно чего-то или кого-то поджидая. Где-то на самом донышке своей опечаленной души Данило понимал, что все его теперешние терзания просто бессмысленны, что ему лучше всего прилечь рядом с уже давно умиротворенно сопевшим Фомою и постараться забыться от тягостных дум в ночном сне. Но что-то постоянно тревожившее и все внутри него будоражащее не позволяло ему это сделать, даже, несмотря на воцарившуюся сегодня возле места ночлега братьев почти мертвую тишину и спокойствие. Он упрямо помимо своей воли все сидел возле потухшего костра и молча злился на весь мир. И у него были все основания для уже распиравшего его изнутри злобного негодования. Он со своим братом все это время работал, как проклятый, во имя своего благополучного будущего, но неожиданное вмешательство местного водяного перечеркнуло все их планы. Перечеркнуло, можно сказать, все их надежды на лучшее будущее, всю их жизнь. И при всем этом окружающий их мир остается не только бесстрастным наблюдателем, но и просто преступно равнодушным к их внутреннему состоянию, к их беде. Он не только не перевернулся вверх тормашками, но даже и река Царская не повернула вспять, а спокойно и величественно продолжала нести свои воды в сторону славного града Муродоба. И даже всегда успокаивающе действующий на него безрукий хватала, и тот не шумел, и не пугал его, яростно задувая в кронах вечно зеленых по милостивейшему божьему благословению за то, что они не подошли для крестных страданий Христа, сосен. Никто и абсолютно ничто на земле не страдало и не мучилось оттого, что им приходится уходить с этого такого удобного для постройки мельницы ручья, когда все или почти все было ими сделано для безбедной будущей жизни. Когда он, Данило, уже смог бы взять себе в жены приглянувшуюся ему в этой деревне девушку и забыться с нею, сладкою, обо всех выпавших ему в его сиротской доле страданиях. А поэтому вся окружающего его умиротворенная благопристойность сейчас казалось ему такой неестественной, что ему хотелось не просто яростно завыть на эту по-прежнему безмятежно трепетную луну. Его так и порывало залиться безумным хохотом от острого осознания собственного бессилия перед всемогущей на земле его неласковой судьбою. И он сейчас уже просто задыхался от переполняющей его злобной ненависти к этому упрямо неподдающемуся им водяному и к этим не верящим им мужикам.
   - Да пропадите вы все пропадом! - глухо выдавил он из себя, ухватившись обеими руками за уже прямо разрывающуюся от забившейся в ней горячей молодой кровушки грудь.
   Схватился, интуитивно осознавая про себя, что самопроизвольно вырвавшееся из него проклятие кем-то услышано. Это его обеспокоило, и он стал настороженно прислушиваться то к себе самому, а то к окружающему его миру, который, вдруг, непонятно почему мгновенно переменился. Угнетающее его до этого покойное умиротворение окружающего мира вдруг как бы без видимой на то причины взяло и куда-то исчезло. И как бы он сейчас не вслушивался в то, что происходит вокруг него: по всей земле уже не было и в помине, да и вряд ли хоть когда-нибудь снова будет для него, еще мгновение назад царившего на ней покойного умиротворения. И сразу же, после того как окружающий его мир лишился этого уже ставшего привычным для всех покойного умиротворения, все вокруг него, так же как и внутри него самого, тревожно загудело, предсказывая: то ли проклинаемому Данилою, то ли самому проклинающему - скорую беду. Однако, как ему сейчас казалось, это зловещее предсказание пока еще было слишком неуверенной в своих силах и возможностях. Ему казалось, что все еще можно при желании подправить и даже вообще отвратить надвигающую на землю по его вине неотвратимую беду, если будет на то его добрая воля. Но как бы он при этом не старался решить для себя самого, а что ему, собственно говоря, нужнее: то умиротворенное спокойствие или это тревожившее его сейчас предсказание скорой беды - он не мог выбрать для себя ни того и ни другого.
   Живущий на земле человек не может и не должен надолго оставаться в подобной раздвоенности своих ощущений: ибо всегда найдется хоть какая-нибудь сторонняя сила, которая воспользуется подобной ситуацией, чтобы подтолкнуть его в нужном только ей одной направлении. И она не преминула напомнить ему о себе, закружив по берегу ручья воняющим омерзительным смрадом вихрем. И эта его нестерпимо смрадная вонь помогла Даниле решиться оттолкнуться от него, не позволить закружившемуся нечестивому вихру овладеть его умом и рассудком. Остро ощутивший для себя перемену в настроении Данилы недовольно загудевший вихрь сломал несколько веточек с поросшего на берегу ручья кустарника и испарился, но не совсем, так как его нетерпеливое гудения из ушей парня не исчезало. И оно не только мешало Даниле сосредоточиться на обдумывании создавшегося неудобного положения, но и, пугая его своим нестерпимым для всякого живого человека звучанием, настойчиво подталкивало к принятию нужного вихру решения. Но уже прямо онемевший от всего, что только что с ним произошло, Данила не торопился со своим выбором. И тогда то ли на зов его проклятия или, наоборот, для противодействия этому свершившемуся проклятию вышла из Леска другая сила, которая тоже остро ощущалось встревоженным Данилою. По мере ее приближения к нему это не только волнующее, но и тревожившее его ощущение, становилось все сильнее и сильнее. Он ясно ощущал, как она становится к нему все ближе и ближе, но не мог заставить себя оглянуться на нее, чтобы встретится с нею, как говориться, лицом к лицу. И вот она уже остановилась прямо у него за спиною. Замершему в ожидании не только сильно его пугающего, но и волнующего, продолжения своих ощущений Даниле даже показалось, что он ощутил на своей спине ее учащенное дыхание.
   - Это мне просто все кажется, - тихо пробормотал вслух ни на одно мгновение не допускающий к себе даже мысли о том, что так ясно ощущаемая им сторонняя сила способно дышать, Данило.
   Но ощущение, что кто-то дышит ему в спину, не проходило. Оно заставляло Данилу неприятно ежиться, и ему все трудней становилось игнорировать эту вызывающую в нем подобные ощущение стороннюю силу, продолжать притворятся, что он ее вовсе не ощущает, а, следовательно, не знает, что она стоит у него за спиною. И тогда он, уже не торопясь, с одним только желанием поскорее избавиться от этого неприятного ему ощущения повернул в ее сторону свою голову. Повернул и еле удержался от испуганного вскрика при неожиданности увидеть, что остановившаяся у него за спиною сторонняя сила и на самом деле имело свою телесную форму. Она показалось ему одетым в лохмотья старым уродливым нищим.
   - Я ощутил тепло от твоего костра, молодец, - глухо проговорил в ответ на вопросительный взгляд Данилы нищий. - Могу ли я погреться возле него?
   Увидев вместо пугающей его сторонней силы слабого беззащитного старика, обрадованный Данило подхватил его под руку и, усадив нищего возле костра, повернулся в сторону дорожной сумы. Отломив от каравая ломоть хлебушка, он молча всунул его в дрожащую буйной дрожью старческую руку нищего.
   - Пусть будет благословенно то место, где мне подали этот хлеб, - глухо поблагодарил старик Данилу и, отламывая от ломтя маленькие кусочки, неторопливо засовывал их в свой рот.
   Присевший напротив него Данило с жалостью вглядывался в покрытые глубокими старческими морщинами черты лица несчастного нищего и размышлял про себя о смысле жизни на земле вот таких обделенных судьбою и человеческим вниманием стариков.
   - И сколько уже напрасных лишений и страданий выпало на долю этого несчастного, - горестно покачивая головою, подумал Данило, - а он все еще цепляется за свою жалкую жизнь.
   Мысленно сравнивая его и себя, он не находил между этим жалким стариком и им молодым и сильным ничего общего. Данилу только удивляло, что слепой однорукий нищий, как это виделось ему, нисколько не печалился своею неласковой судьбою. Да, и несомненная убогость нищего, по всей видимости, не слишком его угнетало. Подождав, пока старик доест ломоть хлеба, Данила напоил его ключевою водицею, и они повели между собою неторопкую беседу.
   - Нелегко тебе, дедушка, при твоей убогости жить на нашем белом свете, - негромко поинтересовался искренне сочувствующий старику Данила.
   - Жизнь и печаль, сынок, неразделимы, - пробормотал в ответ старик и, как бы пытаясь увидеть через свою слепоту поблескивающие на небесах звездочки, запрокинул свою голову вверх.
   - А этот нищий старик прав, - неожиданно подумал Данило, - пусть мы и непохожи друг на друга, но у нас имеется и немало общего. Как к нему убогому и малосильному, так и к нам молодым и сильным эта проклятая земная жизнь все время норовит повернуться своей теневой стороною. Вот и сейчас, когда только-только замелькал перед нами лучик надежды на лучшее будущее, как из-за какой-то там поганой мерзкой нечисти мы вынуждены все бросить, и уходить в непонятно еще какую ждущую нас впереди жизнь. Так, в конце концов, какая же корысть от нашей силушки и молодости, если в земной жизни мы все наподобие этого убогого слепые и беспомощны, как только что народившиеся котята. Тычемся мы в течение ее в разные стороны, не видя и не зная заранее, что нас может ожидать уже в самом ближайшем будущем, не превратятся ли все благие намерения в нашей жизни, как зачастую с ними и случается, в пыль и мерзкую грязь. Так стоит ли тогда эта заранее обреченная на совершенно напрасные мучения и страдания наша жизнь той боли, которую испытывают матери при нарождении на белый свет младенцев.
   - Дедушка, ты уже прожил долгую и, как видно, не очень-то счастливую жизнь, - тихо проговорил погруженный в свои нерадостные раздумья Данило. - Так стоила ли жизнь всех твоих первоначальных усилий, чтобы оказаться в ее конце таким искалеченным и убогим.
   - Жизнь, сынок, есть зло, которое лучше избежать, но не смертью, - даже ни на одно мгновение, не задумываясь над ответом, скороговоркою проговорил старик.
   - Но, дедушка, смерть-то как раз и является нашим окончательным избавлением от земных страданий, - возразил старику не согласный с ним Данило.
   - Смерть легка, а жизнь тяжела, - глубокомысленно пробормотал в ответ даже без тени малейшего раздражения нищий, а нетерпеливо выслушавший его Данило снова ничего не понял из заключенной в словах старика мудрости.
   - Вот тебе возьми и разговорись с человеком из скоро уходящего из нашей жизни поколения, - недовольно буркнул про себя Данило, - я с ним как два чужестранца, о чем-то между собою лепечем, а понять друг друга не можем. Он говорит со свойственной его убеленной сединою головушке загадками, а я, еще не обладая его мудростью, не могу их разгадать. А даже если бы и разгадал, то, что тогда могло измениться между нами? Разве я тогда принял бы на веру его слова? Разве дошла бы до меня тогда его правда и его мудрость? В нашей жизни человек чаще всего учится только на своих собственных ошибках и набитых в ходе нее синяках. Нет, что теперь не говори, а мы просто обречены на непонимание. Да, и вряд ли подошла бы мне его правда и его мудрость, - не пытаясь самого себя обманывать, честно признавался Данило.
   Однако, как бы там не было, но очень нелегко продолжать разговаривать с отвечающим тебе односложными фразами человеком, и их неторопкий разговор скоро иссяк.
   - Нет, что бы мы ни думали об окружающих нас людях, и как бы мы не тешили свое самолюбие, наивно предполагая, что мы сами творцы своей собственной жизни, на самом-то деле мы все в ходе нее тесно связаны между собою и во многом друг от друга зависим, - подумал Данила. - Еще час назад мы не только не подозревали о существовании друг друга, но и даже не могли знать, как же мы друг в друге нуждаемся. Нуждаемся, - повторил опешивший от пронзившего все его естество неожиданного прозрения Данило, которому было не так уж и легко поверить в то, что он молодой и сильный нуждается в этом уже немало потрепанном жизнью убогом нищем. - Нищенское существование этого старика уже больше не приносит ему былой радости, а немилосердно осыпает все более и более для него ощутимыми с каждым проживающим им днем страданиями и лишениями. Для такого убогого человека освобождение его от земных страданий вовсе не беда, а благо, предел, так сказать, его мечтаний. И он своей пусть и безвременной смертью может помочь мне, полному сил и энергии, в обретении своего земного счастья. Так может мне стоит решиться и одним махом покончить с его и моими с братом страданиями?
   Не подозревающий о черных насчет него помыслах старик только умиротворенно улыбался, а все его естество при этом дышало таким умиротворением, что на какое-то время Даниле стало даже стыдно от своих недостойных его намерений. И он, чтобы уже окончательно избавить себя от всех продолжающих его терзать сомнений, поспешил задать старику последний с тайной подоплекою вопрос:
   - Дедушка, если бы тебе предложили выбирать между жизнью и смертью, чтобы ты для себя выбрал?
   - Надо, сынок, выбирать ни жизнь или смерть, а покой, - грустно пробормотал задумавшийся о чем-то своем нищий.
   - В дополнение к своей убогости он еще и непробиваемый тупица, - с неприязнью подумал об не пожелавшем ему помочь старике неприятно поморщившийся Данило и притворно сахарным голосочком проговорил. - Дедушка, я провожу тебя на приготовленное мною место для ночного отдыха.
   - Бог не оставит тебя, сынок, своими милостями за твою доброту и ласку, - проговорил осветившийся благодарной улыбкою нищий старик, а подхвативший его под руку Данило повел его к самому краю преграждающей ручей плотины.
   - На бога надейся, а сам не плошай, - приглушил известной на Руси приговоркою свою бунтующуюся совесть Данило и, больше из желания самому отвлечься от охватившего его при этом беспокойства, спросил. - Дедушка, а что такое грех? Какая именно провинность живущего на земле человека определяется для него грехом и так уж обязательно наступает для него, после совершения греха, это неотвратимое возмездие?
   - Я знаю, сынок, только одно, что за каждым грехом обязательно следуют человеческие страдания, - с прежней невозмутимостью тихо проговорил улыбающийся соей особенной блаженной улыбкою нищий.
   - Для тебя, дедушка, земные страдания уже окончились, - шепнул криво ухмыльнувшийся Данило и столкнул его в бурлящую внизу воду, - пришла пора тебе отдохнуть от земных невзгод. Я не сомневаюсь, что ты после своих земных мытарств обязательно попадешь на небеса, и среди всей существующей там Райской благодати будешь жить радостно и счастливо....
   Однако в последнем своем утверждении его заставили усомниться высунувшиеся из воды гусиные лапки водяного, который, обхватив ими упавшего в воду старика, тут же потащил его в свое подводное логово.
   - Святой боже, огради меня от нечистого и обереги меня от зла! - вскричал пристально вглядывающийся в воду Данило, но там уже не было никаких следов от утопленного им убогого старика и ни единого говорящего о присутствии водяного признака.
   Но он еще долго всматривался в продолжающий свое стремительное течение ручей, пока овладевшие Данилою страхи не рассеялись, и не стало ему казаться, что никакого старика не было и в помине, а увиденное только что в воде ему просто привиделось.
   - Чего-чего, а вот такого просто не может быть, - тихо проговорил он, мгновенно проваливаясь в уже давно его дожидающийся ночной сон.
   Спал он в сегодняшнюю ночь тихо и покойно безо всяких там беспокоящих уснувшего человека наваждений кошмарного сна. Следующие за грехом угрызения совести еще в нем не проснулись, так что пока он, не терзаясь излишними переживаниями, спал как убитый.
   - Вставай, Данило, пора отправляться в дорогу, - разбудил его голос проснувшегося раньше его Фомы. - Уж слишком ты сегодня, брат, разоспался.... Наверное, вчера еще долго маялся у костра без сна.
   - Долго, Фома, - глухо пробормотал в ответ Данило. - И вот, что я надумал.... Не следует нам, брат, уходить отсюда с такой поспешностью. Нам следует еще раз попытаться хоть чем-то ублажить этого заупрямившегося водяного.... Может он и войдет в наше положение?
   - У меня уже нет никакой, брат, надежды на милость к нам местного водяного, - грустно пробормотал тяжело вздохнувший Фома. - Ты не думай, что мне было легко принять подобное решение? Что мне не жаль уходить, после так много уже сделанного нами, с этого ручья? Но что поделаешь, брат, раз мы пришлись не по нраву здешнему водяному? Это, скотина, уже вряд ли отстанет от нас.... Он же и дальше будет разрушать все наши труды, пока не сживет с белого света.... По моему разумению, брат, мы должны смириться и поискать для себя другое подходящее для постройки мельницы место....
   - А я утверждаю, что нам пока не следует уходить отсюда, - возразил ополоснувший свое заспанное лицо в прохладной водице Данило, - что нам следует еще раз попытаться с ним договориться. Или ты надеешься, что в других местах водяные будут более сговорчивыми? Ошибаешься, брат, все они одним миром мазаны, все они норовят выманить как можно больше у оказавшего от них в зависимости православного христианина.
   - Дело-то, брат, не в подношении, а в его цене, - напомнил Даниле неприятно скривившийся Фома. - Я не только не согласен, но и не смогу убить в угоду этой бестии человека и, тем более, губить его бессмертную душу. Нет, брат, что теперь не говори, а это дело не по мне.
   - А я, по-твоему, согласен, - огрызнулся обиженно засопевший Данило. - Попробуем договориться с ним еще раз.... Может он и вовсе не требует от нас человеческой жертвы? Может подносимые нами до этого ему животные пока еще не подошли под его взыскательный вкус?
   - Хорошо, пусть будет по-твоему - не стал с ним спорить и дальше Фома, - останемся здесь еще на одну недельку, хотя мне все это не очень-то нравиться.
   Данило только молча кивнул в ответ головою. Да, и зачем ему было что-то еще говорить, если его брат уже был согласен с его словами, но то, что он согласился с ним не сразу, что продолжал настаивать на немедленном уходе, неприятно поразило Данилу, и он начал задумывать о подлинном отношении его старшего брата к нему. А, задумавшись, он уже начал удивляться, отчего это немаловажное для него обстоятельство не волновало его еще раньше, почему он до этого не придавал его подлинным отношениям со своим братом должного значения? И сейчас послушная ему память начала выдавать ему все более удручающие его факты, как его брат манипулировал им, как заставлял своего меньшего брата безоговорочно принимать свое мнение за чистую и единственную в своем роде правду. И это не только его сейчас возмущало, но и заставляло клятвенно заверять самого себя, что в дальнейшем он уже от него подобного отношения не потерпит.
   - Впредь, я уже буду стараться жить своим собственным умом, а не соглашаться во всем со своим братом, - неустанно приговаривал про себя нахмурившийся Данило, - я заставлю Фому считаться и с моим собственным мнением по любой, встающей перед нами обоими проблеме.
   Трудно, если не сказать просто невозможно, понять и оценить для самого себя, что с человеком происходит после совершения греха. После осознания человеком своей греховности он уже больше не может оставаться прежним, а поселившийся в нем грех обязательно приносит с собою и новые ужасные для него губительные мысли. И он уже не может по собственному желанию избавить от них, предотвратив тем самым их губительные для него последствия. А совсем наоборот, они будут постоянно его изводить и все время подталкивать его к совершению нового еще более тяжелого и обременительного для живущего на земле человека грехопадения.
   Поймав в Гущаре молодого оленя, братья принесли его в жертву водяному и снова принялись за постройку будущей мельницы. С раннего утра и до позднего вечера неустанно возводили они каменные стены, а потом, свалившись на мягкие постельки, забылись в глубоких снах уставших за день людей. Первым, как всегда, проснувшийся Фома обнаружил, что стена со стороны реки осталась нетронутой, а вот со стороны озера от их вчерашней работы камня на камне не осталось.
   - Все еще не угодили этой проклятой бестии! - не удержался от ругани прохаживающий по берегу ручья Фома, а его острый глаз сразу приметил зацепившиеся за прибрежные камни какие-то жалкие лохмотья. - И как же они сюда попали!? - воскликнул от неожиданности увидеть их Фома и, вытащив лохмотья из воды, внимательно рассмотрел их. - Похоже на одеяние какого-нибудь нищего, - пронеслось в обеспокоенной неожиданной находкою голове Фомы, и он, пытаясь разгадать, как именно они попали в воду ручья, осмотрелся вокруг себя более внимательно. Так он и заметил все еще сохраняющиеся на земле отпечатки чьих-то следов. И самое странное, что эти следы не подходили ни к нему самому и ни к его брату Даниле. Обеспокоенный Фома еще раз прошелся по месту их стоянки и обнаружил еще одну еще больше удивившую особенность отпечатанных на земле следов: они все принадлежали одной ноге недавно проходившего около них человека.
   - Но кто же это прохаживался возле нас в такой сильно изношенной одежде, что здешние мужики даже постеснялись бы одеть ее на себя на работу? И почему я вижу следы только от одной его ноги, словно возле нас прохаживался одноногий калека? - размышлял занятый поисками дополнительных улик Фома и скоро обнаружил подтверждающий его догадку след от костыля. Расширив зону своих поисков, Фома обнаружил и другие ясно отпечатанные на земле следы, с помощью которых ему не доставило особого труда догадаться, с какой именно стороны подошел к ним этот пока еще неизвестные ему нежданный гость.
   - С места нашей стоянки у него всего два пути, - подумал о нежданном госте Фома, - он или ушел в деревню, или отправился на паром, чтобы переправится в село Волкогонки.
   Обеспокоенный Фома не поленился сбегать к паромщику и, расспросив его, узнал, что тот в течение двух последних месяцев не перевозил через реку ни одного нищего. На обратной дороге Фома переговорил со встретившимися ему крестьянами из деревни, но и те ничего не слышали о посещении их деревни незнакомце, причем даже таким заметным, как убогий нищий. Как бы не хотелось Фоме услышать для себя от них совсем другие известия, он был вынужден признаться себе, что дальнейшие поиски этого бедолаги ему следует продолжить на месте их стоянки.
   - Но этот недавно посетивший наше место стоянки незнакомец мог и сам упасть в воду, - тешил себя слабою надеждою не желающий верить, что его брат способен на такое злодейство, Фома. - Ведь, на краю-то плотины я не увидел никаких следов борьбы.... Но в любом случае я во имя собственного спокойствия должен убедиться в непричастности его утопления Данилы, - твердо решил про себя Фома, - а потом, когда все проясниться, мы вместе и посмеемся над моими насчет него опасениями.
   - Куда это ты запропастился с утра пораньше? - встретил его на месте стоянки недовольный возглас уже собирающегося в дорогу Данилы. - Как тебе уже известно, наш водяной не удовлетворился принесенным нами ему вчера подношением. Признаю твою, брат, правоту.... Нам здесь больше уже нечего делать.
   - А по моему разумению, ты, брат, слишком рано торопишься сдаваться, - прикинувшись ничего не понимающим, возразил брату Фома. - Ведь, не в пример предыдущим разрушениям у нас одна стена все-таки уцелела. Как видишь, сдвиг в лучшую сторону в наших отношениях с водяным хоть какой-то, но имеется.
   - Ты ошибаешься, брат, - насмешливо фыркнул ему в ответ Данило, - в этих местах, по всей видимости, обитает не один водяной. А мы сумели уговориться только с одним из них и, если нам было так трудно с ним сладить, то где уж нам справиться с остальными водяными, тем более, как мне кажется, они не очень-то между собою ладят. И нам сейчас вмешиваться в их между собою разборки почти то же самое, что оказаться между молотом и наковальней.
   - Но оленя-то мы сможет добыть и для других водяных тоже, их же в Гущаре видимо-невидимо, - не согласился с ним Фома, - так что, брат, давай не будем пороть в таком важном для нас деле горячку.
   Недовольно нахмурившийся Данило подошел к самому краю плотины и заглянул в бурлящую внизу воду.
   - Я сомневаюсь, что у нас с ними хоть что-нибудь получится, - сердито огрызнулся он в ответ на слова Фомы.
   - А я догадываюсь, в чем причина твоих, брат, сомнений, - тихо шепнул подошедший к нему Фома, - ибо стена со стороны реки сохранилось из-за утопленного тобою убогого.....
   - Какого еще убогого!? - негодующе выкрикнул притворившийся рассерженным Данило.
   А у самого в это время все внутри уже прямо замерло от страха, что Фома в ту ночь только притворялся спящим и мог подслушать его ночной разговор с вышедшим из лесной чащи к месту их стоянки нищим.
   - Того, что носил на себе вот эти лохмотья, братец, - буркнул, окидывая презрительным взглядом засмущавшегося Данилу, Фома и бросил ему прямо в лицо вытащенные им из воды лохмотья.
   - Он и на самом деле все знает! - выкрикнул про себя ужаснувшийся Данило. - А сегодняшним утром уже обо всем растрепал по всей деревне. Теперь мне уже отсюда живым не выбраться....
   - Ну, что молчишь, брат!? - окликнул потупившего к долу свои глаза Данилу Фома. - Как ты мог так поступить с беззащитным убогим!? Как ты решился на подобное злодеяние!?
   - Да, я сделал это, но вовсе не потому, что хотел ублажить водяного, а из одного только сочувствия к его убогости! - с вызовом выкрикнул брату Данило, у которого от распирающего в нем все внутри негодования уже просто помутился рассудок. - Я это сделал! И если ты слышал наш ночной разговор, то должен знать о его хромоте и слепоте! Зачем ему была такая жизнь, в которой он вместо радости и счастья получает в ходе ее лишь одни лишения и страдания?! Я просто из жалости к его убогости решил избавить его от напрасных страданий! И сейчас он уже, наверное, тешится своей вполне им заслуженной Райской жизнью на небесах! Я нисколько не сомневаюсь, что он не в обиде на меня за свою преждевременную смерть, а совсем наоборот, он сейчас только благодарит меня за то, что я помог ему раньше времени избавиться от земных мытарств!
   - А он просил тебя о своем освобождении от земных страданий!? - гневно выкрикнул в ответ разъяренный неподобающим поступком брата Фома. - Какое ты имел право решать за него: жить ему или умереть! Подобное решение для себя может принять лишь сам живущий на земле человек!
   - Мой брат хочет меня загубить! - пронеслась в голове Данило эта шальная мысль, вызывая в его груди дикое яростное негодование, и его руки, подчиняясь изначально заложенному во всех нас инстинкту самосохранения, помимо его воли ухватились за грудки брата и швырнули не ожидающего нападения Фому в воду.
   На то и существует в земном мире ослепляющая поддавшегося ей человека глухая ярость. Она не позволяет ему продумать все последствия от своего необдуманного поступка, а главное соизмерить возможные в этом случае для него потери с полученным в ходе ее мгновенного из него извержения моральным удовлетворением. Так и для ослепленного этой самой глухой яростью Данилы случилось самое, что ни есть в земной жизни, непоправимое. Только успела спина брата коснуться воды, как уже поджидающий подобной развязки их спора водяной тут же сгреб попавшего в его лапы Фому в охапку и потащил в свое подводное логово. Заставившая Данилу на какое-то время потерять свой рассудок слепая ярость так же мгновенно, как и возникло, улетучилось, переполняя немного пришедшего в себя молодого парня отчаянием от острого осознания скорой расплаты за две загубленные им жизни. И он уже не то, что раскаивался, а просто замер на месте от пробирающего его до костей животного страха.
   - Что же мне сейчас делать!? Как мне спастись от неминуемой расплаты за только что мною содеянное!? - задавался он казавшимися сейчас ему жизненно важными вопросами и не мог придумать для себя ничего лучшего как немедленное бегство из этой уже ставшей для него опасной деревни. - Слава богу, что я уже прямо с утра начал собираться в дорогу, - порадовался про себя удивившийся, что его совсем не опечалила смерть когда-то горячо им любимого брата, Данило и стал торопливо собирать вещи Фомы. Работа в его умелых работящих руках быстро спорилось и прошло еще совсем немного времени, как он уже был полностью готов пуститься в дальнюю дорогу.
   - Данилушка, я принесла тебе молочка попить, - окликнул его нежный бархатный голосочек вышедшей из Леска дочки паромщика.
   - Благодарствую тебя, красавица! - нарочито весело поблагодарил Данило понравившуюся ему девушку и, одним глотком осушив до верха наполненную молоком кринку, ласково погладил по склонившейся к долу ее русой головушке. - И о чем же это ты, красная девица, так закручинилась?
   - Сегодняшним утром к моему батюшке приходил твой братец, и все расспрашивал о каком-то убогом, которого в нашей деревне никто и в глаза не видел, - объяснила засмущавшаяся девушка и еще тише добавила. - Вот я и подумала, что ты тоже собираешься уходить от нас....
   - Так вот, оказывается, как обстоят мои дела, - с облегчением подумал про себя Данило, - теперь-то уж я знаю, как мне объяснить неожиданное исчезновение моего брата деревенским мужикам.
   И восприявший духом Данило, крепко обняв доверчиво прижавшуюся к нему девушку и поцеловав ее в пунцовые губки, тихо проговорил:
   - Нет, Настенька, никуда я от тебя не уйду. Это мой братец дожидался того убогого, чтобы вместе с ним уйти из деревни, а я решил остаться с тобою, ласточка ты моя.
   - Ты не обманываешь меня, Данилушка? - промолвила, смущенно теребя подол сарафана, зардевшаяся как маков цвет Настенька, а у самой глазки осветились радостным блеском.
   - Нет, душа моя, не обманываю, - успокоил ее Данило и, подхватив красную девицу на руки, закружил с нею по бережку. - Я тебя, красавица, теперь уже никому не отдам, а по осени поджидай моих сватов.
   Засмущавшаяся Настенька вырвалась из его сильных рук и, начисто позабыв о валяющейся на земле кринке, побежала в сторону своего дома.
   Этой же ночью Данила сложил все пожитки брата на срубленный им плот и, выгнав его на середину реки Царской, пустил по течению.
   - Завтра я уже с полным на то основанием объявлю всем, что мой брат, так и не дождавшись убогого нищего, отправился в дальнюю дорогу в одиночку, - пробормотал вслед быстро удаляющемуся плоту Данила.
   Вот и вся история о появлении на берегу ручья возле деревни Незнакомовки каменной мельницы. С тех пор Данилу деревенские мужики уже уважительно называют Даниилом Петровичем, но в дружбу к нему не набиваются. Да, и вообще, стараются без особой на то надобности возле пугающей их мельницы не показываются.
   - Данило! - окликнула мельника только что прибежавшая из деревни Настенька. - Нам надобно поспешить на наше поле!
   - Рано еще! - послышался из мельницы его недовольный чем-то голос.
   - Рано не рано, а на Флимоновом поле обнаружились заломы! - нетерпеливо взвизгнула Настенька.
   - И о чем ты только говоришь, душа моя, - насмешливо буркнул выходящий из мельницы Данило, - говоришь, что не повезло нашему Филимону Степановичу....
   - Хватит юродствовать! - оборвало его рассерженная Настенька. - Лучше сходить и убедиться, а есть ли и на нашем поле эти заломы и закрутки.
   - И нечего проверять, душа моя, - обнимая свою возлюбленную женушку, насмешливо буркнул в ответ Данила, - я и без проверки не сомневаюсь, что на нашем поле не только нет, но и не должно быть этих заломов и закрутков.
   - И откуда у тебя, мой муженек, такая завидная уверенность в их отсутствии на нашем поле? - проворчала вырывающаяся из его объятий Настенька. - Может, ты пользуешься еще большим уважением в деревне, чем Филимон Степанович?
   - Зато я не мешаю тем, кто эти заломы и закрутки делает, - не остался в долгу Данило и, сразу же посерьезнев, пояснил ей поподробнее причину своей уверенности. - Я еще вчера обтянул все наше хлебное поле нитками.... А теперь скажи мне: разве может проникнуть к нашей ржи хоть какая-нибудь поганая ведьма, если эта нитки свиты твоими ручками, солнышко ты мое ненаглядное.
   - Нитками? - переспросила опешившая Настенька, а потом, озадаченно хлопнув по лбу ладошкою руки, проговорила. - Ах, да, так это ты взял их у меня, а я-то думаю, куда это они могли запропаститься....
   - Сегодня, любая, мы их обратно смотаем в клубки, - добродушно проворчал Данило и, легонько шлепнув свою возлюбленную женушку по округлому бедру, поторопил. - Иди в дом, милая, и приготовь мне чего-нибудь вкусненького на завтрак.
   - Я и раньше говорила бабам, что хлебное поле будет лучше на всякий случай опахать, а они не придумали ничего лучшего, как послать эту заносчивую старостиху на полагающийся перед началом жатвы зажин, - пожаловалась мужу немного успокоенная Настенька, припоминая свой вчерашний спор с деревенскими бабами.
   - Эти безмозглые бабы выбрали такую костлявую мымру сделать зажин! - не удержался от громкого хохота развеселившийся Данило. - Или в нашей деревне больше уже не нашлось для такого дела какой-нибудь привлекательной молодки.
   - Это почему еще обязательно привлекательная молодка? - переспросила окинувшая своего мужа недоумевающим взглядом Настенька.
   - Потому, милая, что после зажина с нею можно было бы неплохо порезвиться во ржи, - не задержался с ответом сегодня не в меру развеселившийся мельник.
   - Черного кобеля никогда не отмоешь до бела, - недовольно буркнула поджавшая свои пунцовые губки Настенька, - я говорю о жизненно важных для всей деревни делах, а ему только шутки шутить.
   - Не серчай, моя любушка, - обнимая и целуя в щечку свою ненаглядную женушку, примирительно буркнул Данило, - все равно из твоего опахивания не было бы никакого проку.
   - А чем оно тебе, разлюбезный мой, не подходит? - огрызнулась обиженная его шуточками Настенька.
   - И ты, душа моя, сама не можешь догадаться об этом? - переспросил лукаво ухмыльнувшийся ей в ответ мельник.
   - Если бы знала, то не спрашивала, - с прежним неудовольствием проворчала сердито нахмурившаяся Настенька.
   - Тем, золотко мое, что для твоего опахивания в деревне уже не осталось ни одной порядочной девицы. Их всех к твоему, моя радость, сведению, уже перепортил сын твоего разлюбезного Филимона Степановича Андрейка. Так что, это твое опахивание на поверку не принесло бы деревне никакой пользы.
   - Вот и у Агафены Марьяновны тоже обнаружились на поле заломы, - с притворным вздохом проговорил оборотень окинувшим их вопросительными взглядами мужикам и бабам.
   - Да, час от часа не легче, - недовольно буркнул нахмурившийся колдун и, желая хоть как-то успокоить уже готовых в любую минуту взорваться от переполняющего их праведного гнева к осквернителям всегда святого на Руси хлебушка мужиков и баб, тихо проговорил. - Ну что ж, пойдем и посмотрим на эти заломы.
   Подойдя вместе со своими односельчанами к полоске Агафены, колдун с рекомендуемой в таких случаях осторожностью внимательно осмотрел сделанные вчерашним вечером делающей зажин старостихою заломы, и, убедившись в их безвредности, нарочито громко рассмеялся.
   - Да, разве же это заломы, Агафена Марьяновна! - насмешливо выкрикнул он хозяйке хлебного поля. - Мало того, что они заломлены по солнцу, так еще и закручены не на ту сторону, на которую крутятся настоящие заломы. Это, по всей видимости, тебя, Агафена Марьяновна, кто-то захотел за какие-то провинности немного помучить или попугать. Вот, у Демьяна Филипповича на хлебном поле действительно опасные для его жизни и здоровья заломы, а у тебя просто смех один. Эти твои заломы даже не обведены, как полагается, вокруг себя соломинками....
   Еще долго критиковал колдун неумелую попытку напугать чем-то провинившуюся Агафену неизвестного осквернителя хлебушка, а притихшие мужики и бабы старательно рассматривали заломленные соломинки и поневоле соглашались с авторитетным мнением колдуна, что они заломлены явно неумелою рукою.
   - И кому же это я в недобрый час дороженьку перешла!? - заламывала над собою руки неутешная Агафена - Разве я хоть кого-нибудь из вас, люди добрые, напрасно хулила или недобрыми словами обзывала!?
   - Нет, Агафенушка, нет, - согласно кивали в ответ головами мужики и бабы, когда на них останавливался ее переполненный болью взгляд, - ты никогда нас худым словом не встречала и никого дурным словом не обзывала....
   - А раз так, то откуда свалилась на меня такая напасть и злоба людская!? - голосила несчастная женщина.
   - А ты, Агафенушка, поищи своих супостатов среди подружек своего Андрейки, - язвительно заметил только что прибежавший на поле вампир. - Небось, он уже немало причинил напрасных беспокойств их матерям и отцам. Подобных охальников и сластолюбцев, как твой Андрейка, больше уже по всему свету со свечой ищи, не отыщешь. Не пора ли тебе его немного урезонить, а то еще хуже будет, уважаемая.
   Всем хорошо было известно, в чем именно кроется раздражения вампира сыном Агафены Андрейкою, который в последнее время начал увиваться возле его приемной дочери Елены. И многие из собравшихся на хлебном поле мужиков и баб, не желая понапрасну обижать всегда приветливую набожную Агафену, смущенно закашляли в кулаки, стараясь подавить в себе смех и скрыть появившиеся на их лицах после слов вампира ухмылки. Но были среди них и такие, которые, не скрывая возникшего в них желания: непременно воспользоваться выпавшим подходящим случаем, чтобы вволю поиздеваться над одним из самых уважаемых в деревне человеком, вторя злорадству вампира, ехидно захихикали. Однако, как бы там ни было, но все это поспособствовало некоторой разрядке нависшей над толпою возмущенных немыслимым доселе святотатством мужиков и баб взрывоопасной атмосферы. И поспешивший воспользоваться этим колдун под громкие возгласы одобрения односельчан вырвал из поля Агафены все заломленные и закрученные стебельки ржи.
   - Вот и все, - проговорил он, всем своим видом показывая односельчанам, что все разговоры насчет закруток и заломов не стоят даже выеденного яйца.
   Потом он с все той же молчаливой сосредоточенностью прошел на поле оборотня расправляться с самыми, что ни есть, настоящими заломами и закрутками. На этот раз он уже не посмеивался над якобы неумелыми руками осквернителя всегда святого на Руси хлебушка, а, прежде чем вырывать их из земельки, еще долго бубнил себе под нос полагающие в таких случаях охранные и обезвреживающие заключенное в них зло заклинания. И никто из последовавших за ним мужиков и баб не осмеливался подойти к нему поближе, чтобы хотя бы прислушаться в его негромкие слова. Они только с пристальным вниманием всматривались в каждое движение его рук и ужасались при виде засверкавших в ярком солнечном освещении адским огнем его пронзительных глаз.
   Вырвав из земли последний заключающий в себе смертельную опасность для живого человека стебелек ржи, он в бешенстве растоптал его ногами и, окинув своих односельчан пронзительным взглядом, не предложил, а повелел:
   - Все, мужики, с колдовством покончено!.... Расходитесь по домам, а там и за работу! Летний день, как вам должно быть известно - год кормит!
   - А что же мне делать с прожином на моей полоске? - возразила колдуну не согласная с ним Марфа Сильвестровна.
   - С этим прожином смогу справиться и я, - обнадежил ее подоспевший поп, - сейчас надо будет обжать его во всю длину, а вечером мы обобьем его осиновыми колышками и выжжем огнем из осиновых дров....
   Захотевший похвастаться перед прихожанами своими немалыми в этом деле познаниями поп так увлекся, что не сразу ощутил на себе тяжелый взгляд колдуна. А когда ощутил его, то от охватившего его при этом животного страха сразу же осекся, но сделал это слишком поздно. Ведь, совсем недаром приговаривают умудренные долгой на земле жизнью люди, что сказанное слово не воробей - его обратно не поймаешь. И сейчас он уже многое дал бы, чтобы мужики забыли о его неосторожных словах, но это уже было не в его власти.
   - Я пойду и помолюсь над местами заломов и закруток, - смущенно пробормотал немного пришедший в себя поп и сопровождаемый недобрым взглядом рассерженного колдуна отошел от толпы.
   Напоминание о только что пережитом всеми страхе за свой выращенный хлебушек подстегнуло всегда более восприимчивых как к радости, так и к нежданной беде, баб. И они, недовольно загомонив, потребовали от своих мужиков немедленного расследования произошедшего сегодняшней ночью и примерного наказания пока еще скрывающейся между ними поганой ведьмы.
   - Ни в коем случае нельзя прощать подобное издевательство над нашим хлебушком! - орали во всеуслышание искренне возмущенные поступком ведьмы бабы. - Если мы простим ей это святотатство сегодня, то уже завтра она может попытаться вообще сжить всех нас с белого света!
   Понимая, что он не в силах успокоить расходившихся баб, пасмурный колдун недовольно покачал головою, словно осуждая их за то, что они хотят заниматься неблагодарным делом в такой погожий денек, и молча отошел в сторону.
   - Но кто же это может быть? - тихо проговорили озабоченно зачесавшие свои затылки мужики, которые сейчас и сами не очень-то хотели заниматься этим заведомо неблагодарным делом.
   То, что настоящие заломы и закрутки обнаружились на поле оборотня, о котором уже давно между ними было плохая слава, их не сильно обеспокоило, а прожин на поле Марфы Сильвестровны, после заявления попа, они уже всерьез не воспринимали. Так или примерно так думали и рассуждали сейчас почти все деревенские мужики, однако, вслух по вполне понятным причинам они, конечно же, не решались перечить своим расходившимся бабам.
   - Куда черт не поспеет, туда он обязательно бабу пошлет! - красноречиво говорили об этом бросаемые на них недовольные мужицкие взгляды.
   Но те в ответ только вызывающе хмыкали и всем своим решительно безоговорочным видом давали им ясно понять, что сегодня не тот день, когда мужики могут безнаказанно понукать ими по своему собственному усмотрению. А какой благоразумный русский мужик осмелится спорить со своей заартачившейся бабою особенно после пережитого сегодня утреннего переполоха!? В это время ты хоть кол на ее голове чеши, все равно, она сумет его заставить сделать и поступить так, как считает правильным она, а не иначе. Русские бабы на весь мир известны своей покладистой кротостью и завидным послушанием своим, по их непоколебимому убеждению, непутевым мужьям, но наступает и в их жизни такая минута, когда их извечно непредсказуемые мужья уже просто обязаны смириться и сделать все так, как желают их дражайшие половинки.
   Из всей деревни лишь один мужик осмелился сегодня пойти против своей жены. И этим смельчаком оказался ни кто иной, как мельник. Но и он не стал грубо отгонять ее от расходившейся толпы, а просто подхватил свою отчаянно сопротивляющуюся женушку на руки и отнес к своей полоске.
   - Это дело нас не касается, - притворно строго проговорил Данило своей недовольно зашипевшей Настеньке, - а лучше бери, душа моя, серп и начинай, пока солнышко позволяет нам это делать, жать.
   Примолкшая Настенька неуверенно посмотрела в сторону бушующей людскими страстями толпы, и он, чтобы уже окончательно сломить ее недовольство, даже слегка отшлепал ее по мягкому месту.
   - Вот, бесстыжий, на глазах у всех, - взвизгнула еще больше рассердившаяся Настенька, а ее с возмущением упершиеся в лицо по-прежнему ничем невозмутимого мужа глазки вспыхнули такой бешеной яростью, что, казалось, уже были готовы прожечь его насквозь.
   - И до чего же она у меня красавица, особенно когда сердится! - воскликнул про себя залюбовавшийся ею Данила, а его лицо в это время осветилось таким трудноуловимым для постороннего человека ласковым умилением, что Настенька поневоле сменила вспыхнувший в ней гнев на милость к нему.
   Недовольство своим иногда досаждающим и ей возлюбленным мужем, словно льдинка под теплыми лучами весеннего солнышка, мгновенно испарилось, и она уже, окидывая его игривым взглядом, только проговорила с легким укором:
   - Тебе, мой ненаглядный, сейчас будет лучше всего подойти к попу и помочь ему читать над местами заломов и закруток молитвы, а то в деревне говорят, что ты нос от святой церкви воротишь.
   - Пойду, лапушка моя, пойду, - согласно закивал ей лукаво ухмыльнувшийся мельник, - но и ты, моя радость, тоже должна заранее предупреждать меня, когда задумаешь сходить к нему на исповедь.
   - И почему же я должна предупреждать тебя о своем покаянии за грехи свои перед богом! - сердито вскрикнула снова вспыхнувшая, как свечка, Настенька.
   - А потому, душенька, что я не хочу, чтобы поп помогал мне ублажать ненаглядную женушку, - то ли шутливо, то ли вполне серьезно, проговорил намекающий на вечерние исповеди охочим до молодых женщин и девушек попом Данило.
   И они, уже не опасаясь, что будут услышаны продолжающей свое расследование утреннего переполоха тревожно гудевшей толпою односельчан, громко рассмеялись.
   Недовольно насупившийся поп раскрыл библию и негромко забубнил над оскверненными нечистью местами заломов и закруток слова святой молитвы. И пусть даже они не слетали с безгрешных губ, но все же ложились целебным бальзамом на проклятую сегодняшней ночью землю, неуклонно разрушая все еще остающееся в этих местах зло. И вместе с разрушением заключающегося в них зла задергалась в нестерпимых муках и виновница этого зла прирожденная ведьма Агафья. Но так, как зло к этому времени уже было во многом ослаблено более терпимыми для творившей его нечистой души заклинаниями колдуна, то она, легко подавив в себе нещадно затерзавшую все ее несчастное тело боль, побежала на место своего ночного преступления. Она всем своим изначально нечистым нутром ясно осознавала для себя, что в это время происходит на хлебном поле, и это же ясное понимание Агафьей своей ответственности за все содеянное ночью властно потребовало от нее личного там присутствия. Понукаемая впервые овладевшей всем ее естеством своей нечистой сущностью, она бежала, не разбирая дороги, а ее узорчатый сарафан, натыкаясь на острые, как иглы, ветки, угрожающе потрескивал.
   - Где Иванко!? - выкрикнула вбежавшая в избу запыхавшаяся Марфа.
   - Он, матушка, обидевшись за твое утреннее лишение его наследства, ушел из дома, - отозвалась растирающаяся по своему раскрасневшемуся личику слезы Любушка. - И, как мне думается....
   - Не велик он, доченька, князь, чтобы обижаться на свою родимую мать! - жестко оборвала ее и без того расстроенная Марфа. - Побегает несколько деньков вдали от дома, а потом на коленях станет умолять, чтобы в дом пустили! Кто его остолопа задарма кормить и одевать будет! Бери, доченька, серп и побежали на поле спасать свой хлебушек от проклятия!
   Согласно кивнувшая головкою Любушка молча схватилась за приготовленный ею еще вчера серп и быстро засеменила вслед за своею матушкою в сторону хлебного поля.
   - Заканчивается разрешенное нам в утренние часы время, - сердито буркнул недовольно засопевший Устим, - и как же неохота снова укладываться в сырую могилу, когда в нашей деревне царит почти мертвая тишина. Поди, узнай сейчас, что там у наших потомков сегодняшним утром случилось такое из ряда вон выходящее.
   - Или ты, Устим, не видишь наступление самого подходящего для начала жатвы выращенного на поле хлебушка погожего денька!? - насмешливо выкрикнули ему с противоположной стороны кладбищенского рва. - Да, они уже все, по всей видимости, в поле!
   - Но никто из нас не только не видел, но и даже не слышал, как они уходили в поле из деревни, - возразил нечестивцам не сомневающийся, что возбужденные началом жатвы мужики и бабы при своем первом выходе в поле непременно должны были быть услышанными на кладбище Устим.
   - Долго спишь, уважаемый Устим Николаевич! - насмешливо бросил ему с другого берега довольно осклабившийся колокольный мертвец. - Все мужики и бабы убежали на хлебное поле еще до того, как вы начали просыпаться!
   - Но что им могло понадобиться на хлебном поле в такую рань, когда еще не успела обсохнуть на стебельках ржи роса - еще с большим недоумением пробормотал ничего непонимающий Устим.
   - Им, по всей видимости, очень захотелось полюбоваться на сделанные ночью ведьмою заломы и закрутки, - насмешливо бросили ему нечестивцы.
   - Заломы и закрутки на хлебном поле! - негодующе вскрикнули добропорядочные покойники. - Да, кто же это осмелился на подобное лихоимство!?
   - А это прирожденная ведьма Агафья постаралась, которую вы все так расхваливали и ставили нам в пример! - язвительно выкрикнули им с другого бережка рва
   - Чего-чего, а, вот, такого просто быть не может, - не согласились с утверждением нечестивцев добропорядочные покойники, - Агафья не такая девушка, чтобы поддаться своей нечистой сущности....
   - Она долго ей сопротивлялась, но сегодняшней ночью, не выдержав ее напора, решилась на подобное лихоимство! - взвизгнула довольно осклабившаяся еретица, которой очень нравилось, что нечистая сущность Агафьи оказалось намного сильнее, чем они раньше все об этом думали. - Я сама видела, как она делала эти самые заломы и закрутки на хлебном поле....
   - Ну, и дела! - озадаченно вскрикнули не ставшие слушать дальнейшее разглагольствование презренной еретицы добропорядочные покойники и удрученно примолкли.
   Зато обрадованные подобным известием собравшиеся на другой стороне рва нечестивцы развеселились еще больше, и они продолжили свой, как обычно, неприятно громкий оживленный разговор.
   - Что пригорюнился, друг? - язвительно заметил погрустневшему Варфоломею колокольный мертвец. - Или тебя не радует только что сообщенная еретицею сногсшибательная новость...
   - Мне не волнует ни Агафья и ни ее нечистая сущность, - сердито буркнул недовольно отмахнувшийся от него Варфоломей.
   - Тогда тебя, наверное, заботит то, что ты уже израсходовал свой шкалик с медовухою для своего благодетеля? - поинтересовался довольно осклабившийся колокольный мертвец.
   - Израсходовал, - сумрачно кивнул в ответ головою сокрушенно разведший руками Варфоломей.
   - Тогда лови! - выкрикнул бросивший ему требуемый шкалик колокольный мертвец и немного тише добавил. - И помни мою доброту.
   - Вот, спасибо, - поблагодарил уже почти радостно заулыбавшийся Варфоломей и, поймав шкалик на лету, побежал к избе кладбищенского сторожа.
   И он подоспел туда в самое время: проснувшийся Троша, не открывая своих слипшихся после тяжелого похмелья век, лихорадочно шарил возле себя руками в поисках неизвестно куда запропастившегося сегодняшним утром заветного шкалика. Вбежавший в избу Варфоломей тут же сунул так необходимый Троше сейчас для опохмелки шкалик с медовухою прямо в руку.
   - Наконец-то, ты нашелся, - проворчал с облегчением вздохнувший Троша и, выбив из шкалика пробку, с одобрительным хмыканьем осушил его до дна. - Лепота! - с удовольствием ощущая, как сильная боль в висках начала потихонечку отступать, буркнул сладко потянувшийся Троша и, соскочив с полатей, вышел из избы на свежий воздух.
   Окинув помутненными глазами начавшее подниматься над вековыми соснами и елями Гущара красное солнышко, он одобрительно крякнул, и только намерился возвратиться обратно в избу, как его внимание привлекли уже начавшие долетать и до кладбища возмущенные выкрики мужиков и баб.
   - И чего они сегодня так расшумелись? - проворчал всем своим нутром почувствовавший, что на хлебном поле творится что-то неладное, Троша.
   Он еще немного постоял, прислушиваясь к долетающим до него крикам, а потом, решительно захлопнув дверь сторожки, неторопливо зашагал в сторону встревоживших его выкриков односельчан.
   Уже не менее часа спорили и ругались между собою мужики и бабы, но так и не смогли хоть кого-либо назвать виновником их сегодняшнего утреннего переполоха. Если бы они были наедине с собою, то им не составило бы большого труда пересчитать всю возмущавшую их деревенскую нечисть по пальцам, однако при всех называть опасные для них фамилии никто из них не осмеливался. И вполне возможно, что они проспорили бы впустую и до самого вечера, если бы чей-то голос не предложил, что заломы и закрутки во ржи вполне могла сделать во время порученного ей зажина жена деревенского старосты. Предположивший подобную, ну, прямо неслыханную для всей деревни новость был очень тихим и совсем неуверенным в своей правоте, но он прозвучал для всех собравшихся мужиков и баб так оглушительно громко, словно гром грянул с небес в тихую ясную погоду. Не ожидающие от него подобной дерзости крестьяне прямо оцепенели. И прошло еще немало времени, прежде чем хоть кто-нибудь из них смог сказать хотя бы одно слово.
   - Да, чтобы отсох твой поганый язык, пустомеля! - гневно набросилась на забывшегося в своих предположениях несчастного первой опомнившаяся жена старосты.
   И кто знает, какими еще обидными словами обозвала бы она его, если бы ее не остановил подоспевший Троша.
   - Не следует так обзывать на своих односельчан, Зоя Павловна! - пристыдил он уже готовую извергнуть из себя новые и еще более изощренные ругательства жену старосты. - А прав он в своем предположении или не прав мы сейчас и разберемся сообща!
   Не стал спорить с Трошею и глубоко уязвленный подобным оскорбительным для него предположением и сам староста. Он, конечно же, и сам прекрасно осознавал, что его простушка жена далеко не подарок, что она не отличается особым умом и рассудительностью, но предположить про его жену такое изуверство - этого уже староста не мог для себя не только понять, но и принять. Однако и перечить любимицу деревни он тоже не осмеливался. Избегая еще большего скандала со своими односельчанами, староста молча уступил старшинство в расследовании Троше и больше уже не пытался, как ничего утверждать, так и ни с чем соглашаться.
   - И о чем здесь у вас сыр-бор, православные!? - окидывая пристальным взглядом притихших односельчан, потребовал ответа Троша.
   И те, захлебываясь словами и перебивая друг друга, рассказали внимательно слушающему их Троше все о причине их утреннего переполоха.
   - Теперь мне все понятно, - мрачно проговорил нахмурившийся Троша и поинтересовался у обвиняющего в осквернении хлебного поля жену старосты мужика, а на каком, собственно говоря, основании основано его предположение.
   - Так это же она вчерашним вечером делала по поручению баб на нашем поле зажин, - сердито буркнул в ответ рассерженный оскорблениями старостихи мужик и добавил. - Кто же еще, кроме нее, был последним на нашем поле.
   - Да, уважаемый, твое обвинение даже очень убедительно, его будет не так уж и легко опровергнуть, - мрачно пробормотал Троша и, обращаясь к недовольно поджавшей губы старостихе, поинтересовался. - А ты, Зоя Павловна, чем сможешь возразить на подобное обвинение? Может ты, делая вчерашним вечером зажин, видела на поле еще кого-нибудь?
   - Никого я в это время на нашем поле не видела, - зло огрызнулась Зоя Павловна, - я же не всю ночь жала всего один снопик. И я не только его жала, но и при этом шептала слова святой молитвы.... Так, где уж мне было оглядываться по сторонам....
   - С этим тоже трудно не согласиться, - согласно поддакнул ей Троша и, повернувшись к ожидающим его решения односельчанам, тихо проговорил. - Делать нечего, мужики, придется нам сегодня поочередно испытывать всех деревенских баб, начиная с Зои Павловны.
   - Так и сделаем Троша, - согласно закивали в ответ своими головами украдкой ехидно ухмыльнувшиеся мужики, которым было очень зазорно, что сегодня эти их настырные бабы взяли над ними верх. - Это, пожалуй, единственный для всех нас способ узнать, кто же это в нашей деревне занимается таким богопротивным делом.
   И они, не долго раздумывая, подхватили упирающуюся старостиху под руки, и потащили ее к озеру, а за ними, уже с явной неохотою, засеменили и затеявшие весь этот сыр-бор бабы. Кому-кому, а уж им-то было доподлинно известно, что жена старосты никакая не ведьма, и что пройти через ее унижение, возможно, придется и им самим.
   - Разве у меня нет мужа, который смог бы за меня, несчастную, заступиться!? - орала вырывающаяся из рук ведущих ее мужиков старостиха, но недовольно качавший в ответ головою староста предпочитал ни во что не вмешиваться.
   Его власть над односельчанами при подобных обстоятельствах уже ничего не значило. И он не в силах был хоть чем-то помочь своей оказавшейся в неприятной ситуации жене, так как, согласно указу мудрого царя Синеглаза, громада имела право подвергать испытанию любого заподозренного в связях с нечистью человека. И никто, несмотря на занимаемую им до этого высокую должность и немалую власть над людьми, не должен был уклоняться от подобного испытания своей добропорядочности.
   - Ничего страшного, Зоя Павловна, в такую летнюю пору не грех и искупаться, - подшучивали по дороге над нею удерживающие ее под руки парни.
   - Да, чтоб вам пусто было!? Чтобы вы в своей жизни ходили только по слепым дорожкам!? Чтобы ваше семя не плодилось!? - осыпала проклятиями задумавших сотворить с нею такое непотребство мужиков искренне возмущенная Зоя Павловна.
   Она прекрасно для себя осознавала, что не только ее дальнейшему положению в деревне, но и авторитету среди односельчан своего мужа сейчас будет нанесен ничем непоправимый ущерб, а поэтому не скупилась на проклятие заподозривших ее в связях с нечистью односельчан.
   - А мы раньше не замечали за нашей Зоей Павловной подобных способностей, - удивлялись внимательно прислушивающиеся к ее словам мужики и бабы, которые все больше убеждались, что именно она и есть самая настоящая ведьма. - Недаром говорят, что в тихом омуте черти водятся.
   - И как только наш староста ладит с такою сварливою бабою? - укоризненно покачивая своими бедовыми головушками, шушукались между собою мужики. - Что теперь не говори, но не повезло бедолаге с выбором своей половинки.... Теперь ему, если во время испытания она не окажется ведьмою, уже придется нести свой крест аж до самой смерти....
   Подведя упирающуюся жену старосты к самому глубокому берегу озера, парни опутали ее по ногам и рукам веревкою. А потом, оставив у себя достаточно длинный ее конец, чтобы успеть, если она вопреки ожиданиям камнем пойдет ко дну, вовремя вытащить ее из воды, только намерились забросить ее в воду, как выскользнувшая из их рук старостиха выкрикнула сквозь распирающие ей грудь рыдания:
   - Я видела, люди добрые!.... Видела его вчерашним вечером на хлебном поле!
   - Обождите, мужики! - остановил тут же подхвативших старостиху на руки несколько молодых сильных парней Троша.
   И те снова поставили ее перед вопрошающе глядевшими на нее односельчанами, у многих из которых пробежали при выкрике жены старосты холодные мурашки пробирающего их до самых костей животного страха. Все они ясно для себя осознавали, что уже просто ополоумевшая от ужаса и острого ощущения своей приниженности жена старосты может назвать любого из них, а потом давай доказывай своим односельчанам, что ты к этому делу не причастен. Побаивающиеся, как бы им самим не оказаться в таком унизительном для любого уважающего себе христианина положения мужики и бабы ни за что не станут прислушиваться к голосу холодного рассудка, пока не проведут испытание и воочию не убедятся в своей неправоте. Но даже и в самом благополучном для испытуемого случае, легкая тень подозрения насчет крепости его веры в бога навсегда останется в памяти односельчан, которые не преминут напомнить об этом при каждом удобном случае.
   - И кого же ты, Зоя Павловна, видела вчерашним вечером на хлебном поле? - спросил у нее Троша.
   - Я видела там его, - с трудом выдавила из себя старостиха, указывая взглядом на невозмутимо стоящего в сторонке колдуна.
   В другое время она ни за что на свете не согласилась произнести этих слов, но сегодня возведенная на нее напраслина помогла ей преодолеть страх.
   - Кого его!? - нетерпеливо переспросил ее Троша, который единственный во всей деревне не боялся колдунов и, тем более, каких-то там поганых ведьм. - Назови нам его имя.
   - Стойте! - выкрикнула до этого с бесстрастным равнодушием поглядывающая на все, что вокруг нее происходило, Агафья - Стойте, и освободите эту ни в чем не повинную женщину!
   - И чем же ты, девица, докажешь нам ее невиновность? - переспросили Агафью недоумевающие мужики.
   - Развяжите ее, и я расскажу вам, кто именно делал сегодняшней ночью во ржи заломы и закрутки, - тихо проговорила вышедшая вперед Агафья.
   Повинуясь молчаливому кивку Троши, мужики освободили старостиху от опутавшей ее веревки, и та, наконец-то, освободившись от своих мучителей, тут же набросилась с упреками на не пожелавшего ей помочь мужа.
   - Тьфу ты, какая дрянная баба! Недаром в народе говорят, что у женщины семьдесят два уха и только один козлиный дух, - сердито бросил недовольно поморщившийся Троша и прикрикнул на разошедшуюся старостиху. - Если ты, женщина, не угомонишься сама, то мы обязательно успокоим тебя холодной водицею!
   Мгновенно успокоившаяся старостиха больше уже не посмела сказать ни одного словечка, а только раз от раза бросала на провинившегося перед ней мужа гневные негодующие взгляды.
   - Ну, и кто же виновник осквернения сегодняшней ночью хлебного поля, Агафья? - спросил у нее Троша.
   - Заломы и закрутки во ржи сегодняшней ночью делала я, - тихо проговорила она, окидывая презрительным взглядом сбившуюся в отдельную кучку местную нечисть. - И мне незачем кается в том, что я делала сегодняшней ночью. Я была просто вынуждена пойти на то, что потребовала от меня моя нечистая сущность.... А теперь делайте со мною, что хотите, все равно, моя жизнь пропащая.
   Как ушатом холодной водицы облили возбужденную толпу ее негромкие слова. Притихшие мужики и бабы поначалу просто не могли поверить, что, в отличие от своего брата колдуна, приветливая и уважительная к людям Агафья могла решиться на подобное лихоимство.
   - Не возводи на себя напраслину, девонька! Это она от жалости к Зое Павловне наговаривает на себя! Такого просто не может быть! Она не способна на такое поганое дело! - послышались вокруг нее недовольные возгласы.
   - Как видишь, Агафья, люди сомневаются в твоих словах, - окидывая ее строгим укоризненным взглядом, высказал всеобщее мнение Троша. - Все знают тебя, как скромную, добрую и работящую девушку. Зачем ты наговариваешь на себя, Агафья? Кого ты хочешь прикрыть своей никому не нужной жертвенностью? Расскажи нам всю правду. Ведь, мы же не аспиды какие-то там, а добрые христиане.... Мы не способны понапрасну обидеть невиновного или случайно споткнувшегося в этой жизни человека.
   - В тихом омуте - черти водятся, - возразила ему приговоркою Агафья, - испытайте меня и убедитесь в правоте моих слов.
   - Так что будем делать, мужики? - спросил, не найдя в себе силы самому принять решения, у громады Троша.
   - Раз она сама требует испытания, то можно попробовать, - смущенно бормотали те, на которых останавливался его тяжелый вопросительный взгляд, и торопливо при этом добавляли. - Так мы намного скорее убедим ее саму в том, что она чиста перед нами, как первый весенний цветочек.
   - Пусть все будет так, как она от нас просит, - проговорил неожиданно ставшим у него хриплым голосом Троша и махнул ожидающим его решения парням.
   И те быстро окутали стоящую перед ними Агафью веревкою и, раскачав ее на руках, забросили в воду. Всего только на одно мгновение скрылась она из глаз, страстно желающих ей, чтобы она, как и полагалось в этом случае, камнем погрузилась бы в воду, односельчан, но всего через мгновение Агафья снова показалась на воде, наглядно убеждая всех в том, во что они упрямо не желали верить. Перевязанная по рукам и по ногам веревкою Агафья, словно она была невесомою, как пушинка, тихо раскачивалась на взбудораженной ее недавним падением озерной воде.
   - Ведьма, она ведьма, - негромко зашептали не ожидающие такого и даже сейчас не желающие верить своим глазам односельчане.
   - Тащите ее обратно! - хмуро бросил удерживающим конец веревки парням Троша.
   Те, подтащив Агафью к берегу, вытянули ее из воды и поставили перед примолкшими односельчанами. Но односельчане не стали набрасываться на нее с упреками и, тем более, не стали ее понапрасну оскорблять, а, опуская свои повинные головы перед ее переполненными слезами глазами, упорно молчали. Это на первый взгляд такое простое дело оказалось для них слишком уж сложным и трудноразрешимым. И кто знает, как бы повел себя на месте взявшего в свои руки расследования Троши кто-нибудь другой? Смог бы он, не медля ни секунды, тут же повелеть мужикам сжечь Агафью, как и полагалась поступать на Руси с погаными ведьмами? Но опустивший свою голову Троша так поступить с еще вчера уважаемой всеми односельчанами Агафьей, конечно же, не мог.
   - Все эти ваши испытания не стоят даже выеденного яйца! - прокричали первыми не выдержавшие нависшего над всеми гнетущего напряжения бабы. Пора кончать с этими бесполезными в летнюю пору забавами! Надо бы поспешить с уборкой хлебушка! Посмотрите, как высоко успело подняться красное солнышко!
   Может, еще все и обошлось бы для бедной Агафьи, если бы не ее брат колдун, потому что и сами мужики даже, несмотря на очевидные доказательства при ее испытании, не могли для себя принять, а главное понять, как это их всегда приветливая с ними Агафья на поверку оказалась ведьмою.
   - Такие порядочные девушки, как наша Агафья, просто не могут быть ведьмами! - как заклинание твердили про себя все деревенские парни и мужики.
   Они вполне искренне желали для себя, чтобы их жены и их подруги были похожи на красавицу Агафью, и так же вполне искренне были уверены, что многие из деревенских баб и девок не годятся их Агафье даже в подметки. И то, что она на поверку оказалось ведьмою, это уже было намного выше их понимания, это уже противоречило всем бытующим среди них воззрениям на земную человеческую жизнь.
   - Ведьма она! А ведьм на Руси сжигают на костре! - негодующе выкрикнули возмущенные тем, что для изменившей своей нечистой сущности Агафьи ее ночные забавы, за которые их самих мужики непременно сожгли бы на костре, могут сойти с рук безнаказанно деревенские нечестивцы.
   А их предводитель колдун вышел вперед и, повернувшись лицом к своим односельчанам, начал взывать к их справедливости:
   - Мужики, сколько уже оскорбляющих меня ваших косых взглядов ловил я на своей спине, и кто из вас может знать, сколько я уже исстрадался из-за своей нечестивой сестрицы!? Да, я ее жалел, как может и должен жалеть брат свою сестру! Я скрывал от вас ее нечестивую сущность! Я покрывал направляющуюся против вас и ваших детей ее колдовскую силу! И эта моя жалость к ней обернулась, в конце концов, самой настоящей бедою для меня и для всех вас! Вы, приписывая все ее злодеяния мне, ненавидели и сторонились меня, как чумного, а ее, скрывавшуюся под маской добродетели поганую ведьму, любили и уважали! Я в своей жизни уже достаточно перетерпел из-за нее и больше не желаю быть для своей неблагодарной сестрицы козлом отпущения, ширмою, за которой она и дольше может безнаказанно творить свои нечистые дела! А поэтому сегодня я требую от вас разрешить мою беду раз и навсегда, снять с меня тот крест, который я уже долгие годы безропотно ношу на себе из-за своей подлой и коварной сестры! Я не хочу больше быть в вашей деревне страшным пугалом! Я хочу, чтобы вы все, добрые люди, приветливо улыбались мне и уважали! Я прошу вас воздать должное моей сестрице за ее перед вами преступления, а не ограничиваться из-за ложной жалости к ней полумерами!
   Закончивший свое выступление колдун протер рукавом рубахи вспотевший лоб и окинул внимательно слушающих его крестьян долгим пронзительным взглядом своих осветившихся адским огнем нечестивых глаз. Но никто из них даже и не подумал отвечать ему улыбкою. И он, как бы пристально не вглядывался в их лица, не увидел так сильно желаемого им сейчас понимания и ни одного проблеска сочувствия к его словам.
   - Черного кобеля не отмоешь добела даже и кровью напрасно загубленной его сестры! - выкрикнул кто-то из-за его спины, и он, окинув всех ненавидящим взглядам, вернулся к своим дружкам.
   Переполненное лицемерием и самым откровенным враньем выступление колдуна ни на одно мгновение не поколебала уверенности отчаянно не желающих верить очевидным фактам крестьян в нечестивой сущности любой им Агафьи, но его слова не позволили собравшимся взять и разойтись, не приняв никакого по Агафье решения.
   - Так что вы, мужики, скажете на слова Вавилы Глебовича? - глухо спросил у громады Троша.
   - У каждой ведьмы обязательно есть, пусть и небольшой, но хвостик! - выкрикнула вытолкнутая вперед колдуном Ксения, которая, зная о том, что и она ведьма, предпочла бы сегодня помалкивать. Выкрикнула и снова спряталась за спинами своих дружков.
   - Прежде чем хоть что-нибудь решать по судьбе нашей Агафьи, вначале не мешало бы окончательно убедиться, в ее нечистой сущности, - прозвучал в установившейся над толпою односельчан напряженной тишине чей-то неуверенный голос.
   И ничего не имеющий против подобной проверки Троша тут же поручил нескольким бабам сделать это. Недовольно скривившиеся бабы без особого на то желания подхватили согласную на все Агафью под руки, и повели к ближайшим кустам. Обиженно сопевшая жена старосты, не выдержав уже прямо распирающей ее изнутри злобного раздражения, выскочила вперед и, свернув из трех пальцев кукиш, направила его в спину Агафьи. И та, беспрекословно повинуясь заложенной в ней изначально нечистой сущности, тут же обернулась к ней.
   - Ведьма! Она самая, что ни есть, настоящая ведьма! - обрадовано выкрикнули при виде очередного наглядного доказательства нечистой сущности Агафьи злорадно ухмыльнувшиеся нечистые.
   - Как видно, истинную правду приговаривают русские люди, утверждая, что бог сотворил на этом белом свете два зла: бабу и козла! - догадавшись, что его безрассудная жена может вконец испортить его взаимоотношения с мужиками, громко выругался староста и, подхватив ее под руку, поволок в деревню.
   - Ее не ругать надо, а хвалить за смекалистость при разоблачении поганой ведьмы! - с возмущением выкрикнули нечистые, но на их возгласы никто из добропорядочных односельчан не обратил даже малейшего внимания.
   - А вы тем и сыты, что чужим разумом живете! - сердито бросил им в ответ Троша.
   - Вот уж, действительно, велик пень, да глупый, - вторили ему и все остальные мужики и бабы.
   - Нашли ли вы у Агафьи какой-нибудь хвостик? - спросил Троша у возвращающихся из кустов баб.
   - Нет у нее никакого хвоста, - хмуро бросили ему бабы и поторопились смешаться с толпою.
   - Ну, так что ж, мужики, раз нет у нее никакого хвоста, то и судить мы ее не вправе, - равнодушно буркнул довольно ухмыльнувшийся Троша и только намерился распустить односельчан по домам, как его остановил протестующий возглас вампира.
   - Если всех нас не удовлетворило испытание Агафьи в озерной воде, то почему же тогда нам не испытать ее еще и на кресте? - задал он резонный вопрос смутившимся мужикам.
   Делать было нечего и мужикам помимо их воли пришлось повести покорно следующей всем их указаниям Агафью к околице деревни, где был установлен для охраны от нечистой силы всех живущих в ней православных людей высокий дубовый крест.
   Побросав в суму все самое необходимое для долгой дороги, Иванка выскочил из родной избы и ноги сами его повели подальше от этой непонятной ему и трудно воспринимаемой его чистой ангельской душою жизни. Уже прямо оглушенный внезапно обрушившейся на него во всем своем уродстве воцарившейся среди его односельчан вопиющей несправедливостью, он торопливо шагал, не разбирая дороги и не очень-то задумываясь о том, а что же, в конце концов, только что с ним произошло. И уже только на выходе из Леска он, немного успокоившись, смог, наконец-то, прислушаться к неутомимо зудевшему в его голове голосу здравого рассудка.
   - И куда только ты так спешишь, парень? Разве ты уже наметил для себя хотя бы одну, пусть даже и промежуточную, цель в своей будущей заведомо пропащей жизни? - тормошил Иванку нудными вовсе ему пока не интересными вопросами внутренний голос рассудка. - А раз ты еще ничего не знаешь о своем ближайшем будущем, то тогда тебе незачем бежать неизвестно куда сломя голову. Сейчас ты должен уяснить для себя только одно, что как бы ты не торопился, тебе все равно не удастся убежать от самого себя. И даже не надейся, что впереди тебя может ожидать лучшая жизнь. В этом земном мире все уже давно донельзя перепутано и перевернуто вверх тормашками, и не в твоих слабых человеческих силах изменить его.... Смирись парень и подчинись неизбежному в твоей судьбе.....
   Внявший голосу своего рассудка Иванко остановился. И, смахнув рукавом рубахи выступивший на лбу пот, тяжело опустился на землю возле росшей неподалеку березы. Он уже оборвал давно ему опостылевшую связывающую его с не принимаемой его душою жизнью нить и сейчас, не зная к чему, а главное к кому, ему привязаться, ясно ощущал внутри себя переполняющее все его естество отчаяние и безвыходность. И пугающая его пустота мгновенно овладела не только всем его телом, но и душою. Не может и просто не должен жить человек вдали от людей. Ну, а если ему уже стало совсем невтерпеж, то тогда уже для него в этой жизни только одна дорога к веревке на шее или в омут головою, на что честная благонравная душа Иванки не могла согласиться.
   - Что же мне сейчас делать-то? На что мне решиться? - задавался про себя Иванко трудноразрешимыми вопросами, с тревогой ощущая, как цепенеет объятая скорбью в предчувствии скорой беды его и без того уже вся истерзанная душа.
   Иванко не мог долго держать в своем чистом помыслами сердце раздражительность и сжигающую его изнутри обиду на народившую и вырастившую его матушку. И он, не жалея для нее благодарных сыновних слов, самыми чистыми и самыми искренними порывами своей незлобивой и доброй души старался подыскать для себя убедительные доводы, оправдывающие брошенные сегодняшним утром ею в запальчивости обидные для него слова. Но он в одно и тоже время прекрасно для себя осознавал, что его заботливая и безо всякого на то сомнения несмотря ни на что продолжающая его любить матушка не сможет не только принять, но и даже понять для себя, всю его правду. Ее огрубевшее в нелегкой крестьянской жизни сердце уже было невосприимчивой к устремлениям его чистой от дурных помыслов души. Все в этом мире восставало против него и самым главным, а поэтому и самым жестоким, обвинителем против него было она, его родимая матушка.
   - Мама! - не без труда выдавил из себя опечаленный Иванка - И отчего это мы никак не можем понять и все простить друг другу? Почему мы все больше отдаляемся друг от друга, несмотря на наше несомненное родство, нашу привязанность и нашу любовь?
   Нет, и никогда не будет на земле ничего ужаснее разочарованию детей в своих родителях, особенно во вскормившей их материнским молоком своей родимой матушке. И сколько таких вот немых восклицаний и сетований на свою несчастную судьбу уже выслушивали от попавших в подобное положение людей всегда хорошо понимающие всех нас, нашу душевную боль и особенно нашу беспросветную печаль, наши самые верные спутники на земле и наши верные молчаливые друзья деревья. Но на этот раз накопившейся у Иванки горечи было так непомерно много, что ее уже просто не могла впитать в себя тихо зашелестевшая над ним своими мохнатыми веточками березка. Она могла только немного приглушить объявшее его в это время острое отчаяние, и он, наконец-то, оказался способным услышать нетерпеливый гул от чем-то сегодня особенно раздраженных своих односельчан
   - Что же такое особенное могло произойти в моей деревне сегодняшним утром? - пробормотал вслух не понимающий, что именно могло вывести из себя обычно всегда сдержанных и рассудительных мужиков и баб, Иванко. - Что заставило их вместо того, чтобы начинать уборку созревшего на поле хлебушка, с таким ожесточением спорить и ругаться друг с другом?
   И Иванко, неплохо для себя осознавая, что причина для такого необычного поведения его односельчан должна быть особенной и значительной, встал на ноги и медленно, словно каждый шаг давался ему с невероятным трудом, пошел на их выкрики. Нет, он не стал подходить к ним так близко, чтобы быть ими замеченным, а, спрятавшись неподалеку в густых кустиках, внимательно наблюдал за всем, что в это время происходило с его односельчанами. Он с непонятным даже для себя равнодушием вслушивался в проклятия метавшей громы и молнии на крепко удерживающих ее под руки парней жену старосты. Но, когда начали пытать во всем признавшуюся Агафью, его чистое участливое к чужой беде сердечко учащенно забилось. Его даже не трогало то, что почти все деревенские мужики и бабы, не скрываясь, выказывали сочувствие и поддержку попавшейся в сложное положение Агафье. В эти невыносимо мучительные для всех мгновения только одна его отзывчивая на чужую беду и горе душа смогла уловить и понять всю ее безвыходность и все ее отчаяние от угнетающей Агафью враждебной живому человеку нечистой сущности. И только один он мог полностью понять овладевшую Агафьей глубокую безразличность к людскому над нею суду в то время, когда она уже было осуждена на земные страдания с самого первого дня своего рождения на этот белый свет. Он понял, что даже такое ужасное для каждого живого человека наказание, как сожжение на костре, для нее означает лишь избавление от своей становящейся для нее с каждым последующим днем уже просто невыносимою зловещей судьбы. И ему, осознавшему и понявшему весь ее ужас, захотелось, крепко прижав ее к себе, все время оберегать ее не только от злых коварных людей, но и даже от нее самой. И это впервые зародившееся в нем чувство к другому человеку с каждым очередным мгновением становилось все сильнее и сильнее, пока окончательно и полностью не завладело всем его естеством. Поникшая от острого осознания всей своей безвыходности скорбная фигурка Агафьи, вызывала у наблюдающей за ней Иванки острую жалость, и ему становилось все труднее сдерживать в себе все эти уже распирающие ему грудь чувства. Но, как бы не негодовало и не печалилось его сердечко, Иванко, понимая всю бесполезность своего в это время вмешательства, с болью в сердце смотрел на ее страдания. Смотрел, переживая все происходящее сейчас с нею, наверное, даже намного больше, чем она сама. Он смотрел ничего больше вокруг себя невидящими глазами и не в силах был отвернуться или хотя бы отойти куда-нибудь подальше от ее страданий. Потому, что это уже были не ее, а его собственные страдания - терзания его чистой совестливой души. Он с затаенной радостью воспринял дающие ему надежду на окончание несчастной Агафьи, или уже его собственных, страданий слова Троши. И с суровой ненавистью напряженно вглядывался в искаженные лютой ненавистью лица всегда ему ненавистной деревенской нечисти, которые и сейчас делали и делают все от них зависящее, чтобы продлить ее, или уже ставшими его собственными, страдания. Нелегко, ох, как тяжело, переносить в этой жизни свои собственные страдания, как говориться, ни за что и ни про что, но еще во сто крат хуже, когда наблюдаешь, как страдает и мучается ни в чем, собственно говоря, не виноватый близкий тебе по духу родной человек. Переполняясь ненавистной ненавистью ко всему, что заставляло переносить эти непомерно тяжелые для любого живого человека унижения, Иванко и сам корчился в нестерпимых муках только от одного осознания своей беспомощности и своего бессилия хоть чем-то помочь понуро стоящей перед толпою своих односельчан Агафье.
   Только сейчас, попав на строгий и взыскательный суд своих односельчан, Агафья в полной мере смогла осознать для себя правоту ее все это время отчаянной борьбы с изначально заложенной в ее бренном теле нечистой сущностью. И она сейчас, не обижаясь на судивших ее людей, только радовалась тому, что не поддалась на уговоры и угрозы, старательно обливающей ее сейчас полными ушатами грязи, местной нечисти. Она радовалась и за то, что, несмотря на порою просто невыносимые мучения, она сохранила чистоту своих помыслов и все это время жила в мире и согласии со всеми окружающими ее людьми. Она готова была обнять и расцеловать всех этих искренне сочувствующих ей людей и неустанно благодарить их за понимание ее боли и за их молчаливую, но так сейчас для нее необходимую, поддержку. Она ничего не боялась и была непоколебимо уверена в том, что именно сейчас, когда односельчане узнали о ней все, она уже сможет с их помощью и дальше успешно бороться с заложенной в ней внутри нечистой сущностью. Она была не только непоколебимо уверена, но и даже ни на одно мгновение не сомневалась, что уже больше она не принесет всем им вреда, что уже больше никогда не будет для судивших ее мужиков и баб источником беды и несчастья. Так думала и надеялась на свое лучшее будущее она вплоть до сказанных вампиром роковых для нее слов. Ибо только тогда, когда они были произнесены вампиром, она позволила страху пробраться в ее изболевшуюся во время долгих и совершенно напрасных для живого человека страданий душеньку.
   Она позволила ему овладеть собою, так как знала, что, приблизившись к кресту, она уже не сможет совладать со своей нечистой сущностью. И что эта всегда глубоко ей ненавистная нечистая сущность непременно заставит ее сделать то, что будет глубоко противно и неприятно не только для нее самой, но и для всех присутствующих при ее очередном испытании мужиков и баб. Зная не понаслышке, как уважительно относятся православные люди к своим христианским символам, она уже начала сомневаться, что ей и дальше удастся сохранить благосклонность и искреннее сочувствие односельчан. Предавший ее коварный брат знал, что посоветовать сказать вампиру, чтобы его неверная их общей нечестивой сущности сестра обязательно была присуждена мужиками к сожжению на костре. Он прекрасно понимал, как, впрочем, понимает и она сама, что после подобного святотатства она уже больше не сможет рассчитывать на уважительное к ней отношение со стороны деревенских мужиков и баб. Как бы хорошо они не относились бы к ней после того, как она, побуждаемая своей нечистой сущностью, взберется задом наперед на самый верх святого для каждого русского человека креста, между ними всегда будет проходить глубокая пропасть непонимания. Они уже больше не смогут, как раньше, встречать и провожать ее приветливой улыбкою, а будут, если и не сплевывать при встрече с нею с омерзением, то уж неприязненно кривиться обязательно. А такое нелюдимое прозябания среди презирающих ее людей было для охваченной ужасом Агафьи намного страшнее самой лютой смерти.
   - Это уже будет не только моим концом, но и концом моей борьбы со своей нечистой сущностью, - тревожно пронеслось в ее опечаленной головке и ей впервые захотелось вырваться из рук держащих ее парней и убежать куда-нибудь подальше, хотя бы до ближайшего омута.
   - Что с тобою, Агафья? - с удивлением спросил уловивший это ее мимолетное движение один их держащихся за ее руки парней.
   - Я не могу и не хочу испытываться на кресте, - тихо шепнула она, - все, что произойдет со мною при подобном испытании, окажется для меня не только противным, но и опасным.
   - Не переживай понапрасну, Агафья, - пробормотал смутившийся паренек, - может, бог даст и все для тебя обойдется благополучно.
   - Не обойдется! Я же ведьма! - в отчаянии завопила упавшая на землю Агафья. - И вам лучше сжечь меня или утопить в омуте, но не заставляйте меня делать то, что будет не только неприятно мне самой, но и вам видеть это будет противно! Не заставляйте меня понапрасну мучиться и страдать! Пожалейте меня! Знайте, что, убив меня, вы только поможете мне избавиться от своей беды! Мне такая жизни, которая приносит вместо ожидаемой каждым из вас радости от счастья одни только неприятности и беды, больше не нужна!
   Взирающие на закатавшуюся по земле Агафью сердобольные бабы не выдержали и потребовали от своих мужиков скорейшего принятия по Агафье окончательного решения. Но и деревенская нечисть тоже не дремала. Не желая отпускать не смирившуюся со своей нечистой сущностью свою законную, по их мнению, жертву, они, угрожая мужикам и бабам всяческими бедами, принудили их согласиться с внешне показывающимися справедливыми требованиями местной нечисти. Тяжело вздохнувшие мужики, виновато покосившись на своих недовольно засопевших баб, подхватили Агафью под руки и потащили на околицу деревни. При виде креста, как и предполагала Агафья, ее нечестивая внутренняя сущность, взяв над нею верх, в одно мгновение преобразила ее до неузнаваемости. Больше уже не было кроткой и послушной Агафьи, больше не было и в помине именно той Агафьи, которую вплоть до сегодняшнего дня хорошо знали, любили и уважали односельчане. Она тут же превратилась в самую, что ни есть, настоящую ведьму, а когда мужики подтолкнули ее к кресту: Агафья, злобно завизжав, обхватила крест ногами и, отталкиваясь руками, в одно мгновение оказалась на самой его верхушке задом наперед. Но все это ее помешательство длилось не больше нескольких минуточек и, когда ей удалось, наконец-то, справиться с первые одержавшей в ней верх своей нечистой сущностью, она потихонечку сползла по кресту вниз и, отойдя от него подальше, забилась в громких неутешных рыданиях.
   - Вот, вам самое убедительное доказательства, что эта ваша Агафья поганая ведьма! - вскричали запрыгавшие около мужиков и баб обрадованные нечистые. - Теперь вы уже не сможете притворяться ничего не слышащими и ничего не видящими! И хватит в дальнейшем придумывать про нас всякие небылицы! Сжечь ее! Сжечь ведьму!
   Но пасмурные бабы и мужики только недовольно хмурились и, сердито отмахиваясь от них, как от надоедливых мух, окидывали вопрошающим взглядом проводящего расследование Трошу
   - Сердцем чувствуем, да, душой не понимаем! - огрызнулся от подступившей к нему нечисти Троша.
   - Братцы, да пусть Агафья хоть сто раз взберется на этот крест задом наперед, я скорее поверю, что моя жена ведьма, а не она! - неожиданно вырвалось у славившегося на всю деревню своей сварливою женою мужика. - И если вы решите сжигать нашу Агафью, то будьте так добры, сжечь вместе с нею в придачу мою жену, а то и меня самого!
   Этот его возглас отчаяния не только немного разрядил нависающую над толпою тревожную атмосферу, но и немного охладил пыл сегодня не в меру разошедшейся нечисти. И что уже было самым удивительным, так то, что на этот раз его жена не сказала ему в ответ ни одного словечка. Ее благоразумное молчание не только приятно поразила всех мужиков и баб, но и ввело в замешательство уже прямо опешившего ее мужика, который при виде такого небывалого еще в их отношениях ее смирения тут же схватился за голову и заорал на всю околицу, как очумелый:
   - Благодарствую тебя, святая Агафья за то, что ты исцелила мою ненаглядную женушку! И пусть же теперь она уже будет у меня всегда такой кроткой и послушной, как ягненок!
   Как не пытались мужики и бабы сохранять при этом на своих лицах приличествующее для судей серьезное суровое выражение, они на этот раз не сдержались и тут же залились в громком раскатистом хохоте. И всем им вторил смех, как самого мужика, так и немного позадиристее смешок чудесно исцелившейся его жены. И этот их дружный хохот не только, как всегда при этом и бывает, полностью нейтрализовал накопившееся между ними за время их споров и ругани зло, но стал предвестником самого настоящего чуда: опустившаяся на них божья благодать смягчило уже отвернувшиеся от Агафьи после увиденного ими на кресте сердца ее односельчан. А мягкие сердца, как давно это уже всем известно, никогда не проявляют излишней жестокости даже к самым опустившимся и заблудшим в нашей земной непростой жизни людям.
   - Не судьи мы ей! - все требовательнее и требовательнее зазвучали голоса не желающих выполнять за местных нечистых их же работу мужиков и баб.
   И понимающий их всех всем своим строгим, но справедливым, солдатским сердцем Троша, обернувшись к Агафье, глухо проговорил:
   - Мы отпускаем тебя, Агафья.... Бог тебе судья, а не мы.... Забирай свои пожитки и иди туда, где еще не знают о твоей беде.
   - Нет у нее никаких пожитков! - злобно выкрикнул несогласный с его решением колдун. - Эта бездельница со дня своего нарождения висела на моей шее! Это я все это время кормил и одевал ее! Так что все, что находится в моем доме, принадлежит лично мне одному!
   - Это уже твои, Вавило Глебович, со своею сестрою разборки, - недовольно бросил ему в ответ Троша и озабоченные уже совсем другим мужики, не обращая на его слова никакого внимания, начали молча расходиться по уже давно нетерпеливо поджидающим своим делам.
   Услышавшая о своей дальнейшей судьбе Агафья, низко поклонившись осудившим ее на изгнание односельчанам, неторопливо зашагала в сторону приветливо ей затемневшего Гущара. Ей так же, как и наблюдающему за нею все это время Иванко, некуда было больше спешить. Пусть она и избежала ужасной для любой другой ведьмы в случае ее разоблачения деревенскими мужиками участи, но всего лишь за эти несколько необычайно тяжелых для нее мгновений она потеряла в своей жизни все. Она потеряла не только кров и заботу о себе любящих ее людей, но и надежду на еще возможное в земной жизни для нее лучшее будущее. И вплотную подступившее к ней в связи с этим горькое отчаяние начала потихонечку вытеснять из нее онемевшей души все, что помогало ей в прежней жизни бороться с овладевшей ею нечистой сущностью, оставляя после себя глухую боль и пугающую ее пустоту. Она, понимая, что теперь уже для нее нет больше места среди этих людей, не испытывала к ним не то, чтобы злобы, но и даже хотя бы малейшего раздражения их поступком. Отвергнувшие Агафью от себя люди имели право на защиту от заключенной в ней человеконенавистной злобной силы.
   Сердобольные бабы и жалостливые к ней в этот день мужики молча проводили удаляющуюся от них Агафью сочувственными взглядами и с прежней молчаливостью разошлись по своим домам. Откуда их уже в самом скором времени должна была выманить поджидающая их на поле с налившимися за благодатное лето золотыми колосьями тучная рожь.
   - Так вот, оказывается, как привечают на земле нашего брата, - глухо пробормотал все это видевший через волшебное зеркальце в тартаре Костусь и, отложив его в сторону, с головою погрузился в свои нерадостные думы.
   Идущая в направлении Гущара Агафья уже больше не плакала. В ней уже не было не только прежней горечи и прежнего раскаяния, но и даже только еще совсем недавно заставляющая биться ее в неутешных рыданиях щемящая жгучая обида тоже куда-то, самым непонятным для нее образом, исчезла и уже больше не пыталась подчинить ее себе. Ей, без вины виноватой, уже не было больше нужды ни о ком и ни о чем беспокоится. Она уже лишилась всего того, без чего нормальная деревенская баба вообще не представляет для себя жизни. Да, она и сама в это время даже и не думала хоть о чем или о ком-нибудь заботиться. Агафья уже стала ко всему безразличной и равнодушной. И ей уже было все равно, словно внутри нее, что-то сломалось или надломилась. Она - все еще живая и еще способная ощущать на себе воздействие окружающего мира, как бы отключилась от окружающей ее жизни, превратилась в бездушного ходячего мертвеца. Она шла и шла, ничего вокруг себя не замечая, и ничто, даже самые привлекательные живописные полянки, не возбуждало в ней прежнего к себе интереса. Однако, самым странным в ее теперешних ощущениях, если их, конечно же, можно называть таковыми, было то, что у нее уже не только не возникало при этом новых мыслей и эмоций, но и она как бы полностью отрешилось от своей уже прожитой ею жизни. Агафья уже успела забыться о своей все это время ее пугающей нечистой сущности и, как оказалось, она даже чувству страха уже больше не была подвластна. Иначе, чем еще можно было объяснить такую ее неустрашимость, когда выскочивший из лесной чащи в Гущаре волк перегородил ей дорогу, а погруженная с головою в свои только ей одной известные мысли Агафья сделала вид, что его просто не замечает. Она или и на самом деле не видела волка своими широко раскрытыми глазами, или просто не придавала нависшей над нею в это время смертельной опасности большого значения. А поэтому, не став ускорять или замедлять своего неторопкого шага, смело шла навстречу уже приготовившегося к прыжку на нее глухо зарычавшему волку. Ее не испугала и ни на одно мгновения не вывела из состояния глубокой задумчивости даже попавшая в этого волка просвистевшая возле нее стрела. Она и в этом случае не только не соизволила остановиться, но и даже оглянуться с благодарной улыбкою в сторону своего защитника. Агафья уже не только не могла, но и не хотела ни на что реагировать, а, тем более, получать хоть от кого-нибудь одолжения. Она для окружающей ее жизни просто умерла, и ей сейчас приходилось только изредка удивляться, почему это ей все еще позволяется не только ходить по земле, но и при этом еще что-то для себя ощущать.
   - Зачем ты так себя измучиваешь, Агафьюшка!? - услышала она возле себя чей-то участливый голос и даже не соизволила на него ответить.
   - Зачем мне это делать, да и вообще, кому все это сейчас нужно? - лишь пронеслась в ее уже ставшей ко всему равнодушной головке и сразу же, не оставляя после себя ни одного следа, исчезло.
   Она, пусть и не держала на окружающих ее людей зла, но уже больше не верила ни в их сожаление и, тем более, в их участие.
   - В их, - передразнила она саму себя.
   Она уже больше не причисляла себя к живым людям. А может, и на самом деле она уже не была, в истинном значении этого слова, человеком!? Ведь человек - это уже не просто живая двуногая тварь. Это еще и разум, и вера, и, в конце концов, умения налаживать друг с другом отношения, учиться жить с окружающими людьми в мире и дружбе, это еще и совесть, и справедливость, и постоянная готовность к самопожертвованию во благо близких и родных людей. В нашем извечно непостоянном изменчивом мире все может быть.... Но зачем она тогда родилась и все это время жила среди людей? И за какие только неведомые ей самой провинности так жестоко подшутили над нею высшие силы!? И стоит ли тогда, вообще, верить в их, этих высших сил, добросердечность к нам, людям, и в их справедливость, если они позволяют себе такие жестокие шутки по отношению к нам, пусть в своем большинстве корыстным и вероломным, но все же живым мыслящим существам.
   Но даже и об этом Агафья уже не думала, она шла и шла только вперед, и ее, вообще, не волновало, что кто-то из прогнавших ее людей идет за нею следом. Ей уже было все равно.... Она даже не пыталась возмутиться, когда этот кто-то схватил ее за руки и сильно затряс ими. Она даже не попыталась вслушаться в произносимые этим кто-то слова утешения. Они ей были уже без надобности. И просто невозможно утешить того, кто больше уже не нуждается ни в каком утешении. Она даже не пыталась сопротивляться, когда этот кто-то насильно усадил ее на землю и начал что-то совать ей прямо в рот. Агафья медленно, словно на пробу, разжевывала засовываемое этим кто-то ей прямо в рот, и только недоумевала, почему все это ей кажется чем-то таким до боли знакомым, если она пробовала все это в своей новой жизни в первый раз. Потом этот кто-то разжег небольшой костерчик, и ей так понравились шаловливая игра язычков пламени, что Агафье захотелось попробовать их руками. И в ней впервые зародилось чувство обиды, когда этот кто-то не разрешил ей это делать. Но она не закапризничала и даже не пыталась его ослушаться, а только с каким-то еще не до конца осознанным ею сожалением смотрела на тихую игру язычков пламени. Агафья не только ничему не удивилась, но и даже не попыталась высказать своего неудовольствия, когда этот кто-то, сняв с нее верхнюю одежду, уложил ее на приготовленное им для нее мягкое ложе. Да, и зачем ей было удивляться или негодовать, если ей уже и на самом деле было все равно. Потом она еще долго лежала на ложе с открытыми глазами, стараясь не вслушиваться в то, о чем говорил ей этот кто-то, пока не забылась в глубоком сне. Сказавшееся смертельной усталостью в ее теле напряжение уходящего дня погрузило ее в такой крепкий беспробудный сон, что она даже не услышала, как рано утром этот кто-то заворочался возле нее.
   - Бедная и одинокая, такая же, как и я, - прошептал бережно укутывающий спящую Агафью в свой армяк Иванко и, подхватив с земли лук и колчан со стрелами, скрылся за вековыми деревьями.
   Задумавшись, а что же может означать показанный ему волшебным зеркальцем суд живущих на земле людей над несчастною ведьмою для него самого, Костусь не заметил, как придремал. И этот незаметно подкравшийся к нему сон удерживал в своих объятиях утомленного вчерашними событиями Костуся так долго, что он проснулся уже только ближе к обеду.
   - Принцесса мною еще не интересовалась? - спросил у свернувшегося на спинке кровати ужика обеспокоенный своим долгим сном Костусь.
   - Она еще не просыпалась, - недовольно буркнул ужик и, сладко зевнув, снова закрыл свои глазки.
   Ужик, конечно же, притворялся, что ему так уж сильно хочется спать, но он не хотел мешать Костуся в его познаниях показываемой ему волшебным зеркальцем земной жизни.
   - Интересно, будут ли меня сегодня кормить, или нет? - подумал вслух приставший на кровати Костусь. - Ой, да что это!? - испуганно вскрикнул он, когда двери комнаты растворились, и в комнату влетел уставленный ароматными яствами серебряный поднос. Долетев до кровати, поднос плавно опустился на стоящий в изголовье небольшой столик с узорчатыми ножками. - По всему видно, что принцессе тартара просто незачем морить меня голодом, - удовлетворенно буркнул вслух Костусь и, не дожидаясь особого для себя приглашения, набросился на дразнившие ему аппетит изысканные яства. Вволю ублажив свой проголодавшийся желудок, и не забыв покормить своего верного друга ужика, Костусь снова попросил волшебное зеркальце показать ему заинтересовавшую его на земле деревню. И так, как в такую позднюю пору, в деревне уже никого не было, то зеркальце высветило ему хлебное поле.
   Хлебное поле, и как же много значишь ты в жизни простого русского человека! Ведь, совсем недаром он круглый год неустанно трудиться на тебе, как угорелый! Вначале он с завидным терпением старательно разрыхляет для посева хлебного зерна почву, а потом, если не сказать холит и лелеет, то уже просто не может надышаться на только что взошедшие тонюсенькие ростки ржи. И уже нет больше радости для неприхотливого русского сердца, чем в самом начале уборки буйно заколосившегося на его полоске тучного хлебушка, с которым он испокон веков связывает не только свое личное благосостояние, но и благополучие всей своей семьи и даже самой всегда горячо любимой им до самозабвения России. В этот день все русские бабы и девушки наряжаются, как на великий праздник, а заполонившее ими ржаное поле уже прямо звенит от их звонких голосочков и сияет от их приветливых улыбок. Подхватит молодка привычной рукою полную горсть спелой ржи и, сжав ее острым серпом возле самого корневища, бережно укладывает их подле себя по правую сторону. Потом другую, третью и, туго увязав только что сжатый ею сноп, снова ухватится рукою за приветливо покачивающие ей спелыми колосками стебельки ржи. Сноп за снопом и потихонечку выстраиваются за жнеями и жнецами стройными рядами золотистые суслоны. И пусть сегодня удрученные недавним судилищем мужики и бабы не отличались приподнятым настроением, но раз от раза возьмет и мелькнет из-за хмуро сведенных бровей удовлетворенный выпавшим в этом году богатым урожаем взгляд на уложенные в суслоны снопы.
   А до этого еще никогда не видевшего праздника начало уборки созревшего на поле хлебушка Костуся открывшееся перед ним в волшебном зеркальце очаровательное зрелище показалось не только неповторимым, но и даже призрачно нереальным. Он, затаив дыхание от охватившего его при этом восхищения, молча вглядывался во все происходящее на хлебном поле, и не мог отвести свих уже просто очарованных глаз от полностью завладевшего его вниманием самого восхитительного и самого неповторимого зрелища на земле. Он с поражающим даже его самого пристальным вниманием всматривался в каждого на хлебном поле жнеца и в каждую жнею, стараясь запечатлеть в своей памяти все, что он видел сейчас на хлебном поле. И, поражаясь их кажущейся ему неутомимостью, он только удивлялся необычайной легкости отработанных ими до автоматизма движений их тел и рук. Так неуловимо для человеческого глаза были стремительные движения их рук, что ему иногда казалось: вот-вот и мелькающие в руках серпы вместо ржи вонзятся в самих жнецов. Но это в их руках грозное оружие все время, благополучно минуя тел и рук жнецов, всегда сердито вгрызалось в стебельки золотистой ржи. И так он продолжал неторопливо переводить свой восхищенный взгляд с одной полоски хлебного поля на другую, пока не уткнулся в уже знакомое ему по учебе в нечистой академии зрелище. Нет, конечно же, он видел все это так зримо впервые, но, по крайней мере, то, что сейчас происходило на отраженной волшебным зеркальцем полоске, Костусь уже изучал в нечистой академии. Старательные подростки обивали осиновыми палочками узкую полоску земли и закладывали образовавшееся между ними пространство осиновыми дровами. А в самом начале этого знакомого ему по учебникам в нечистой академии колдовского прожина стояла на коленях пожилая женщина и громко выкрикивала слова незнакомого Костусю молитвенного заклинания.
   - Пресвятая Богородица Мария, спаси и сохрани рабу твою Марфу. Защити ее от всех злых глаз, - доносилось до уже начавшего понимать Костуся, что все, чему его учили в адской академии, как раз и было направлено против этих показываемых ему волшебным зеркальцем жниц и жнецов, ее нехитрые слова. - И от глаза черного, и от змея летучего, и от змея ползучего, и от водяного, и от всей неприязненной силы....
   И в каждом слове этой пожилой женщины Костусь узнавал или видел самого себя, то есть не в прямом смысле, а в том: чему его все эти годы учили в аду и к чему его готовили преподаватели нечистой академии.
  
   Май-июль 1994 года.
  
  
  
  

Глава четвертая
ЗЕМНЫЕ БОГИ
.

  
   Люцифер выбрал место для своих страданий в самой середине вклинивающейся между адскими кругами глубокой пропасти, которая располагалась неподалеку от распределителя поступающих в ад грешных человеческих душ. В ней-то сейчас и лежал опутанный цепями на чугунной решетке король ада, растянутый до просто немыслимой величины, страшный и черный, как крыло ворона. В пылающее под решеткою неугасимое пламя неутомимые демоны ада беспрестанно бросали огромные глыбы каменного угля. И те, воспламеняясь, изрыгали из себя обволакивающие порхающие над взбесившимся от просто невыносимой боли демоном осужденные на вечные муки души не просто великих, но и самых одиозных, на земле грешников, столбы дыма и огня. А сам Люцифер корчится и тянется во мраке, пронзая грешные души взмахами тысячью рук с острыми железными когтями и усаженным острыми стрелами длинным хвостом. Но это еще не все страдания осужденных на вечные муки самых одиозных грешников, потому что при каждом вдохе его исполинской груди столбы дыма и огня вместе с грешными душами втягиваются в зловонную омерзительную пасть чудовища. И пройдет еще немало времени, прежде чем он их выдохнет, но только успеют немного пришедшие в себя души грешников отпорхнуть от него подальше, как вспыхивающий новый столб огня и дыма обволакивает их, и они снова втягиваются в смердящую утробу короля ада. На такую уже просто выворачивающую грешные души наизнанку страшную адскую пытку осуждались продавшие свои бессмертные души еще при своей земной жизни дьяволу грешники.
   - Устроенная нашим другом пытка для душ этих грешников порою даже видавших виды моих дьяволов вводит в жуткий трепет, - проговорил внутренне содрогнувшийся Мефистофель, когда он вместе с Сатаною подошел к дворцу Люцифера, - и этот кошмар для них уже будет продолжать вечно. Не правда ли, что они платят слишком большую цену за то, что однажды во время своей на земле жизни не смогли совладать с низменными страстями бренных тел?
   - Подобная глупость могла придти в голову только одним слишком уж привередливым в понятиях морали и нравственности демонам скорби, мой друг, но только не тебе, - насмешливо буркнул ему в ответ Сатана. - Эти остолопы с самого первого дня нашего падения с небес помешались на заведомо несбыточной идее, заслужить прощения Господа путем перевоспитания Его самого любимого творения. Но мы-то понимаем всю тщетность их нереальной надежды и, несмотря на наши громогласные заверения, делаем все от нас зависящее, чтобы эти заблуждения у всех демонов ада и скорби продолжались как можно дольше.
   - Я просто хотел сказать, что ты, мой друг, в свое время поступил очень мудро, поручив этих грешников под личную опеку Люцифера, - одобрительно проворчал довольно ухмылявшийся Мефистофель.
   - И ничего не подозревающий об этом король ада тут же проглотил мою наживку, - проговорил осветившийся ехидною ухмылкою Сатана. - Так, по крайней мере, нам удалось хотя бы немного разгрузить верхние адские круги и добиться, чтобы эти осужденные на вечную муку грешники не имели никаких контактов с остальными находящимися под нашим попечением грешными душами. Иначе, и у всех остальных грешных душ во время очищения адом обязательно вырабатывалось бы интуитивное недоверие к покупающей эти самые человеческие души моей нечисти. А этим душам, по причине их вечного осуждения на адские муки, больше уже нечего предложить на продажу моей нечисти. Они и так уже продались мне со всеми своими потрохами.... Эти грешные души, мой друг, меня больше не интересуют.
   - Излишняя предосторожность никогда не повредит, - одобрительно буркнул Мефистофель. - Мы должны увеличивать, а не уменьшать, число проживающих на старой грешнице земле охотников пожить в свое удовольствие, не думая о возможно скорой расплате.
   Подойдя к дворцу Люцифера, они послали дежурившего возле входа демона предупредить короля ада, что они его дожидаются, чтобы вместе идти на прием к Везельвуду. И потому, как мгновенно утихли громкие выхлопы столбов огня и дыма, они поняли, что король ада только сейчас начал передавать свои обязанности одному из своих заместителей.
   - Я и не думал, что вы зайдете ко мне так рано, - вскоре услышали они возле себя его приторный до противности голосочек.
   - Рано? - с недоумением переспросил окидывающий еле заметною усмешкою с длинным хвостом и короткими утиными ножками волосатое овечье тело короля ада Сатана.
   Люцифер только в самых исключительных случаях появляется на виду в своем естественном виде, а поэтому Сатана все еще никак не мог свыкнуться с подобным безобразным уродством своего старого соратника.
   - А ты, мой друг, не меняешься, - насмешливо захихикал своим необычайно широким на человеческом лице ртом забивший пышной макушкою хвоста по камням Люцифер, - снова провел всю ночку на земле с какой-нибудь красоткою. Неужели они тебя все еще волнуют?
   - Сегодняшнюю ночь я и на самом деле провел на земле, - не став ударяться в подробности, недовольно буркнул Сатана. - Но что такого могло произойти аду за эту ночь?
   - Ближайшие советники порекомендовали нашему императору перенести на некоторое время назначенный на сегодняшнее утро у него прием, - озадаченно хлопнув самого себя по лбу, объяснил Сатане только что вспомнивший об этом Мефистофель и, после недолгой паузы, смущенно повинился. - Мне уже совсем отшибло память в этой нечистой академии.
   - В противном случае наш император не дотянул бы до известного только его советникам предела терпения, - добавил, с удовольствием махнув сложенными у него за спиною крыльями, все это время не сводивший с Сатаны своих выпученных глаз Люцифер.
   - Тогда мы должны извиниться перед тобою, мой друг, за то, что так рано тебя побеспокоили, - смущенно пробормотал нахмурившийся Сатана.
   - Ничего страшного, друзья мои! Мне тоже время от времени полагается проверять, как исполняют свои обязанности подначальные мне адские демоны на порученных им под надзор участках нашей пусть и неблагодарной, но безо всякого на то сомнения, так необходимой нашему Господу работы, - примирительно закивал увенчанной бычьими рогами головою Люцифер. - Я полагаю, что вы не откажете мне в удовольствии прогуляться вместе со мною по кругам ада?
   - Эта прогулка будет полезною не только тебе, мой друг, но и нам самим, - охотно дал согласия за себя и за Мефистофеля Сатана, и они, перебрасываясь между собою незначительными фразами, неторопливо зашагали по извилистым тропинкам адских кругов.
   Поднявшись по специально прорубленному в скальной породе проходу к самому верхнему кругу ада, они немного полюбовались привязанными к кольям напротив своих земных наложниц священнослужителями. Лицезрение мучившихся в самых изощренных пытках имеющих неосторожность попасть в полную от них зависимость бывших во время их жизни на земле врагов всегда было, и всегда будет, самым излюбленным зрелищем для мстительной нечистой души. И поневоле задержавшие свои разгоревшиеся взгляды на этом слишком уж увлекательном зрелище сановники ада с удовольствием наблюдали, как обслуживающие эту муку адские демоны в их присутствии еще быстрее замахали по детородным органам грешников острыми ножами.
   - Вот видишь, мой друг, как мы перевоспитываем земных сластолюбцев и прелюбодеев, - окинув Сатану лукавой ухмылкою, насмешливо фыркнул Люцифер.
   - Эти при своей жизни лицемерные ханжи вполне заслужили наложенное на них за земные грехи подобное наказание, - не став принимать на себя колкость короля ада, согласно буркнул Сатана.
   Потом они еще немного задержались возле заключенных в полном дыма и копоти замке душ согрешивших против своего Господа монахов. Однако больше всего их заинтересовала уже прямо ужасающая своим пустым величием и громадностью гора. Поднимающиеся на нее по узкой тропинке, с одной стороны которой пылал со зловонным дымом серный огонь, а с другой в это время падал снег и град, души грешников встречали адские демоны. Насаживая души бывших в своей земной жизни вероломных интриганов на крюки и трезубцы, демоны поочередно перебрасывали их из огня на лед и изо льда в огонь. И пусть это уже был не высший, а только всего лишь седьмой круг ада, но это самое, по их мнению, изощренное издевательство над грешными душами показалось для обугленных непрерывным грехопадением душ нечистых просто восхитительной. Они смотрели на все это, затаив дыхание, и не могли отвести своих восхищенных глаз от того, как корчившиеся от испытываемых в это время нестерпимых мучений грешные души вначале поджариваются в огне, а потом замерзают во льду.
   - Ну, и как, впечатляет? - полюбопытствовал заметивший в глазах своих попутчиков неописуемый восторг Люцифер.
   - Да, это же просто неподражаемо! - воскликнул впечатлительный Мефистофель, а не мене его пораженный Сатана охотно добавил. - Твоя работа, дружище, не идет ни в какое сравнение с жалкими потугами в свое время бога Аида. Все эти мучения презренных при своей жизни на земле грешных душ, я бы определил, как верх совершенства.... Ибо придумать что-нибудь еще изощренней для очищения их от подобного греха уже просто невозможно....
   - А Аид еще сомневался отдавать или не отдавать нам на попечение грешные души, - то ли осуждая в свое время заупрямившегося бога Аида, то ли с похвалою отзываясь о работе своих демонов, с удовлетворением пробормотал Люцифер и провел своих гостей в шестой адский круг.
   И здесь уже они только мельком осмотрели озеро расплавленного металла с кипевшими в нем святотатцами, окинули недолгим взглядом полное змей и скорпионов серное озера, в котором пытались изменники, предатели и лжесвидетели. Долго не задержались они и возле жарившихся в хлебной печи тиранов и кипящих в огненном озере убийц из четвертого круга ада.
   - Если бы ты, мой друг, был простым смертным то, после своей смерти, обязательно познакомился бы с моей лесенкой, - намекая на ночные похождения Сатаны, съехидничал, подведя гостей к раскаленной чугунной лестнице, Люцифер. - И я не думаю, что она тебе тогда могла бы так уж сильно понравиться.
   - Все может быть, мой дорогой друг, - не стал с ним спорить с удовольствием наблюдающий за страданиями поднимающихся по ней душ блудливых баб и мужиков Сатана.
   Эти необычайно ушлые при своей земной жизни бедолаги прыгали со ступеньки на ступеньку, как угорелые, стремясь, как можно быстрее добраться до верха этой нещадно обжигающей им не только пятки, но и их тела, в случае их падения при столкновениях друг с другом, высокой лесенки. Они надеялись получить для себя, оказавшись на самом верху лестницы, хотя бы небольшую передышку от испытываемой ими сейчас просто невыносимой пытки. Но не тут-то было: ад не был бы адом, чтобы от него можно было так легко избавиться. Нечастные, они, образно говоря, попадали из огня прямо в полыхающее полымя. Поджидающие их на верху лестницы, злорадно ухмыляющиеся черти, обливая грешные души кипящей смолою, заставляли сваливаться вниз в наполненные до краев такой же кипящей смолою огромные чаны. Нахождение в кипящей смоле оказывалось для грешных душ намного мучительней, чем их пробежка по раскаленной лесенке. И только, наверное, поэтому они всегда старались избавиться от кипящей смолы как можно быстрее. Но из-за непрерывно сваливающихся с лесенки своих товарищей по несчастью, им никак не удавалось выбраться из чана до тех пор, пока вылавливающие их оттуда черти снова бросали уже и без того доведенные до отчаяния души грешников все на ту же до бела раскаленную чугунную лесенку.
   - Поразительно! Просто уму непостижимо! - не удержался от восхищенного возгласа не ожидающий увидеть подобное изощренное издевательство Мефистофель. - И как же тебе, Люцифер, удалось все это сделать за столь короткое время!
   - Мы, друг мой, тоже не дремлем и не собираемся почивать на уже достигнутых нами успехах в перевоспитании самых возлюбленных чад нашего Господа, - горделиво проговорил вполне удовлетворенный оказанным на его друзей впечатлением Люцифер и подвел своих гостей к следующей муке.
   Вокруг высокого раскатистого дерева стояли привязанные к столбам грешники, а свисающие с наклонившихся вниз веток лютые змеи с остервенением грызли их тела и высасывали из грудей сердца. И пусть подобные мучения грешников не очень-то поразили окинувших их мимолетными взглядами нечистых, но, во всяком случае, они тоже выглядели для осветившихся снисходительными ухмылками адских сановников даже очень впечатляющими.
   - А вот здесь, Сатана, я уже наказываю за неправедную жизнь твоих земных помощников, - с лукавой ухмылкою проговорил Люцифер.
   - Не моих помощников, мой друг, - уточнил осветившийся язвительной ухмылкою Сатана, - а помощников самых преданных мне на земле слуг. Помощников именно тех самых близких мне по духу грешников, которых ты, дружища, изволил перевоспитывать лично сам.
   - По крайней мере, у этих грешников не может быть никаких претензий, что я уделяю им слишком мало внимания, - добродушно буркнул Люцифер. - Или я ошибаюсь, мой друг?
   - Я все время забываю спросить их об этом, - добродушно буркнул не оставшийся в долгу Сатана.
   Близилось время приема у императора скорби. И князья тьмы, больше не задерживаясь перед уже ставшими для них вовсе неинтересными муками, быстро проскочили через остающиеся три первые адские круга и зашагали по круто спускающимся вниз девяти кругам скорби демонов Везельвуда. Спустившись на самое дно адской бездны, они вошли в кривые улочки стольного града демонов скорби, которые и привели их к окруженному глубокими рвами и огненными башнями дворцу.
   В отличие от жилья земных владык выстроенный демонами скорби для своего императора дворец не внушал постороннему взгляду не только никакой там гордости, но и, тем более, в нем не было ни одного намека на хоть какую-нибудь величественность. Переполненные непременным желанием хоть когда-нибудь заслужить прощения у Господа бывшие ангелы не сочли для себя возможным выставлять напоказ свою гордыню и, тем более, кичиться излишней в их положении роскошью. Поэтому и дворец Везельвуда получился у них не только понуро мрачным, но и вызывающим у всех приближающих к нему сострадание к осудившему самого себя и подначальных ему демонов скорби на вечные муки императору царства скорби. И пусть князья тьмы нередко подтрунивали между собою над подобной непонятной им их решимостью, однако близость места страданий своего императора заставило их примолкнуть и скорчить подобающие для подобного случая строго нахмуренные физиономии.
   Внутри дворца было устроено небольшое озеро с закованным во льду скорбящим императором. Ни один живущий на земле человек не смог бы выдержать даже малой толики тех болей и страданий, на которые добровольно обрек самого себя Везельвуд. Снизу его беспрерывно восстанавливающееся бессмертное тело сжигалось неугасимым пламенем ада, а с боков и сверху он был заморожен в толстом слое льда. И к тому же, чтобы уже никакая непредвиденная случайность не смогла прервать глубокую скорбь императора, он еще был дополнительно прикован цепями к пяти выступающим из озера столбам. Одна цепь прикреплялась к повешенному на шее Везельвуда ошейнику, а четыре остальных не позволяли императору царства скорби даже пошевелить своими растянутыми во все стороны руками и ногами. И эти удерживающие его во льду цепи были до того мороза и жароустойчивыми, что не поддавались разрушительному воздействию воистину адской жары от неугасимого пламени и царившего во льду озера уже просто невыносимого адского холода. При виде его добровольных мучений стыла кровь в жилах даже видавших на своем веку всякое демонов скорби. И этот его яркий пример самопожертвования во имя прощения Господом их былых перед Ним провинностей укреплял неустойчивые души демонов скорби в их вполне искреннем стремлении и дольше продолжать скорбеть о своем былом привольном существовании на небесах. Для поддержания возле скорбящего о былом величии императора должного порядка и соответствующей тишины выставлялась вокруг озера и во дворце бдительная стража из числа самых достойных и могущественных падших ангелов. А все остальные, помимо императора и его стражи, демоны скорби добровольно скорбели и предавали самих себя немыслимым для всякого другого живого существа истязаниям на девяти кругах скорби, сменяясь на них через каждые тридцать три сутки. При этом постепенно переходили от самых легких простых размышлений первого круга скорби до самых невероятно изощренных истязаний души и тела девятого круга скорби. Вполне естественно, что подобное время провождение раз от раза вызывало у самых неустойчивых из падших ангелов некоторое сомнение в правильности своей добровольной отрешенности от всех радостей окружающей их жизни. Тогда они в целях укрепления своего духа и своего непременного желания и дальше продолжать совершенствоваться в истязаниях своих тел и душ приходили во дворец Везельвуда. И здесь, смотря на непоколебимого в своей глубокой скорби своего императора, они снова переполнялись ничем непоколебимою верою в правильности своих первоначальных убеждений. К такому яркому примеру самопожертвования во имя скорейшего прощения их былых провинностей перед своим Господом не мог оставаться безучастным ни один из падших ангелов. И даже у изначально не верующего в хоть какую-нибудь действенность самоистязаний Сатаны во время ежегодных приемов, пусть и изредка, но все же возникали подобные недостойные его мысли и намерения.
   Однако демоны скорби по своей изначально порочной сущности не были добродетельными, а все же падшими ангелами. И, исходя из этой своей заслужено отвергшей их всех от нашего Господа натуры, они никогда не смогут полностью отдаваться внешне кажущейся богоугодной скорби. Поэтому в свободное от горестных раздумий и самобичевания время они считали для себя вполне допустимым организовывать в своих роскошных дворцах веселые балы с обильными застольями. И предавались там такому невиданному не только на небесах, но и даже в аду, загулу, что вызывали у строгого блюстителя нравов Люцифера вполне справедливое недовольство демонами скорби. Подогрев горячительными напитками свои уже давно пораженные похотью Эрота тела, они тут же направлялись в адские муки для похищения всегда для них пленительных прелестных грешниц. И как бы тогда не ругался с ними отвечающий за доставку душ грешников и их охрану князь ада Астрот, они возвращали ему похищенных грешниц только тогда, когда наступало им время отправляться на дежурство в тот или иной круг скорби.
   Бессменный наместник Везельвуда князь скорби Клеврет в сопровождении градоначальника барона скорби Урбана вошел в тронный зал и направился в сторону закрывающих вход в ведущий к озеру страданий императора коридор высоких массивных дверей. Подошел, и, как бы сомневаясь в необходимости своих дальнейших намерениях, остановился пред ними. До этого оживленно беседующие между собою столпившиеся у пустого трона сановники ада мгновенно умолкли и уперли свои вожделенные взгляды в олицетворяющие собою символы императорской власти: отделанный жемчугом и изумрудами скипетр и с не менее роскошной отделкою императорский меч. И уже только тогда, когда полностью усладили свои алчные взоры их ни с чем несравненной красотою, они перевели свои загоревшиеся уже прямо съедающей их изнутри жадностью глаза на поднос с тремя императорскими коронами. Кому-кому, а им-то прекрасно было известно о том, что именно они знаменуют собою ничем не ограниченную власть их императора над империей скорби, королевством ада и над всем до сих пор пока еще никем и ничем непобедимом царством всемогущей тьмы.
   Дождавшись пока в тронном зале не установится приличествующая торжественному моменту тишина, Клеврет с прежней неторопливостью приподнял над собою и опустил скипетр: за его спиною тут же выстроилась толпа демонов скорби с раскаленными камнями башен дворца императора в руках. Высокие с мертво бледными лицами укутанные в свисающие до пят белоснежные саваны демоны скорби выглядели даже для видавших всякое сановников адской бездны довольно устрашающе. Внимательно следивший за всем происходящим в тронном зале Клеврет приподнял скипетр во второй раз: его и без того внушительную свиту тут же окружили разодетые в ярко красные камзолы факельщики. Довольно ухмыльнувшийся Клеврет в третий раз приподнял над собою скипетр: массивные двери бесшумно растворились, и тронувшаяся с места процессия гулко затопала по каменному полу открывшегося перед ними коридора.
   - Никто не смеет отвлекать императора от его скорби за все наши былые прегрешения перед Господом! - предупреждающе рявкнули охраняющие страдающего Везельвуда стражники.
   - Великая скорбь за наши прегрешения перед великим Творцом! - громко выкрикнул заранее оговоренную фразу приближающийся к ним Клеврет.
   - Пусть непомерные страдания нашего императора послужат молениями о Его милости ко всем нам недостойным! - ответили мгновенно успокоившиеся стражники и пропустили приближающихся демонов к лежащему во льду озера императору.
   Процессия во главе с Клевретом вышла на примыкающую к берегу озера-скорби каменную площадку. И сопровождающие ее факельщики тут же разбежались в обе стороны вокруг озера, где и застыли в заранее строго определенных для каждого из них местах с высоко поднятыми факелами.
   Но застывший в почтительном молчании Клеврет не торопился подавать знак сопровождающим его демонам начинать освобождение закованного в лед озера императора. Он напряженно вслушивался в мгновенно воцарившуюся над озером тишину, дожидаясь дозволения на это от самого императора.
   - Пора и мне немного передохнуть от своих добровольных во имя прощения всех нас Господом страданий, - пронесся над притихшими демонами его еле слышный голос и оживившийся Клеврет тут же продублировал его сопровождающим его демонам.
   Бросившиеся на лед одетые в белые саваны демоны быстро без особого ущерба для скорбящего императора растопили раскаленными камнями вокруг него лед. А поспешившие вслед за ними кузнецы тут же освободили императора от растягивающих его во все стороны цепей.
   - Наконец-то! - глухо выдавил из себя приставший на ноги император и неторопливо зашлепал по озерной воде к берегу, на ходу принимая на себя привычные для сановников ада свои очертания. Выйдя на берег, он нетерпеливо отряхнулся и, уже окончательно приняв на себя облик трехголового человека, повернулся к поджидающему его Клеврету. - Не рано ли я позволил тебе освободить меня от полагающихся при всей нашей непомерной скорби об утрате своего былого величия страданий? - негромко пробасил он почтительно склонившемуся перед ним князю скорби.
   - Ты, мой император, и на этот раз превзошел предел своего терпения! - заверил Везельвуда горделиво выпрямившийся Клеврет и, в то время, когда борон Урбан увенчивал головы владыки императорскими коронами, с подобострастием вручил ему символы непререкаемой императорской власти: скипетр и меч.
   - Прекрасно, мой верный князь, теперь я уже не должен сомневаться, что мои стенания и слезные моления о милости ко всем нам недостойным обязательно дошли да ушей нашего всеми нами любимого Творца! - воскликнул довольно осклабившийся Везельвуд и позволил закрутившимся возле него демонам набросить на него императорскую мантию. - Ну, и как, мой друг, идут дела в моем царстве скорби? Не случилось ли в нем за время моих страданий хоть чего-нибудь недостойного или бросающего на всех нас тень недовольства нашего всемилостивейшего Творца?
   И мгновенно утративший всю свою горделивую осанку смутившийся Клеврет начал, путаясь в словах и сбиваясь с мысли от охватившего его при этом волнения, подробно перечислять: сколько и именно какие демоны участвовали в недостойных его величества пирушках с похищениями из ада прелестных грешниц.
   - Несчастные, они просто не ведают, что творят! - негодующе выкрикнул искренне огорченный подобным безумием подначальных ему демонов Везельвуд. - Эти же прелюбодеи начисто перечеркивают в глазах Творца мои ради всех нас мучения! И я не могу оставить такое их непочтительное отношение к моим требованиям без должного наказания!
   И пока он окончательно приходил в себя и удостоверялся в сохранности символов императорской власти, поникший Клеврет торопливо записывал все его пожелания о примерном наказании виновных в нарушении их священной клятвы.
   Покончив с самыми неотложными и особо неприятными для него делами, гордо приосанившийся император встал во главе процессии освобождающих его из ледяного озера демонов и торжественно прошествовал в тронный зал своего дворца. Там он с прежней неторопливостью взошел на трон и начал принимать поздравления от восхищенных его долготерпением сановников ада.
   - Знаю, знаю, - нетерпеливо отмахнулся он от бросившегося к нему Люцифера, - знаю, что у тебя снова есть причины жаловаться на моих распутных демонов скорби. Я, к твоему сведению, уже распорядился об их примерном наказании. Об этом ты можешь справиться у моего не только сподвижника и ближайшего советника князя скорби Клеврета.
   Недовольно поморщившийся Люцифер тут же подскочил к скромно стоящему в сторонке Клеврету и, сверившись с его записями, не нашел больше хоть в чем-нибудь упрекнуть своего повелителя.
   - Ты удовлетворен, мой король? - с еле заметною усмешкою полюбопытствовал не сводивший с него взгляда Везельвуд. - Или считаешь, что я слишком мягко обошелся с посмевшими принести тебе, мой друг, немало излишних беспокойств моими демонами?
   - Я еще раз убедился в твоей великой справедливости, мой император! - прокричал уже совсем позабывший о своих недавних обидах король ада и от избытка мгновенно переполнившей все его естество благодарности тут же распростерся возле трона у него ног.
   - Встань, мой друг, встань, - ласково промолвил Везельвуд, - я никогда не позволю себе хоть в чем-нибудь ущемить верного и безгранично преданного мне своего вассала.
   Польщенный его похвалою Люцифер осветился радостной ухмылкою и, встав на ноги, склонил перед своим императором свою повинную голову, а еще больше растроганный подобным ярким примером послушания Везельвуд в дополнения к своим словам даже соизволил подергать Люцифера за его бычьи рога.
   - Только ты один, мой король, беспрестанно истязая в аду нечестивых грешников, придаешь мне веру в наши силы и внушаешь всем нам надежду на успех задуманного, что я, к своему великому сожалению, не смогу сказать о нашем друге Мефистофеле, - проговорил бросивший в сторону ректора нечистой академии укоризненный взгляд Везельвуд.
   Не ожидающий для себя подобного упрека со стороны императора Мефистофель неприятно поморщился, а его принятый им на себя ради приема и без того уродливый естественный вид стал в это время еще более кошмарным. И пусть окружающие его ангелы и сами тоже не отличались верхом совершенства, но уже более безобразного в своем уродстве было просто невозможного отыскать даже среди всех остальных адских чудовищ. Мефистофель в своем естественном виде смотрелся до того безобразно омерзительным, что уже давно свыкшиеся с окружающим их всех в аду уродством дьяволы и демоны ужасались могущественным адским сановником. А для живущих на земле простых смертных, тем более, невозможно было не только представить, но и даже вообразить себе всю его просто немыслимую чудовищную безобразность. Да, и в каком только затуманенном иногда охватывающем живыми людьми безумием воспаленном воображении можно было представить себе непомерно огромное адское чудовище!? Особенно с непонятно каким еще чудом удерживающейся на непомерно длинной тонкой шее просто кошмарной головою. Головою состоящей из множества сбившимися в бесформенные комки бородами и стоящими торчком кошачьими усами лиц. И кто из живых смертных людей может хотя бы посмотреть в отсвечивающиеся холодным блеском под свирепо наморщенными бровями его постоянно горевшие лютой ненавистью беспощадные звериные глаза!? Или хотя бы окинуть без содрогания мимолетным взглядом чудовищный оскал его лошадиных зубов в огромных ртах!? И кто только сможет выдержать рядом с собою вырывающиеся из его множества ртов жутко крикливые хриплые голоса, да еще с извержением из смрадных ртов все сжигающего на своем пути пламени!? Нет и нет, не было и уже, по всей видимости, больше не должно быть в аду ужасного и еще более омерзительного чудовища, чем в своем естественном виде ректор нечистой академии Мефистофель! И только поэтому он и сам, наверное, хорошо для себя осознавая какое неприятное впечатление производит его необычайно уродливая безобразная внешность на всех без всякого исключения живых существ, в аду постоянно принимал на себя человеческий облик. А на земле появлялся только в виде шакала или собаки с удлиненной хищной мордою, торчащими ушами и с длинным раздвоенным на конце, как у скорпиона, хвостом.
   - И чем же я заслужил такую немилость, мой император! - выкрикнул притворившийся глубоко обиженным его словами упавший перед Везельвудом на колени хитроумный Мефистофель. - Чем же провинились перед тобою мои вызывающие одержимость у закоренелых грешников еще при их жизни мои дьяволы!? Или при виде прижизненных страданий и вполне заслуженных своей неправедной жизнью мучений подобных грешников люди не только начинают презирать приносимое ими в жизни зло, но и, наглядно убеждаясь, что за все дурные поступки приходится непременно расплачиваться, не отказываются от греха!? Или они своей неблагодарной во имя нашей святой цели деятельностью не очищают земной мир от скверны и лицемерного скудоумия!?....
   - Я своими словами упрекал не твоих вызывающих одержимость у живущих не по совести живых людей дьяволов, князь тьмы, - мягко оборвал его излияния неприятно поморщившийся Везельвуд, - я имел в виду твоих наводнивших всю землю колдунов, магов и чародеев. Или это не они, совращая с истинного пути неустойчивых перед грехом людей, умножают на сотворенной нашим всемилостивейшим Творцом земле именно то зло, с которым мы все, после памятного нам всем падения с небес, поклялись бороться, как говорится, не на жизнь, а насмерть!? Я не могу поверить, что подначальные тебе дьяволы уже успели позабыть о своем первоначальном стремлении, как можно скорее искоренить это противостоящее благим намерениям нашего горячо любимого всеми нами Господа зло в людских душах!
   - Я благодарен тебе, мой император, что, вполне справедливо указав на некоторые недостатки в моей работе, отметил мои несомненные заслуги, поощрив своим одобрением вносимую мною скромную лепту в искоренении так ненавистного нам воцарившегося на земле зла! - льстиво воскликнул Мефистофель и припал своим безобразными губами к выглядывающимся из-под мантии босым ногам Везельвуда.
   - Какие еще там твои заслуги, дружочек? - с недоумением уставившись на распростертого у его ног Мефистофеля, переспросил ничего не понимающий Везельвуд.
   - Но, император, ведь уже давно всем хорошо известна простая житейская истина, что клин выбивают клином! - воскликнул притворившийся удивленным непониманием Везельвуда его несомненной правды не только не растерявшийся, но и даже нисколько не смутившийся, Мефистофель.
   И для придания еще большего веса своим словам резким взмахом руки пригласил в свидетели смущенно топтавшихся возле трона сановников ада. - Раз, мой император, и до твоих ушей дошло известие о появившихся на земле моих магов и колдунов, то это означает только одно, что я, твой ничтожный слуга, добился задуманной мной при их создании цели!
   - А мне остается только надеется, что эта твоя цель не противоречит нашим общим первоначальным намерениям, - смущенно пробормотал уже и вовсе ничего не соображающий Везельвуд.
   - Конечно же, нет, мой император! - уже с радостным возбуждением выкрикнул хитроумный Мефистофель. - Ведь мои маги и колдуны, олицетворяя собою самое настоящее земное зло, наглядно показывают окружающим их людям всю его неприглядную омерзительность! А сейчас позволь мне, мой император, задаться извечным вопросом: как бы виделось это глубоко ненавистное всем нам земное зло людям, если я не решил бы, создавая своих магов и колдунов, обнажать это самое зло перед ними во всей своей неприглядной омерзительности!? Клянусь нашим общим пристанищем адом, что эти жалкие легко принимающие абсолютно все, даже заведомо вредное для их земного существования, на веру людишки намного легче соблазнялись бы им, чем в настоящее время, когда видят перед собою олицетворяющих это земное зло моих магов и колдунов!
   - Возможно ты, мой друг, и прав, - пробормотал уже вовсе сбитый с толку Везельвуд, - но эти твои нечестивые создания все же подталкивают самых неустойчивых в земной жизни людей на недостойные дела и плохие поступки.
   - Эти самые неустойчивые в земной жизни людишки, мой император, как раз и являются самыми отъявленными неисправимыми грешниками! - с легким наигранным удивлением, что Везельвуду может быть об этом ничего неизвестно, воскликнул Мефистофель. - Они же и без моих магов и колдунов в своей на земле жизни всегда стремились и стремятся сейчас к этому самому мерзкому и омерзительному порождению земной жизнью злу! И сколько же совершенно ненужного никому горя приносят эти нечестивцы окружающим их людям! Но сейчас я с помощью своих магов и чародеев заблаговременно вылавливаю их из человеческого сообщества и, наглядно изобличая перед живущими с ними бок о бок людьми их пагубное на них воздействие, тем самым, если не ликвидирую совсем, то уже намного уменьшаю приносимое ими вместе со своим рождением на землю зло.
   - Вполне может быть, что ты, князь тьмы, создавая с целью уменьшение на сотворенной нашим Господом земле зла этих своих магов, колдунов и чародеев, в чем-то и прав - недовольно пробормотал уже почти добитый хитроумными словами Мефистофеля Везельвуд, а, после недолгого смущенного молчания, добавил. - Но я не уверен, что расплодившиеся на земле по твоей воле эти мерзопакостные змеи, летучие мыши, черные козлы, совы и вороны смогут вдохновить хотя бы одного человека на воистину добрые дела....
   - Они, мой император, еще больше оттеняя собою всю неприглядную омерзительность воцарившегося на земле зла, не только вдохновляют, но и понуждают увидевшего их человека к угодной нашим всемилостивейшим Господом праведной жизни! - воскликнул посмевший оборвать своего повелителя Мефистофель.
   - И ты, мой друг, создавая всю эту мерзость, не преследовал для себя никакой другой цели? - недоверчиво покачав головою, недовольно буркнул Везельвуд.
   - А зачем же еще они мне понадобились бы, мой император! - воскликнул умело разыгравший на всех своих ужасных лицах недоумение хитроумный Мефистофель.
   - Ну, хорошо, хорошо, мой друг, - примирительно буркнул неприятно скривившийся Везельвуд и повернулся к скромно стоящему в ожидании, когда император обратит на него свое высочайшее внимание, Сатане. - А чем же ты порадуешь меня, князь тьмы? - уже остерегаясь ошибиться в своих оценках, как в случае с Мефистофелем, поинтересовался Везельвуд.
   Внутренне подготовившийся к тому, что подобные упреки с обвинениями в нарушениях первоначальной клятвы падших ангелов обрушатся и на его голову, внешне невозмутимый Сатана не стал излишне суетиться и униженно лебезить перед укоризненным взором императора царства скорби. Властного непокорного Сатану и до сегодняшнего времени не очень-то волновало мнения о нем со стороны этих, по его глубокому убеждению, никчемных и слабоумных добровольных страдальцев. А поэтому сейчас он, насмешливо взирая в направленные на него укоризненные глаза Везельвуда, не посчитал для себя необходимым хоть в чем-нибудь оправдываться или убеждать своего императора, а только проговорил тихим бесстрастным голосом:
   - Делаю все, что в моих силах и способностях, мой император.
   И пусть даже ни о чем таком не говорящие слова князя тьмы далеко не убедили в его покорности всегда почему-то робевшего в его присутствии Везельвуда, но он так и не решился осыпать Сатану обвинениями в том, что падшим ангелам до сих пор не удается заслужить прощения у своего Господа. Он только молча сверлил не робеющего перед ним дьявола укоризненным взглядом и поражался не только его невозмутимостью, но и своей по отношению к нему нерешительностью, или, если не сказать боязнью, то опасением связываться с многоопытным и необычайно изворотливым князем тьмы. В свое время ему удалось не только перетянуть на свою сторону большинство павших ангелов, но и возвысится над всеми ими. Однако он до сих пор не ощущает себя их признанным авторитетом и постоянно подозревает, что они в любое время могут отречься от него, могут снова пойти за этим, будь он трижды проклят, непокорным Сатаною. Поэтому ему все это время и приходится подвергать самого себя совершенно не обязательным для него мучениям, чтобы иметь хоть какое-то моральное право считать самого себя выразителем чаяний и надежд всех бывших падших ангелов.
   - А ведь ты в свое время был любимчиком у нашего Творца, - то ли упрекая Сатану или совсем по другой причине, задумчиво проговорил нахмурившийся Везельвуд.
   - Тем тяжелее для меня утрата Его милости, - с тяжелым вздохом отозвался Сатана.
   - Но все это как-то не связывается с развернувшими по всей земле свою активную деятельность твоими дьяволами искусителями, - с ноткой осуждения буркнул Везельвуд.
   - Кому же еще, как не моим бедолагам, заниматься таким неблагодарным делом, как изобличение глубоко спрятанных в людях пороков, мой император, - скрывая за внешней невозмутимостью лукавую усмешку, тихо проговорил Сатана. - Хорошо изучившие при помощи моих дьяволов-искусителей все свои недостатки люди будут уже более осторожными при случайном соприкосновении со злом. И оно, это мерзопакостное зло, тоже больше не сможет так пагубно влиять на их бессмертные души при неожиданном своем появлении, особенно тогда, когда его воздействие может повлечь для попавшихся в капкан зла несчастных самые непредсказуемые последствия.
   - Что ж это, как мне кажется, похвальная для нашей общей цели работа, - совсем неуверенным голосом пробурчал Везельвуд. - Но мне, князь тьмы, непонятно с какой это целью твой Асмодей блокирует все выходы и входы в наш ад?
   - Только для того, чтобы исключить проникновение в ад живых людей, мой император, - проговорил неприятно поморщившийся Сатана.
   - А разве проникновение в ад живых людей для нас так уж и нежелательно? - недовольно возразил Сатане Везельвуд. - Или ты, мой друг, не думаешь, что, узнав о мучениях в аду грешников, они, тем более, поторопились бы покончить со своей так сильно усложняющей им загробную жизнь неправедной жизнью....
   - Может, и поторопились бы, а заодно непременно постарались бы выжить нас отсюда, - направил мысли Везельвуда в нужную для него сторону Сатана, - а я, уже не говоря о наших трудах по его благоустройству, не знаю другого более подходящего для наших целей места. К тому же не следует забывать и о том, как отнесся бы к нашему возможному переселению в будущем низвергший нас именно в эту самую, а не в какую-нибудь еще другую, бездну Творец.
   - Что ж, мой друг, ты всегда отличался среди нас похвальной предусмотрительностью, - смущенно пробормотал недовольный тем, что он сам не догадался подумать о подобной очень неприятной для павших ангелов возможности, Везельвуд. - Я должен сейчас только поблагодарить тебя, мой друг, за своевременно принятые меры предосторожности.
   И он, благосклонно кивнув внешне учтивому Сатане, повернулся в сторону других высших сановников ада. Началась утомительная для непоседливой нечисти процедура подачи императоры царства скорби их жалоб друг на дружку и прошений. Известные любители жаловаться друг на друга по любой даже самой незначительной мелочи высшие сановники ада, излив перед своим императором все накопившееся в них за время его страданий раздражение, тут же удалялись из тронного зала в примыкающую к нему обширную приемную. И там, в ожидании продолжающего выслушивать излияния нечистых императора царства скорби, они или тихо переговаривались друг с дружкою, или, пользуясь подходящим случаем, утрясали все время возникающие между ними спорные вопросы и проблемы.
   - Господа, прием жалоб и прошений нашим всемилостивейшим императором заканчивается! - предупредил их заглянувший в приемную градоначальник Урбан и мгновенно притихшие адские вельможи, напустив на себя приличествующую в подобном случае торжественно-величественную осанку, снова заторопились в тронный зал.
   Но на этот раз они уже не позволяли себе унижающего их перешептывания и, тем более, смущенного топтания с ноги на ногу, а, чинно прошествовав по расстеленной на каменном полу ковровой дорожке, остановились напротив восседающего на троне Везельвуда.
   - Мои верные друзья и преданные соратники в нашей великой скорби по утраченному былому величию! - громко выкрикнул отпустивший последнего жалобщика или просителя Везельвуд. - Прежде всего, я хочу выразить свою особую благодарность королю ада и всем владетельным князьям тьмы за их, скажем прямо, примерную деятельность по наведении должного порядка в аду и неутомимое стремление как можно скорее искоренить на сотворенной нашим Творцом земле глубоко укоренившееся в душах населяющих ее людей зло! Позволив себе в очередной раз прерваться на непродолжительное время от своей великой скорби, я хочу высказать вам всем свое удовлетворение тем, что за это время в вас не иссякло, а еще более усилилось, яростное стремление, несмотря ни на какие лишения и страдания, непременно заслужить прощение у нашего Господа! А сейчас, дорогие мои друзья, позвольте мне пригласить всех вас на подготовленный по этому случаю моими демонами скорби пир!
   Истинную правду утверждают русские люди, когда говорят, что не надо верить лешему в болоте, а дьяволу в аду. Так и этот выстроенный демонами скорби для своего императора дворец тоже был весь пропитан вовсе, как предполагалось, не искренним смирением и желанием поскорее исправиться, чтобы заслужить прощение у низвергшего их с небес Творца, а самым махровым насквозь лживым лицемерием. В нем, как и в любом другом подобном на земле месте, мирно сосуществовали циничная добродетель и лживое самобичевание с откровенным ханжеством и ничем не прикрытою демонической сущностью его обитателей. Обитающие в этом с показной скромностью в убранстве и украшениях адском дворце демоны встречали любого приходящего в него с напускной маской смирения и глубокого переживания за все свои былые прегрешения перед Творцом. И они, что вполне возможно, поначалу могли показаться случайно заглянувшему во дворец не знающему, куда именно он попал, постороннему наблюдателю, несмотря на свои уродливые безобразные облики, кроткими и вполне безобидными существами. Но стоило ему только переступить ведущую в трапезную этого дворца дверь как от его первоначального о них суждения не осталось бы и следа. Он сразу же понял бы, что попал, если и не в разбойничий вертеп, то в самое настоящее демоническое логово. В этой трапезной было все, чтобы усладить любой, даже самый изощренно цинично садистский, вкус человеконенавистника. По всему периметру этой обширной залы для пиршества были установлены прямо на полу аквариумы с помещенными туда для всеобщего обозрения различными по полу и по возрасту утопленниками. Однако, по всей видимости, такое простое любование раздувшихся в воде тел утопленников не очень-то удовлетворяла изощренный вкус пирующих в трапезной нечистых. Иначе, зачем же еще им было устраивать в этих аквариумах такое завихрение, которое постоянно переворачивало бы для их любования тела утопленников и в особенности их интимные части. И сколько было на земле способов утопления людей или самоубийств с помощью утопления - столько же их и было продемонстрировано в этом казавшимся порою просто непомерно длинном зале для пиршеств. Немного повыше аквариумов по всем стенам трапезной через равные промежутки висели в петлях висельники. И не просто висели, а были показаны любопытствующим нечистым в ужасных корчах, начиная с самых ранних стадий удушения. А между ними на стенах трапезной изображалось еще много других вызывающих у слабонервных дикий ужас способов умерщвления человека. По всему высоко приподнятому над полом потолку висели искусно изготовленные чучела, за которые во время приема ругался с Мефистофелем хозяин этого дворца. Продуваемый под потолком трапезной легкий ветерок слегка шевелил чучелами сов, воронов и летучих мышей, создавая у присутствующих на пирах нечистых иллюзию их парения. Если только одно это своеобразное убранство трапезной дворца обязательно должно было насторожить богобоязненного человека, то уже то, как и чем именно была обставлена эта зала для пиршеств гостей Везельвуда, непременно ввергла бы его в смертный ужас и заставила бы убегать из нее с дикими воплями. На время пиршеств подставками для осветительных факелов служили специально выделяемые Люцифером из адских мук самые красивые грешницы. Для этого сгибали их бедных, как говорится, в три погибели, чтобы их головы высовывались из ног наружу, а сами освещающие трапезную факелы вставлялись в задние проходы. Пусть с точки зрения нечисти это было оригинально и необычно, но для случайно заглянувшего в этот зал для пиршеств живого человека подобные подставки для факелов безо всякого на то сомнения показались бы, если не просто отвратительными, то уж до жути нелицеприятными непременно. И непонятно почему это ругающий и жестоко наказывающий демонов скорби за порочащую их связь с грешницами Везельвуд на своих пирах старался не замечать как заинтересовавшиеся грешницами-подставками дьяволы и демоны их лапают, или на виду у всех пирующих удовлетворяют с ними свою распалившуюся похоть. Но даже и это еще было в этом просто ужасающем пиршественном зале не самым непривычно странным и страшным. Длинный ряд расставленных в нем столов был укрыт скатертями из искусно выделанной кожи ростовщиков, вместо тарелок и другой необходимой для сервировки столов посуды демоны использовали отделанные золотом и жемчугам человеческие черепа. А специально сжатые в изящные формы черепа младенцев заменяли пирующим нечистым чаши и кубки. И хорошо еще, что нечисть на своих пирах обходилась без ложек, вилок и ножей, ибо уже даже в своем воспаленном воображении невозможно представить, что именно могли бы нечистые использовать для этой цели. Однако самыми примечательными по своей ужасающей сути были изготовленные из человеческих костей стулья. И пусть эти адские стулья одним только своим видом непременно напугали бы живого человека, как говорится, до смерти, но это еще не означало, что они представляли собою нечто такое бесформенное или кое-как соединенную вместе груду костей. Нет и нет! С одного только взгляда на них можно было признать, что эти стулья изготавливали знающие свое дело искусные мастера. К тому же каждый из этих стульев представлял изящностью своих форм не просто верх совершенства, но и был уникален своей безо всякого на то сомнения прекрасною отделкою. Но изящество этих стульев вовсе не скрывало то, что они были сделаны из человеческих костей, а как бы еще больше оттеняло это, выпячивало и выставляло напоказ. Поэтому и присущая этим стульям красота не радовала и не согревала собою взгляды живых людей, а поневоле вызывала в них перед ними жуткий трепет и ничем неодолимое желания как можно скорее избавить себя от подобного лицезрения. Однако, как бы там ни было, но многообразие форм и размеров этих стульев удовлетворяло самые взыскательно развратные вкусы гостей императора царства скорби.
   Благодушно ухмыляющийся Везельвуд неторопливо сошел с трона и направился во главе мгновенно выстроившихся за ним сановников ада в сторону трапезной. Он важно с высоко поднятой головою вышагивал по порою казавшимся даже ему самому нескончаемым коридорам дворца, а, войдя в пиршествующую залу, окинул ее своим взыскательно придирчивым взглядом. Встречающие его у порога проворные слуги от мгновенно охватившего их всех беспокойства, что их грозный беспощадный повелитель может быть хоть за что-нибудь ими недоволен, даже затаили свое дыхание. Но и на этот раз не нашедший к чему придраться Везельвуд не стал слишком долго томить их в тягостной неизвестности. Благосклонно кивнув замершим в ожидании слугам, он с прежней неторопливостью зашагал к стоящему во главе стола удобному креслу. Окинув мимолетным взглядом реющее над ним на блестящем древке знамя империи скорби, он с не меньшим удовлетворением посмотрел на уже накрытый расторопными слугами стол. В черепах-чашах дымился, изредка пылая пламенем, какой-то сильно отдающий серою напиток. В изобилии расставлены на столах черепа-блюда были доверху наполнены излюбленным демонами салатом из протертой полыни, мелко нарубленных мухоморов и мякотью задних ножек могильных лягушек, а сверху каждого блюда были положены по два больших хорошо прожаренных воздушных дождевых червяков. Подобное изобилие выставленного на столах питья и еды ввело удовлетворенно ухмыляющегося Везельвуда в еще большее благодушие, и он, дождавшись, пока сановники ада не займут положенные им места, поднял стоящую перед ним чашу.
   - Дорогие друзья! - громко выкрикнул примолкшим нечистым. - Давайте осушим эти наполненные чудесным напитком чаши за наше плодотворное сотрудничество и воздадим должное этим отменно приготовленным блюдам!
   - Будь навеки славен, наш император! - хором рявкнули повеселевшие гости, и начался пир.
   Услужливые черти, как только сановники ада расправились с салатом, тут же выставили на стол еще более, по их мнению, изысканные яства, а довольно ухмыляющемуся императору даже притащили поджаренную душу грешника.
   - И каким же соусом ты ее, любезный, задабриваешь? - с удовольствием принюхиваясь к исходящему от поджаренной души душистому, по его мнению, аромату полюбопытствовал Везельвуд у сопровождающего душу повара.
   - Соусом из воды, сажи, соли, вина, желчи и крепкого уксуса, мой император, - скороговоркою пробубним повар, а потом после недолгого смущенного колебания добавил, - для придания блюду особой нежности и аромата я еще взял на себя смелость добавить в соус несколько капель мышьяка.
   - Мышьяка, - задумчиво повторил Везельвуд, - у него всегда такой до омерзительности приятный привкус. Но в любом случае он должен придать этой просто изумительной душе кроме этого непревзойденного по своей благоухающей свежести аромата еще и просто божественный привкус.
   Везельвуд оторвал от визжавшей, как недорезанная свинья, души небольшой кусочек и, тщательно пережевав его, проглотил.
   - Как мне кажется, она еще не до конца прожарилась, - недовольно буркнул неприятно скривившийся Везельвуд.
   - Помилуйте, мой император! - вскричал затрясшийся от охватившего его при этом ужаса, как осиновый листок, повар. - Посмотри, какая на ней румяная корочка! Если ее и дальше держать на огне, то тогда она уже непременно будет немного горчить!
   - Возможно ты, любезный, и прав, - благодушно бросил проглотивший очередной кусочек Везельвуд. - Вполне возможно, что мне все это просто показалось с непривычки.
   Разрумянившиеся после крепких напитков гости, больше уже не стесняясь, наперебой требовали от засуетившихся между ними чертей то жирных шпигованных ростовщиков, а то вора или убийцу в ядовитом соусе. И безотказные черти тут же приносили им все, чего они только не пожелали. Сатане поджарили публичную девку с зеленой подливою, перед Мефистофелем поставили блюда с поджаренным на вертеле еретиком, а особо отмеченному на сегодняшнем приеме императором Люциферу преподнесли самое лакомое блюдо из поджаренных языков лицемерных монахов. Уж кто-кто, а демоны с дьяволами любят повеселиться и в особенности пожрать на дармовщинку. Они, по их собственному выражению, лучше будут впоследствии маяться животами, чем позволят оставаться на блюдах хоть что-нибудь из наполняющего их лакомства. И сегодня, находясь на пиру у императора, они тоже, разрывая орущие благим матом души на небольшие кусочки, тут же проглатывали их в свои вечно голодные луженые желудки. Проглатывали и, удовлетворенно ойкая, запивали специально приготовленным чертями напитком из земных отборных ругательств, который не только улучшал их пищеварение, но и услаждал им во время его питья слух. Адские демоны, а, тем более, дьяволы, всегда отличаются своей присущей в этом мире только им одним особой впечатлительностью и, что самое главное, своим ничем не одержимым желанием заключать пари на все возникающие между ними спорные в своей неопределенности проблемные вопросы. Поэтому и на этот раз они тоже бились друг с дружкою в заклад на то, в чьей именно чаше эти отборные ругательства окажутся самыми изощренными. И долго еще они веселились потом, обсуждая достоинства выливающегося из черепа-чаши вместе с ругательствами напитка. Собравшиеся в трапезной императора царства скорби нечистые не имели и не хотели знать меры ни в чем, особенно когда это касалось их разгульной гулянки. Развеселившись, они то и дело объявляли здравницы во имя своего щедрого императора и своей, по их непоколебимому убеждению, воистину благородной и достойной всяческого подражания деятельности. Постоянно подливаемые им в чаши расторопными слугами забиравшие их нечистые души за живое хмельные напитки лились рекою. А когда вместе с кружившим им всем головы хмелем у нечистых вовсю распалилась сладострастная похоть, то адские сановники, больше уже не стеснясь присутствующего на пиру императора, принялись бесцеремонно лапать и ублажать служащих подставками для осветительных факелов прелестных грешниц. И так они продолжали пить и веселиться до тех пор, пока изрядно притомившегося императора не утащили почивать закружившиеся и возле него специально присланные королем ада Люцифером из адских мук по такому случаю прелестные грешницы. Только тогда приглашенные на пир высшие адские сановники, конечно же, кроме тех, кто уже был не в состоянии подняться со стула, начали покидать гостеприимный дворец Везельвуда.
   - Ты не согласишься зайти на обратном пути ко мне, друг, - тихо предложил Мефистофелю желающий поговорить с ним наедине Сатана. - Заодно пропустим у меня по стаканчику чего-нибудь более существенного, чем эти адские деликатесы.
   - Как хочешь, друг, - согласно буркнул не ставший отказываться от приглашения Мефистофель и, приняв на себя более привычный вид добродушного шустрого толстяка, засеменил вслед за уходящим из дворца Везельвуда Сатаною.
   Они вышли из места расположения демонов скорби и направились в сторону дворца Сатаны самой короткою дорогою. Но и этого короткого времени оказалось достаточно, чтобы облегчить им туго набитые до икоты ненасытные желудки и выветрить из кружившихся сладостным хмелем голов почти все остатки от недавнего пира. При подходе к дворцу повелителя тьмы они снова, желая избавиться от, как всегда, слегка беспокоившей в подобных случаях нечистых не очень-то приятной тяжести в своих головах, ощутили потребность в повторении подобного застолья.
   - Я прошу тебя, друг, войти в мое скромное жилище и отведать не только изысканные земные яства, но и насладиться возлюбленными людьми терпкими напитками, - радушно повторил Сатана свое приглашение, пропуская Мефистофеля в широко раскрывшуюся перед ними дверь.
   Взятые Сатаною из ада для услужения расторопные грешницы быстро уставили низкий столик немало способствующими для тихого задушевного разговора ароматными блюдами. И благодушно ухмыльнувшиеся нечистые, полулежа в мягких удобных креслах, неторопливо потягивали прямо из кувшинов отменное вино. Не забывая, совмещать приятную для их обугленных от непрерывного грехопадения нечистых душ беседу с набиванием своих алчущих ртов земными деликатесами.
   - Я хотел бы попросить тебя, мой друг, немного позаниматься с недавно организованными мною дьяволами-инспекторами, - проговорил тихим вкрадчивым голосом провожающий Мефистофеля до дверей дворца Сатана. - Понимаешь, я не могу быть одновременно везде, где только требуются мое личное участие. А они при соответствующей подготовке смогут снять с меня немало рутинной работы....
   - Позанимаюсь, мой друг, позанимаюсь, - с охотою дал свое согласие всем своим видом показывающий Сатане давно уже сложившееся между ними взаимопонимание Мефистофель, - мы же все-таки делаем одно и тоже дело, или, как говорится, находимся в одной упряжке.
   - В одной, мой дорогой, в одной, - проговорил приветливо улыбнувшийся своему понятливому другу Сатана и, распрощавшись с ним, ушел в свою спаленку.
   В спальне он сразу же, завалившись на мягкую перину, потихонечку погрузился в воспоминания об уже давно канувших в небытие годах. Предался воспоминаниям о том времени, когда его недовольство своим Творцом еще только-только начиналось, когда он все еще числился в Его любимчиках и жил на небесах. И как же он сейчас по истечению столько времени оценивал для самого себя те годы? Об этом было просто невозможно узнать по внешне невозмутимому лицу Сатаны. Да, и вряд ли он сам обо всем этом сейчас думал. Будучи от козлиных копыт до острых кончиков своих рогов закоренелым реалистом Сатана никогда не позволял самому себе забываться в пустых мечтаниях. Он вплоть до сегодняшнего времени воспринимал все, что происходило в то время в его отношениях с Творцом, именно так, как оно и было тогда на самом-то деле. А раз от раза продолжать расстраиваться и горевать о своем прошлом, как любил повторять для самого себя Сатана, только время понапрасну терять. Он никогда не позволял себе сожалеть об уходящем в небытие времени. Сатана всегда был самым неисправимым закоренелым оптимистом и постоянно находился в твердой уверенности, что будущее принесет ему несоизмеримо больше, чем он уже умудрился для себя потерять. Что ему надобно еще хотя бы немного потерпеть и безоблачное для него будущее наступит уже совсем скоро.
   От самой сильной в земном мире слепой любви до непримиримой ненависти, как утверждают обладающие немалым опытом земной жизни люди, всего один шаг. Так и без памяти влюбленная в сияющее Небо Гея очень скоро, после непризнание возлюбленным родившихся у нее детей, его возненавидела. А потом совершенное Небом над нею насилие до того охладило ее прежние к нему чувства, что Земля уже больше не только не желала иметь со своим бывшим возлюбленным никаких дел, но и даже смотреть в его сторону ей уже было противно. Внешняя неприглядность детей ее уже больше нисколько не волновало. Но, опасаясь за жизнь своих кровинушек, она спрятала детей от постоянно угрожающего забросить их в тартар Небо в одной из образованных внутри нее пещер. Проделанное Геей в этой своеобразной детской небольшое отверстие к заключенному в самой ее середине неугасимому пламени не только хорошо обогревало эту пещеру, но и неплохо ее освещало. Позаботившись подобным образом о своих малолетних детях, Гея, предоставив их своей собственной судьбе, больше уже не намеревалась для них ничего предпринимать и, тем более, делать. Мало того, она даже постаралась начисто позабыть об их существовании. Брошенные Геей на произвол судьбы дети потихонечку росли и пещера, стены которой служили для них еще и пищею, постепенно расширялись. Это-то со временем и всполошило больше думающуюся о самой себе, чем о своих детях, Гею. Нет, пока еще, подобные действия ее детей ее не очень сильно волновали, но она, думая о своем будущем, забеспокоилась, как бы ее детям по истечению определенного времени не удалось полностью опустошить изнутри свою матушку.
   - Я должна немедленно прекратить подобное их съедание самой себя, иначе, если мои дети будут находиться внутри меня и дальше, то по истечению каких-либо там миллион лет я уже непременно буду ими съеденной! - вскричала обеспокоенная подобной мрачной перспективой Гея. - Мне следует, пока еще не поздно, хоть что-то срочно предпринять! Я должна срочно подумать, как бы мне вывести их на свою поверхность, на которой в это время плодятся и размножаются более подходящие для еды моим детям специально сотворенные Творцом всевозможные твари!
   Еще долго думала и гадала о своей печальной участи Гея, пока, в конце концов, не решилась обратиться за помощью и советом к своим уже совершенно ее, бедную, измучившим детям.
   Дети Геи по своему отцу и матушке считались братьями и сестрами, но из-за своей просто чудовищной непохожести чуждались друг друга. И эта их друг другу отчужденность ясно и недвусмысленно наблюдалась даже в способе их укладки на ночной отдых. Считающиеся из всех остальных детей Геи самыми умными сторукие постоянно укладывались спать между лежащими отдельными группками циклопами и титанами. И укладываются не где-нибудь, а именно возле той стены, из которой завтрашним утром они намеревались добывать для себя пропитание. Изначально простодушные циклопы по своим характерам были намного решительнее и проще всех остальных детей Геи. Обладая обостренным чутьем на любую по отношению к ним несправедливость, у циклопов уже начало проявляться с каждым разом все больше беспокоившее их предубеждение против главенствующих в пещере своих старших братьев сторуких. Не прекращающиеся изо дня в день нравоучения и постоянные недомолвки сторуких братьев вызывали у бесхитростных циклопов яростное негодование. Но, не желая понапрасну тревожить свою не так уж и часто вспоминавшую о своих детях матушку, они старательно воздерживались от открытого с ними столкновение, позволяя себе лишь ворчливое высказывание им своего недовольства. Так уж изначально были устроены эти вечно во всем сомневающиеся и всех во всем подозревающие циклопы. Они даже и к пока еще совсем маленьким титанам тоже относились с подозрением. Циклопы не доверяли их час от часа растущей силушке, которая не только вызывала у них неверие в свои собственные силы, но и заставляла их сомневаться, что они хотя бы сейчас смогут при необходимости укротить зарвавшихся, по их мнению, титанов. Однако, как бы там ни было, пока еще детям Геи нечего было делить, а поэтому все они старательно поддерживали свое пусть даже и непрочно зыбкое мирное сосуществование.
   Находясь внутри земли просто невозможно отделять светлого от темного времени суток. Находящимся в пещере детям Геи, пока еще не надо было об этом даже задумываться. В унылой не наполненной никакими другими радостями пещерной жизни все их помыслы были направлены только на добывание поддерживающей их бессмертное существование пищи. Они все время только и делали, что набивали свои ненасытные утробы до отвала низкокалорийной скальной породою или бесцельно валялись в каких-либо особенно нравившихся им укромных уголочках до очередного приступа голода. Вот и сейчас они, забывшись на некоторое время в сладких снах, только удовлетворенно посапывали в свое удовольствие. И они продолжали наслаждаться всегда сладостным для их тел и душ отдыхом до тех пор, пока пузатый циклоп Бронд не ощутил в своем ненасытном брюхе нетерпеливое подергивание оголодавшего червячка. Неприятно поморщившийся еще и во сне Бронд толкнул продолжающего негромко похрапывать костлявого Стерона.
   - Вставай, брат, пора приниматься за работу. Я уже начинаю чувствовать, что мне необходимо забросить в свой желудок хотя бы пару увесистых булыжников, а то в моем брюхе, кажись, все мои кишки взбунтовались, - недовольно буркнул он и, поднявшись на ноги, пошел в сторону ближайшего родника.
   Сладко потянувшийся Стерон в свою очередь толкнул разоспавшегося самого сильного из них жилистого Арга и, не проронив ни слова, поспешил вслед за уходящим от места их лежанки Брондом.
   - Так что ж, братья, начнем, пожалуй, - мрачно буркнул ставший напротив нужного места стены пещеры Арг.
   - Начнем, - согласно буркнули Стерон и Бронд, которые по уже давно заведенному между ними порядку устроились по правую и левую от приготовившегося метать громыхающие перуны в скальную пароду Арга сторону.
   И тут же по всей пещере разнесся такой просто невыносимый для любого другого смертного живого существа грохот, что продолжающие досматривать ночные сны сторукие и титаны повскакали со своих мест, как ошпаренные.
   - Вы что, олухи, ополоумели!? - гневно выкрикнул разъяренный ранней побудкою сторукий Гиес.
   Но разве было возможно хоть что-нибудь услышать в этом загрохотавшем на всю пещеру ужасающем грохоте, тем более что раз от раза воспламеняющийся ослепительными молниями Стерон их всех просто ослеплял. Использующий силу грома и жар молнии для еще большего усиления извергаемых им из себя перунов Арг не только не мог, но и даже не хотел хоть на что-нибудь отвлекаться во время работы. А поэтому, несмотря на возмущение сторуких, он с присущей ему хладнокровностью все бил и бил перунами в прочную скальную породу стены пещеры, пока от нее не отломилась достаточно большая для пропитания всех его братье и сестер глыба. Угомонившиеся циклопы с довольными ухмылками отошли от стены. Они свое дело сделали, и теперь наступала очередь сторуких разбивать эту отколотую ими от стены глыбу на белее мелкие камни с таким расчетом, чтобы проголодавшиеся циклопы и титаны смогли их проглотить.
   Не так уж и часто вспоминающая о своих детях Гея сейчас просто терялась в догадках как бы ей умудриться привлечь к себе внимание детей. Дело в том, что обычно используемый ею для этой цели выступающий из стены широкий пласт глины под воздействием проникающего в пещеру от заключенного в ее середине неугасимого пламени жара к этому времени уже высох до твердой окаменелости. И как бы она сейчас не старалась, ей все никак не удавалось приспособить его для своего говорящего рта. Намучившись в заведомо обреченных на неудачу тщетных попытках подчинить своей воле этот неподдающийся ей глиняный пласт, Гея задумалась, а чем же еще она сможет заставить своих забывших о своей родимой матушке детей заняться размягчением так необходимого ей сейчас для разговора с ними пласта глины. И так как ничего стоящего в ее голову не приходило, то она, проделов в скальной породе трещину, бросила в сторону в своих детей увесистый кусок глины. Но и даже грохот от его паления на скальную породу пола пещеры не привлек, как она на это надеялась, внимание увлеченных работаю детей. В это самое время сторукие приступили к своей части работы, и грохот от изламываемой ими каменной глыбы был ненамного меньшим, чем от громов и молний циклопов.
   - Сколько труда и все напрасно! - вскричала опечаленная неудачею Гея и в отчаянии так заломила свои белые ручки, что невольно привлекла к себе внимание посмотревшего на нее с вожделением распаленного похотью Эрота Небо.
   И оно, не долго думая, тут же подтянуло опечаленную Гею к себе поближе и гулко засопело на весь мир от испытываемого им при этом сладострастия.
   Неугомонные титанчики, как и полагалось маленьким детям, в ожидании, когда старшие братья приготовят им еду, носились друг за другом по всей пещере, как угорелые. Самый младший из них Кронос, добежав до упавшего куска глины, только намерился воспользоваться им, чтобы немного угомонить свой недовольно заурчавший при виде такого аппетитного кусочка желудок, как все видевшая Гея тут же громко предупреждающе затрещала иссохшею глиною. Но и этот ее сигнал тоже из-за разносившегося по всей пещеры грохота им не был услышан. Тогда она из последних остающихся у нее после неудачных попыток достучаться до занятых приготовлением пищи детей начала пытаться вырисовывать на этом куске глины свое лицо. И ей это, по всей видимости, удалось, так как поднявший кусок глины ко рту Кронос, выронив его из рук, помчался к своим братьям с громкими выкриками:
   - Мама! Наша мама хочет с нами говорить!
   И так как его тоже из-за непрекращающегося в пещере грохота никто не услышал, то он, подбежав к сторуким братьям, нетерпеливо задергал их за свободные от работы руки.
   - Что тебе от нас надобно, малыш!? - сердито бросили ему приостановившие работу сторукие братья.
   И Кронос, заикаясь и проглатывая от охватившего его волнения слова, рассказал недовольно поморщившимся братьям об обнаруженном им на полу пещеры куске глины.
   - И действительно, - смущенно пробормотали сразу все понявшие циклопы, - матушка нам наказывала, чтобы мы всегда держали этот пласт глины в постоянной готовности для разговора с нею. Но она уже давно ничего нам не говорила, а мы и думать забыли, чтобы увлажнять его водою из родника. Надо бы поспешить исправить свою оплошность.
   И они тут же начали обливать выступающий в пещеру пласт глины водою и месить его руками, пока Гея не смогла проявить на ней свои ласково-печальные глаза, нервно подрагивающий от охватившего ею возбуждения нос и трепещущие от испытываемой ею при этом горечи губы.
   - Дети мои! Чадо мои возлюбленные! - запричитала, наконец-то, получившая возможность говорить внимательно слушающим ее детям Гея. - Сколько мук и совершенно излишних страданий вам, мои несчастные кровинушки, приходится переносить из-за своего бесчувственного отца!
   И Гея для пущей убедительности, прерывая саму себя громкими возгласами о своей безмерной жалости к ним, подробно рассказала своим внимательно слушающим ее детям обо всех последних творениях Творца.
   - Как бы я хотела видеть всех вас, мои дорогие, на своей поверхности, а не влачащими жалкое существование в этой убогой пещере! тихо вскрикнула она в конце своего рассказа. - Здесь вы лишены всех радостей дарованной мною вам жизни, а на поверхности, купаясь в глубоких бескрайних морях или развлекаясь среди укрывающих всю мою сушу лесов, вы испытали бы для себя новые до сих пор все еще вами не испытанные наслаждения. И это, еще не говоря, о плодящейся на мне вкусной мягкой пище, которую вам уже не пришлось бы добывать с таким трудом, и которая не отягощала бы ваши желудки, а просто таяла бы в них, принося вам при этом еще не испытываемые вами доселе наслаждения.
   Молча внимающие словам своей матушки дети Геи даже и не знали, как им следует ко всему тому, о чем она им сейчас говорила, относится. До сегодняшнего с нею разговора они жили тихо и покойно, не беспокоясь ни о чем и ничего такого особого для себя не желая. А вот сейчас, после слов своей матушки, им уже захотелось чего-то большего. И они, вдруг, как бы совсем для себя неожиданно, остро ощутили, как им это кормившая и поившая их с детских лет пещера опостылела, и как им сейчас хочется скорее оставить ее, чтобы вволю насладиться тем, что ожидала их на поверхности своей матушки.
   А внимательно следившая за их разгоревшимися алчным блеском глазами Гея не жалела самых радужных красок в описании прелестного очарования своих морей и лесов, непревзойденную красоту цветущих на ней цветов и трав.
   - Их сладкий сок взбодрит вас, мои дорогие, а ласковое солнце наполнит жизненной энергией, - стараясь как можно сильнее разжечь в них страстное желание поскорее оказаться на ее поверхности, осыпала она своих детей многообещающими словами. - И вы заживете на моей поверхности себе на радость, а мне на удивление, переполненной радостными и приятными для ваших тел и душ наслаждениями жизнью.
   - Матушка, - жалобно проговорили более осмотрительные сторукие, - мы были бы рады поселиться на твоей поверхности.... Но как к этому отнесется наш грозный и беспощадный к ослушникам его воли батюшка?
   - А мы об этом даже спрашивать у него не будем! - гневно выкрикнули взбешенные трусостью своих старших братьев циклопы. - Мы же собираемся переселяться не куда-нибудь еще, а на поверхность своей родимой матушки! Если у нашего батюшки будут на этот счет хоть какие-нибудь возражения, то мы можем и вообще отказаться от его отцовства! Отец, который не желает не только ничего знать о своих детях, но и заботиться о них, нам без надобности!
   Яростное негодование по поводу их осторожной осмотрительности циклопов напугало сторуких, и они, не желая еще больше их распалять, смущенно примолкли. А считающиеся по своему малолетству несмышленышами титаны, начиная с самого начала разговора со своей мотушкою, и вовсе не смели высказывать на этот счет своего мнения.
   - Так вы, дети мои, согласны восстать против своего отца? - прошептала не скрывающая своей радости и гордости, что у нее уже есть защитники ее чести и достоинство, Гея.
   - Согласны! Мы согласны восстать против презирающего нас отца, матушка! Мы готовы на все, лишь бы скорее оказаться на твоей сулящей нам немало радости и веселья поверхности, матушка! - выкрикнули циклопы и титаны. И только недовольно нахмурившиеся сторукие благоразумно промолчали, но уже успевшие привыкнуть к их недомолвкам остальные ее дети не обратили на подобное их поведение никакого внимания.
   - Тогда, дети мои, держите этот пласт глины в постоянной готовности для разговора со мною, - пробормотала в ответ обрадованная их согласием Гея. - И больше ни о чем не беспокойтесь! Я обязательно выпущу вас сегодня же из этой пещеры, как только дождусь наступления на мне ночных сумерек!
   Подождав, пока удаляющийся голос их матушки, не утихнет совсем, ошеломленные даже сейчас казавшимся им просто невозможным своим скорым выходом на поверхность своей матушки дети Геи уже без особого желания вернулись к раскрошенным каменным глыбам. Предстоящая ночная вылазка на поверхность их не только волновала, но и тревожила. И все это позволяло им удерживаться от уже ставших для них вполне привычными едких подшучиваний друг над другом и порою доходивших до яростного исступления споров. И так как больше уже ничто другое их между собою не связывало, то они сейчас полностью сосредоточились на молчаливом переваривании уже порядком им надоевших осколков от каменной глыбы. Считающие себя более умными и осмотрительными сторукие братья молча злились, что позволили своим, по их мнению, тупоголовым братьям-циклопам верховодить. А осветившиеся мечтательными ухмылками малолетние титанчики уже, наверное, представляли про себя, как они бегают наперегонки по бескрайним матушкиным лесам.
   - А эти матушкины деревья, по всей видимости, очень вкусные? - лишь изредка невольно пробубнит самый нетерпеливый, но его братья в ответ только молча пожимали плечами.
   Эти пока еще невиданные ими деревья казались им то похожими на сторуких братьев, а то и вовсе отваливающимися от стены их пещеры бесформенными глыбами. И это мучившая их сейчас неизвестность вызывала у детей Геи такое огромное желание как можно скорее познать неизвестное, что уже никакая сила не смогла бы удержать их этой ночью в пещере, тем более что им бессмертным был неведом страх смерти. Именно тот самый страх, который всегда удерживает простого смертного на самом краешке обрыва от последнего безо всякого на то сомнения губительного для его бренной плоти шага. И только благодаря которому изначально безрассудное человечество вплоть до настоящего времени спасается от своего, в конце концов, неминуемого для него позорного конца.
   - Ох, и заживем же мы тогда среди всей этой матушкиной благодати! - мечтательно вскрикнул не удержавшийся от уже переливающегося у него через край воодушевления циклоп Арг.
   - Да, братец, мы, начиная с сегодняшней ночи, больше уже не будем тяготиться своим скудным нынешним существованием, - охотно вторили ему и все остальные дети Геи, - и вся наша дальнейшая на поверхности нашей матушки жизнь непременно покажется нам сплошным нескончаемым праздником.
   Нет, ничто на земле не тянется до бесконечности долго, как ожидание скорейшего наступления того, чего ты в данное время желаешь для себя всей своей взбудораженной душою. Совсем недаром опытные в жизни люди не устают повторять, что ждать или догонять, чего ты всегда желаешь для себя больше всего на свете самое утомительно тягостное для человека дело. Так и время ожидания выхода на поверхность матушки для детей Геи потянулось до невозможности долго. Их встревоженные скорым ожиданием для себя чего-то такого до необычности нового сердца нетерпеливо рвались из пещеры на поверхность земли, а их матушка все молчала и молчала. И им поневоле приходилось с все большим усилием сдерживать уже к этому времени переливающееся в их восприимчивых душах через край нетерпение.
   - Пора, дети! - наконец-то, гулко прозвучавший по всей пещеры голос матушки прекратил их страдания, и они, поскакав со своих мест, стремительно помчались по открывающемуся перед ними проходу, пока не выскочили на тускло освещенную луною лесную полянку.
   Выскочили, и от неожиданности увидеть такое доселе просто невероятное для них прелестное очарование испуганно ойкнули. Окружающая их на поверхности земли действительность превзошла все их ожидания. Пользуясь до этого скудным однообразием пещеры, они даже и представить себе не могли всего открывшегося сейчас перед ними многообразия земного мира.
   - Нет, такого просто не может быть! - не удержались от восхищенного возгласа остановившиеся у мгновенно закрывшегося за ними прохода дети Геи. - Все это нам, наверное, только кажется!
   - Может, дети мои, может, - горделиво проворковала им вполне удовлетворенная произведенным на них впечатлением Гея. - И в этом вы легко убедитесь, дотронувшись или попробовав на вкус все то, что вас сейчас окружает. А, попробовав, вы уже ни за что не согласитесь возвращаться к своей прежней в пещере жизни.
   Спохватившиеся дети Геи тут же разбежались по окружающему полянку лесу. И уже установившаяся по всей земле ночная тишь тут же разорвалась гулким треском переламывающихся сучьев вековых деревьев. А самые из братьев ненасытные циклопы вырвали для себя из земли вместе с корневищем по одному огромному дереву и гулко зачмокали, старательно пережевывая так сладостную для них мягкую и нежную в сравнении с каменными глыбами древесину. Более удачливым сторуким попалось под руки огромное животное, и они, мгновенно разорвав его на куски, сейчас просто упивались необыкновенно сладким мясом. И только одни непоседливые титанчики в своей непосредственной детской любознательности не могли остановиться на чем-либо одном, а, перепробовав на вкус все встретившиеся им деревья и растения, сейчас с громким радостным гомоном гонялись за лесными полусонными зверушками. Всю ночь дети Геи неустанно наслаждались никогда еще до этого времени не пробуемыми ими деликатесами, а под утро, свалившись замертво на очередную встретившуюся им по пути лесную полянку, тут же провалились в глубокие и, как говориться, непробудные сны.
   Смотревшее сверху вниз на них потускневшее в ночных сумерках Небо старательно делало вид, что не замечает своих резвящихся по ночному лесу детей. От его взгляда не укрылось, что Гея выпустила детей на свою поверхность, и сейчас просто терялось в нелегких для него раздумьях, как ему следует в этом случае поступить. У него не было больше сомнений насчет своего отцовства, и сейчас, пристально вглядываясь в каждого из своих детей, не только поражалось, как они за все это время выросли и возмужали, но и удивлялось, что они уже больше своим несомненным уродством не вызывали в нем приступов яростного негодования. Время, как приговаривают живущие на земле люди, не только все предает забвению, но и старательно залечивает все даже самые глубокие раны души и тела. И Небо, уже немного свыкшись с уродством своих детей, сейчас не находило в них для себя именно той прежней неприглядности, которая в свое время заставляло его от них отказываться. Однако его, такого прозрачного и чистого до голубизны, не то, что возмущали, но и просто коробили их кровавые ночные пиршества. И оно, искренне возмущаясь их ненасытною прожорливостью, все это время пыталось отыскать для себя оправдания для их подобного в его присутствии поведения.
   - Я должно винить в этом прежде само себя! - раз от раза безмолвно восклицало недовольно морщившееся Небо. - Ибо одно только мое по отношению к ним прежняя неуступчивость смогла, по всей видимости, укоренить в них подобные просто отвратительные нравы. Эта ветреная строптивица Гея никогда всерьез не занималась нашими детьми. Поэтому они, несмотря на свой немалый рост, все еще остаются по своей сути глупыми несмышленышами. Пусть себе побегают они и вволю порезвятся на свободе, а там будет видно, как мне следует с ними поступить, - подумало, в конце концов, бережно охраняющая своих детей от палящих лучей поднимающегося по нему солнышка Небо.
   А неугомонное солнышко, несмотря на раз от раза бросаемые в его сторону недовольные взгляды Небо, продолжало свое неторопкое по нему качение до тех пор, пока не достигла зенита. Понимая, что, если и дольше наклонять над своими спящими детьми деревья, то они непременно переломятся, Небо было вынуждено их отпустить. И уже согнутые им, как говориться, в три погибели деревья, распрямляясь густыми раскатистыми кронами, так громко зашелестели цепляющимися друг за друга веточками, что их недовольное при этом потрескивание разбудило уснувших на полянке детей Геи.
   Ясно ощутив на своем теле ласковые прикосновения, наконец-то, добравшихся и до него солнечных лучей, титан Океан недовольно поморщился, но открывать глаза не стал. Он впервые в своей жизни ощутил это не только волнующее, но заставляющее приятно трепетать все его тело, ласковое тепло, что не захотел так сразу лишать самого себя подобного ощущения. Он с трепетным волнением продолжал вслушиваться в это впервые испытываемое им приятное ощущение до тех пор, пока не отстающее от него солнечные лучи уже не начали припекать недоумевающего при этом титана все жарче и жарче.
   - Но я вряд ли долго смогу испытывать на себе подобное воздействие матушкиного мира, - не без сожаления пробормотал вслух открывающий свои глаза титан.
   Раскрывая свои глаза, он надеялся увидеть вблизи себя источник к этому времени уже начавшего ему обжигать кожу тепла, но то, что он при этом увидел, не только ошеломило, но и ввергла его неподготовленную к подобному восприятию голову в самое настоящее замешательство.
   - Нет, чего-чего, а вот такого просто не может быть и в помине! - невольно вырвалось у пораженного изменившимся до неузнаваемости окружающим миром титана Океана.
   Почти так же отреагировали на освещенный ярким солнышком земной мир и остальные его братья и сестры. Сегодняшней ночью им казалось, что, впервые выйдя на поверхность земли, они увидели не то что самое в их понимании невероятное, но и даже верх совершенство. Им тогда казалось, что превзойти увиденный ими неповторимо прекрасный ночной мир просто невозможно, что уже больше им наблюдать лучше и прекраснее подобного прелестного очарования никогда не придется. Но вот наблюдаемый ими сейчас все тот же земной мир при ярком солнечном освещении намного превзошел все их ночные восторги и вполне искренние восхищение.
   - Да, этот матушкин мир выглядит сейчас еще прекраснее, чем казался нам сегодняшней ночью! - не удержались от восторженного возгласа даже и всегда осторожные в своих высказываниях сторукие братья.
   - И все дети Геи от избытка мгновенно переполнивших все их естество восторженных чувств тут же, забыв о своей отчужденности, схватились за руки и запрыгали по полянке в самом непредсказуемом ритме первобытной пляски.
   - И кто только обучил их подобному убожеству! - недовольно вскрикнуло поморщившееся Небо и тут же поспешило отвести от них свои чистые ясные глаза.
   А сама Гея в отличие от своего привередливого супруга уже не только ликовала, но и вовсю радовалась за своих сейчас не в меру расшалившихся детей. Не видя со стороны Небо ни одной попытки снова загнать детей в ее чрево, она расценивала это для себя как добрый знак и как первый шаг Небо к их примирению.
   - Мы будем повелителями этого воистину неповторимо прекрасного мира! - не удержался от высказывания своего самого заветного желания пляшущий Арг.
   - Нет, мы будем в этом мире не повелителями, а самими богами, - молча возразил не решающийся произнести свои слова вслух Кронос.
   Слишком уж соблазнительно коршунственными показались эти слова для него, но в то, что они на земле заживут, как боги, он уже не сомневался.
   - Нашему тирану отцу больше уже никогда не загнать нас обратно в пещеру! - громко прорычал Бронд и угрожающе затряс в сторону Небо своим огромным кулачищем.
   - По всей видимости, мне уже вовек не ужиться со своими детьми в мире и покое, - с горечью подумало про себя по-прежнему продолжающее притворяться, что оно ничего не видит и не слышит, опешившее Небо.
   Подобной смелости от самого добродушного из циклопов Бронда не ожидал никто, и замершие от ужаса дети Геи посмотрели в сторону Небо, в страхе ожидая, что оно тут же схватит смельчака и прямо на их глазах разорвет его на мелкие кусочки. И так как ничего подобного с циклопом Брондом не произошло, то они, как часто бывает и у нас, людей, подумали, что их отцу уже просто не по силам с ними справиться. И, возомнив о своем мнимом могуществе, они до того осмелели, что уже безо всякого стеснения начали высказывать молчаливому Небу не только все свое к нему презрение, но и даже угрожать ему скорой расправою.
   Все могло перетерпеть и на многое могло посмотреть сквозь пальцы уже внутренне признавшее их своими детьми Небо, но только не таких мгновенно переполнивших его привыкшую к восхвалениям душу мерзопакостных слов. Подобного уже просто невыносимого для него поношения Небо не смогло выдержать пусть даже и от озлобленных по его вине своих детей.
   - Немедленно убери с моих глаз своих выродков! - заорало оно на внимательно следившую за всем происходящим на лесной полянке Гею.
   - Они такие же мои, как и твои! - огрызнулась не оставшаяся в долгу Гея.
   - Тогда ты пожалеешь об этом, Гея! - угрожающе прорычало разъяренное Небо и протянуло в сторону детей свои ужасные руки.
   Если Небо ожидало увидеть своих детей трясущимися от смертного ужаса и на коленях умоляющих его о милости к ним, недостойным его светлого внимания, то оно ошиблось в своих предположениях. На этот раз ему противостояли не те робкие и боязливые детишки, которых ему когда-то показывала Гея. Сторукие и титаны намертво вцепились в его руки, не позволяя Небу добраться до особо обозливших его циклопов, а те стреляли в него громами и молниями и били по его нахмуренному лику пронзающими его светлое тело насквозь перунами.
   Могучими и сильными оказались на поверку выросшие и возмужавшие дети Геи, но Небо все еще было намного их всех сильнее. И оно, недовольно отмахнувшись от сторуких и титанов, схватило особо досаждающих ему сейчас циклопов, и зашвырнула их в мрачный угрюмый тартар.
   - Вот там им и место! - насмешливо выкрикнуло оно застывшей от охватившего ею при этом ужаса Геи и снова протянуло свои руки в сторону остальных своих детей, но на лесной полянке в это время их уже не было.
   Ополоумевшие от ужаса сторукие и титаны уже бежали по открывшемуся перед ними в земле проходу. И они, стараясь как можно скорее оказаться в своей спасительной для них сейчас пещере, бежали из всех своих сил.
   - И чтобы я уже больше никогда их не видело! - грозно прорычало уже начавшее немного остывать Небо онемевшей от только что пережитого ужаса Гее. - Если ты не желаешь, чтобы и остальные твои дети очутились в этом ужасном для всего живого тартаре, то тебе придется держать их всех внутри себя вечно!
   Ярость и раздражение своими неблагодарными детьми потихонечку улеглись. Однако само Небо уже больше не ощущало в себе прежней легкости и успокоения. Оно, вдруг, совсем неожиданно для себя переполнилось еще никогда им до этого не испытываемой болью от чего-то для него не только непоправимого, но и невозвратимого. И ему стало так нестерпимо горько оттого, что оно не только не сумело понять и простить своих детей, но и пусть даже на коленях вымолить у них прощение. Опечаленного всем только что произошедшим Небо уже больше не радовали как ни его несравненная красота, так и до сих пор не умолкающие на земле восхваления в его честь.
   За долгие годы своего бесконечного существования Эроту еще никогда не представлялось возможности творить вечное, не вызывая при этом недовольство могущественного владыки тартара Хаоса. Но на этот раз он, получив его личное дозволение на подобное вечное и неповторимое, старался изо всех своих сил, чтобы угодить, наконец-то, оценившему его творческие способности Хаосу. Заказанная ему Хаосом и прекрасною царицею Ночью пещера росла не по дням, а по часам. И к тому времени, когда царице подошла пора рожать, она у него уже протянулось по всему мрачно взирающему на нее с недоумением тартару вширь и поперек на многие версты. Так что, при особой на то необходимости, в его пещере уже можно было разместить не то, что срочно понадобившийся для прекрасной царицы Ночи дворец, а даже и уже мыслящийся в мечтах прекрасной царицы стольный град тартара.
   - В таких хоромах моему мальчику скучать не придется, - не уставал повторять обрадованный успехами Эрота Хаос и спрашивал у доверчиво склонившей к нему голову своей женушки. - Ты довольна, моя душенька?
   - Пока довольно, мой супруг, - ласково ворковала ему в ответ царица Ночь, - и надеюсь, что ты, мой возлюбленный, прекрасно для себя осознаешь, что нам, царям, не пристало ютиться пусть и в такой обширной, но все же просто жалкой пещере. Ты бы, мой друг, только видел, какой восхитительный дворец выстроил самому себе на небесах наш Творец!
   - И мы постоим такой же для самих себя здесь в тартаре, моя лапушка, а может быть даже и лучше, - недовольно ворчал в ответ Хаос, а его умная царица благоразумно помалкивала.
   Ей было достаточно только одного его согласия.
   - Я сама побеспокоюсь об этом, потому что на тебя, мой муженек, в этом деле нет никакой надежды, - насмешливо приговаривала она про себя, и ломала себе голову в поисках подходящих для постройки достойного ее величия дворца умелых мастеров.
   Еще и раньше в окружении казавшегося тогда всем им просто бесконечным и нескончаемым всепоглощающего в себе хаоса место любимчика возле Творца всегда было слишком соблазнительным для всех ангелов из ближайшего к Нему окружения. А сейчас, после установления нового миропорядка и переселения ангелов вместе со своим Творцом на небеса, оно уже, тем более, стало самым заветным желанием для всех соперничающих в этом деле с Сатаною ангелов. Поэтому, из одного только опасения распрощаться со своей исключительностью среди всех остальных ангелов и приходилось в это время Сатане пристально наблюдать за все время пытающимся оттеснить его от Творца Везельвудом. Заинтересовавшись слишком частыми, по его мнению, отлучками своего ближайшего соперника с небес на землю Сатана решил разузнать, а чем именно Везельвуд там занимается, но все его предыдущие попытки проследить за ним пока еще ничего стоящего его внимания ему не дали. Вот и сегодня он, как и всегда, последовал за улетающим на землю ангелом, но уже на таком расстоянии, которое ни в коем случае не позволило бы всегда в таких делах осторожному Везельвуду даже заметить, что Сатана решил проследить за ним. И на этот раз ему повезло. То ли подружка Везельвуда в этот день было не в настроении, то ли сам серафим в чем-то оплошал со своими сладострастными к ней приставаниями, но возмущенный рев выскочившей из кустов на лесную полянку разъяренной гориллы невольно привлек к себе внимания кружившегося неподалеку Сатаны. И он успел еще заметить заметавшегося возле нее Везельвуда.
   - Так вот чем ты здесь занимаешься, умник, - насмешливо выкрикнул ему осветившийся ехидной ухмылкою Сатана и, взлетев под самые небеса, еще успел стать свидетелем сразу же привлекшей к себе его внимание схватки обозленного Небо со своими детьми.
   - Господи! - вскричал вбегающий в опочивальню Творца возбужденный Сатана. - Наше Небо, рассорившись со своими детьми, только что забросило циклопов в тартар!
   - Наше Небо, серафим, Я предоставил его же собственной судьбе, - устало пробормотал всем своим видом показывающий своему любимчику, что он сегодня не в настроении с ним разговаривать, Творец.
   Истинную правду приговаривают мудрые люди, что на воре и шапка горит. Так и в это время принявший недовольство Творца на свой счет Сатана, упав перед ним на колени, воскликнул:
   - Господи, неужели Ты можешь верить подлой на меня клевете этого прохиндея Везельвуда! И если это так, то тогда выслушай и меня, Господи! Я только что застал этого лиходея совокупляющимся на земле с гориллою....
   - Я и его предоставил собственной судьбе, сын мой, - с тяжелым вздохом буркнул в ответ чем-то сегодня особенно недовольный Творец и мгновенно примолкший Сатана поспешил удалиться из Его опочивальни.
   - Что же Он еще готовит всем нам?! - восклицал встревоженный сегодняшним состоянием Творца Сатана, который уже не сомневался, что Господу доподлинно известно не только о его развлечениях с царицею Ночью, но и обо всех проделках поддавшихся соблазнительной похоти Эрота ангелов.
   И как бы он уже не был, каким-то образом, предупрежден о скорой и вполне заслуженной всеми ими беде, она, как ей и полагалось, подкатывала к нему тихо и незаметно, а главное очень даже не вовремя. Он еще не был готов к ее приходу. И сейчас глубоко задетому подобным равнодушием к нему Творца Сатане уже лучше больше не пытаться обличать своих соперников, а начинать думать, как ему смягчить сердце своего изначально доброго и все понимающего Господа, как ему будет лучше убедить Его в своей незаменимости.
   - Моя душенька, наконец-то, разродилась! - завопил во всю мощь своей луженой глотки услышавший разорвавший до этого царившую в тартаре тишину пронзительный крик младенца владыка Хаос и, сорвавшись с места, поспешил к недавно попросившей у него уединения царице Ночи.
   Он еще вряд ли в полной мере осознавал свое отцовство для только что народившегося младенца, но мгновенно захлестнувшее при этом все его естество радостное по этому поводу ликование властно погнало непонимающего, что это с ним сейчас происходит, Хаоса к своей ненаглядной женушке. И тут, совсем для него некстати, встали на его пути упавшие в тартар циклопы.
   - Кто они такие!? - потребовал объяснения от находящегося поблизости Эрота разгневанный владыка тартара
   - Это, если я не ошибаюсь, дети Геи, - поторопился с ответом всезнающий Эрот, - но я не могу даже представить себе, какая сила их сюда зашвырнула.
   - Не можешь, - мрачно пробормотал нахмурившийся Хаос и, повернувшись в сторону циклопов, угрожающе прорычал. - Что вам здесь понадобилась!? Как вы посмели нарушить пределы моих владений!? Не замышляете ли вы что-нибудь непотребное против моей царицы, или только что народившегося у меня ребеночка!?
   Хаос еще не осознавал для себя в полной мере, что все эти слова полились из него только из одного беспокойства за свою семью, но внутренне уже понимал всю их необходимость. И это пока еще не осмысленное разумом его понимание вызывало в нем доселе неизвестное Хаосу чувство приятно волнующего его удовлетворения от одного только переживание за благополучие своих не только близких, но уже даже и родных, ему существ.
   - Родных, - ласково повторил про себя это пока еще не совсем понятное ему слово Хаос. - И как же она, эта взятая мною просто для развлечения женщина, смогла так сильно заполнить собою все мое естество, что уже стало мне не только близкою, но и даже родной?
   - Владыка Хаос мы не по своей воле нарушили пределы твоего царства-государства, - поторопились с объяснениями напуганные циклопы, - нас сюда забросило помимо нашей воли Небо.
   - И чем же вы, олухи, ему досадили, что оно так сильно на вас осерчало? - уже более миролюбиво спросил их Хаос.
   - Мы нарушили его запрет не выходить на поверхность своей матушки, - смущенно пробормотали циклопы.
   - Так вы оказывается еще и неслухи! - снова разошелся на весь тартар искренне возмущенный поступком детей Геи Хаос. - Вы, осмелившиеся нарушить волю своего отца, достойны самой суровой моей кары!
   - И он, намереваясь разнести из тела по всему тартару, тут же направил в их сторону свой посох. Накопившаяся в нем страшно разрушительная энергия, мгновенно осветив все вокруг страшным заревом пожара, дожидалась лишь одного мысленного приказа Хаоса, чтобы удариться со всей своей силою по огромным телам замерших от охватившего их ужаса циклопов.
   - Остановись! - остановил его повелительный возглас подоспевшей с ребенком на руках царицы Ночи. - Таких умелых мастеров, как эти циклопы, мы должны привечать, а не угрожать им скорою расправою! Мы должны быть безмерно им благодарны за то, что они поспели к нам в день рождения нашего сыночка!
   - Они мастера? - смущенно переспросил опустивший свой посох Хаос. - И если они выстроят для моего....
   - Сына, - поторопилась подсказать ему зардевшаяся царица, - Гадека.
   - Для моего сына Гадека дворец, - закончил свою мысль Хаос, - то так уж и быть, я разрешу им немного погостить у меня.
   - Мы, владыка, согласны! Мы согласны строить для твоего сына дворец! - поторопились дать ему свое согласие вздохнувшие с облегчением циклопы и немедленно принялись за дело.
   Обладающий недюжинным воображением хитроумный Сатана не долго думал и размышлял, чем же ему развеселить своего заскучавшего Творца. Обдумав, как следует, до мельчайших подробностей все пришедшие тогда в его голову мысли, он не стал откладывать пришедшую в его голову стоящую, по его мнению, идею, как говориться, в долгий ящик, а сразу же отправился на землю, где как ему уже было известно, и был подходящий для его задумки материал. Вылепив из глины точную копию Творца, удовлетворенно хмыкнувший Сатана тихо зашептал над своей игрушкою необходимое для задуманного им дела заклинание. Исходящая от чудотворных слов заклинания серафима животворная энергия жадно впитывалась податливою глиною пока, в конце концов, двойник Творца не воспламенился. Охвативший игрушку Сатаны жаркий пламень горел не долго и не мало, а более одного часа. Но как только огонь так же внезапно, как и воспламенился, угас, то перед Сатаною уже стояло не просто глиняная игрушка, а живое существо. Вздохнувший с облегчением серафим начал придирчиво осматривать со всех сторон свое просто поразительное творение. А потом еще долго заставлял двойника Творца нагибаться, вертеться в разные стороны, переступать ногами взад и вперед, пока не убедился, что сотворенное им существо достойно предстать перед его Господом. Конечно же, ему очень хотелось добиться от только что сотворенного им существа чего-нибудь еще более существенного. Сатана не стал бы возражать, чтобы его существо обладало еще и сознанием, но это уже было не по его силам, на подобное волшебство способны лишь одни могущественные властители нового миропорядка. У него получилось всего лишь живая забавная кукла, но, если судить по вполне удовлетворенному выражению лица Сатаны, то для него и этого было вполне достаточно. Заставь это ожившее существо шагать или бежать по кругу, и оно непременно будет шагать или бежать до своего полного изнеможения. Сорвав с дерева какой-то плод, Сатана сунул его прямо в рот доверчиво смотрящей на него куклы. И существу, по всей видимости, этот плод пришелся по вкусу, раз оно не выплюнуло его, а, тщательно пережевав, проглотила. Довольно ухмыльнувшийся Сатана больше уже не сомневался, что при виде такой забавной игрушки Творец обязательно не только забудет о своей хандре, но и снова приблизит к себе своего любящего Его всем своим сердцем серафима. И он, забросив ожившее по его воле существо за спину, в самых радушных для себя ожиданиях понесся вместе с ним на небеса.
   Обладающий даром предвидения будущего Творец оказался в очень непростой ситуации. И, действительно, что должен был чувствовать человек, если бы заранее узнал, что его самый лучший друг и соратник в этом всегда, как обычно, непредсказуемом будущем обязательно предаст его, что по истечению определенного времени от их взаимной привязанности и любви уже не останется и следа. Что сделал бы в этом случае человек и как бы он поступил с этим своим еще даже не думающим о своем в скором будущем предательстве неверным другом? Прогнал бы он его от себя или, совсем наоборот, лаской и хорошим к нему отношением попытался бы предотвратить это неизбежное в будущем его предательство? Нет, и нет, дар предвидение будущего не помогает человеку в жизни и, тем более, не гарантирует ему легкой привольной жизни, а чаще всего он становится для обладающего им человека самым ужасным наказанием. Примерно так и ощущал сейчас самого себя обладающий этим треклятым даром наш Творец, которому уже было известно, что в будущем часть сотворенных Им самим ангелов непременно Его предаст. И Он сейчас с болью переживал и их будущее падение, и то, что Творец обязательно должен будет с ними впоследствии сделать. А поступить с предающими Его в будущем ангелами иначе Он не только не мог, но и не имел на это никакого морального права. Творец постоянно нуждался в чистых и безмерно Его любящих ангельских душах, а взамен получал от уже нарушающих Его волю ангелов одно только опасение Его гнева и непременное желание оставить Его в неведении о порочащих их дурных поступках и шалостях. Подобных ангелов в этом заведомо напрасном их желании не останавливало даже знание того, что скрыть хоть что-то от Творца практически невозможно, что Он все равно будет знать до малейших подробностей обо всем, что они все это время тщательно от Него утаивали. И если бы эти ослушники вместо оскорбляющей Его боязни пришли к Нему со смиренным покаянием, то у Него, вполне может быть, еще зародилась бы хоть малюсенькая надежда на то, что все еще обойдется благополучно, и Ему не придется применять к ним такие суровые меры воздействия. Но эти просто безответственные ослушники не только не желали каяться в содеянном и покоряться Его воле, а с каждым разом все больше и больше погружались в болото неверия в провидца Творца.
   - Нет, и нет! Несмотря на кажущееся всем Мое всемогущество, Я не в силах хоть что-то изменить ни в их и, тем более, ни в своей собственной судьбе! - восклицал про себя от охватывающего Его при этом отчаяния Творец. - Так стоит ли Мне тогда понапрасну мучить самого себя и их совершенно излишними в этом случае упреками и нареканиями?
   Творец знал о поджидающей Его в будущем беде еще и раньше, но тогда она казалось Ему такой далекой, что ее неминуемое наступление пока еще не очень волновала и расстраивала тревожившегося Творца. Он только все это время старался быть особенно ласковым и внимательным к именно тем своим ангелам, кто в уже совсем скором будущем должен был Его предать. И, не желая поддаваться отчаянию, он все еще верил, что эти отступники, проникшись к Нему любовью, на каком-то этапе своего падения обязательно остановятся. Он все еще тешил самого себя слабой надежною, что они, одумавшись, уже больше не станут заставлять Его безмерно любящее их всех родительское сердце страдать, оттого что Он будет вынужден в будущем отвергнуть их от себя. А самого злейшего и непримиримого в будущем своего врага Сатану он даже сделал своим любимчиком, и все это время безмерно осыпал его своими милостями и оказывал ему свое особое расположение и любовь. Но судьба неумолимо, и ни в чьих силах хоть что-то в ней изменить. И уже нет, и никогда не будет более могущественной и неумолимой силы на земле, чем предначертанная заранее для всех живущих на ней существ судьба. Она не подвластна ни нашему Творцу, ни времени и ни даже людской памяти. Она, как кошка, ходит сама по себе и только туда, куда сама хочет.
   - Пусть все идет своим чередом, - грустно пробормотал вслух смирившийся Творец и с тяжелым вздохом спустился со своего ложа.
   Ох, и как нелегко всесильному ощущать свое бессилие перед всемогущей жизнью, и как трудно ему примириться со скорою потерею тех, кого он уже успел полюбить всей своей всегда отзывчивой на их любовь и ласку душою.
   - Господи! - вскричал вбегающий в Его палату Сатана. - Я приготовил для Тебя такой сюрприз, который, вне всякого сомнения, поможет Тебе отвлечься от мрачных дум!
   - Правда?! - с искренним сожалением окидывая возбужденное лицо все еще любимого Им серафима, переспросил в очередной раз притворившийся, что Он ничего не знает о его подарке, Творец. - Тогда показывай мне его скорее! Мне эти Мои мрачные думы уже давно осточертели!
   Загадочно ухмыльнувшийся Сатана крикнул дежурному серафиму, и тот тут же ввел в палату двойника Творца.
   - Так он же в точности копия Меня! - вскричал умело разыгравший удивление Творец после того, как внимательно осмотрел стоящее перед ним существо.
   И они еще долго забавлялись этой живой игрушкою, заставляя покорное их воле существо исполнять порою даже просто немыслимые для благодушно улыбающегося Творца приказания.
   - Неплохую игрушку ты даришь мне, мой возлюбленный Сатана, - поблагодарил Творец застывшего в ожидании Его оценки серафима, - но, как Мне кажется, это существо могло стать для нас еще забавнее, если бы оно, при этом, могло и разговаривать....
   - Но я же, Господи, не творец, - напомнил Ему смутившийся Сатана.
   - Не печалься, мой друг, это дело легко поправимо, - ласково похлопав своего любимчика по плечу, промолвил Творец и, раскрыв безмолвно стоящему перед Ним существу рот, дыхнул в него. Слабым и совсем непродолжительным было это дыхание Творца, но и его оказалось достаточно, чтобы до этого тупое бессмысленное выражение лица слепленного из глины Сатаною существа прояснилось, а его глаза тут же загорелись осмысленным разумом.
   - Кто твой создатель, человек? - после того, как впитавшее в себе божественное сознание существо немного опомнилась, поинтересовался Творец.
   - Ты, Господи? - проговорило посмотревшее Ему в глаза существо.
   - Но это же я сотворил тебя! Это же я, вылепив твое тело из глины, оживил тебя своим чудотворным волшебством! - невольно вырвалось у опешившего подобным признанием вероломного, по его мнению, существа Сатаны.
   - Ты сотворил мое бренно тело, а не разум, - благоразумно возразило в ответ на отповедь Сатаны существо. - А что представляю я без осмыслившего мое существование божественного сознания....
   - Господи, так это и есть Твое новое творение! - поспешил исправиться догадавшийся о своей оплошности Сатана.
   - Это так, сын мой, - подтвердил слова игрушки Творец, - хотя я не могу не признать, что ты выбрал для ее создания более чем подходящую оболочку. Признаюсь тебе, мой возлюбленный Сатана, что Я и сам вряд ли до этого додумался бы.
   - И как же ты, Господи, назовешь своего нового ангела? - полюбопытствовал уже больше не претендующий на роль творца только что обрекшего разум существа Сатана
   - Он не ангел, - задумчиво проговорил внимательно рассматривающий подаренную Ему сатаною игрушку Творец. - До уровня ангела ему еще надобно расти и непрерывно совершенствоваться как в своей духовности, так и в любви к своему Творцу. А назову его Я просто Адамом. Он будет первым человеком в недавно сотворенном Мною новом мире....
   - Ты, Господи, намереваешься и в дальнейшем тоже творить таких же Адамов? - осмелился оборвать Творца не видящий никакого проку в умножении подобных игрушек Сатана.
   - Все случиться, мой сын, в свой срок, если оно должно будет случиться, - уклончиво проговорил Творец, а не желающий повторение своей новой оплошности искренне огорченный тем, что Творец так бесцеремонно в очередной раз присвоил его творение, Сатана поспешил удалиться из Его покоев.
   - Ну, и где же они, эти твои защитники, моя разлюбезная сударушка!? - насмешливо бросало Небо в ответ на сетования опечаленной Геи. - Пусть только еще попробуют появиться в твоих лесах! Пощады им от меня уже не будет!
   И пригорюнившаяся Гея, понимая, что в безутешном плаче и рыданиях в то время, когда ее слезы вызывают не сочувствие, а громкое над нею издевательство и язвительный смех, все равно нет проку, умолкла. Но притихнуть - это еще не означает смирения и покорности. И глубоко уязвленная словами Небо Гея начала обдумывать про себя, как бы ей отомстить этому возомнившему о себе невесть что Небу, а то и вовсе извести его с белого, так сказать, света.
   - Прежде чем снова думать о противодействии со своими детьми этому неблагодарному Небу я вначале должна отыскать у него такое место, ударив в которое можно будет, если не погубить, то уж надолго отбить у него охоту надо мною издеваться, - подумала окидывающая хорохорившееся перед нею Небо пристальным взглядом Гея.
   Но на ее беду Небо было таким огромным, что пусть даже она со своими детьми умудрить проделать в нем большую дыру, все равно, это на его живучесть нисколько не повлияет. А его всегда опущенные книзу руки были такими непомерно толстыми, что ее детям пришлось бы, чтобы лишить Небо воспользоваться против них своею силою, рубить их не менее года.
   - Нет, и нет, все это не годится! - уже в который раз отвергала она возможность справиться с опостылевшим ей Небом, пока не вспомнила о его детородном члене. - И как же я сразу о нем не подумала, - укорила себя обрадованная неожиданным озарением Гея. - Он же у Небо не такой уж и толстый, чтобы с ним не смогли справиться мои дети. И пусть, после избавления от детородного члена, мой вероломный возлюбленный еще не погибнет, зато я уже могу быть совершенно уверенной, что он больше беспокоить меня своими приставаниями не будет.
   И земля, все для себя тщательно взвесив и обдумав, решила поговорить о только что пришедшей ей в голову мести вероломному, по ее мнению, Небу со своими детьми.
   Набившие до отвала ненасытные желудки вкусным сытным мясом живущих на поверхности матушки животных и птиц, сторукие и титаны еще долго ощущали внутри себя приятную сытость, и от нечего больше делать они, громко отрыгивая переваривающуюся в их желудках пищу, просто валялись внутри снова приютившей их в себе пещеры. Однако, как бы ни было приятным для них подобное безделье, но уже на четвертые сутки от их былой сытости в желудках не осталось и следа. Ощутив внутри себя нетерпеливый зуд проголодавшегося червячка, они снова обратили свои алчущие взоры на каменные стены пещеры. Одно только воспоминание о том, как эти грубые камни, проходя по их внутренностям, будут причинять им нестерпимую боль, на некоторое время отбивало у них всякое желание к подобной еде. Но голод в отличие от головной боли сам по себе не проходит. Первыми не выдержавшие сторукие подошли к стене и, привычно ухватившись руками за выступающие острые концы породы, обломали их. А потом, разломав их в своих жилистых руках, проглотили.
   - А нам!? - выкрикнул в непритворном негодовании вскочивший со своего места Кронос. - Когда же вы намереваетесь кормить нас!?
   - Вас! - насмешливо бросил ему один из сторуких братьев. - Вы же, мои дорогие, уже не малые детки. По нашему разумению вам уже пришла пора самим о себе заботиться.
   Недовольно насупившийся Кронос промолчал и, подойдя к стене пещеры, начал обламывать торчащие из нее кусочки потоньше, а за ним потянулись и остальные его братья и сестры.
   Прожив на таком скудной пайке где-то около недели, дети Геи до того выровняли стены пещеры, что от них уже было невозможно оторвать не только сторуким, но и даже титанам, ни одного кусочка. Голод, как говориться, не тетка, и их жадные взоры потянулись к запретному для них выступающему в пещеру пласту глины, посредством которого они разговаривали со своей матушкою. И они непременно решились бы на это, если бы самому высокому титану Океану не пришло в голову посадить себе на плечи Кроноса, и тот сумел дотянуться и обломать свисающую с потолка огромную глыбу. И так как подобных глыб на потолке пещеры было еще немало, то, по крайней мере, еще на полгода они были обеспечены едою. Но сейчас уже наступила очередь молча дуться и злиться сторуким братьям. Затаившие злобу титаны не подпускали их к обломанным ими глыбам до тех пор, пока не наедались сами. И как бы не зазорно было сторуким пользоваться объедками родившихся намного их позже титанов, но они первыми посеяли между ними и титанами вражду, и сейчас получали то, что и заслужили. Утолившие голод дети Геи укладывались на свои жесткие ложа и предавались на них сладостными воспоминаниями о своем недавнем выходе на поверхность земли. И пусть сторукие и титаны гуляли на поверхности своей матушки всего лишь одну ноченьку, но полученных ими при этом просто незабываемых впечатлений было вполне достаточно, чтобы заполнить ими все свое свободное от приема пищи время. Они уже не то, что в сотый, а вполне возможно, что и в тысячный раз перебирали про себя до мельчайших подробностей свои в то время ночные оргии и страстно мечтали о том, чтобы, снова выйдя на поверхность своей матушки, им поскорее окунуться в окружающее их тогда прелестное очарование. А о сладком мясе животных и птиц они, не желая понапрасну расстраивать самих себя, старались не только не мечтать, но и даже не думать. Ибо при одном только воспоминании об этом их наполненные грубой безвкусной пищей желудки отзывались такой нестерпимою болью, что они уже и на самом деле переполнялись затмевающей их сознание слепой яростью и желали стоящему на пути их самых сокровенных желаний батюшке скорейшей погибели.
   - Хаос! Хаос! - закричала затопавшая каменными сандалиями по медному полу царица Ночь.
   - Что случилось, душа моя!? - отозвался поспешивший ей навстречу владыка тартара.
   - Хаос! - жалобно простонала царица, указывая ему изящным пальчиком на сына Гадека. - Нашему сыну уже почти три месяца, а он, после своего рождения, еще не подрос даже ни на один вершок....
   - И правда, душа моя, - с притворным вздохом проворчал внимательно осмотревший мальчишку Хаос, - он у нас и на самом деле не растет.
   - Поэтому я и подумала, а не виновата ли в этом твоя, мой дорогой, разрушительная сила? - сердито выговорила ему недовольно нахмурившаяся царица.
   - Ты преувеличиваешь мои способности, дорогая, - возразил ей Хаос, - моя сила не разменивается на такие малости. К тому же наш сын еще очень маленький, и, если я осмелюсь применить свою на нем силу, то вполне может статься, что от него ничего не останется. Я лучше подожду, пока он у нас не вырастет, и уже тогда, конечно же, с твоего, моя радость, разрешения я попытаюсь сохранить ему вечную юность.
   - Прости меня, родной, - повинилась перед своим могущественным супругом понявшая, что это его рук дело, но и в одно и тоже время убедившаяся, что Хаос не хочет смерти их ребенку, вполне удовлетворенная их разговором царица Ночь. - Пусть пока еще он побудет у нас маленьким.... Маленькие дети не требуют к себе слишком много родительской заботы, а главное они всегда такие смешные и забавные до умиления....
   - Слава хаосу, что она пока еще ни о чем не догадывается! - воскликнул мысленно вздохнувший с облегчением Хаос, который не хотел, пока для его сына не найдется подходящего дела, иметь при себе возможного в будущем соперника.
   И он, желая отвлечь свою возлюбленную женушку от опасных для него мыслей, обнял доверчиво прильнувшую к его плечу царицу и тихо зашептал ей в ушко:
   - Я приглашаю тебя, моя радость, осмотреть уже почти полностью возведенный умелыми мастерами для нашего сына дворец?
   - Не только для одного Гадека, но и для всех возможных в будущем наших детей, дорогой, - тихо поправила его довольно ухмыльнувшаяся царица Ночь, и торопливо засеменила вслед за ним в сторону темнеющего неподалеку строения.
   Напуганных неласковым приемом владыки тартара Хаосом циклопов не надо было долго упрашивать а, тем более, подгонять. Все это время они под неусыпным руководством своенравной и привередливой царицы Ночи неустанно метали громы и молнии, намертво сращивая между собою создаваемые неугомонным Эротом для возведения стен дворца огромные медные блоки. Специально сотворенные с помощью эротической энергии живородящие глыбы беспрестанно сновали по стенам, полам и потолкам всех дворцовых помещений, натирая их до зеркального блеска. Поэтому в просторных залах возводимого циклопами дворца царила не привычная для тартара сплошная непроглядная темнота, а как бы тусклый полумрак. Как раз такой, какой и нравился не только уже давно привыкшему к воцарившемуся в его владениях мраку Хаосу, но и обладающей острым ночным зрением царице Ночи.
   - Но как же твои, моя душенька, мастера видели своими слабыми глазами, когда создавали для нас подобное чудо!? - полюбопытствовал восхищенный своим новым жилищем Хаос.
   - Мой батюшка создал для них специальных светлячков, мой дорогой, - ласково проворковала в ответ толкающая своего возлюбленного супруга на вытканное из темных прядей мрака широкое ложе их опочивальни царица Ночь.
   - Эти циклопы, моя душенька, и на самом деле оказались старательными и умелыми мастерами. Мне надобно их как-то поощрить, - подумал вслух, прежде чем окончательно отдаться ее страстному позыву, Хаос.
   - И ты, мой супруг и повелитель, это сделаешь, возвысив их в своих владениях до положения гостей, - томно прошептала впивающаяся своими трепетными губками в его ищущие ее ласки губы сладострастная царица.
   - Ты, моя ненаглядная женушка, как всегда, права, - добродушно буркнул оставляющий на мягком ложе утомленную его любовью царицу Хаос. - Я прямо сейчас возвышу этих выстроивших для нас такой прекрасный дворец умелых мастеров до положения моих гостей. И они уже могут, не испрашивая на это моего дозволения, уходить и возвращаться в мои владения, когда им заблагорассудиться.
   - Нет, что ни говори, а эта моя похоть и на самом деле оказывается всемогущей! - воскликнул про себя все слышавший Эрот и тут же помчался к отдыхающим циклопам, чтобы рассказать им о новой милости могущественного Хаоса.
   Окрыленная кажущейся легкостью осуществления мести вероломному сожителю Гея поступала очень умно, что не спешила поделиться своею радостью с детьми. Наученная горьким опытом она уже больше ошибаться не хотела. Гея прекрасно для себя осознавала, что на этот раз ее очередная ошибка будет стоить для нее самой и ее детей слишком дорого. Она не только может лишиться всех своих детей, но и в дальнейшем ей уже придется бороться с опостылевшим ей сожителем в одиночку. Ясное понимание для самой себе подобной уже просто ужасающей ее перспективы не только удерживало Гею от совершенно излишней в таком случае спешки, но и заставляло ее, прежде чем обращаться к детям за помощью, вначале самой во всем разобраться и все, как следует, для себя обдумать.
   - Это моя задумка на самом-то деле не так уж и легко осуществимая, как я подумала об этом в самом начале, - была вынуждена признаться самой себе Гея, как только начала более досконально обдумывать все, что должны будут делать ее дети при оскоплении Небо. - Но что же я должна буду порекомендовать своим детям, чтобы больше уже у них и у меня не оставалась ни малейших сомнений в успехе задуманного мною?
   Тщательно перебрав и критически оценив все известные ей способы резания, Гея пришла к выводу, что в этом случае будет лучше всего действовать чем-то таким закругленным и непременно острым.
   - Если Небо каким-то образом умудриться отскочить от покусившихся на его детородный член моих детей, то закругленный нож не позволит ему отделаться незначительным порезом, - благоразумно подумала про себя Гея. - Повиснувшие на его рукояти мои дети одной только тяжестью своих тел легко добьются успеха. Все это так, но, как мне кажется, будет надежней, если в это время и я сама схвачусь за его член руками, - озарилось неожиданной догадкою припомнившая, как само Небо уже не раз просило ее взять член в свои руки, Гея. - Значит, и мне самой тоже не помешает подготовиться к решающей схватке с этим пакостником. Для того чтобы член Небо в самый решающий момент не выскользнул из моих рук, они у меня должны быть достаточно шершавыми.
   Определившись в самом главном, Гея уже легко додумала незначительные детали своей задумки и поторопилась навстречу со своими детьми. Как и в прошлый раз, первым ее нетерпеливое потрескивание услышал Кронос. Спохватившиеся сторукие тут же размягчили водою поверхность глины, и Гея получила возможность увидеть встревоженные лица своих детей.
   - Бедненькие вы мои! - запричитала догадавшаяся по одним только гладко выровненным стенам пещеры, что они уже были на грани голода, Гея. - И как же тяжело мне смотреть сейчас на ваши лишения после того, как вы, находясь в моем лесу, были такими безмерно счастливыми!....
   - Да, матушка, - хором подтвердили справедливость ее слов сторукие и титаны, - но наш жестокосердный батюшка не хочет, чтобы мы жили в довольствии и в радости. И за что только он обрекает нас на подобные страдания!? Чем же мы ему так не угодили, матушка!?....
   - Вы ни в чем перед ним не виноваты, чада мои возлюбленные, - ласково оборвала их сетования нахмуренная Гея, а ее заплакавшие глаза так сильно бередили им души, что и из их глаз тоже, не выдержав нахлынувшего на них чувства жалости к самим себе, закапали соленые слезинки.
   - Плачьте, плачьте, дети мои.... Облегчите слезами свои омертвелые от выпавших на вашу долю страданий душеньки.... Я сейчас вам всю правду поведаю.... Я уже больше ничего не стану от вас утаивать....
   - Расскажи нам все.... Поведай нам свою правду, матушка.... Мы хотим знать, за что так не любит нас батюшка, - попросили ее дети, и Гея, после недолгих колебаний с нескрываемой грустью проговорила. - Небо невзлюбило вас, чада мои возлюбленные, только из-за того, что вы на него не похожи. Оно считает вас не только страшно уродливыми, но и даже недостойными его чистой лазоревой голубизны. Небо не может смириться, и, тем более, принять для себя, что оно в этом воистину прекрасном новом мире может быть только одно, что другое похожее на него Небо в нем просто без надобности. Оно не может согласиться, а, тем более, понять для себя, что для другого Небо в этом новом мире нет и не должно быть места, что, если подобное другое Небо у меня народилось, то непременно нарушило бы одним только своим появлением раз и навсегда установившийся миропорядок....
   - Но, матушка, разве это в нашей власти принимать на себе облик, который мог бы понравиться нашему батюшке? - возразили перебившие Гею дети.
   - Конечно же, нет, мои возлюбленные дети! В этом новом мире никто не может не только изменять, но и даже подправлять предназначенную каждому из нас судьбу! - поспешило утихомирить своих детей Гея. - Но разве этому сумасбродному тирану можно хоть что-нибудь объяснить или доказать!? Разве оно способно хоть когда-нибудь прислушаться к голосу холодного рассудка!? Его самовлюбленное жестокосердное сердце никогда не смягчиться, и оно, как видно, твердо намерено ни в коем случае не выпускать вас, мои дорогие, из этой пещеры!
   - Но, матушка, ты же и сама видишь, как мы в этой пещере бедствуем! - на этот раз вскричали и даже осторожные в своих высказываниях сторукие - Нелегко добывать нам пропитание без помощи братьев циклопов, которых наш батюшка ни за что и про что загубил....
   - Небу, к нашему счастью, загубить их не удалось, - заметила недовольно прервавшая своих детей Гея. - Таких умелых мастеров, как мои циклопы, с радостью приютил у себя сам владыка тартара Хаос. Они за это время выстроили для него в тартаре дворец, и он в благодарность за это возвысил их до положения своих гостей.
   - Мы, матушка рады узнать, что у наших братьев циклопов в тартаре все в порядке! - выкрикнул выступивший вперед Кронос, - И думаем, что нам следует, сговорившись с ними, снова выступить против нашего жестокосердного отца.
   - Ты, братец, совсем уж голову свою потерял! - насмешливо бросили ему более осторожные сторукие братья. - Мы уже выступали против своего батюшки.... И что из этого получилось?.... Мы, к твоему сведению, не такие умелые мастера, как наши братья циклопы....
   - Иного пути для вашего выхода из этой пещеры, кроме как восстать против своего отца, нет, - горестно простонала прервавшая своих сторуких детей Гея. - Нелегко мне сознаваться вам, дети мои, в этом, но это так....
   - Но нам же, матушка, с таким огромным Небом никогда не справиться, - осмелились перебить ее недовольно скривившиеся ее сторукие дети.
   - Сможете, дети мои, обязательно сможете, если возьметесь за это дело с умом, - решительно отвергла все их возражения Гея и поведала внимательно слушающим ее детям о своем замысле. - Тебе, Кронос, придется спуститься в тартар к своим братьям циклопам и попросить их изготовить этот закругленный нож, а вы, дети мои, готовьтесь к скорой схватке с невзлюбившим вас Небом, - тихо проговорила в конце Гея и умолкла.
   Ей незачем было больше с ними разговаривать, она и так знала, что уже стоящие на грани голода титаны и сторукие пойдут на все лишь бы поскорее выйти на ее поверхности.
   Заговоривший Адам так сильно понравился Творцу, что Он, пытаясь с его помощью отвлечься от терзающих Его в последнее время тягостных дум о неминуемом предательстве части его ангелов, проводил с ним все свое свободное время. Рассудительный Адам казался Творцу таким забавно сообразительным, что его не показное смирение уже не раз ставилось в пример навещающим своего Господа ангелам. А те, не воспринимая слова Творца об Адаме всерьез, не только всегда находили в этом забавляющий их скрытый смысл, но и осыпали смешно играющего, по их мнению, роль примерного ангела Адама едкими насмешками. Конечно же, в присутствии Творца они были более сдержаны в своих выражениях, но от этого их пренебрежение бедным Адамом не уменьшалось. И поэтому на любое его рассудительное слово или замечание, которое, прозвучав в устах ангела, было бы безо всякого на то сомнения встречено с подобающим почтением, они просто захлебывались от распирающего их смеха. Они и сами вряд ли смогли бы внятно объяснить самим себе, что было в этих умных рассудительных словах Адама для них смешного, но было ясно, что они не признавали в Адаме способность вникать в глубокий смысл сказанных им слов. Он виделся ангелам Творца им в роли бессмысленно повторяющего все, что ему говорят, попугая. Над ним подшучивали и смеялись все ангелы, но особенно нравилось издеваться над Адамом глубоко уязвленному тем, что он не признал его своим творцом, а поэтому не упускающему для издевательств над Адамом любого подходящего случая Сатане. Вот и сейчас, прогуливаясь вместе с шумной компанией ангелов по дорожкам Райского сада, Сатана при виде одиноко шагающего им навстречу Адама, упал перед ним на колени и сладким елейным голосом поинтересовался:
   - Как поживает и здравствует мой высокочтимый Адам? Не нужна ли тебе хоть какая-нибудь услуга от оживившего твое бренное тело Сатаны?
   - Благодаря всемилостивейшему Господу у меня все хорошо, благородный Сатана, - чинно ответил серафиму не обращающий никакого внимания на его насмешливо скривившуюся огненную рожицу остановившийся Адам.
   Долго не выдержавшие подобного очень смешного, по их мнению, положения сопровождающие Сатану ангелы тут же залились громким раскатистым хохотом.
   - Тише, друзья! - притворно строго прикрикнул и сам еле удерживающийся от распирающего его при этом хохота Везельвуд. - Давайте лучше воспользуемся воистину счастливым для всех нас случаем, чтобы послушать поучения нашего безо всякого на то сомнения правдивого и искренне в своем желании видеть нас благочестивыми ангелами Адама.
   - Просим, просим тебя, высокочтимый Адам! Поучи нас благопристойной ангельской жизни на небесах! Поведай нам, недостойным, как мы должны воздавать хвалу нашему возлюбленному Творцу! - выкрикнули поддержавшие остроумную выдумку Везельвуда ангелы и в ожидании скорого веселья уставились на внешне невозмутимого Адама.
   И тот, не смущаясь от их явного сарказма и нескрываемой над ним насмешки, начал поучать их именно тем прописным истинам, о которых так хорошо осведомлен каждый народившийся на земле человек и которые обычно пролетают мимо ушей человека, не задевая его самых глубоких и сокровенных чувств и желаний. Мы всегда с преступным пренебрежением относимся ко всему, перед кем и чем мы должны почтительно преклонять свои колени, и что мы просто обязаны сделать для себя первой и самой главною жизненной необходимостью. В то же самое время мы с завидным постоянством охотно впитываем в себя все то, чего нам следует в жизни сторониться, а то и вовсе убегать со всех своих сил. Примерно такими, но еще более содержательными и ласкающими слух, словами наставлял окруживших его ангелов Адам. Ангелы по своей сути не так уж сильно отличаются от живущих на земле людей. И у них тоже пренебрежение к тому, кто их поучает, чаще всего, если не выхолащивает весь смысл сказанных им слов, то уж обязательно перечеркивает все самые лучшие его устремления, делает затраченное им время на поучения, если не бессмысленным, то уж просто бесполезным. Адам поучал, а окружившие его ангелы в ответ смеялись.
   - Балбес, он и есть балбес! - подытожил в конце поучений Сатана, и вволю повеселившиеся на его счет ангелы оставили Адама в покое.
   Уже одно то, что Адам, в отличие от всех остальных ангелов, не был сотворен Творцам, а был просто слеплен из глины Сатаною, намертво укоренилось в сознании ангелов, что он просто забавная игрушка. А то, что Адам впоследствии был награжден вдохнувшим в него свой дух Творцом сознанием, как-то стерлось в понимании его сути, и небесные ангелы не могли заставить себя воспринимать Адама, как достойное уважение живое существо. Он представлялся ангелам специально созданною для их развлечения горячо любимым всеми ими Творцом живою игрушкою, и все они относились к нему соответственным образом. Они не только не видели для себя ничего зазорного, но и даже, несмотря на изначально вложенную во всех них высшую справедливость, не пытались даже осуждать себя, что так безжалостно потешались над ним и подтрунивали. В этом их трудно было винить. И, вполне возможно, что это очередное оскорбление ими Адама тоже наряду со многими другими предыдущими, так и кануло бы в вечность, не оставляя после себя никаких последствий. Кануло бы, если в это самое время не стоял неподалеку за благоухающим смешанными с прелестями весны и очарованием осени тончайшими ароматами кустиком Творец. И Он впервые за все свое бесконечное существование в полной мере осознал для себя как может чистая непорочная душа быть осмеянной морально разложившимися негодяями. А также понял, в какое ужасное чудовище может превратиться то человеческое сообщество, у большинства членов которого будут искажены понятия об основополагающих ценностях жизни. Конечно же, он понимал, что в данном случае все было по-другому, но Он уже ясно увидел для себя из этого подслушанного Им эпизода будущую самую главную и ничем непоправимую беду человечества.
   - Мои ангелы обидели тебя, Адам? - ласково полюбопытствовал приблизившийся к нему Творец.
   - Нет, Господи, они меня искушали, - смиренно преклонив перед Творцом колени, промолвил Адам. - И я счастлив, что с честью выдержал это посланное Тобою на меня испытание.
   - И ты, Адам, прав! Это и на самом деле было для тебя испытанием! - воскликнул восхищенный его словами Творец, а про себя подумал. - И с каким достоинством он все это время держался. Нет, что ни говори, а мои ангелы еще могут многому у него поучиться.
   Искренне восхитившийся смирением и выдержкою Адама Творец взял его за руки и повел в Престольный зал. Там Он и объявил всем собравшимся в Его небесном дворце ангелам, что они впредь должны оказывать Его двойнику Адаму такие же почести, как и Ему самому.
   Угрюмый и неприглядный тартар мерно пыжился под окружающим его трехслойным мраком. Уже прямо распирающая его изнутри страшно разрушительная сила первоначального хаоса то и дело врезалась в сотканные из особо прочных темных ниток пряди мрака. Врезалась и тут же со злобным шипением отступала. Внутри тартара она с помощью постоянно следившего за состояние дел в своих владениях могущественного Хаоса почти мгновенно разрушала в мелкую пыль все изредка образовывающиеся в нем более-менее целостные образования. А вот за его границами ей уже не удавалось разрушить хотя бы тонкую прядь ограничивающего ее действенность мрака. Так было задумано нашим Творцом изначально. Иначе, если бы дать ей на это волю, то от нашего воистину прекрасного мира очень скоро не осталось бы и следа. Его снова поглотил бы в себя этот извечный разрушитель всего, что только и есть в нашем мире целостного и постоянного, первоначальный хаос. Находиться в тартаре слишком долго всегда опасно, а поэтому все разумные живые существа интуитивно его боятся и стараются быть от него как можно дальше. Но на этот раз, на его мерно колыхающемся фоне можно было увидеть почти не просматривающиеся в тусклой взвеси хаоса падающие в направления пещеры владыки тартара два огромных силуэта.
   - Держите! - прокричал только что начавшим устанавливать у входа во дворец высокие массивные двери циклопам подоспевший Эрот, выпуская из рук принесенного им с земли огромного буйвола.
   - Еда на нас падает, - добродушно прогрохотал ухватившийся за задние ноги падающего буйвола Бронд, в то время как подоспевший Арг схватился за передние, а задержавшемуся Стерону достались рога. И циклопы, потянув свои части на себя, тут же разорвали буйвола на три примерно равные части.
   - Вот это я понимаю самая, что ни есть, настоящая жизнь, не то, что в нашей пещере! - в предчувствии скорого удовольствия воскликнул Арг и только намерился оторвать от ляжки буйвола кусочек парного мяса, как возле циклопов упало еще одно тело. Упало и тут же вскочило на ноги. - Кто ты такой!? - угрожающе рявкнул быстро выходящий из себя Арг, но, признав в упавшем теле своего младшего брата титана Кроноса, тут же осветился приветливой ухмылкою.
   - Да, ты, братец, уже вымахал вдвое выше нас! - невольно вырвалось у опешившего от неожиданности увидеть в тартаре своего младшего брата Бронд. - Вот только сейчас я начал понимать, почему это наша матушка назвала вас титанами.
   - Зачем пожаловал в тартар? - хмуро поинтересовался справившийся с застрявшим в его горле куском мяса Стерон.
   - Наша матушка послала меня к вам, братцы, - ответил с вожделением посматривающий на сладкое мясо буйвола Кронос.
   - Правда..... Тогда это уже совсем другое дело, - примирительно буркнул засовывающий себе в рот вместе со шкурой и костями бок буйвола Арг. - Давай, братец, рассказывай, о чем хочет сообщить нам наша матушка.
   - Она хочет, чтобы мы сегодняшней ночью снова выступили против батюшки, - коротко объяснил цель своего прибытия в тартар догадывающийся, что братья не будут делиться с ним сладким мясом буйвола, Кронос.
   - А разве матушка не знает, как расправилось с нами Небо в прошлый раз, - проворчал недовольно скривившийся Бронд.
   - Матушке о вашей беде все доподлинно известно, - не удержался от намека на их подневольную в тартаре жизнь Кронос, - и на этот раз она уже все продумала и знает, как нам будет лучше справиться с невзлюбившим нас батюшкою.
   - Наша матушка уже поделилась своими соображениями, как мы будем справляться с этим не давшим нам в прошлый раз ни одного шанса на победу таким по сравнению с нами непомерно огромным Небом? - притворившись, что не услышал оскорбительного для циклопов намека Кроноса, прогудел Бронд.
   И Кронос начал рассказывать внимательно слушающим его циклопам о последнем разговоре с их матушкою, а в конце передал ее просьбу изготовить необходимый им для победы над могущественным Небом закругленный нож. Рассказал, но не все, он вполне осознанно утаил от них, что они собираются оскопить своего неуступчивого батюшку. И умолчал он об этом вовсе не потому, что циклопы могут не согласиться или побояться пойти на подобное святотатство. Он не сомневался, что заброшенные в тартар циклопы уже были готовы на многое лишь бы отомстить упорно не признающему их своими детьми, а значит и не думающему об их благополучии, Небу. Кроносу просто не хотелось, чтобы его обычно всегда во всем решительные братья циклопы не стали претендовать на то, что именно они, а никто еще другой, должны взять на себя убийство желающего им погибели Небо. И они, как недавно потерпевшие от его самодурства, имели на подобную для себя месть полное право. Кронос, несмотря на то, что он был самыми младшим из всех детей Геи, уже был способен сообразить, что тот, кому повезет убить Небо, и будет властвовать над всем открывающимся им на поверхности миром матушки.
   - И зачем только понадобился нашей матушке такой неудобный в использовании нож? - подумал вслух, с неудовольствием присматриваясь к нарисованному Кроносом на глыбе серпу, Арг.
   - На этот раз она уже и сама решила принять участие в нашей битве с Небом, - уклончиво ответил Кронос. - Кому-кому, а нашей матушке виднее, чем можно поразить такое огромное Небо.
   - Пусть наша матушка поступает, как знает, а мы для пущей уверенности лучше изготовим для себя по хорошему копью, - задумчиво проворчал Бронд, и циклопы, не откладывая дела в долгий ящик, тут же начали готовиться к предстоящей ночной битве.
   Дело в умелых руках всегда спорится, и ближе к вечеру они уже не только выковали серп, но и приготовили для себя по хорошему копью.
   - Как словно будет убивать им в матушкином лесу буйволов! - грозно потрясая своим копьем, похвастался Бронд.
   - И если мы сегодняшней ночью победим Небо, то уже завтра непременно станем властителями матушкиного мира! - мечтательно выкрикнул более впечатлительный, чем остальные его братья, Арг. - И какая же тогда у нас будет жизнь, братцы!
   - После смерти Небо больше уже на поверхности нашей матушки никто не посмеет с нами соперничать, - поддакнул своему брату и покосившийся на Кроноса Стерон, - все должны будут признать наше главенство.
   - Кроме земного мира уже везде есть свои правители, - рассудительно заметил довольно осклабившийся Бронд, - на небесах властвует Творец, в тартаре Хаос, ну, а мы, братцы, станем владыками земли.
   - И построим мы тогда на земле для себя такое жилье, что не только Хаос, но и даже Творец лопнут от зависти к нам! - воскликнул впечатлительный Арг и, повернувшись к бесстрастно внимающему словам циклопов Кроносу, добавил с поощрительной ухмылкою. - А тебя, братец, за благую весть мы назначим верным помощником во всех наших делах.
   - Благодарствую за честь, братцы, - с притворным смирением проговорил вслух Кронос, а про себя подумал. - Вы только помогите нам справить с Небом, а потом я быстро отыщу подходящий предлог, чтобы снова забросить вас в этот мрачный тартар.
   Сгустившиеся над землею ночные сумерки старательно укрывали ее от взгляда потемневшего Небо. Да и сами заполонившие в эту ночь небеса тучи, слегка поругиваясь между собою еле слышным громом, тоже потихонечку сбивались в нависающую над землею одну безобразную и лохматую цельную ослепительно черную массу. В общем, абсолютно все в этом еще совсем недавно сотворенном Творцом новом мире, даже сам спрятавшийся где-то в укромном уголочке шаловливый ветерок, затаилось в тревожном ожидании чего-то такого ужасного и непоправимого. Оно еще не произошло, но весь сжавшийся в его интуитивном предчувствии земной мир делал все от него возможное, чтобы, если не предотвратить, то хотя бы на немного отдалить время свершения самого ужасного для него преступления. И вполне возможно, что такое его непривычное поведение, встревожив и детей Геи и само Небо, заставило бы их одуматься и не вынуждать друг друга на крайности. Может, и была еще у земного мира хоть какая-нибудь малейшая возможность предотвратить первородный грех, не позволить ему ужиться на земле, если бы не вездесущий скользкий и омерзительный, но так сильно желанный всеми живыми существами Эрот. А он, ненасытный, уже нетерпеливо кружился между Небом и Геей, опутывая их невидимыми путами своих сладострастных вожделений. И что перед ним непроглядный ночной мрак! Что перед ним огромные черные тучи! Не подвластный ни тому и ни другим Эрот сейчас в полной мере использовал свое особое умение насыщать всегда сильно притягивающей друг к другу трепещущиеся в сладкой истоме живые тела просто омерзительной похотью. Сближая при этом не только разделяющее их огромное пространство, но и, при особой необходимости, даже проламывая особо прочные каменные стены. Нет, и уже больше во всем мире не отыщешь других более слабых и совершенно непредсказуемых в своих опрометчивых поступках, чем окутанные сладкозвучным дурманом Эрота живые тела! И уже нет во всем белом свете такой силы, которая смогла бы стать на их пути и не позволить им соединиться в одно целое! Поэтому и Небу сейчас было вовсе не обязательно видеть округлые формы соблазнительной Геи, чтобы воспылать к ней умопомрачительным неукротимым желанием. Ему уже было вполне достаточно только изредка подслушивать ее приглушенное сопение и легкий, о многом ему говорящий, ее нечаянный вздох. А дальше.... Дальше Небу уже само его воображение показало возлюбленную им Гею в таком привлекательно соблазнительном виде, что как бы Гея в это время не старалась приукрасить саму себя, она не смогла бы выглядеть для него более милой и очаровательной. И все то, что так старательно пыталось сейчас отвлечь его мысли от своей возлюбленной, в эту роковую ночь на самом деле только помогало сладко ухмыляющемуся при этом Эроту распалить переполняющей Небо похотью до безумия. А когда уже и без того затуманенная голова Небо перестало хоть что-нибудь соображать, оно, не выдержав, начало подзывать к себе свою возлюбленную.
   - Гея.... Гея, - разнесся по всему замершему в неприятных предчувствиях миру его хриплый приглушенный шепот. - Гея, иди ко мне.... Я страстно желаю заключить тебя в свои объятия....
   Но примолкшая Гея не пожелала в эту ночь проявить свою обычную в последнее время покорность. Она даже и не подумала отзываться на призыв своего уже давно опостылевшего ей сожителя. А еще больше распаляющее само себя Небо не умолкало, и все пыталось докричаться до безжалостно игнорирующей его сегодня Геи.
   - И с чего это ты сегодня так привередлива!? - уже более громко выкрикнуло теряющее терпение Небо. - Или ты не слышишь, что я тебя заву, Гея!? Прошу тебя, моя душечка, не упрямиться! Приди в мои объятия, Гея!
   Но злорадно ухмыляющаяся про себя Гея в ответ только приглушенно посапывала, старательно делая вил, что она уже давно спит сладким сном.
   - Проснись, неблагодарная дрянь! - гневно окликнуло ее обозленное сегодняшним упрямством возлюбленной Небо. - Проснись, твой супруг и повелитель требует, чтобы ты незамедлительно к нему приблизилась!
   Однако дожидающаяся, когда Небо не утратит уже всякую способность хоть что-нибудь соображать, Гея все еще не думала отзываться. Она только, чтобы еще сильнее распалить эти переполняющие сейчас Небо сладострастные желания, позволила себе немного пошевелиться. Укутывающий ее ночной мрак тут же задул в сторону ходивших ходуном ноздрей Небо такими соблазнительными от земли запахами, что оно уже больше не в силах сдерживаться молча потянуло к заартачившейся сегодня своей возлюбленной трепещущие от охватившего его при этом вожделения руки.
   - Пора, братцы, - тихо шепнул дождавшийся от своей матушки только одному ему известному сигнала Кронос и заторопился в указанное ему еще заранее место.
   Прокрадываться через густой девственный лес намного труднее, чем бегать по просторной пещере, но последовавшие вслед за ним дети Геи не обращали на подобные досадные мелочи никакого внимания. В эту ночь, наконец-то, должна была решиться их дальнейшая судьба, и они, страстно желая благополучного разрешения для всех них ночной схватки, бежали вслед за Кроносом изо всех своих сил.
   Уже остро ощущая приближения грубых рук разгневанного Небо, отпрянувшая Гея в отчаянии забила по ним верхушками своих вековых деревьев.
   - Ах ты, негодная стерва! - вскричало взбешенное ее сопротивлением Небо. - Я тебе сейчас покажу, как надо слушаться своего супруга и повелителя! Я научу тебя, как следует любить и почитать обратившего на такую распутницу свое внимание прекрасное Небо! Даже и не смей отвиливать от супружеского долга!
   Возмущенное кажущейся ему сейчас просто возмутительной неуступчивостью заартачившейся Земли Небо, оставляя на ее поверхности опустошительные полосы, ухватилась руками за ее округлые бока. Ухватилось, и насильно подтянула сопротивляющуюся Гею к себе.
   Предводительствующие Кроносом дети Геи к этому времени уже успели добежать до заранее указанного им ею места, и она перестала сопротивляться грубому домогательству ее Небом. Сейчас она уже даже сама льнула к своему пожелавшему ее сожителю и потихонечку зашарила руками около детородного члена Небо.
   - А, сучка! - удовлетворенно воскликнуло уже предчувствующее скорое освобождение от переполняющей его похоти Небо. - Наконец-то, покорилось.... То-то.... И больше играть со мной в молчанку не советую....
   Небо безо всякого сомнения было приятно ощущать руки своей возлюбленной на своем детородном члене, но переполняющее его сладострастие понуждало его к еще более решительному действию. И оно не стало больше медлить. Но как раз в это самое время схватившаяся за его детородный член руками Гея оттолкнула его от себя. А уже давно приготовившийся Кронос тут же занес над членом отца остро отточенный серп. Не теряли времени зря и остальные его братья и сестры. Выскочив из укрытий, они ухватились за распростертые по земле руки Небо, стараясь как можно дольше удержать их от делавшего свое черное дело титана Кроноса.
   Серп Кроноса легко вошел в податливую плоть члена, и завопившее от нестерпимой боли Небо в одно мгновение сбросило детей Геи со своих рук, а сам Кронос взлетел в воздух. Взлетел, но только на одно мгновение. И этого мгновения, как и рассчитывала Гея, оказалось достаточно, чтобы перерезанный серпом детородный член Небо свалился на землю. Небо было оскоплено. Опомнившиеся дети Геи тут же прыгнули в открывшиеся перед ними в Земле проходы и помчались в сторону пещеры.
   - Сатана, где это ты в последнее время пропадал? - окликнул его на подходе к дворцу Творца Везельвуд.
   - Осматривал новый дворец владыки тартара Хаоса, да и на земле в это время происходит немало интересного и занимательного, мой друг, - окинув своего соперника нелюбезным взглядом, недовольно проговорил сделавший вид, что он очень спешит, Сатана.
   - Кстати, у нас на небесах тоже происходит в последнее время немало удивительного, мой друг, - остановил заторопившего в противоположную от него сторону серафима Везельвуд. - И хватит тебе на меня дуться, мы уже можем больше не ссориться.... Правда, я некоторое время пытался отвергнуть нашего Господа от тебя, но сейчас у нас обоих уже нет ни одного шанса стать Его любимчиками.
   - Я бы сказал такое, мой любезный друг, только про тебя, а не о себе, - делая вид, что не замечает протянутой ему руки, насмешливо фыркнул в ответ Сатана.
   - Так тебе, мой друг, еще ничего не известно! - воскликнул пораженный, что он ничего не знает о последних событиях на небесах, Везельвуд. - Тогда тебя, Сатана, поджидает очень неприятный сюрприз. У нашего всемилостивейшего Творца с некоторых пор уже появился новый любимчик.
   - И кто же он, этот счастливчик? - высокомерно бросил не поверивший его словам Сатана.
   - Твой Адам, - не без сожаления проворчал в ответ Везельвуд, а потом с ноткой едкой насмешки добавил. - И ты, конечно же, можешь гордиться заменившим тебя у нашего Господа своим творением.
   - Мой Адам стал любимчиком нашего Творца!? - переспросил уже утративший всякое желание идти на поклон к своему Господу Сатана. - Такого просто не может быть! Эта живая игрушка, созданная только для забавы Творца, осмелилась занять мое возле нашего Господа место!
   - Увы, мой друг, увы.... Она не только осмелилось, но и потребовала воздавать ему почести, какие мы воздаем только одному горячо любимому всеми нами Господу, - еще больше подзадорил Везельвуд Сатану. - Иди, мой друг, и упади перед своим творением на колени.... Ведь, это ты создал Адама по образу и подобию нашего Господа.
   - Нет, и еще раз нет! Я никогда не пойду на подобное для себя унижение! Это же просто неслыханное для всех ангелов оскорбление! - прорычал взбешенный только что им услышанным Сатана и, повернувшись к дворцу Господа спиною, торопливо зашагал в противоположную от него сторону.
   Сатана не остановился и за пределами Райского сада. Он все шел и шел по небесам, с каждым разом все больше и больше удаляясь от своего Творца. Свершившаяся очередная прихоть возлюбленного всеми ангела Господа бога больно ударило по самолюбивому Сатане. Чего-чего, а вот такого, он от своего Творца не ожидал. И пусть он еще не был готов отказываться от предавшего его, по непоколебимой уверенности Сатаны, Творца, но недовольство Его последними поступками уже намертво засело во все это время горячившейся голове отвергнутого бывшего любимчика Господа. Если бы Творец выбрал себе в любимчики кого-нибудь равного ему по чину другого ангела, то он вполне возможно смирился бы с этим, но поменять Сатану на Адама, это уже было выше его понимания, а поэтому больше уже не могло быть и речи о примирении с так унизившим его своим Господом. Сатана все шел и шел, пока не оказался в маленьком захолустном городишке, который с самого начала освоения небес построили любящие тишину и уединение ангелы. Но из-за сильного притяжения к себе чистых ангельских душ Господом богом с такой любовью выстроенные в городке великолепные дворцы лишь изредка навещались их законными хозяевами. Только, наверное, и поэтому до последнего времени в нем царили скука и всегда сопутствующая ей запустение, но с приходом в него Сатаны улицы этого маленького городка, переполнившись отказавшимися поклоняться новому любимчику Творца Адаму величественными гордыми серафимами, просто преобразились. И этих отказников с каждым очередным днем становилось все больше и больше. Вдали от своего Творца недовольные им ангелы осмелели и громогласно говорили о своем недовольстве и о своем требовании к по-прежнему любимому всеми ими Господу превратить возмутившую их сотворенную Сатаною просто для забавы игрушку в то, чем она и была изначально - в обычную земную глину. От их смелых слов не только кружились бедные головы, но и закрадывались крамольные мысли, что их Творец на самом-то деле не так уж и всемогущ, что и Его можно при желании заставить поступить так, как хотелось бы им. Проводя все свое время в нескончаемых пирах, они строили самые хитроумные, на их взгляд, планы, как бы им половчее уничтожить этого смутившего их покой недостойного ангельского чина Адама. И как бы им впоследствии убедить по-прежнему горячо любимого всеми ими Господа, что они были вправе не соглашаться с подобным Его выбором для себя любимчика.
   - Мы просто обязаны заставить нашего Господа с уважением относиться к своим извечно преданным Ему ангелам! - гремел на подобных сборищах сатанинский голос. - Пусть Он и наш Творец, но и мы тоже не какие-то там глупые бездушные игрушки! Мы обязаны всегда верно Ему служить и почитать Его, как своего Творца, но и Он тоже не имеет никакого права унижать наше достоинство, заставляя преклоняться и почитать, как Его самого, всякое ничтожество!
   - Господь не имел никакого права приближать к себе эту презренную игрушку! Он обязан выслушать нас и восстановить попранную Им в отношении своих верных ангелов справедливость! - вторили Сатане больше хмелевшие от своих смелых слов, чем от выпитого вина, согласные с ним ангелы. - Мы не восстаем против своего Господа, мы только требуем от Него изначально присущей Ему справедливости и уважительного к своим верным слугам отношения!
   Истинную правду утверждают прожившие долгую земную жизнь люди, что от безмерной любви до всегда сопутствующей ей лютой ненависти всего один только шаг. То же самое с полным на это основанием можно было сказать и о безграничной верности со всегда сопутствующим ей упорным неповиновением. И вот эта страшно заразительная и уже бившая через край у отказавшихся преклоняться перед новым любимчиком их Господа Адамом ангелов зараза неповиновения и недовольство своим Творцом начала потихонечку расползаться от одного городка к другому по всем небесам. Но наряду, со многими другими Его несомненными достоинствами, обладающий завидным терпением Творец все еще не предпринимал против недовольных Им ангелов ничего такого, что помогло бы им опомниться и подтолкнуть придти к Нему с повинною. Господь хотел, чтобы ангелы сами пришли к этому пониманию, и все надеялся, что ужасающее судьба Небо поможет им осознать свои насчет Него заблуждения и понять как низко они пали в своих пороках. Надеялся даже, несмотря на то, что Ему обладающему предвидением будущего уже было доподлинно известно не только обо всем, но и про все. Но, как говориться, хромого и горбатого исправит только могила. И все еще даже не думающие образумливаться ангелы снова собрались на очередном хмельном застолье, чтобы послушать возбуждающие их возмутительные речи Сатаны. Однако сегодня, к немалому удивлению его близких друзей и сторонников, у него почему-то страшно разболелась голова. Это уже было не только необычно для всех них, бессмертных, но и даже очень странно.
   - Какая муха укусило тебя сегодня, уважаемый Сатана? - пожимая в недоумении плечами, подтрунивали над ним собравшиеся на застолье ангелы, но и сам ничего не понимающий Сатана в ответ только сокрушенно разводил руками.
   - Не знаю, друзья, - печально отвечал им нахмурившийся Сатана, - но сегодня мне почему-то очень тяжко.
   И только успел он проговорить последнее слово, как затрепетало под ними окрасившееся в цвет темно красной крови Небо.
   - Конец нашему новому миру! Конец нашему белому свету! - завопили, как очумелые, выскочившие из роскошных дворцов на улицы встревоженные ангелы, со страхом ожидая, что вот-вот и этот их новый мир провалится в тартарары, и во всем мире снова воцариться Хаос.
   А напугавшее их Небо уже дрожало наподобие дрожащего поздней осенью осинового листа и всем ангелам стало видно, как полившиеся из отрезанного его детородного члена потоки крови обливают непривычно тихую в эту ночь Землю.
   - Успокойтесь, и ничего не бойтесь! - прокричали пролетающие над городом престолы. - Ничего такого ужасного в нашем новом мире не произошло! Это всего лишь сбылось предсказанное нами еще раньше отмщение забывшему в своих пороках о красоте благопристойной жизни Небу! Не бойтесь, но постоянно помните, что такая же ужасная участь ожидает всех, кто позабудет о святости Божьей благодати!
   В эту ночь небесным ангелам уже было не до сна. Выйдя из своих дворцов, они столпились у небесных пор и с ужасом смотрели на то, что происходило сейчас на их глазах с оскопленным своими собственными детьми Небом. Ничего подобного они в своем бесконечном бессмертном существовании еще не видали. Это был первый и, к сожалению, далеко не лучший опыт их жизни в недавно сотворенном Творцом новом мире. И кто знает, какие мысли витали сейчас в их ужасающихся от неслыханного до сегодняшней ночи злодейства головах? Но, во всяком случае, у них уже больше не было причин для восторга от одного только ощущения жизни в этом безо всякого на то сомнения прекрасном новом мире. Красота, как счастье или радость, не даются в жизни просто так, за нее нам всем всегда приходится платить и порою очень дорого. Так стоило ли создание этого нового мира подобных страданий Небо!? Да, и нужно ли было его создавать, если живые существа в нем вместо ожидания счастья и радости чаще всего находят одни только страдания и лишения!? Многие из осознающих, что в их новом мире это еще далеко не последнее злодейство, ангелов задавались в это время подобными вопросами и не находили на них для себя ответов. Лишь один Сатана в эту ночь не задавался никакими вопросами и, тем более, не обращал никакого внимания на страдания оскопленного Небо. Он, сжимая в своих огненных руках раскалывающуюся от нестерпимой боли голову, молча сидел во главе уже всеми покинутого стола. Непонятно как зародившееся живое существо, нетерпеливо ворочаясь в его голове, отчаянно рвалось наружу.
   - Выходи! - выкрикнул, когда уже стало совсем невмоготу, Сатана и разжал свои руки: отпущенная голова тут же раскололось, и из нее выскочила на стол девушка со змеиным хвостом вместо ног. - Кто ты!? - хрипло выдавил немного пришедший в себя Сатана.
   - Я твоя дочь, и зовут меня Грех, - тихо проговорила доверчиво прижимающаяся к нему девушка.
   - Грех, - повторил про себя окинувший ее изучающим взглядом Сатана. - И я из-за этой малышки только что перетерпел такую просто невыносимую головную боль.... Нет, что теперь не говори, а она моя должница.... Она просто обязана отблагодарить меня за свое доставившее мне такую нестерпимую боль рождение....
   Ее красивое личико и гибкая грация очень нравилось потихонечку легонько поглаживающему по ее змеиному хвостику Сатане. И пока еще не знающая о распущенности своего отца девушка, принимая его страстные позывы за ласку, не сопротивлялась домогательствам своего отца. Спохватилась только тогда, когда распаленный близостью ее прекрасного тела Сатана, заключив свою дочь в объятия, овладел ею.
   - Что ты наделал, отец!? - возмущенно выкрикнула вырвавшаяся из его объятий дочь. - Ты же зародил во мне саму Смерть!
   Но сделавший свое черное дело Сатана ее уже не слушал. Он все наливал и наливал в свою чашу хмельного меда, с удовольствием ощущая для себя, как сильная головная боль потихонечку отпускает его виски и к нему снова возвращается его прежняя бодрость и веселье. А забившаяся в рыданиях прозвавшаяся Грехом его дочь еще немного поскулила у ног своего отца и уползла в известном только ей одной направлении.
   События сегодняшней ночи не только потрясли, но и в одночасье изменили до этого тихие покойные небеса. Ни населяющие их ангелы и ни даже сам Творец уже больше не могли предаваться прежнему безделью, витая в заведомо несбыточных для всех их мечтах. Суровая правда новой жизни заставляла их уже с более пристальным вниманием всматриваться во все, что их в это время окружало, со страхом ожидая для себя новых проявлений зародившегося и по их вине тоже в этом новом мире зла. Так за всей этой суетою и сумятицею в мыслях и делах населяющих небеса ангелов прошло для всех них незамеченной еще одно тоже довольно неприятное событие. В течение этой самой ночи в самой середине Райского сада выросло внешне ничем не примечательное деревцо, которое уже к утру была вся осыпана благоухающими сладко приторным ароматом наливными яблоками.
   - Мы все-таки сумели одолеть нашего батюшку! - радостно загомонили оказавшиеся в своей пещере дети Геи. - Теперь он уже больше не будет указывать нам, где и как жить!
   - Нашего батюшку одолел я один! - с пренебрежением бросил стоящим немного в сторонке сторуким и циклопам Кронос. - Вас всех наш батюшка в одно мгновение разметал по поверхности матушки, как докучливых мух!
   - Ладно, мальчик, - снисходительно похлопав Кроноса по плечу, прогремел Бронд, - не ерепенься. Мы не забудем о твоих заслугах.
   - Но и к власти над миром нашей матушки вы меня не допустите, - подумал уже без прежнего почтения, а с вызовом смотревший на стоящих перед ним циклопов Кронос.
   - Не пори горячку, мальчишка! - предупреждающе бросил умудрившийся при паническом бегстве прихватить отрезанный Кроносом детородный член Небо Арг. - А лучше давай вместе с нами полакомься сладким мясом этого члена. Такое обильное пиршество должно быть, по моему мнению, достойной наградой для тебя за одержанную победу над нашим батюшкою.
   - Нет! - негодующе выкрикнул обрадованный, что, наконец-то, получил достойный предлог для расправы над стоящими у него на пути к власти циклопами Кронос. - Я не позволю вам совершить подобное святотатство! Это все-таки часть тела нашего батюшки! Кем бы он для нас не был, но мы, все равно, обязаны относиться к его останкам с подобающим почтением!
   - А кто тебя будет спрашивать, отцеубийца? - презрительно бросил ему Стерон и, подняв с пола пещеры серп, замахнулся им на отцовский член, а только и дожидающийся от своих братьев циклопов подобного Кронос тут же выхватил из рук Стерона серп и зашвырнул его в самый дальний угол пещеры.
   - Ты, негодный мальчишка, поплатишься за свою дерзость! - взревели бросившиеся на него с копьями в руках циклопы, но подоспевшие братья и сестры Кроноса быстро их угомонили.
   - Вот он и настал, час моего торжества! - мысленно воскликнул Кронос и не стал больше медлить.
   Он, победив не только своего отца, но и даже своих старших братьев, гордо расправил свои широкие плечи и гневно выкрикнул бившимся в руках его братьев и сестер циклопам:
   - Вы, мои братья, хотите осквернить память о нашем отце! Пусть он и был к нам, своим детям, несправедливо жестоким, но все же, несмотря ни на что, он в этом новом мире всегда отличался присущей ему величественностью в своем неповторимо прекрасном прелестном очаровании! И поэтому я, победивший в честной схватке своего отца, выдворяю вас за это в тартар, где вы, братья мои дорогие, и будете находиться, пока не поумнеете и не покаетесь в нечестивом покушении на тело своего родимого батюшки! А вам, сторуким, я поручаю сторожить их там! Подведите их всех к краю нашей матушки и зашвырните в мрачный и неприглядный для любого живого существа тартар!
   Молча кивнувшие в знак своего с ним согласия головами братья и сестры Кроноса поторопились исполнить его повеление, и больше уже некому было стать на его пути к власти над земным миром. Поэтому Кронос уже встретил возвращающихся к нему братьев и сестер не как младший брат, а как их повелитель. Повинуясь его молчаливому кивку, они подняли с пола пещеры детородный член своего батюшки и, вынеся его на поверхность земли, утопили в самом глубоком месте моря-океана.
   Выскользнувший из рук титанов детородный член Небо мягко шлепнулся с какой-то даже удивляющей Кроноса готовностью принимающую его в себя воду, а потом погрузился на самое дно моря-океана. И он там не пропал, не распался и не растворился, и даже ни одно живущее в море живое существо не покусилось там на него, а, со временем окаменев, лежит на приютившем его морском дне до сих пор. Наблюдающий за его утоплением Кронос еще долго всматривался в быстро успокоившуюся после принятия в себя детородного члена Небо воду, но совсем не потому, что он так уважительно относился к памяти оскопленного им батюшки. И даже вовсе не потому, что ему надо было при прощании со своим отцом хотя бы понять или осмыслить для себя все то, что он сотворил с ним и что будет в дальнейшем со всеми его братьями и сестрами. Его в это время заботило и тревожило только одно, впервые ощутивший влечение к противоположному полу Кронос никак не мог понять, почему же так необычно сильно влечет его к одной из своих сестер. Ведь, совсем недаром приговаривают умудренные опытом долгой на земле жизни люди, что любое, независимо от того доброе оно или нехорошее, дело никогда не обходиться для совершающего его человека без последствий. Так и при оскоплении своего батюшки на Кроноса тоже пролилось из детородного члена немало сладострастной похоти. Но он недолго мучился и переживал от одолевающих его при этом сомнений. К этому времени отношения между полами уже ни для кого, как на небесах, так и на земле, не было секретом.
   - Нас, мои братья и сестры, больше уже никто не загонит в пещеру! Начиная с сегодняшнего дня, мы уже навсегда переселяемся на нашу родимую Землю-матушку! - громко объявил Кронос застывшим в ожидании его дальнейших повелений братьям и сестрам. - Но о нашей будущей на земле жизни мы можем поговорить и завтра, а сегодня будем наслаждаться этой в изобилии окружающей нас вкусной едою!
   Громкими одобрительными выкриками высказали ему свое согласие тут же разбежавшиеся по первобытному лесу братья и сестры.
   - Рея, мне нужно с тобою поговорить кое о чем? - окликнул понравившуюся ему сестру Кронос.
   - Что тебе надобно от меня, братец? - недовольно буркнула уже собирающаяся последовать вдогонку за остальными братьями и сестрами Рея.
   - Я хочу, чтобы ты, Рея, стала для меня такой же, как наша матушка была в свое время для батюшки, - с трудом выдавливая из себя каждое слово, глухо пробормотал Кронос.
   - Даже и не надейся на это, братец! - гневно выкрикнула ему в ответ рассерженная унижающим ее предложением Рея. - Я не намерена страдать и мучиться, как в свое время наша матушка, из-за твоих, братец, ко мне похотливых желаний!
   И, окинув не ожидающего такого ее ответа Кроноса презрительным взглядом, она сорвалась с места, но Кронос оказался проворнее ее, и, схватив отчаянно сопротивляющуюся его домогательствам сестру в охапку, повалил ее наземь. Возмущенная, что ее брат намеревается овладеть ею против ее воли, извивающаяся под ним, как змея, Рея боролась за свою девственность изо всех своих сил. Острые ногти ее пальчиков оставляли на теле Кроноса кровоточащие царапины. А не менее острые ее зубки не только больно впивались в его руки и грудь, но и даже вырывали из упорно добивающего от нее покорности Кроноса из его тела небольшие кусочки мяса.
   - Отстань от меня! Даже, если ты сейчас и овладеешь мною, я все равно никогда не соглашусь стать твоей супругою! - злобно шипела под ним разъяренная Рея, но Кронос был ее сильнее, и она, вскоре почувствовав, как он проникает в нее, умолкла. - И какая же я дура, что сопротивлялась этому, - совсем неожиданно даже для самой себя подумала Рея, которой очень понравилось то, что Кронос сейчас с нею делал.
   Зародившееся в ней желание сделало ее податливой, и она уже безо всякого сопротивление позволяла умиротворенно засопевшему на ней Кроносу делать с нею все, что ему в это время заблагорассудиться. А когда все окончилось, то от мгновенно переполнившей все ее естество блаженной радости от только что испытываемого ею наслаждения и небывалой раньше легкости во всем ее теле, она только, как можно крепче, обняла и прижала к себе угомонившегося Кроноса. И уже больше не огорчаясь по поводу потери своей девственности, Рея на мгновение прильнула к широкой груди Кроноса, а потом, оттолкнув его от себя, побежала мимо стоящих на ее пути вековых деревьев, как маленькая игривая девочка. Она уже больше не ужасалась материнской участью, а уже даже завидовала ей так, как только и может позавидовать познавшая вкус любви женщина и больше уже не надеющаяся, что сможет снова встретить в своей жизни похожего на сияющее Небо мужчину.
   Появление на земле молодых стройных титанид необычайно взволновало всех небесных ангелов и поклонников Эрота среди них быстро увеличилось. Только успеют титаниды выйти к морю и распустить на берегу свои длинные волосы, как вездесущие ангелы уже толпами вьются возле них. Поначалу титаниды, немного поиграв с казавшимися им такими смешными и забавными ангелами, отмахивались от них, как от надоедливых мух. И так продолжалось до тех пор, пока одному из самых сообразительных ангелов не пришло в голову угостить отвергающую его любовь титаниду плодами с выросшего в середине Райского сада деревца. Это, к немалому его удивлению, подействовало на строптивую красотку и воспользовавшиеся его опытом остальные ангелы начали потихонечку вовлекать заметно подобревших к ним титанид в свои любовные игры. Неискушенным в любви титанидам понравились их новые отношения с ангелами, и все они уже даже с нетерпением поджидали их прилета в то время, когда их братья супруги уходили на охоту. Больше всего в этом отношении повезло пока еще свободным от уз брака Мнемосине и Фемиде. Ведь именно их эти неутомимые проказники ангелы обхаживали круглые сутки. Фемиде, прирожденной предсказательнице, больше нравилось проводить время в обществе престолов. И те, в благодарность ей за это, неустанно восхваляли каждое ее движение и каждую черточку на ее обычно грустно-печальном лице. Мнемосине же, наоборот, больше нравились огненные серафимы. Одних только уродливых херувимов не приветствовали дочери Геи, но и те сами, обладая звероподобной наружностью, тоже не интересовались презревшими их титанидами. Не так уж и много было совращено неугомонным Эротом небесных ангелов, но даже и эта ничтожно малая кучка отщепенцев, как часто бывает на нашей грешной земле, ложилось несмываемым пятном позора на всех небесных ангелов. И вполне естественно, что содержащие себя в непорочной чистоте ангелы не только возмущались их развращенностью, но и даже сторонились подобных среди них сластолюбцев. И только один их Творец, к крайнему удивлению добропорядочных ангелов, не хотел ничего видеть и ничего вокруг себя замечать. Творец был мудрым, а мудрецы, как уже давно всем известно, умеют ждать.
   - Никто не может и не должен сопротивляться или идти наперекор своей собственной судьбы, - приговаривают в таком случае земные мудрецы при виде беснующейся прямо на их глазах неоперившейся молодежи. - Каждый найдет впереди себя именно то, что и приготовил он для себя предыдущей жизнью.
   Только одна она, неумолимая и всевластная судьба, умеет и должна защищать на земле правду и справедливость. И от нее, своей собственной судьбы, за прожитые неправедные годы ничем не откупиться. Она всегда, подбирая для себя наиболее подходящее время для наглядного урока всем остальным людям, сильно бьет по самому больному месту забывшего, что он человек, тирана, сластолюбца и насильника.
   - И куда только мог запропаститься брат Океан? - сладко потягиваясь, после бурно проведенной с сестрой Реей ночи, недовольно проворчал Кронос.
   - Ты, дорогой мой супруг и брат, его больше не увидишь, - насмешливо буркнула лежащая возле него Рея.
   - Почему я больше не увижу своего брата Океана? - переспросил немало удивленный ее репликою Кронос.
   - Так он же еще вчера вечером утащил Тефиду на дно морское, - объяснила ему захихикавшая Рея, - и вряд ли он уже больше позволит ей возвратиться в наш поселок.
   - И какой же это лютый зверь сумел заставить нашего брата Океана отказаться от солнечного света? - уточнил еще больше удивившийся подобному, по его мнению, неразумному поступку брата Кронос.
   - Не зверь, а ангелы Творца! - с раздражением бросила своему ничего не понимающему супругу вспомнившая, что вчера один из ее поклонников среди ангелов так и не навестить ее, Рея.
   - Они у Творца такие страшные? - насмешливо буркнул снисходительно ухмыльнувшийся Кронос.
   - Ангелы Творца не страшные, а очень прилипчивые к нам, титанидам, - поправила Кроноса недовольно засопевшая Рея.
   - Так эти охальники Творца осмелились совратить его Тефиду! - с возмущением выкрикнул, наконец-то, все понявший Кронос. - И поделом ему! Я всегда говорил этому олуху, что жену надобно держать в строгости и покорности, а он все потакал ей.... Вот, ты-то, моя душечка, не соблазняешься этими пошляками.... Ты у меня совсем не такая....
   - Конечно, родной мой супруг, - ласково пробормотала и на самом деле решившая для себя, что, когда завтра прилетят к ней эти ветреники, она не позволит им делать с нею то, на что имел право только один Кронос.
   - Ты у меня не из тех, кто может польститься на их слюнявые ухаживания, - пробормотал совсем неуверенным голосом Кронос и, подхватив отобранное им у циклопов копье, отправился в лес на охоту.
   Не успел Кронос сделать от своего жилища даже и несколько десятков шагов, как к его Рее тут же нагрянули нежданные гости. И не просто нагрянули, но и тут же полезли к ней на их супружеское ложе.
   - Вы совсем уже забыли об осторожности!? - недовольно прикрикнула на прилипчивых охальников зардевшаяся Рея - Или вы не видите, что мой супруг еще не отошел далеко от пещеры!?
   Опростоволосившиеся ангелы, испуганно ойкнув, тут же забились в самый дальний угол пещеры. А недовольно поморщившаяся Рея, шутливо погрозив докучающим ей ангелам пальчиком, выглянула из пещеры на уходящего в лес Кроноса. И как только он скрылся из ее глаз среди вековых деревьев она, схватив в охапку первого попавшегося ей под руки огненного серафима, свалилась вместе с ним на еще не остывшее ложе. Рея уже не только не помнила о своей как бы верности Кроносу, но и даже не злилась на изменивших ей вчера вечером с Тефидою серафимов. Да, и вообще, она в это время уже не только больше не могла, но и даже не хотела, ни о чем помнить и, тем более, ничего вспоминать. Она со всей присущей земным женщинам страстной ненасытность жадно впилась в податливо мягкие ангельские губы и с превеликою охотою окунулась в бездонный омут порочной любви.
   Три дня и три ночи стекала на притихшую землю кровь оскопленного Небо, а его непрерывные стоны и громкие проклятия наводили по всему новому миру такой ужас, что даже самые свирепые звери, испугавшись, тут же от беды подальше попрятались в своих укрытиях. Страх и уныние воцарились на замершей в ожидании, чем же все это, в конце концов, закончится Земле. Но на четвертый день кровь из раны уже только закапала, а ближе к вечеру и вовсе перестала вытекать, да, и само Небо тоже, по всей видимости, переутомившись, примолкло. Напуганные всем происходящим звери и птицы, наконец-то, смогли, оставив свои убежища, заняться самыми неотложными для них делами, но места, куда стекала кровь оскопленного Небо, они старательно обходили стороною. И что же только не пускала их туда, какая, по всей видимости, зародившаяся в этих кровавых местах земли ужасная сила отпугивала их от этих мест? Однако, как бы там ни было, но уже на пятый день на Земле все стало на свои места. И лишь изредка кто-либо из еще не отошедших от испуга предыдущих дней живых существ возьмет да и бросит удивленный взгляд на непривычно молчаливое в последнее время Небо.
   Оскопление детьми Геи Небо застало контролирующую свой мрак царицу Ночь врасплох. Она в это время как раз и кружила, восседая на своем сотканном из прядей мрака троне, неподалеку от места разыгравшейся трагедии. Поэтому-то ей и не удалось уберечься от полившейся на землю из раны ручьем крови оскопленного Небо. И пока спохватившийся мрак вывозил попавшую в очень даже неприятное положение царицу Ночь в безопасное место, она за это время облилась этой оказавшейся не только страшно липучей, но и даже несмываемой, кровью с головы да ног. Много можно было говорить или расписывать в самых ужасающих красках о том, как было невыносимо больно и до слез обидно получившему в это время смертельную рану от своих собственных детей Небу. Но то, что пережила после выноса ее мраком в безопасное место царица Ночь, об этом уже было просто невозможно рассказать простыми и понятными всем словами. Для любой красивой женщины оказаться дурнушкою всегда намного хуже собственной смерти. А, если у нее при этом еще очень высокое о себе самомнение, то тогда уже она скорее согласиться на самоубийство, чем осмелится показаться знавшим ее всеми признанной красавицей во всем своем нынешнем уродстве. Женщине всегда необходимо, как воздух или вода, восхищение и любовь окружающих ее мужчин, поэтому без своей красоты и привлекательности она просто не мыслит для себя жизни.
   - Во что же это я превратилась! Как же мне теперь избавиться от этой уродующей меня крови! - голосила бедняжка, заламывая над собою руки, пока не прибежали к ней обеспокоенные ее самочувствием Хаос с Эротом.
   - Что с тобою, моя душечка!? - ласково поглаживая свою забившуюся в неутешных рыданиях женушку, участливо поинтересовался Хаос.
   - Ты только посмотри, во что я превратилась! - завопила она, указывая ручкою на укрывающую ее с головы до ног ярко красную кровь.
   - Это всего лишь кровь, радость моя, - попытался ее успокоить Хаос, но царица была неутешною.
   И было от чего. Обычная кровь всегда легко смывается с тела, а кровь такого непомерно огромного Небо так к ней пристала, что ее уже не смогли отодрать с тела царицы даже самые грубые пряди ее мрака. Но, к ее счастью, она не долго оставалась окрашенною в ярко красный цвет. Несмываемая кровь Небо начала потихонечку впитываться ее телом и всего через сутки она снова стала прежнею несравненно прекрасною смуглянкою. Но кровь бессмертных в отличие от обычной крови всегда оставляет после себя порою приятные, а иногда и не очень, последствия. Так и царица Ночь сразу же после благополучного на ее взгляд избавления от крови Небо тут же ощутила внутри себя зародившееся в ее чреве живое существо.
   - Как же я откроюсь своему во всем недоверчивому и все подвергающему сомнению супругу, - бедовала она в своих ночных странствиях над притихшей в ночных сумерках землею, - он же никогда не поверит, что это существо зародилось во мне от превратившей все последние ночи для меня в сплошной кошмар крови Небо.
   И так она мучилась в терзающей ее неопределенности, пока на десятые сутки из нее выскочило какое-то бестелесное существо.
   - Кто ты, дитя мое? - спросила вздохнувшая с облегчением царица Ночь.
   - Я, матушка, твоя дочь и богиня безумия, - пролепетала посматривающая на нее из мрака просто безумно уродливыми рожицами новорожденная.
   - Я нарекаю тебя, дитя мое, Лиссою, - тихо проговорила царица, - и умоляю тебя не стать яблоком раздора между мною и грозным повелителем тартара Хаосом.
   - Как хочешь, матушка, - не стало спорить с нею новорожденная, - мне больше нравится твой мрак, чем зияющая бездна хаоса.
   - Вот и прекрасно, дитя мое, - проговорила осветившаяся довольной ухмылкою царица Ночь. - Живи вечно в моем мраке на радость своей матушки.
   Кронос осторожно раздвинул ветки кустарника и выглянул на открывающуюся перед ним полянку, с пасущимися на ней буйволами. Маленький теленок жадно пощипывал густо поросшую на полянке молодую травку, а распаленный похотью Эрота буйвол заигрывал с молодой сильной буйволицею. Он неустанно кружился вокруг недовольно помахивающей хвостиком буйволицею и, обнюхивая ее, шумно втягивал ее так сильно сейчас привлекающий буйвола к ней запах.
   - Не зря я заставлял Рею вырывать с этой полянки старую траву, - порадовался про себя довольный, что ему на этот раз не придется долго бродить по лесу в поисках достойной добычи, Кронос.
   Сейчас он мог просто взять и перегородить стволом дерева единственный выход с облюбованной им полянки, и тогда уже Кронос мог делать и вытворять с этими попавшими под его полную зависимость буйволами все, что ему заблагорассудиться. Но Кронос считал недостойным для себя просто так поубивать этих прекрасных животных, не померившись с ними силою. В последнее время не так уж и часто попадалась титанам вблизи поселка такая крупная добыча, да и к тому же ему очень не хотелось возвращаться домой в такую рань, где его донимало всякими придирками почему-то всегда становящаяся днем особенно злой и раздражительной Рея.
   - И что же такое твориться в дневное время с моей Реей? - еле слышно пробормотал Кронос. - Ночью она такая кроткая и ласковая со мною, а чуть просветлеет, так тут же превращается в самую настоящую тигрицу. Нет, что ни говори, а моим сестрам дневной свет противопоказан. И кто их только может понять этих титанид? Внешне они почти ничем не отличаются от своих братьев титанов, а вот о том, что твориться в их головах, об этом может знать лишь одна наша матушка и, если не врут ангелы, что Он у них провидец, то и небесный Творец.
   Тяжело вздохнувший Кронос решительно перепрыгнул через ограждающие поляну стволы деревьев и, желая обратить внимание увлекшихся своим делом буйволов на себя, негромко вскрикнул. Вволю отъевшимся, после скудной каменной пищи в пещере, в окружающем их изобилии на поверхности земли, титаном скоро наскучило простое убийство попадающихся им в матушкиных лесам животных. Получающие вдоволь вкусной мясной пищи желудки их больше не беспокоили. Но вместе со всегда приятной сытостью живые существа уже начинают томиться и тревожиться совсем иными потребностями душ и тел, среди которых первейшей по значению оказалось для титанов развлечение во время схватки с крупными водившимися в лесу их матушки животными. И только поэтому, чтобы хоть немного развлечь свою обычно тоскующую в серой неприглядной повседневности душу, Кронос всегда давал своей добыче время, чтобы придти в себя и напасть на него первой. Ему нравилась видеть свои жертвы при встрече с ним не напуганными или растерянными, а с налитыми бешеной яростью глазами. Потому что, только заглянув в такие глаза, его мускулы тут же наливались необходимой для смертной борьбы свинцовой тяжестью. А грудь переполнялась страстным желанием не только помериться силою с осмелившейся бросить ему вызов добычею, но и все крушить и ломать на своем пути. Ибо только в такое время в его обычно равнодушной ко всему, что его лично не касалось, незлобивой голове уже больше не возникало ни одной мысли, кроме как уловчиться ухватить своего супротивника за самое для того уязвимое место. И уже больше не возникало в нем ни одного желания, кроме как, сломав своей добыче хребет, упиться живой и пока еще яростно пульсирующей в венах могучего животного кровушкою. И чем труднее было им справиться с водившимися в лесах зверями и животными, тем больше получали для себя титаны радостного удовлетворения достигнутой в подобных схватках победою. Ни один титан не мог позволить себе упустить не так уж и частые в их жизни тоже мгновения так сладостного для всех них упоения от одного только осознания своей непобедимости, а только что приготовившийся к схватке с достойным, по всей видимости, для него противником Кронос тем более. Он не только хотел, но и порою с удивляющим даже его самого жадным нетерпением, дожидался начало схватки с этими, как обычно, далеко не трусливыми буйволами.
   Его негромкий оклик, мгновенно оборвав воцарившуюся на полянке идиллию, гулко разнесся по ближайшим окрестностям. Прежнего окружающего полянку умиротворенного покоя и тишины, как ни бывало. Даже сам воздух и тот в одно мгновение оказался весь пропитанный каким-то настораживающим Кроноса неприятным ощущением приближения скорой беды. Напуганный его окриком теленок тут же спрятался за встревоженной матерью, а набычившийся буйвол тут же повернулся в сторону титана. Приготовившийся к схватке Кронос заглянул в его глаза и, к своему недоумению, не увидел в них ожидаемой им бешеной ярости. И как бы пристально он в них не всматривался, Кронос не нашел в глазах повернувшегося к нему животного ни так нелюбимой им растерянности и даже ни одной искорки испуга не промелькнуло в глазах смотревшего на него в упор буйвола. В глазах буйвола Кронос видел только что-то похожее на удивление. Словно буйвол не понимал, кто это осмелился нарушить его уединение с понравившейся ему буйволицею.
   - Этот буйвол, по всей видимости, нами еще не пуган, - отметил про себя быстро разобравшийся в странном поведении буйвола Кронос. - Ему еще не приходилось встречаться с нами, с титанами. Так что ж, чем хуже для него....
   Смотрящий на Кроноса в упор буйвол казался слишком уж миролюбивым. У него сегодня было игривое настроение. И буйволу не хотелось его портить на какого-то осмелившегося его потревожить в самый неподходящий момент профана. Своим снисходительно к не отводящему от него внимательных глаз титану незлобивым видом буйвол как бы говорил:
   - Я понимаю, что ты не нарочно, а только из-за случившейся с тобою досадной оплошности, осмелился потревожить мое с такой привлекательной буйволицей уединение. В другое время я обязательно тебя примерно потрепал бы, но тебе повезло застать меня в хорошем настроении. Так что, пока еще не поздно, можешь убираться отсюда подобру-поздорову, - и лишь легкая тень неудовольствия мелькала при этом в уверенных в своей силе глазах буйвола.
   Проговоривший Кроносу все эти слова одним своим миролюбивым видом буйвол, стараясь поторопить продолжающего стоять на полянке повелителя мира, как можно скорее убраться с полянки, наставил на него рога и, не торопясь, вразвалку, засеменил к титану.
   - Ну, уходи же, уходи, - ясно говорил Кроносу его, не пылающий жаждою битвы вид, - или ты не видишь, что у меня сейчас нет никакого желания связываться с тобою. Так поторопись воспользоваться моей добротою и убирайся отсюда, как можно скорее.
   Вооруженный копьем Кронос мог прямо сейчас с легкостью справиться с не встречающим до этого достойного по своим силам соперника буйволом, но все его напрягшееся в охотничьем азарте тело требовало развлечений. И он решил вначале развеять у буйвола все сомнения насчет своей беззащитности перед ним. А между тем рога миролюбивого сегодня буйвола уже были почти с ним рядом. И Кронос, молниеносным прыжком оказавшись сбоку от буйвола, легонько кольнул его острым наконечником копья. Не ожидающий от Кроноса подобного выпада буйвол почти так же мгновенно отпрыгнул в сторону, и от его прежнего миролюбия уже не оставалась и следа. Прежняя досада и неудовольствие буйвола рассеялись, как дым, а в его тут же переполнившихся дикой яростью глазах Кронос уже с удовольствием видел всегда приятное для него бешенство.
   - Вот это уже совсем другое дело, дружище! - воскликнул с удовольствием ощущающий, как все его тело сжимается в упругий мускулистый комок, Кронос.
   Не так уж и часто бывают в жизни живого существа такие мгновения, когда всегда берущая верх над его желаниями и инстинктами душа оказывалась уже совсем не властною над своим же собственным телом. Напуганное угрожающей именно ему смертельной опасностью тело уже само диктует свою волю живому существу, и направляет все его силы и способности на защиту самого себя от возможного урона. И Кронос, слепо подчиняясь своим инстинктам, тут же принял правильное положение по отношению уже приготовившегося к схватке с буйволом своего тела. Они еще несколько коротких мгновений окидывали друг друга взглядами своих мгновенно переполнившихся кровавым безумием глаз, но никто из них так и не обнаружил в глазах своего противника ни малейшей растерянности и ни хоть какого-то всегда в подобных случаях умело скрываемого опасения за свою жизнь. В глазах их обоих в это время можно было прочитать одну только горевшую в них жажду схватки и нестерпимое желание как можно скорее насладиться бездыханным телом своего смертельного врага. Первым не выдержал буйвол. Угрожающе опустив еще ниже свою увенчанную просто ужасающими рогами голову, он яростно забил об землю копытами своих передних ног. Прежде чем обрушиться на невозмутимо стоящего напротив него Кроноса со всей своей силою буйвол рассчитывал если не заставить его в панике убегать с полянки, то хотя бы вынудить титана отвести от него глаза. Но видавший в подобных схватках уже многое титан даже не пошевелился. А в свою очередь, желая довести разъяренного его неуступчивостью буйвола до умопомрачения, старался изо всех своих сил не только не отвести с него глаз, но и даже не сморгнуть при этом. Трудно, ох, как нелегко было ему это делать, но он все продолжал и продолжал смотреть прямо в уже готовые в любое мгновение взорваться лютой к нему ненавистью глаза буйвола. И вот это мгновение, наконец-то, наступило. Ополоумевший буйвол, перестав бить копытами об землю, яростно взревел и с быстротой молнии прыгнул на застывшего неподалеку от него Кроноса. Чего-чего, а вот такого немыслимо молниеносного прыжка уже готовый отпрыгнуть в сторону титан от буйвола не ожидал. Этот прыжок оказался для него таким чересчур стремительным, что даже, если ему и удалось увернуться от удара рогов, то мощный удар по его правому боку задней частью буйвола чуть ли не свалил немного замешкавшего Кроноса с ног. И если бы титан при этом упал на землю, то тогда-то уж буйвол сумел бы воспользоваться его оплошностью, чтобы, в полной мере наказав титана за дерзость, обрести для себя и своей подруги свободу. Но Кронос, хотя и не смог произвести свой излюбленный удар копьем в бок буйвола, на ногах устоял. Поторопившись отбежать от ускакавшего вперед буйвола как можно дальше в противоположную сторону полянки, он приготовился к очередному его нападению.
   - Оказывается ты, приятель, не такой уж и простак, - беззлобно процедил сквозь зубы Кронос и с неудовольствием прислушался к своему занывшему плечу. - Ну, так что ж, тем с большим удовольствием я тебя заколю....
   Но об этом ему было легче сказать, чем сделать. Тем более что этот буйвол оказался намного умнее и коварнее всех остальных ранее убитых Кроносом буйволов. Реально оценив угрожающую ему опасность, буйвол больше не стал пытаться поддеть стоящего у него на пути Кроноса рогами, а, бросая в его сторону громы и молнии от своих засверкавших безумной яростью глаз, закружился вокруг невозмутимо стоящего титана кругами. Закружился, старательно выжидая от не сводящего с него внимательных глаз Кроноса хотя бы малейшего замешательства или оплошности, чтобы тут же поддеть его на рога, а потом и довершить начатое, разбивая обмякшее тело титана на Земле копытами. Закружился с громким презрительным фырканьем и с не менее злобным брыканием передним задними ногами, играя на натянутых, как струна, в это время нервах Кроноса, словно пытаясь вывести своего врага из состояния так сильно его сейчас пугающей невозмутимости. Однако закаленный во множестве подобных схватках Кронос, стойко выдерживая старательно внушаемый ему буйволом страх, не паниковал. И, лишь изредка позволяя самому себе поворачиваться, не давал разъяренному буйволу ни одной возможности напасть на него со спины. Буйвол, делая ложные выпады в его сторону, молниеносными прыжками норовил добиться для себя хотя бы небольшого преимущества, но держащийся все время настороже Кронос не позволял ему застать себя врасплох. Он, не подаваясь на уловки все время пытающегося заставить Кроноса напасть на него первым буйвола, сам с нетерпением дожидался его нападения. И на этот раз его сжавшееся, как пружина, в готовый в любое мгновение распрямиться мускулистый комок тело тоже не собиралось повторять своей прежней ошибки. Кронос, ни на одно мгновения не теряя своей уверенности в победе над выигравшим с ним первую схватку буйволом, продолжал смотреть ему прямо в глаза без страха. Он, зная, что у животных глаза намного слабее, чем у титанов, не сомневался, что буйвол скоро снова яростно его атакует. Так оно и вышло. В какое-то уже давно поджидаемое ими обоими мгновение буйвол остановился и, развернувшись в сторону Кроноса, молча прыгнул. И все, больше уже ни о какой рассчитанной на устрашения противника демонстрации силы с его стороны не могло быть и речи. Пришло время драться, как говориться, не на жизнь, а на смерть. Кронос, еле успевая увертываться от смертоносных рогов буйвола, все бил и бил в его тело своим копьем. А тот, не обращая внимания на оставляемые на нем копьем кровоточащие раны, не уставал пытаться поддеть на рога своего смертного врага и, подбросив его в воздух, довершить начатое, яростно затаптывая дерзкого титана в Землю копытами. Лесная полянка тут же переполнилась оглушительным ревом истекающего кровью буйвола и не менее громким диким воплем все еще не знающего покоя от его смертоносных рогов Кроноса. Льющиеся потоки крови одинаково хмелили до безумия и того и другого, и их ужасающее все вокруг сватка не прекращалась вплоть до полного изнеможения огромного быка. А потом.... А потом уже началась самая настоящая бойня. Уже прямо опьяневший до безумия от пролитой крови Кронос без особого труда быстро покончил со слабо сопротивляющейся ему буйволицею, а брошенным вдогонку копьем свалил с ног убегающего с полянки теленка. И уже только тогда, когда все живое вокруг него было перебито, наконец-то, полностью утоливший свои звериные инстинкты Кронос с тяжелым вздохом, смахнув ладонями рук стекающий со лба ручьем пот, окинул удовлетворенным взглядом поле своей недавней смертельной схватки с оказавшимся для него необычайно сильным и коварным буйволом. Лежащие на полянке неподвижные туши услаждали его взор, и он, вполне удовлетворенный полученным им в ходе схватки развлечением, сейчас только с сожалением поглядывал на слишком медленно поднимающееся по небосклону солнышко. Для возвращения с охоты из леса еще было очень рано, но и медлить с возвращением ему тоже было не резон: слишком много вкусной еды ему удалось добыть сегодняшним утром. Довольно осклабившийся Кронос взвалил себе на плечи тушу буйвола и неторопливо зашагал в сторону поселка титанов. Он шел и, представляя про себя откровенно завидующие ему взгляды своих братьев и сестер, весь светился от распирающего его при этом торжества по случаю привалившей ему сегодня небывалой удачи.
   Угнетенный предвидением уже совсем скорого предательства со стороны самой неустойчивой части своих ангелов Творец в последнее время находил утешение в беседах с подаренной Ему Сатаною игрушкою Адамом. Его не показная в беседах с Ним искренность и нравственная чистота, позволяя опечаленному Господу хотя бы немного отвлечься от горестных для Него предчувствий скорой непоправимой беды, ложились благостным ладаном на истерзанную напрасными переживаниями душу Творца. Вот и сегодня Творец, прогуливаясь со своим Адамом по Райскому саду, подвел его к выросшему без Его на это высочайшего позволения в самой середине сада дереву и, указав рукою на свисающие с веток плоды, промолвил:
   - Видишь ли ты, Адам, на этом дереве плоды?
   - Да, Господи, я вижу на этом дереве плоды, - подтвердил очевидное уже знающий, что Творец просто так не задает вопросов, что каждое сказанное Им слово имеет не только скрытый подтекст, но и глубокое содержание, Адам.
   И он в своем предположении не ошибся, та как лукаво усмехнувшийся Творец тут же задал ему следующий вопрос.
   - И что ты, мой Адам, ощущаешь в себе при виде плодов с этого дерева?
   - По виду они уже совсем зрелые. Да, и исходящий от них аромат такой приятно душистый. Я бы с удовольствием отведал один из этих плодов, чтобы ощутить в своем рту его сладкую мякоть, но, если мое тело желает отведать плод с этого дерева, то моя душа почему-то остерегается этих плодов и предостерегает меня о чем-то таком, чего мне следует опасаться.....
   - И кому же ты, мой Адам, больше веришь: своему телу или своей душе? - полюбопытствовал одобрительно кивнувший головою Творец.
   - Тело у меня тленное и слишком уж сомнительного происхождения, Господи, но дух у меня Твой, и я не вправе его ослушаться, - уклончиво проговорил не сразу сообразивший, как ему следует отвечать на подобный вопрос, Адам.
   - Ты так и не ответил на мой вопрос, - укорил Адама решивший на этот раз обязательно добиться от него более определенного ответа Творец.
   - Я думаю, господи, что Ты хочешь, чтобы я подавил желание своего тела, - пробормотал в ответ смущенный настойчивостью Творца Адам, - но на этот раз мое тело почему-то взбунтовалось и не хочет подчиняться заключенному во мне Твоему духу....
   - Вот в этом-то как раз и заключается, мой милый Адам, весь смысл терзающего тебя в данном случае противоречия, - не став вводить не знающего, как ему следует отвечать на вопрос Творца, Адама в еще большее смущение, задумчиво проговорил Творец. - Ты, Адам, в моем новом мире просто уникальное создание. В тебе одном, видишь ли, заключено в равной мере и Добро и Зло. Зло, искушая тебя, настоятельно требует, чтобы ты, сорвав плод с этого дерева, откусил его. А Добро, понимая, что после того, как ты отведаешь плод с этого дерева, ему уже будет намного труднее контролировать твои дела и поступки, предупреждает тебя об этом и умоляет тебя этого не делать. И тебе, Адам, в целях лучшего для себя самого разрешения раз от раза возникающего перед тобою подобного противоречия следует всегда помнить, что Зло всегда намного сильнее и нестерпимее Добра. Зло может вконец измучить тебя, Зло даже наперекор твоей воле вполне способно заставить тебя сделать это.... А Добро - оно может только предупреждать тебя об опасности, умолять тебя не слушаться и, тем более, не поступать так, как велит тебе делать заключенный в тебе искуситель в образе Зла....
   Творец умолк, а пораженный тем, что услышал от Него о себе, Адам с нетерпением дожидался продолжения поучений своего Господа. Сказанные слова Творца оказались для неподготовленного к такому Его откровению Адама слишком уж непонятными. И он рассчитывал, что Творец, как поступал всегда, начнет и дальше разъяснять Адаму заключенную в Его словах суть, пока не растолкует ему все до мельчайших подробностей. Но на этот раз Творец больше не захотел разговаривать с Адамом об изначально заложенных в нем противоречиях, и они, перебросившись еще несколькими незначительными фразами, разошлись. Творец отправился в свой небесный дворец, а задумавшийся о только что сказанном ему Господом Адам присел возле своего любимого в Райском саду кустика и даже не заметил, как погрузился в крепкий непробудный сон. И уже никто не может с полной достоверностью утверждать, что снилось в это время забывшемуся в сладком сне Адаму, и, тем более, как долго или мало он предавался лицезрению вполне обычным для Райского сада изумительным или просто волшебным сновидениям. Но всем нам известно только одно, что он в это время не только не услышал, но и даже не почувствовал, как обнаруживший его спящим Творец, выломав у него ребро, сотворил для своего возлюбленного Им Адама красивую и даже уж слишком соблазнительную подругу Еву.
   Огромная туша убитого буйвола была довольно нелегкою, но еще не отошедший от недавней с ним схватки Кронос даже не ощущал ее тяжести на своих плечах. Он, придерживая тушу буйвола за свисающие с его шеи ноги, неторопливо шагал по извилистой тропинке в сторону поселка титанов, пока не встретился с перетаскивающим пожитки на новое место жительства братом Океаном.
   - С удачной охотой тебя, Кронос! - поприветствовал своего младшего брата и повелителя Океан.
   - Да, брат, мне сегодня пришлось изрядно потрудиться, чтобы заполучить подобного красавца, - не скрывая своего удовлетворение удачной охотою, похвастался Кронос и, чтобы Океан мог наглядно убедиться в немалых размерах убитого им буйвола, положил тушу на землю.
   - Впечатляет! - с притворным восхищением воскликнул решивший немного польстить брату догадывающийся, что Кронос недоволен его переселением в океан-море, Океан. - Я, наверное, не стал бы мериться с этим буйволом силою....
   - А я не мог лишать себя удовольствия от схватки с ним, - мрачно проговорил грубо оборвавший его Кронос. - И, тем более, не могу понять, как ты осмелился без моего дозволения затевать переселение в океан-море.
   - Я такой же, как и ты, сын нашей матушки! - недовольно выкрикнул Океан. - И могу делать, не испрашивая на это ни у кого разрешения, все, что мне только заблагорассудится!
   - Значит, ты решил быть сам по себе, а на нас, своих братьев и сестер, тебе просто наплевать! - грозно прорычал в ответ рассердившийся Кронос.
   - Если вы были для меня хорошими братьями, то я не докатился бы до такого позора! - грубо ответил не оставшийся в долгу Океан и, подхватив в охапку пожитки, бросился в океан-море.
   До этого еще никто не пытался оспаривать первенство Кроноса. И вот первым взбунтовался Океан. И тут уже было о чем подумать встревоженному Кроносу. Удержать среди своих братьев и сестер власть в руках намного сложнее и труднее, чем недавняя схватка с буйволом. А их же, титанов, в этом новом мире пока еще всего лишь двенадцать: шесть титанов и шесть титанид. Глубоко опечаленный размолвкою с Океаном Кронос забросил тушу буйвола на плечи и понес его к уже совсем близкой своей пещере. Подойдя к ней, он сердито толкнул ногою в прикрывающую вход дверь и, войдя внутрь, тяжело опустил свою ношу на пол.
   - Ой, да ты уже возвратился со своей охоты-то! - испуганно вскрикнула при виде Кроноса Рея, а вокруг него, как огненные копья, замелькали застигнутые врасплох забавляющиеся с его супругою похотливые ангелы.
   Так что, растерявшийся от неожиданности застать их в своей пещере Кронос даже не успел поймать ни одного из непрошеных гостей.
   - Твое несчастье и твой позор, брат Океан, в конце концов, докатился и до меня самого! - глухо рассмеявшись, пробормотал Кронос и, не взглянув на испуганно сжавшуюся свою сестру-супругу, коротко бросил. - Пойдем в лес, поможешь принести оставшиеся на полянке туши!
   Перетащив туши буйволицы и теленка в пещеру, Кронос не остался в ней, как на то рассчитывала желающая с ним помириться Рея, а, опустившись на землю возле входа из поселка титанов в лес, начал терпеливо дожидаться возвращения своих братьев с охоты. Он, уже больше не сомневаясь, что узнавшие об измене своих жен-сестер его не менее вспыльчивые, чем Океан, братья могут решиться на самые непредсказуемые и, конечно же, не очень-то выгодные для укрепления его власти над ними поступки. А поэтому, намереваясь рассказать им об этом, наделся направить их вполне понятный и для него самого гнев в более безопасное русло. Ослепительно сияющее на небесах солнышко еще только-только начало потихонечку склоняться к месту своего заката. И Кронос, зная, что охотившиеся в лесу его братья начнут возвращаться в поселок уже только с наступлением вечерних сумерек, прислонился спиною к дереву и залюбовался сегодня на удивление чистыми до сверкающей голубизны небесами. Нет, он не думал раскаиваться в убийстве своего не признающего его братьев и сестер своими детьми батюшки. Он сделал это не из злобы или корысти, а по необходимости, защищая честь и достоинство своей матушки и спасая от слишком тягостного для всех ее детей ощущение невыносимого голода. А поэтому сейчас, когда умерщвленное Небо уже не могло никому угрожать, у Кроноса, к немалому его удивлению, даже появилось ощущение гордости за обладающего прелестным ни с чем несравненным очарованием своего отца. И он, совсем позабыв о былой к нему неприязни, уже хотел не только любить его до самозабвения, но и преклоняться перед его величественной красотою. Тем более что сейчас застывшие в вечной неподвижности черты заметно подобревшего после своей смерти его батюшки уже стали более похожими на заботливого и доброго отца, каким и хотели в то время видеть Небо его дети. Но жизнь, как любят приговаривать в подобных случаях умудренные опытом долгой жизни люди, есть жизнь. Ее ничем не проймешь и ничем не заставишь повернуться своей более благоприятной стороною для попавшегося в ее мельничьи жернова какого-нибудь бедолаги. Эта извечная любительница подобных парадоксов и метаморфоз наша жизнь часто ставит в каких-то своих только ей одной понятных экспериментах отца против сына, а сына против отца. И кто только может понять, зачем ей все это надобно!?
   Уже больше не переполняющееся бившими раньше из него ароматно душистыми жизненными соками Небо иссыхало, как говориться, не по дням, а по часам. Но при этом не сморщивалось, как иссыхающая мумия, а с каждым разом делалось все плотнее и плотнее. Небесные поры, через которые ангелы спускались с небес на землю, все время сужались и скоро, если этот процесс каким-то образом не затормозится, угрожали сделаться такими узкими, что небесные ангелы уже смогут через них только смотреть на так неодолимо сильно притягивающую их всех к себе землю. А само Небо при этом все время опускалось и опускалось к погубившей его земле, как будто намереваясь еще что-то прошептать ей своими уже навек онемевшими устами. Бывшие когда-то сильными и ласковыми, а порою и нестерпимо грубо беспощадными, длинные мускулистые руки Небо, иссыхая, повисли острыми стеклянными сосульками, как бы угрожая, оборвавшись в любое мгновение, пронзить погубившую его землю насквозь.
   - Как бы эти батюшкины руки при своем падении вниз не вонзились в новое жилище моего брата Океана! - воскликнул про себя обеспокоенный тем, что одна их рук умерщвленного Небо как раз и зависала над мерно колыхающим морем, Кронос.
   Воскликнул и горько при этом усмехнулся. Он, как и полагалось повелителю, привык не только думать о благополучии своих братьев и сестер, но и постоянно о них заботиться. Вот, и сейчас он тоже уже все продумал, как им будет лучше отвадить от сестер покушающихся на их честь похотливых небесных ангелов. Нетерпеливо поджидающий возвращения охотящихся в лесу своих братьев титан Кронос все смотрел и смотрел на потихонечку тускнеющие в вечерних сумерках небеса и не знал: сожалеть ли ему или, наоборот, радоваться, что его батюшка больше уже не может в этом новом мире ничего решать. Вполне искренне восхищенный непревзойденным очарованием небес Кронос не мог даже догадываться, что его предположения насчет нынешнего бессилия Небо глубоко ошибочны. Что, если само умерщвленное Небо уже было не способно причинять своим детям неприятности, то пролившаяся за землю его животворная кровь еще таило в себе немалую для всех их опасность. Таило не сама кровь бессмертного существа, а зарождающаяся в пропитанных этой кровью пятнах земли непонятная и неподвластная вскармливающей ее Гее жизнь. И, если размечтавшийся в ожидании своих братьев титан и на самом деле мог об этом ничего не знать, то всегда остро ощущающая все, что в ней происходило, Гея всполошилась, и начала более внимательно прислушиваться к тому, что зарождалось в этих не признающих ее за родную мать кровавых пятнах. А, когда догадалась, что зарождающая в оскверненных кровью Небо пятнах жизнь будет, по всей видимости, враждебна по отношению к ней и к ее детям, то сразу же направила все свои усилия на то, чтобы вложить в них больше своего, чем от крови Небо. И ей это отчасти удалось. Зарождающееся живое в самых крупных и безо всякого на то сомнения самых возможно опасных для нее ста пятидесяти пятнах начало потихонечку признавать Гею за мать и подчиняться ее пожеланиям. И только в остающихся трех пятнах крови Небо зарождающиеся живые существа упорно сопротивлялись ее проникновением в них и по-прежнему пылали жаждою мести убийцам породившего их из своей пролитой крови Небо.
   - Неужели наш всегда удачливый на охоте брат Кронос на сегодня остался без добычи! - послышался рядом с ним насмешливый голос с гордостью несшего на своих плечах буйвола титана Коя
   - Моя добыча, брат, дожидается меня в пещере, - буркнул недовольно нахмурившийся Кронос, - а сейчас я хочу обсудить с вами, моими братьями, одно не очень-то приятное для всех нас дело.
   - Ты хочешь поговорить с ними насчет брата Океана? - высказал свою догадку мгновенно сообразивший в чем дело Кой. - И кто только мог ожидать такого от сестры Тефиды? Не повезло ему с нею.... На него, по моему разумению, надо не злиться, его впору пожалеть....
   - Мы все в одинаковой мере достойны жалости, брат! - со злостью оборвал его Кронос, и все понявший Кой, опустив добычу на землю, присел возле него.
   Не надо было иметь три пяди во лбу, чтобы понять нежелание брата Коя участвовать в решении о наказании Океана за самовольное переселение из поселка титанов, то же самое читал Кронос и на лицах рассаживающихся возле него остальных братьев. - А раз так, то стоит ли мне настаивать на этом, - подумал про себя благоразумный Кронос, - пока время терпит, а потом будет видно, как лучше мне с ним поступить.
   - Мы слушаем тебя, брат, - оторвали Кроноса от мрачных размышлений слова титана Ианета.
   - Я поджидал вас, мои братья, вовсе не потому, чтобы осуждать покинувшего нас Океана. Я, как и вы, глубоко сочувствую его горю и не сомневаюсь, что он очень скоро снова вернется к нам, - с удовлетворением отмечая для себя, как светлеют лица его братьев, тихо проговорил Кронос. - И я скажу вам, что не только понимаю, но и сам начал глубоко ощущать в себе охватившего нашего брата Океана отчаяния, когда узнал, что его горе и его позор уже докатился и до каждого из нас.
   - До каждого из нас? - переспросили Кроноса с недоумением переглянувшиеся титаны.
   И неприятно поморщившийся Кронос откровенно, безо всякой утайки, рассказал внимательно слушающим его братьям обо всем, чем занималась его Рея с зачастившими в поселок ангелами во время его отсутствия.
   - А я-то, дурак, так слепо доверялся во всем своей Рее, что, если бы не увидел, как она ласкает и обнимает этих пакостников, своими глазами, то ни за что не поверил бы даже вам, своим братьям, - с горечью закончил свой рассказ Кронос.
   - Я бы и сам, брат, не поверил твоим словам, если бы ты рассказал такое о моей супруге Тейе, но ты сам видел шашни своей Реи с этими ангелами, значит, все это должно быть правдою, - согласно поддакнул ему Таперион. - И как хорошо, брат, что ты подождал нас возвращающихся с охоты перед входом в поселок. Здесь мы, по крайней мере, без лишней суеты и совершенно напрасной в нашем положении ругани можем спокойно решить для себя, что нам делать, чтобы отвадить этих пакостников от наших жен? Да, и как мы в этом случае будем наказывать наших неверных сестер?
   - Я, братья мои, тешу себя надеждою, что этот позор касается только меня и нашего брата Океана, - тихо проговорил сумрачный Кронос, - но и вам тоже не помещает, неожиданно нагрянув в свои пещеры, проверить, а чем же все-таки занимаются в ваше отсутствие наши сестры, сохраняют ли они верность своему супружескому долгу....
   - Но как нам это сделать, брат? - не удержался от вопроса перебивший Кроноса Таперион.
   - Поэтому я и предлагаю вам сейчас идти в свои пещеры не той тропинке, по которой вы обычно возвращаетесь к себе домой, а подойти к ним совсем с другой стороны, - объяснил осветившийся понятливой ухмылкой Кронос. - Ваши жены не будут ждать вас оттуда и, если и у них окажутся в гостях небесные ангелы, то вы сможете застать их врасплох. А вы, - проговорил он, обращаясь к пока еще одиноким Ианету и Крию, - подойдете к пещерам Фемиды и Мнемосины. И не смотрите на то, что они свободны и могут делать все, что им заблагорассудиться. Я не сомневаюсь, что это только они привадили ангелов к нашему поселку, и что только от этих распутниц это зараза расползлась по нашим пещерам! Так что, если вы застанете у них нежеланных гостей, то постарайтесь хорошенько их попотчевать своими дубинками, а коварных изменщиц тащите на площадку в центре поселка, где мы и будем их всех судить судом обманутых мужей.
   - Да, будет так, повелитель! - хором подтвердили свое согласие на подобную экзекуцию титаны и, похватав свою добычу, заторопились по пещерам.
   Несмотря на то, что почти каждый из них категорически отвергал от себя возможность измены своей супруги, всем им очень хотелось убедиться в этом, как говориться, воочию. А поэтому они, стараясь не производить совершенно излишнего в этом случае для них шума, подкрадывались к пещерам с такой осмотрительной осторожностью, что еще некоторое время над поселком титанов сохранялась приличествующая для такого позднего времени тишина. Однако стоило им только заглянуть в пещеры, как она мгновенно разорвалась пронзительным женским визгом и громкой руганью возмущенных тем, что творилось в это время в их пещерах, титанов. Громкий стук дубинок и отчаянные вопли попавших в западню ангелов дополняли воцарившуюся в поселке неразбериху. А когда изрядно покалеченным ангелам все же удалось вырваться из предусмотрительно прикрытых титанами пещер, то они, уже больше не желая задерживаться на земле, тут же взлетели огненными стрелами в спасительные для них сегодня небеса. Покончив с нежданными гостями, титаны схватили своих упирающихся сестер в охапку и потащили на площадку, где их уже дожидался внутренне торжествующий Кронос со своей зареванной Реей.
   Услышав гомон приближающихся к площадке братьев, Кронос высек искру и поднес воспалившийся трут к заранее приготовленному на случай какой-нибудь беды костру. Заплясавшее по сложенным внизу тонким сухим веточкам гулкое пламя, стремительно взметнувшись по дровам костра вверх, осветила площадку для прибывающих на нее титанов.
   - Схватите своих коварных сестер за волосы и держите их крепко, чтобы у них не было никакой возможности убежать из поселка в лес, прежде чем мы их осудим! - выкрикнул своим остановившимся на площадке братьям Кронос, окидывая вырывающихся из их рук титанид испепеляющим взглядом
   - Мы свободны от брачных уз и не признаем самозванных судей! - негодующе взвизгнули вполне искренне возмущенные самоуправством своих братьев Фемида с Мнемосиною.
   - Если бы вы распутствовали с так сильно приглянувшимися вам небесными ангелами вне нашего поселка, то мы даже и не подумали бы не только вас судить, но и даже осуждать вас, негодницы! - прикрикнул на них сегодня неумолимый Кронос. - А сейчас у нас, ваших братьев, есть немало достоверных фактов, за которые мы просто обязаны подвергнуть вас нашему суду! Потому что это только вы привадили к нашему поселку оскорбивших наше брачное ложе похотливых ангелов! Потому что это только вы, распутницы, лишили всех нас радости общения с нашим не выдержавшим позора братом Океаном!
   Смущенные предъявленными им Кроносом обвинениями испуганно сжавшиеся титаниды примолкли и с напускной покорностью дожидались своей участи, которая, если судить по лицам удерживающих сестер за волосы братьев, их не только тревожила, но и даже пугала.
   - Все ли вы, мои братья, убедились в неверности своих жен!? - выкрикнул, обведя пытливым взглядом гневные лица титанов, Кронос. - Все! - констатировал он, не дожидаясь их ответа. - А раз так, то мы прямо сейчас можем приступать к суду над своими неверными женами!
   Только и дожидающиеся подобного его повеления разъяренные свалившимся на них позором титаны тут же начали осыпать гневными упреками и обвинениями повинные головы своих неверных жен и распутниц. Один только внимательно следивший за всем, что происходит на площадке, Кронос сидел молчаливо неприступным, но догадливая Рея не обольщалась на его счет, она не сомневалась, что ее супруг постарается заставить ее надолго запомнить его гнев.
   Выждав, пока его братья не выльют на впервые по-настоящему испугавшихся своих сестер все накопившееся в них за время супружеской жизни негодование, Кронос неторопливо приподнялся со своего места и, требуя установления на площадке тишины, приподнял свою правую руку. Однако не в меру расходившихся сегодня титанов было не так уж просто унять, и ему пришлось еще несколько раз на них прикрикнуть, прежде чем они соизволили обратить на него свое внимание.
   - Братья! - прокричал, как только на площадке установилась тишина, сумрачный Кронос. - Разве мы не старались быть для своих жен заботливыми и верными мужьями!? Разве они у нас хоть в чем-то нуждались!? Разве это они приносили в наши пещеры добычу, а не мы!? Разве это они все это время ходили по нашему труднопроходимому лесу в поисках вкусной еды, а не мы!? Так какого еще рожна им от нас не доставало!? За что это они, соблазнившись этими скользкими до противности небесными ангелами, начали покрывать нас, верных и заботливых своих мужей, несмываемым позором!? За какие еще наши, братья, перед ними прегрешения они решили в отместку нам за это осквернить с этими пошляками брачное ложе!? Братья! Всего мы ожидали, переселяясь в этот безо всякого на то сомнения неповторимо прекрасный мир нашей матушки, за который нам пришлось еще бороться с невзлюбившим своих детей батюшкою, но только не такого позора от наших собственных сестер! Они мнят себя равными нам и желают все делать и поступать так, как им заблагорассудится, а мы вместо того, чтобы брать их вместе с собою в лес на охоту, взвалили на самих себя, как более сильных и ловких, заботу об их пропитании! Взвалили на свои плечи не только все самое тяжелое в нашей новой жизни, но и то, что нашим сестрам было бы сделать слишком затруднительно! Взвалили на себя все, позабыв при этом, что нашим сестрам будет просто невмоготу томиться целыми днями в непомерно тягостном для них ничегонеделании! И я, братья, сейчас склоняюсь к мнению, что в постихшем всех нас позоре значительно больше нашей вины, чем совершенно измученных от вынужденного по нашей вине безделья сестер! И мы сейчас должны не судить их, а слезно умолять у наших сестер прощения за то, что мы сделали из них безответственных лежебок и сами же своей излишней об них заботою подтолкнули своих жен к блуду с этими известными нам, как похотливые пошляки, ангелами! Правду ли я говорю, сестры мои!?
   Но уже ясно осознающие, что их может ожидать, если они и дольше будут настаивать на своей независимости от своих братьев, и что они вправе делать все и поступать, как им заблагорассудится, титаниды не стали еще больше усугублять свое и так незавидное положение.
   - Молчите! - презрительно бросил им Кронос. - А со своими-то ухаживающими за вами во время, когда ваши мужья бегали по лесу в поисках добычи, небесными ангелами, вы, наверное, были более разговорчивыми! И вот мы, наконец-то, прозревшие ваши супруги и братья, слезно умоляем простить нас, своих безмозглых мужей! Простить не за то, что мы вас все это время хоть в чем-то ущемляли, а за то, что, подумав о вас, как о нежных беззащитных существах, мы добровольно взвалили на себя бремя заботы о своих сестрах! Прошу простить меня, Рея, за то, что это только по моей вине ты начала распутничать с этими скользкими слизняками! Прости и поверь, что, начиная с сегодняшнего вечера, ты для меня уже будешь не просто женой и подругою, а первым помощником во всех моих делах! Ты уже наравне со мною будешь ходить в лес за добычею! И тебе уже больше не придется томиться в слишком тягостном для тебя ожидании моего возращения в пещеру! Так прощаешь ли ты меня, Рея, или нет!?
   Но понимающая, что ее Кронос сейчас не шутит, сидевшая возле его ног Рея и глаза боялась поднять на своего рассерженного по ее вине супруга.
   - И, если ты, Рея, меня прощаешь, то уже завтра утром я подниму тебя пораньше и отправлю в лес за добычею! - продолжил с язвительной ухмылкою Кронос. - А сам, оставшись в пещере, буду с нетерпением дожидаться возвращения своей кормилицы! Согласна ли ты с такой переменою в нашей жизни, Рея!?
   - Нет, мой повелитель и супруг! - запричитала забившаяся в неутешных рыданиях Рея. - Разве это женское дело ходить в лес за добычею!? Разве я смогу даже поднять того буйвола, которого ты сегодня принес в нашу пещеру!? Я не согласно на такую перемену в нашей жизни! Я готова на все, лишь бы только у нас все оставалась по-прежнему!
   Выкрикнув в запальчивости не оставляющие его сестре-супруге другого выхода, кроме как или уйти от него, или уже навсегда покориться его воле, слова, Кронос на какое-то мгновение даже пожалел о них. Ему хотелось только немного припугнуть своих сестер, сделать их немного покладистыми, а об их демонстративном уходе от своих братьев супругов он не хотел даже и думать. Он как разумное мыслящее существо не мог для себя не понять, что считаться повелителем всего мира без подвластных ему всех обитающих в этом мире разумных существ невозможно. От него и так ушел по глупой, по его мнению, случайности брат Океан, и если еще задумают порвать с ним все его сестры, то это будет для уже мнящего себя повелителем Кроноса самой настоящей катастрофой. Это уже будет для него означать не больше и не меньше, как крушением всех его надежд на верховенство среди своих братьев и сестер. Но не показной испуг Реи, и ее обращенную к нему мольбу не делать в их жизни никаких перемен, вернуло ожидавшему от нее совсем другого Кроносу уверенность, что он несмотря ни на что добьется от своих сестер желаемого.
   - А раз ты не согласна, Рея, то не может быть между нами никакого равенства! - грозно прорычал своей, на ее беду, раньше времени сдавшейся сестре-супруге Кронос. - Ты должна будешь добровольно согласиться почитать меня как своего супруга и повелителя, а также поставить саму себя в полную от меня зависимость! И если ты сейчас не согласишься на такое мое условие, то тогда уже можешь отправляться за любовью и сочувствием к своим ветреным ангелам! Я не стану держаться за свою неверную мне жену и прятать тебя от беды подальше, как мой брат Океан, на морское дно! Я уж в таком случае лучше возьму себе в подружки какую-нибудь гориллу! Так, согласна ли ты, Рея, и впредь оставаться моей женою или ты променяешь меня на ухаживающих за тобою ангелов!?
   - Я на все согласна, мой супруг и повелитель, только не прогоняй меня от себя! - вскричала протянувшая к нему свои умоляющие руки Рея.
   Но Кронос, сделав вид, что не видит ее умоляющего жеста, повелел своим женатым братьям объясниться со своими сестрами супругами. И они тоже согласились на все, лишь бы оставаться вместе со своими мужьями.
   - Если мои сестры добровольно согласились на выдвинутое мною условие, то я, ваш брат и повелитель, объявляю свою волю! - громко выкрикнул восторжествовавший Кронос. - Впредь муж для добровольно избравшей его своим супругом жены является ее повелителем и может делать с нею все, что ему заблагорассудится! А вы! - обратился он к понуро стоящей Фемиде с Мнемосиною. - Должны будете честно и откровенно сказать всем нам, что вы: будете согласны подчиняться во всем добровольно выбранному вами супругу!
   - А если мы не согласимся с твоей волею, братец? - робко поинтересовалась Мнемосина.
   - Тогда убирайтесь подальше от поселка и живите там так, как вам хочется! - прикрикнул на нее разгневанный ее упрямством Кронос.
   - И кто тогда будет обеспечивать нас едою? - переспросила недовольно поджавшая свои пунцовые губки Фемида. - Мы же сами не сможем....
   - В таком случае пусть вас снабжают едою ваши же ненаглядные ангелы! - жестко оборвал ее Кронос. - Я больше не намерен делиться добычею с такими блудницами, как вы. Если вам, дорогие мои сестрички, не по силам добыть себе сладкой пищи, то питайтесь камнями, древесиной или, на худой конец, просите у пока еще не женатых братьев приносить добычу вам в пещеру.
   - Тогда мы просто вынуждены согласиться с твоей волею, братец, - не без труда выдавили они из себя свое согласие.
   - Да будет так, - с удовлетворением буркнул неплохо для себя осознающий, что уже больше никто не осмелится покидать поселок титанов, Кронос и, после небольшой молчаливой паузы, продолжил. - Братья, как мы уже не можем смыть с себя запятнавшего нашу честь и достоинство позора, в который ввергли нас эти распутницы, так и не сможем мы достойно наказать их за свой позор. Но мы можем и просто обязаны сделать всю их дальнейшую жизнь самым настоящим для этих распутниц позором. Начиная с этой ночи, каждый из вас не только получает право быть повелителем над своей женою, но и ответственность перед всеми нами за благочестие и добропорядочное поведение своей женщины. А сейчас, братья мои возлюбленные, отложите в сторону свои увесистые дубинки, чтобы ненароком не покалечить изменивших вам с ангелами своих жен, и наломайте в ближайших кустах гибких тонких прутиков, которыми вы и будете учить до рассвета своих жен уму-разуму. И я прошу вас сделать сегодняшнюю ночь для ваших жен воистину незабываемой, чтобы они уже больше у нас не забывались и уже никогда больше не пытались оспаривать свое полностью зависимое перед своим супругом положение. Нашим дорогим сестрам захотелось блуда, так устройте сегодня вы им воистину блудливую ночь.
   Ничего не имеющие против хорошей трепки для своих провинившихся перед ними жен титаны схватили испуганно ойкавших сестер за волосы и потащили их к ближайшему кустарнику. Еще некоторое время опускающуюся на поселок титанов ночную тишину разрывало гулкое потрескивание переламывающихся хворостинок, а потом частые приглушенные всхлипы вперемежку с еле слышной мольбою простить и пожалеть каявшихся перед своими братьями-мужьями титанид. Но те, как было слышно, вовсе не были склонны к всепрощению, а твердо намеревались исполнить повеление Кроноса поучить своих жен уму-разуму. И занимались этим, скажем прямо, не очень-то приятным для них делом вплоть до наступления скорого рассвета. И как только над пробуждающейся от ночной спячки землею заалела утренняя зорька титаны, снова притащив на площадку своих неверных жен, поставили их перед грозно неумолимым Кроносом.
   - Достаточно ли вы проучили своих блудливых жен? - спросил у притомившихся за бессонную ночь братьев окинувший понуро стоящих перед ним сестер презрительным взглядом Кронос.
   - Достаточно, повелитель, - хором подтвердили ехидно заулыбавшиеся титаны.
   - И это для всех нас может означать только одно, что вы прощаете их перед вами провинность? - продолжал выпытывать у своих братьев гордо приосанившийся Кронос.
   - Мы прощаем им неверность нам, - ответили титаны, а Кой добавил. - У нас, повелитель, нет другого выхода, кроме как простить нашим сестрам. На всей земле, к нашему сожалению, уже больше доже с огнем не отыщешь других титанид. Они для нас всегда были и будут во всем мире единственными и неповторимыми.
   - Ну, а вы, сестры мои, хороший ли урок получили сегодняшней ночью? - спросил, обращаясь к их женам, Кронос. - Не помутят ли вам снова головы какие-нибудь спустившиеся с небес на землю проходимцы?
   - Мы, повелитель, запомним для себя сегодняшнюю ночь надолго, - уверили его понурые титаниды.
   - И будем помнить о ней все остальные последующие ночи, - добавила, намекая в особенности пока еще одиноким титанам, что больше уже они могут и не мечтать о ее к ним благосклонности, Мнемосина
   Но Кронос сделал вид, что не придает ее словам особого значения. Он был полностью удовлетворен тем, что эти строптивицы хотя бы внешне признают его право повелевать ими. И сейчас он только нещадно ругал самого себя за то, что из-за своего непременного желания быть во всем для своих братьев первым он не сумел еще раньше узнать об угрожающем для его владычества поведении своих похотливых сестер.
   - Тогда и брату Океану не было бы нужды порывать с нами, - укорил самого себя неприятно поморщившийся Кронос, - а сейчас попробуй выманить его из глубины моря.
   Недовольно покачав в ответ своим мыслям головою, Кронос распростер руки к потихонечку светлеющим в забрызгавших над землею бледных струйках рассвета небесам и громко прокричал:
   - Слышишь ли Ты меня, Творец!?
   - Я слышу тебя! - отозвался с небес голос Творца.
   - Мы дети Геи напоминаем Тебе, всемилостивейший Творец, что желаем строить с небом самые, что ни есть, добрососедские отношения! Но после нанесения нам небесными ангелами Великого Позора, мы уже не можем принимать их у себя с прежним гостеприимством и почтением! Как Ты сам поступишь с опозорившими наши пещеры ангелами, это Твое дело, Великий и Мудрый Творец, но мы просим Тебя больше не позволять им навещать наше селение, чтобы мы, измочаливая их своими дубинками, не нанесли урона Твоему Величию!
   - Я услышал вас, дети Геи! - ответил ему с небес голос Творца. - И даю слово, что больше уже мои ангелы не доставят вам никаких неприятностей!
   - Что скажете, братья мои, о словах откликнувшегося небесного Творца? - спросил Кронос у обступивших его титанов.
   - Мы можем ими только удовлетвориться, и надеется, что его ангелы больше уже нас не потревожат, - ответили ему осветившиеся довольными ухмылками титаны.
   - Тогда, братья, пора и честь знать, - напомнил титанам о добровольно принятых ими на себя обязанностях Кронос. - Добыча-то.... Она сама из леса в наши пещеры не приходит.
   Согласно кивнувшие в ответ головами титаны разошлись по своим пещерам, а за ними молча поплелись и уже навсегда в своих мыслях распрощавшиеся с так полюбившимися им ангелами титаниды.
   - Если раньше я еще и подумывала осчастливить тебя, поселившись в твоей пещере, - проговорила подошедшему к ней титану Крию разозленная Фемида, - то после сегодняшней ночи ты и думать об этом забудь.
   - Поступай, как хочешь, потаскуха, - презрительно бросил ей в ответ Крий.
   - Тебе, братец, наверное, будет приятнее коротать ночи с какой-нибудь гориллою, - съехидничала Мнемосина.
   - И не только с гориллою, - с оскорбительным равнодушием бросил ей Крий. - Говорят, что у Адама на небесах уже появилась подружка, да и подрастающие у братьев дочери тоже не заставят меня долго ждать.
   Смутившиеся титаниды примолкли и больше уже даже не пытались поддеть измывающихся над ними всю сегодняшнюю ночь холостяков. И о чем они только думали в это время? Вполне может быть, что на хитроумном обмане хорошей жизни себе не построишь, и что всегда, в конце концов, проиграет только тот, кто и затеял во имя скорейшего разрешения каких-то сиюминутных своих интересов этот хитроумный обман. Но вполне может быть, что они в это время думали только о том, как нелегко в земной жизни быть верной порядочною женщиной, когда в мире, кроме супруга, есть еще и ослепительно лучезарные ангелы. И кто об этом может только знать.... Но в том, что сегодняшней ночью титаны не смогли их хоть в чем-то убедить, в этом уже можно было и не сомневаться. Провозившиеся с ними всю сегодняшнюю ноченьку титаны научили их только одному: быть немного умнее и изворотливее в своих тайных проделках, когда их братья супруги добывают в лесу для них сладкую еду.
   - Вот я и дождался этой заведомо мне известной неминуемой беды! - воскликнул про себя опечаленный Творец и при этом так сильно стукнул своим чудотворным посохом об престол, что ожесточенно заспорившие около Него ангелы, испуганно сжавшись, примолкли. Избиение попавшихся на прелюбодеянии титанами ангелов потрясло все небеса. Возмущенные неблаговидным проступком своих собратьев добропорядочные ангелы требовали от Творца их примерного наказания. А сами виновники изо всех своих сил пытались предстать перед Творцом невинными жертвами навета невзлюбивших их титанов.
   - Слишком долго Я терпеливо надеялся, что зло несовместимо с ангельским чином, а вы, неслухи, заставили меня очнуться от бесплодных мечтаний и несбыточных надежд, - с горечью проговорил внимательно слушающим Его ангелам опечаленный Творец. - Поэтому Я уже просто вынужден, начиная с сегодняшнего дня, разделять всех своих ангелов в строгом соответствии по их заслугам передо Мною на две категории: на добропорядочных ангелов, чья безукоризненная чистота и любовь ко Мне не подвергается сомнению, и падших ангелов, святость которых уже давно потускнела в грязных помоях греховных измышлений. И при этом вы даже не надейтесь, что хоть кто-то из вас будет обижен мною беспричинно, а главное, что моя кара не настигнет любого спрятавшегося за маской добродетели нечестивца. Знайте, что я не заставлю вас долго мучиться в неведении о своей участи. На небесах уже проявились по Моей воле соответствующие образы. Так что, те, кто из вас уже заслуживает подобной Моей кары, с легкостью отыщут среди них соответствующий глубине падения свой образ.
   Объявивший свою волю и не желающий больше разговаривать с присутствующими в Его тронном зале ангелами вконец расстроенный Творец, соскочив с Престола, отправился переживать за своих неразумных ангелов в опочивальню. А обеспокоенные только что сказанным им Творцом ангелы, выскочив из дворца, разбежались по небесам, на которых многие из них, к своему ужасу, обнаружили уродливые, но чем-то таким пока еще трудно уловимым напоминающим им самих себя, образы. И, конечно же, они не стали об этом хвастаться, а с присущим всем им изначально пылом принялись яростно отрицать хоть какое-нибудь с ними сходство. Прождавший их весь день у себя Творец так и не дождался от падших ангелов ни покаяния и ни признания в своих перед Ним прегрешениях. И Ему уже больше не оставалось ничего делать, как написать под каждым проявившимся на небесах образом имя его носителя. И это подхлестнуло падших ангелов, но не в сторону смиренного покаяния, а к еще большему грехопадению. Разоблаченные перед добропорядочными ангелами они толпами побежали к собирающему свое воинство против Творца Сатане. В это время только у него одного падшие ангелы надеялись найти сочувствие и понимание. И только один Сатана сейчас казался для всех них не только кумиром, но и даже самим божеством. Прекрасно для себя осознавая, что без смиренного покаяния у них уже обратной дороги к по-прежнему обожаемому ими всеми Творцу больше нет, они старались не тешить себя совершенно напрасной в их положении никогда несбыточной надеждою. Соглашаться на покаяния из-за не отпускавшего их от себя Эрота падшие ангелы не решались. И вовсе не потому, что у них не было желания обрести для себя прежний покой возле своего по-прежнему горячо любимого всеми ими Творца. Пойти к своему Господу с покаянием означало бы для падших ангелов, что обречь самих себя на вечные муки и страдания. А на подобную жертвенность сможет решиться в этом мире не каждое живое существо и, тем более, если оно при этом еще и бессмертное. Так что, вскоре, небольшой захолустный небесный городок загудел и забурлил, как потревоженный пчелиный улей.
   - Нас много! - кричали в согласную с ними толпу падших ангелов ставленники Сатаны. - А поэтому наш всемилостивейший Творец уже будет просто обязан считаться с нашими мнениями и пожеланиями! Стройтесь, друзья, в легионы и идите вместе с нами к Творцу требовать уважительного отношения к нашим правам и защиты нашей поруганной по Его милости чести и достоинства!
   Слушающие ставленников Сатаны падшие ангелы, видя, что их и на самом деле не так уж и мало, переполнялись уверенностью, что всем им сообща удастся, если не заставить, то хотя бы повлиять на Творца прислушаться к их желаниям. Уверенность никогда не терпит в себе никаких сомнений, а поэтому они уже без осторожной прежней осмотрительности тут же следовали советам ставленников Сатаны. И с каждым очередным разом все больше и больше легионов падших ангелов становилось возле давно готового вести их на стольный град Творца Сатаны. А когда их уже собралась, по мнению самого Сатаны, вполне достаточно, то он, больше уже не мешкая, двинул их всех навстречу твердо намерившимся противостоять им еще более могущественным легионам непоколебимо сохраняющих свою непорочную чистоту добропорядочных ангелов. Странное и всегда внешне кажущееся донельзя запутанной и непонятной это дело: противостояние еще только вчера объединенных общей целью и обуревающих одними и теми же желаниями живых разумных существ. Для разжигания между ними непримиримой вражды не всегда нужны какие-нибудь существенно рознящие их между собою отличия. Для этого порою бывает вполне достаточно и хоть какой-нибудь досадной мелочи, а в случае с ангелами просто вмешательства и их отношения неугомонного Эрота. Еще совсем недавно все они принадлежали к не только объединяющей, но и сплачивающей их всех, когорте ангелов, а уже сегодня по милости совратившего их Эрота и воле своего Творца они были готовы, как говориться, перегрызть друг другу глотки. И у тех и у других были, как им сейчас думалось, веские основания для вражды друг с другом и огромное желание как можно больше насолить противостоящей стороне. Все ближе и ближе становились враждебно настроенные друг к другу ангелы, и с каждым разом все меньше было времени до начало их решающей схватки. А страдающая душа Творца уже прямо разрывалась на части от охватывающего Его отчаяния, что не в Его силах их не только примирить, но и, тем более, освободить падших ангелов от вполне ими заслуженного проклятия. Передовые легионы противостоящих ангелов уже вступили в ожесточенно кровавые стычки, а Творец все еще на что-то надеется и не торопиться поступать так, как Он уже давно должен был поступить. Творец не мог, как простой смертный, закрыть глаза и, заткнув уши, оставаться в неведении, что в это время Его ангелы калечат и уродуют друг друга. Потому что Он единственный во всем мире обладает способностью все видеть, обо всем знать и все слышать. А пламя яростной битвы уже докатилось и до стен Его дворца. Творцу в это время показывалось, словно ожившее мертвое Небо, ни у кого на спросясь, взяло и вздыбилось на дыбы, сокрушая и уничтожая все, что становилось у него на пути. Так непомерно жестокою и беспощадною была битва бессмертных ангелов. А Он все откладывал и откладывал принятие неминуемого для Него самого рокового для Его падших ангелов решение. И вряд ли Он все еще надеялся, что опьяневшие от полившейся неудержимым потоком ангельской крови Его падшие ангелы способны еще остепениться и покаяться в своих перед Ним прегрешениях. Просто Его любящее отцовское сердце все еще никак не могло согласиться на неизбежное и неминуемое наказание восставших против Него падших ангелов. Творец ясно для себя осознавал, что после рокового и для Него своего решения уже больше не будет возврата к прошлому, и что этот созданный Им прекрасный новый мир уже тоже больше не будет казаться Ему таким прекрасным и безоблачным. Но нельзя было оттягивать свое решение до бесконечности, и в какой-то миг Творец, наконец-то, решился принять его для себя. В тот же самый миг под падшими ангелами развернулись небеса, и все они с громкими отчаянными воплями попадали в зияющую под ними в земле глубокую пропасть.
   Тело любого живого существа всегда остро реагирует не только на внешние раздражители, но и даже на то, что происходит у него внутри. Но в таком непомерно огромном существе, как Гея, в любое время одновременно происходит такое множество самых различных происшествий и случайных событий, что ей порою даже нелегко для себя определить, на что ей следует обращать особое внимание, и что именно может повлечь за собою самые непредсказуемые для нее последствия. Однако насыщенные кровью оскопленного Небо пятна с самого начала вызывали у нее пристальный интерес и поэтому, как только зарождающее в них живое начало беспокойно шевелиться, Гея тут же об этом узнала. Остро ощутившая внутри их шевеление встревоженная Гея, отложив в сторону все остальные самые неотложные для нее дела, со страхом прислушалось к тому, что в это время происходило внутри кровавых пятен.
   - Кажется, они, вот-вот, народятся, - тихо прошептала она, с каждым очередным мгновением ощущая, как движения живых существ в зародивших их пятнах становятся все уверенней и уверенней
   Чутко улавливающая каждое шевеления и каждый вздох нарождающихся живых существ Гея поняла, что первыми родятся именно те, которые к этому времени уже научились воспринимать ее за мать, и которых она уже могла в какой-то степени контролировать. А вот к нарождающимся живым существам в остающихся трех пятнах крови, которые по предположению Геи должны будут родиться немного попозже, ей все еще входа не было. Рождающиеся в них живые существа по-прежнему не только не признавали Гею за мать, но и продолжали относиться к ней крайне враждебно. Подобное к ней отношение, вот-вот, готовых появиться на белый свет живых существ Гею очень сильно волновало и беспокоило. И она нисколько не ошибалась в своих предположениях. Еще не успела сгуститься над притихшей землею ночная темь, как из сто пятьдесят пятен крови оскопленного Небо начали выходить гиганты. Первым из рожающих пятен вышел на землю самый старший гигант Алкионой, а вслед за ним начали выходить на землю один за другим и все остальные. Внимательно осматривающая их Гея не только поражалась их и на самом деле оказавшимися просто гигантскими размерами, но и с радостью убеждалась, что все они на поверку оказались смертными.
   - Если и придется моим детям с ними враждовать, то эта их вражда продлиться не очень-то долго, - думала она, с интересом наблюдая, как рождающиеся гиганты один за другим покидают к этому времени уже почти совсем очистившиеся от крови Небо свои материнские пятна.
   Однако, несмотря на присущую им при рождении смертность, внешне они выглядели довольно устрашающе. Даже самой уже к этому времени повидавшей многое Гее поначалу было жутко смотреть не только на их падающие по плечам темные густые волосы и не менее длинные бороды, но в особенности на драконьи хвосты вместо ног.
   - Вот тебе и чистое до голубизны сияющее Небо, - не удержалась от ехидства недовольно морщившееся Гея, - и у него, оказывается, рождаются далеко не красавцы. Однако, как бы там ни было, моим детям в случае чего будет очень не легко справиться с этими гигантами, - бедовала про себя Гея и, дождавшись нарождения последнего гиганта, поприветствовала их. - Будьте здоровы, дети мои возлюбленные!
   - И ты будь здорова, матушка, - чинно ответили ей гиганты.
   Их дружеское приветствие приободрило все еще продолжающую тревожиться Гею, но все же, чтобы быть до конца уверенной в их хорошем к ней и к ее детям отношении, не удержалась от вопроса:
   - И как же вы намереваетесь налаживать свою жизнь, чадо мои ненаглядные?
   - Пока еще не знаем, матушка, но, может, ты подскажешь с чего нам ее начинать, - проговорил принявший старшинство над всеми своими братьями Алкионой.
   И поверившая в их искренность Гея безо всякой утайки рассказала гигантам обо всем, что происходило в последнее время на земле и на небесах, не забыв упомянуть и про тартар, где сейчас находились ее сторукие с циклопами. Внимательно выслушавшие, о чем им говорила Гея, гиганты в ответ только многозначительно покачали головами, а потом выступивший вперед Алкионой сказал от имени всех своих братьев:
   - Слава глубоко почитаемому нами Небу ты, матушка, у нас не такая уж и маленькая, а раз так, то мы думаем, что на тебе место будет достаточно и для нас и для всех остальных твоих детей. Поэтому, если пожелаешь, можешь передать им всем, что мы желаем жить сами по себе, и не намереваемся вмешиваться ни чьи дела, особенно в то, что лично нас не касается.
   - Что ж, дети мои, как вы и предполагаете, удобных мест на мне для обустройства вашей жизни вполне достаточно. Идите себе с миром, - с вполне искренней благожелательностью напутствовала Гея доверчиво смотревших на нее гигантов и поторопилась вернуться к еще не разродившимся трем пропитанных кровью оскопленного Небо пятнам.
   Здесь уже она даже и не надеялась на взаимопонимание, но, несмотря на это, Гея не могла не присутствовать при их рождении. Как бы рождающиеся в этих пятнах живые существа не признавали Гею за свою мать, и с какой бы враждебностью они к ней не относились, но рожало-то их она, а, следовательно, как раз и была для них самой настоящей матерью. За все время своей вынужденной беременности Гея уже не однажды пробовала пробиться в эти страшно пугающие ее пятна и, наладив с зарождающимися в них живыми существами хоть какое-нибудь взаимопонимание, попытаться нейтрализовать негативно действующую на их рассудок кровь оскопленного Небо. Но ей сделать это никак не удалось. Живые существа в этих трех пятнах наотрез отказывались пускать Гею в себя, а поэтому всегда были для нее не только непонятными, но и ужасно ее пугающими. Пугали ее не тем, что они в этих пятнах зародились и сейчас уже были готовы народиться, они пугали ее своей непонятностью и полным незнанием того, что Гею могло ожидать после их рождения. Всего ожидала от этих ужасающих ее пятен Гея, и была даже очень удивлена, когда ровно в полночь народились пусть на этот раз и бессмертные, но все же какие-то там жалкие уродливые старухи.
   - Только и всего, - снисходительно буркнула внимательно осматривающая трех сгорбленных со свисающими с головы, вместо волос, змеями старух Гея, - а я-то думала, что за этой все это время пугающей меня тайною скрывается самый настоящий для меня и моих детей смертный ужас.
   Немного успокоенная Гея еще некоторое время понаблюдала за этими оказавшимися слишком уж непоседливо суетливыми старушками, а потом со снисходительной ухмылкою негромко спросило у них:
   - Кто вы такие, дети мои?
   - А сама-то ты, кто?! - злобно пропищали в ответ насторожившиеся старухи.
   - Я ваша матушка, Гея, - все тем же тихим голосом ответила Земля.
   - Гея! - презрительно бросили ей недовольно поморщившиеся старухи. - Мы не знаем и не хотим знать ни каких еще Гей!
   - Вы же только народились, дети мои, а поэтому многого не знаете, - ласково промолвила Гея, - и я, ваша матушка, постараюсь вам все рассказать и все объяснить, чтобы вам было легче ориентироваться в своей, по всей видимости, очень даже непростой на мне жизни.
   - Так ты и есть именно та самая Земля! - вскрикнули озарившиеся догадкою сразу же перешедшие на гневные выкрики старухи. - Тогда страшись! Мы и рождены только для того, чтобы жестоко мстить тебе и твоим детям за преждевременную смерть нашего батюшки! Бойся нас, богинь смерти, раздора и обмана, Гея!
   Гея, вслушиваясь в из гневные выкрики, только негромко ойкала от забивших по ней стекающихся с факелов разошедшихся старух капелек бессметной крови оскопленного Небо. И эти приносящие ей нестерпимую боль капельки крови не впитывались в ее тело и. тем более, не растворялись в воздухе, а снова, словно они были привязанными, после удара об нее тут же возвращались в ярко пылающие во мраке ночи факела старух.
   - Тебе, наверное, очень больно ощущать на себе капли бессмертной крови нашего батюшки? - с ехидной ухмылкою поинтересовалась у примолкшей Геи одна из называющей саму себя Тосифоною старуха. - Но тебе будет еще больнее, когда мы, посеяв среди твоих детей семена раздора, обманом заставим их воевать друг с другом.
   Только сейчас и поняла Гея, какую страшно разрушительную силу заключают в себе эти кажущиеся внешне вполне безобидные старухи, а, поняв, ужаснулась и попыталась отговорить их от мести ей и ее детям, направить их кипучую энергию в какое-нибудь более благоприятное для ее детей русло.
   - Ох, и не легко же будет вам, доченьки, жить на мне с такой все испепеляющей на своем пути местью в душе..., - ласково проговорила Гея, которая благодаря присущему ей предвидению уже почти все знала об этих злобных и непревзойденных в своем хитроумном коварстве эриниях.
   - Даже и думай выдумывать про нас всякие небылицы, поганая стерва! - зло оборвали ее недовольно взвизгнувшие эринии. - И не надо считать нас за безмозглых дур! Мы, к твоему сведению, как раз и рождены для этой так сильно тебя пугающей мести! Ты даже понять себе не сможешь, что для нас в этой жизни нет, и не будет большего удовлетворения, кроме как от совершаемой нами мести за преждевременную смерть нашего дорогого и горячо любимого батюшки! Ибо в одной воистину святой для нас этой мести мы и видим смысл своего рождения из пролившейся на тебя крови нашего батюшки!
   - Сестры, не будем понапрасну тратить время на эту коварную убийцу! - с негодованием выкрикнула уже доведенная попытками Геи отговорить их от мести до умопомрачения Тосифона. - Лучше пойдемте, сестрички, в поселок к этим зловредным титаном и немного поселимся на их счет!
   - Пойдемте, сестры, мы уже и так задержались с объявлением этим поганым убийцам нашего батюшки войны! - прокричали согласные с ее предложением эринии и, угрожающе шевеля злобно шипевшими на их головах волосами-гадюками, заторопились в сторону поселка титанов. Уже прямо переливающаяся у них через край просто невыносимая жажда мести настоятельно требовало от эриний своего скорейшего излития на головы пока еще ничего не знающих об их существовании титанов.
   Неожиданность почти всегда приводит любое живое существо не только в растерянность, но и в полнейшее смятение. Так и не ожидающие, что небеса под ними развернутся, падшие ангелы мгновенно впали в это почти всегда роковое для обычных смертных смятение. И они при этом до того растерялись, что, даже позабыв о своих крыльях, камнями попадали в сторону зияющей под ними в земле глубокой пропасти. Калеча друг друга своими обнаженными мечами, они беспомощно кувыркались до тех пор, пока не оказались на самом дне этой казавшейся им во время падения просто бездонною бездны. Более удачливые из них попадали в огненные реки и озера, а остальные упали на острые верхушки скал и в липкие смоленые озера.
   Принявшая в себя падших ангелов бездна, как уже давно было известно каждому живому существу на Земле, была в земном мире не только самым неприятным, но и самым ужасным местом. Три дня и три ночи они, пробираясь через стены огня и дыма, через труднопроходимые леса и болота, через смоляные и кислотные озера. Они все шли и шли по этой бездне, и уже только на четвертые сутки начали выходить к предусмотрительно выставленному Сатаною на самом высоком и относительно ровном месте колыхающему под напором никогда не утихающих в этой бездне бурь черному знамени. Они выходили к грозно взирающему на них Сатане все черные от копоти и с причиняющими им невероятные страдания ранами, полученными не только от мечей, но и при ударах об острые камни. Выходили с покрытыми с головы до ног кровоточащими ранами от острых колючек растений, и от водившихся в этой бездне саблезубых хищников. Выходили жалкими, но не смирившимися со своей участью. Они толпились возле Сатаны и его ближайших соратников не только потому, что верили и любили его, а только потому, что их поруганная честь и оскорбленное достоинство требовали отмщения. И Сатане с трудом удавалось удерживать их в этой пропасти, не допустить, чтобы они тут же не взлетели обратно на небеса мстить за свое унижение.
   - Веди нас за собою, Сатана! - все требовательней кричали падшие ангелы. - И мы будем драться до победного конца!
   Но Сатана недаром был у Творца ближайшим советником и помощником во всех Его делах. Он всегда быстро соображал и во всем неплохо разбирался. А поэтому он, уже больше не надеясь, что Творца можно победить силою имеющихся в его распоряжении ангелов, сейчас перед ними уже чуть ли не выворачивался наизнанку, чтобы, если не убедить, то хотя бы немного отсрочить, их заведомо обреченное на неудачу повторное нападение на небеса. И ему удалось это сделать, только пообещав падшим ангелам нанести в скором времени низвергнувшему их с небес Творцу еще более жесткий и ощутимый удар, чем они смогли бы Ему причинить в результате своего неосмотрительного нападения на небеса.
   - Вы, только что ощутившие на себе всю Его силу и мощь, должны понять для себя, что нашего Творца победить одною силою просто невозможно! - орал до хрипоты Сатана падшим ангелам. - Его можно победить только одною хитростью или коварством! Так предоставьте вашу святую месть мне, как знающему, что именно, и как это делать, а сами используйте эту предоставленную нам Творцом передышку, чтобы, немного передохнув, привести самих себя в порядок! Вы и так уже сделали даже больше, что было в ваших силах! И я горжусь, что все это время был и сражался плечом к плечу вместе с самыми смелыми и свободолюбивыми существами во всем этом мире!
   Услышав из его уст лесные для их привыкших к восхвалениям восторженных душ о себя слова и прислушавшись к своим ноющим ранам, падшие ангелы не только согласились немного обождать со святой местью, но и поручили довольно ухмыльнувшемуся Сатане попытаться в одиночку хоть чем-то насолить так жестоко предавшему их Творцу. И тот, опасаясь, как бы они чего доброго не еще передумали, взмахнул крыльями и тут же исчез из их глаз среди множества клубившихся по всей бездне дымов.
   Не так уж и часто одерживает верх главенствующее в земной жизни добро над противодействующим ему злом. А поэтому благополучно пробравшиеся в поселок эринии тут же принялись поджигать приспособленные титанами для прикрытия входа в свои пещеры цельные стволы деревьев. И им не надо было долго ждать, пока высохшая за время длительного использования древесина разгорится, так что, уже совсем скоро все входы в пещеры титанов запылали ослепительно ярким пламенем. Просыпающиеся от проникающего в пещеры едкого дыма титаны, очистив проходы с помощью дубинок, с изумлением уставились на мечущихся по их поселку трех уродливых старушек. Первым, как всегда, опомнился Кронос. Выйдя вперед окруживших старушек титанов, он потребовал от них необходимого в подобном случае объяснения.
   - Кто вы такие!? И зачем вам понадобилось поджигать входы в наши пещеры!? - строго спросил он у, по всей видимости, нисколько не испугавшихся титанов дерзких старушек.
   - Ишь, чего захотел, чтобы мы ему все объяснили и показывали! - недовольно взвизгнули в ответ эринии. - А сам-то ты кто такой!? По какому это праву ты требуешь от нас отчета!?
   - Я Кронос, - с достоинством ответил им титан и, обведя рукою вокруг себя, добавил. - Повелитель всего этого мира.
   - Не повелитель ты, а поганый убийца! - поправили его с ехидным смешком эринии. - Мы пришли объявить тебе и всем твоим братьям и сестрам, что народившиеся из бессмертной крови Небо старушки будут жестоко мстить убийцам своего батюшки! Мы желаем, чтоб, начиная с этого времени, все ваша жизнь наполнилась кошмаром, и обязуемся не давать вам покоя ни днем и ни ночью!
   - Эти невзрачные козявки смеют еще угрожать нам, титанам! - возмущенно загомонили окружающие старух братья и сестры Кроноса. - Да нам достаточно только плюнуть на них, и от этих дерзких старух даже мокрого места не останется.
   - Убейте их! - коротко повелел Кронос, и стоящие наготове титаны тут же набросились на осмелившихся им угрожать мерзких эриний с дубинками. Но не так уж и просто было справиться с этими, как оказалось, необычайно шустрыми старушками, которые, с легкостью просочившись сквозь махающих во все стороны дубинками титанов, с громким ехидным смехом скрылись в лесу.
   - Теперь нам придется по очереди охранять свой поселок от этой заразы, - проворчал раздраженный всем случившимся Кронос и, назначив на эту ночь сторожить брата Крия, вернулся в свою пещеру.
   Опечаленная Гея в ответ на ночной переполох в поселке титанов только тяжело вздыхала. Обладая предвидением будущего, она уже знала, что эти мерзкие эринии пока еще серьезной опасности для ее детей не представляют. А что будет с ее детьми и с этими так сильно ее сейчас обеспокоившими эриниями в далеком будущем, она думать и предвидеть не собиралась. Но пока она мучилась в сомнениях и не знала, как ей помочь своим попавшим в нелегкое положение по ее вине детям, Гея даже и не почувствовала как в одном ее месте, куда, как она предполагала раньше, просто случайно попало небольшое количество крови оскопленного Небо, что-то зашевелилось. И не только зашевелилось, но и очень скоро отделилась от ее ничего при этом не ощущающего тела легкая почти невесомая тень. Только что народившаяся тень еще немного, как бы в раздумьи, повисела над притихшей в этой части своего тела Землею, а потом стремительно понеслась в только одной ей известном направлении. Это, как Гея узнала об этом немного попозже, как раз и был тот самый могущественный на земле бог сна Гипноз.
   Лед и пламень, свирепая тигрица и кроткая голубица, хитрая, коварная и изворотливая, как змея, и в одно и тоже время сама добродетель, так называемая хранительница домашнего очага. И еще самый преданный, самый надежный и верный друг, но в любое время может изменить тебе с твоим же самым лучшим другом, а то и вовсе продать тебя, как говориться, со всеми твоими потрохами. А так же расточительная во всем, что требует для приобретения немалых средств, и расчетливая в мелочах, ханжа и самая изуверская на земле тиранка, и в одно и тоже время любящая заботливая мать. Вот далеко еще не полный перечень всего того, что мы привыкли связывать с понятием земная человеческая женщина.
   Но мы, мужчины, всегда с постоянной готовностью возводим всем живущим рядом с нами женщинам хвалу и с завидным постоянством снисходительно примиряемся со всеми присущими нашим любимым женщинам недостатками. Женщина - она и есть женщина. И этим сказано все. Подобной короткою фразою мы как бы оправдываем свою перед ними беспомощность. А, повторяя эту фразу из века в век, как попугаи, мы стараемся не слишком-то уделять серьезного внимания на их нередко раздражающие нас странности. Этот опыт житейской мудрости мы всегда принимали для себя и продолжаем принимать, как должное, как всегда сопутствующее в нашей жизни неотвратимое зло, и приучаем себя к подобному просто поразительному отношению ко всем земным женщинам с самых первых днях нашего появления на этот белый свет. Женщина всегда была и всегда будет для всех живущих на земле мужчин просто исключительно обворожительным существом. Наши заботливые и безо всякого на то сомнения желающего нам одного только добра отцы постоянно не только напоминают нам об этом, но и предупреждают нас, что любое предвзятое отношение к своим земным женщинам всегда будет чревато для нас мужчин самыми непредсказуемыми последствиями. Они с самого раннего детства приучают нас к мысли, что мужчине, если вообще невозможно, то, по крайней мере, не так уж и легко понять эту тайну из всех тайн - совершенно непредсказуемую в своем поведении взбалмошную женскую душу. И мы благодаря такому отеческому напутствию очень скоро привыкаем к мысли, что со своими сестричками, если мы не ищем на свои бедные головы неприятностей, нам лучше всего не связываться, так как в любом случае всегда будут правы только они одни. А от посторонних девочек благовоспитанный мальчик и вовсе постарается оказаться в стороне. И боже упаси нас всех мужчин от того, чтобы мы говорили окружающим нас женщинам одну только правду, что мы думаем о них на самом-то деле. Умный благовоспитанный мужчина всегда с достоинством воспринимает для себя все их о нем измышления. А в ответ на их провоцирующую его грубость слова будет только вежливо раскланиваться с ними, и говорить им в ответ одни только лестные о них слова. Тем самым, мы не только избавим самих себя от совершенно излишних неприятностей, но и позволим себе прожить на земле немного дольше в своем и так более коротком, чем у наших женщин, веке. Нам-то этот бесценный в земной жизни опыт, передаваемый из поколения в поколения от отца к сыну, достается сравнительно легко, а, вот, как невероятно тяжело стало жить на небесах Адаму с появлением у него подружки Евы об этом нам сейчас даже и подумать страшно. И куда только подевалась его безмятежная прежняя жизнь с появлением в Райском саду такого кроткого на вид нежного создания. На первых порах Адам, не желая понапрасну расстраивать Творца, прятался от норовившей следовать за ним повсюду Евы, где только мог, а потом, понемногу привыкнув к ее вздорному взбалмошному характеру, перестал обращать внимание на ее странности. Бедный, он пока еще даже и не подозревал для себя, как впоследствии будет горько сожалеть о своем преждевременном успокоении. Адам еще не знал женщин так хорошо, как знаем мы их. Не обладая нашим воистину бесценным для всех нас знанием, он, несмотря на присущую ему изначально осторожную предусмотрительность, все-таки умудрился попасть в расставленную ее легкомысленным коварством ловушку. Но здесь нам следует быть справедливыми и не утверждать, что земная женщина коварная только потому, что ей так хочется причинять всем окружающим ее мужчинам одно только зло. Она прибегает к своему чисто женскому коварству вовсе не для того, чтобы непременно поставить своего мужчину в затруднительное положение, а большей частью только для того, чтобы добиться от нас, мужчин, всего того, что только и заблагорассудится в ее взбалмошной недалекой головке. Так что, до этого еще никогда не встречающийся с вероломством наш простодушный общий предок Адам, по вполне извинительной для него причине, попался на уловку нашей общей прабабушки Евы и откусил запретный плод. Откусил именно тот плод с выросшего в Райском саду всего за одну ночь дерева, пробовать которые ему строго-настрого запретил сам Творец. А потом уже Еве не составило особого труда склонить недалекого Адама к так желанному ей греху. Но разве мы можем сейчас хоть в чем-нибудь винить за это своего прадедушку Адама, голова у которого уже была без вина опьянена от одного только осознания близкого присутствия единственной в то время во всем мире человеческой женщины!? У каждого из живших и живущих сейчас на земле мужчин есть свое на этот счет суждение. Одни из нас непоколебимо уверены, что Адам ни в чем не виноватый, а у других на этот счет пока еще вообще не сложилось никакого мнения. Однако, как бы там ни было, но время от времени нам всем почему-то думается, что нашего общего предка, из-за досадной роковой оплошности которого мы все обречены на не всегда приятную для нас земную жизнь, можно и даже нужно обвинять. Ему можно и следует поставить в вину, что он тогда в Райском саду претендовал на самого умного и рассудительного человека, то есть на настоящего мужчину. А настоящий мужчина, по нашему общепризнанному мнению, никогда не должен не только не терять свою голову, особенно в присутствии женщины, но и перекладывать свою вину с больной на здоровую голову. И только поэтому за неисполнения им тогда своей ничем не обоснованной претензии на высокое звание настоящего мужчины он и должен в веки веков нести свою ответственность за это роковое для всех нас свое прегрешение. И без того опечаленный предательством по отношению к Нему части ангелов Творец не долго оставался в неведении о происшествии в Райском саду. А, когда узнал об этом, то впервые за все свое бессмертное существование не сдержался и проклял перволюдей. И пусть все это произошло как бы само собою непроизвольно. Но Он в своей Великой Справедливости даже тогда, когда выговаривал слова проклятие, уже больше думал не о совершившем непростительный проступок Адаме, а о его на земле будущих потомках, то есть о живущих на земле людях.
   - Жена всегда будет обольщать своего мужа, но останется ему рабыней, и будет рожать ему детей в муках, а человек будет смертен и станет в поте лица своего добывать самому себе хлеб! - промолвил разгневанный Творец.
   И, изгнав Адама с Евой на землю, поручил херувимам взять под охрану Райский сад, чтобы уже никто не смог откусить плод с запретного дерева.
   И только успела нога удрученного всем, что с ним произошло, Адама вступить на землю, как порожденная Сатаною в чреве своей дочери Грехе Смерть разорвала ей утробу и, набросившись на свою мать, изнасиловала ее.
   Вот так и подошло к своему бесславному концу недолгое пребывание Адама на небесах. Обладающая предвидением будущего Гея при виде сошедших на нее Адама с Евою недовольно хмурилась, но и не принять их на себя она не могла. Тело Адама, как ей было доподлинно известно, слеплено Сатаною из принадлежащей лично ей глины, да и сотворенная из ребра Адама Ева тоже не была для нее чужой и посторонней. С неприязнью встречающая своих новых поселенцев Гея даже не соизволила не только их поприветствовать, но и даже заговорить с ними не захотела.
   - Идите, селитесь на мне, мои будущие самые непримиримые враги, но не надейтесь, что я буду заботиться о вас, как о своих родных детях, - тихо нашептывала сама себе недовольно морщившаяся при этом Гея.
   А Адаму с Евой уже больше ничего не оставалось, кроме как, сожалея о навек утраченном ими Рае, начинать думать о своей на земле жизни.
   - Летит! - прокричал первый увидевший подлетающего к бездне Сатану падший ангел - Сатана к нам возвращается!
   - Летит! - подхватил второй, а за ним третий и вскоре все падшие ангелы, повыскакивав из построенных ими своих временных укрытий, устремились навстречу отомстившему за них Творцу Сатане.
   Дурные известия, как обычно, всегда быстрее распространяются хороших вестей, и слухи об изгнании Адама из Рая уже достигли и до приютившей падших ангелов бездны. Узнавшие об этом падшие ангелы, даже еще ничего не зная о подробностях изгнания из Рая этой подтолкнувшей их на выступление против своего Господа забавной игрушки, сразу же приписали все заслуги своему хитроумному на подобные выдумки Сатане. Ничто так не утешает опечаленную душу изгнанника как известия о том, что и изгнавший его не нашел для себя покоя, что и у него по-прежнему не все ладится, и что он тоже продолжает мучиться и страдать. Поэтому-то каждая неудача и каждая, на взгляд падших ангелов, оплошность осмелившегося изгнать их с небес Творца всегда вызывает, и всегда будет вызывать в их искореженных душах такую буйную радость и удовлетворение, что холод чужбины уже не кажется им таким несносно нестерпимым. Все они до того сильно жаждали как можно скорее узнать из уст самого Сатаны обо всех подробностях так сладостной для их терпящих сейчас по милости Творца невероятные лишения душ мести, что уже никакая сила не смогла бы удержать их в укрытиях. Столпившиеся на самом высоком месте в бездне падшие ангелы с нетерпением всматривались в сторону неутомимо махающего крыльями летящего к ним Сатаны. И вот он уже опускается на небольшое возвышение перед устроившими ему бурные овации падшими ангелами.
   Да, Сатана благодаря своей просто невероятной хитроумной изворотливости в очередной раз добился успеха, но он сейчас летел к своим сподвижникам не ликующим, как все они на то надеялись, по поводу своей бесспорной победы над Творцом, а удрученным тем, что видел во время своей отлучки из бездны на небесах. Остающиеся верными их Творцу добропорядочные ангелы не сидели, сложа руки, в своих роскошных дворцах, а денно и нощно укрепляли небеса. И если ему удалось проникнуть на небеса, благодаря воцарившейся на них в первые дни после изгнание падших ангелов сумятице и неразберихе, беспрепятственно, то улететь с них он уже смог только с помощью своих хитроумных ухищрений. Несметные легионы добропорядочных ангелов неустанно кружили под небесами, преграждая дорогу каждому, кто осмеливался нарушить их пределы.
   - Нет! И нет! Нам уже обратно на небеса через такой заслон не пробиться! - горестно восклицал про себя пробирающийся на землю Сатана.
   Сатана не был бы так долго любимчиком у Творца, если бы предполагал, что после изгнание его сторонников с небес добропорядочные ангелы продолжат свою беззаботную прежнюю жизнь, но и увидеть от них подобную предусмотрительную предосторожность он тоже не ожидал.
   - И что же мне теперь делать-то? - бедовал про себя попавший в нелегкое положение Сатана. - После того, что я натворил в Райском саду, мне уже долго на небесах не продержаться. Они обязательно скоро меня обнаружат, а потом....
   О том, что с ним будет потом, Сатане не только думать, но и даже представлять самому себе не хотелось. И так он еще довольно продолжительное время томился в тягостных раздумьях, пока не обратил внимания на укрывающие в эту ночь небеса темные лохматые тучи. Все схватывающему на лету Сатане не надо было долго думать, как ему их использовать эти тучи для проникновения с небес на Землю. И он, тут же проникнув в одну из них, пробрался мимо охраняющей небеса бдительной стражи, а потом, дождавшись удобного для себя момента, спустился никем не замеченным на Землю. Подлетевший Сатана опустился около столпившихся на площадке вождей падших ангелов и, окинув пытливым взглядом встречающих его ликующих ангелов, решил, что сегодня ему не стоит портить им хорошего настроения плохими вестями.
   - Со своими печалями я успею поделиться с ними и завтра, - подумал через силу напускающий на себя беззаботный вид Сатана, - а сегодня пусть они вволю потешат самих себя моими россказнями о том, что наш Творец на самом-то деле не так уж и всемогущ.
   И Сатана, не жалея для большей убедительности самых ярких красок и унизительных для оплошавшего по его милости Творца сравнений, начал рассказывать жаждущим поскорее его услышать падшим ангелам о том, как он умудрился заставить Адама откусить от запретного плода. Его красочный рассказ то и дело прерывался оглушительным хохотом развеселившихся до слез падших ангелов, которым в это время очень хотелось видеть своего предавшего, как им думалось, их Творца в еще более смешном виде. И так же, как раньше, они были готовы неустанно предаваться восхвалениями своего Творца, так и сейчас они с не меньшим пылом упивались словами обливающего их бывшего горячо любимого всеми ими Господа полными ушатами грязи Сатаны. А когда он, закончив свой красочный рассказ, попросил у хватающихся за животы от распирающего их при этом хохота падших ангелов разрешение немного отдохнуть с дороги, то те не стали его даже слушать.
   - Веди нас на небеса, Сатана! - выкрикнули не желающие отпускать того, кто доставил им сегодня так много веселого удовольствия падшие ангелы, - Веди нас, и мы свергнем этого выжившего из ума старикашку с Небесного Престола!
   - А об этом мы, друзья, поговорим завтра, - любезно помахав ручкою, решительно проговорил Сатана и ушел в подготовленное для него временное укрытие.
   Кронос старательно избегал тех мест, в которых его матушка могла бы с ним заговорить. Предполагая, что она обязательно станет упрекать его за заточение циклопов со сторукими братьями в тартаре, что она вполне может быть недовольною тем, как он поступил со своими сестрами, и, в конце концов, ему не хотелось открывать перед своей матушкою свои далеко идущие властолюбивые замыслы. А сегодня, как назло, обеспокоенный ночным переполохом в поселке Кронос так забылся в своих невеселых по этому поводу думах, что присел возле росшего на самом краюшке маленького болотца дерева. И откинувшись спиною на его шершавый стволик, уткнул свой задумчивый взгляд в голубеющие над ним небеса.
   - Хоть одна беда обошла нас стороною, - тихо проговорил, имея в виду оторвавшиеся вчера иссушенные ветром и солнцем руки Небо, Кронос.
   Оторвавшиеся руки Небо с потрясшим все окрестности оглушительным грохотом упали на землю и, разбившись на куски, рассыпались по всему первобытному лесу. Самый огромный кусок от разбившихся рук Небо упал неподалеку от поселка титанов, и они уже успели окрестить его Олимпом.
   - Олимп, - пробормотал вслух с удовольствием отмечающий для себя, что его батюшка Небо после своей смерти и без уродующих его опушенных книзу рук стал еще прекраснее и величественнее, Кронос. - Мой батюшка, - тихо шепнул он самому себя и почувствовал, как огромное чувство неизвестной ему доселе гордости за такого неповторимого в своем несомненном очаровании отца переполняет все его естество. Он еще вряд ли понимал, что это такое с ним сейчас происходит, на охватившее им сейчас воодушевление его не только не беспокоило, но и было для него очень даже приятно. - Мы не должны больше стесняться своего батюшки, а совсем наоборот, мы должны будем не только бережно беречь о нем в себе память, но и гордиться таким отцом, - подумал про себя Кронос прежде, чем закрыл свои глаза.
   - Ты слышишь меня, Кронос? - вывел его из задумчивости голос Геи.
   - Все-таки подловила меня матушка, - подумал неприятно вздрогнувший Кронос и открыл глаза.
   - Ну, и как же вы устроились на новом месте проживания, сын? - ласково проговорила Гея. - Всего ли вам на моей поверхности вдосталь? Не испытываете ли вы хоть в чем-нибудь нужды?
   - У нас пока что все хорошо, матушка, - смущенно пробормотал недовольно поморщившийся Кронос. - Да, ты и сама обо всем знаешь из разговоров с моими братьями и сестрами.... Вот только вчера какие-то старухи нас немного побеспокоили....
   - Это были, сын, народившиеся из крови твоего батюшки эринии, - глухо отозвалась Гея. - Но они пока что для вас никакой опасности не представляют.... Но ты должен знать, что они страшны и опасны только для того, кто не хочет жить с окружающими его живыми существами в мире и дружбе.
   - Они родились из крови моего батюшки, - задумчиво пробормотал Кронос и сразу же забеспокоился. - Но, матушка, тогда же этой крови из нашего батюшки натекло видимо-невидимо! Так не народилось ли еще из этой его крови еще более для нас страшное и опасное!?
   - Все, что могло народиться из этой крови, сын, уже народилось, - недовольно буркнула не желающая вдаваться в подробности Гея.
   - Матушка, неужели ты хочешь, чтобы я поверил в то, что из пролившихся в то время потоков крови нашего батюшки народилось всего лишь эти три жалкие старушки!? - с возмущением выкрикнул вовсе не убежденный ее словами Кронос. - Если тебе об этом неизвестно, то так и скажи, а я завтра же начну вместе со своими братьями на всякий случай прочесывать твой лес. Мне больше не нужны подобные сюрпризы, как вчерашней ночью.
   - Ну, не только эти три эринии, сын, - примирительно буркнула Гея. - Из этой крови еще народилось сто пятьдесят гигантов с драконьими хвостами....
   - Сто пятьдесят гигантов, матушка!? - вскричал ужаснувшийся Кронос. - Это уже немалая сила! Вряд ли мы сможем с ними справиться....
   - Эти гиганты хотят жить сами по себе и не желают вам ничего плохого. Об этом они и просили меня передать моим детям, - тихо проговорила перебившая Кроноса Гея, а после недолгого молчания не удержалась, чтоб не съязвить. - Конечно же, если ты, сын, не захочешь подчинить их себе или забросить в тартар.
   - Матушка, но эти циклопы и сторукие сами вынудили меня забросить их в тартар! - с притворным негодованием выкрикнул Кронос. - Разве я мог позволить им измываться над братьями и сестрами!?
   - Но ты, сын, не попытался с ними помириться, - уже более мягко возразила ему Гея, - а сразу, после первой же с ними размолвки, забросил их всех в тартар. Они же вам не чужие, а единокровные братья.... И когда вы еще были совсем маленькими, они, ведь, не отталкивали вас от себя, а заботились, чтобы вы ни в чем не терпели нужды....
   - Но, матушка, мы все равно не смогли бы жить с ними в мире и дружбе! А тут еще эти проклятые эринии! - не позволил себе согласиться со словами Геи Кронос. - И дня не прошло бы, как между нами вспыхнула бы смертельная вражда! Ты только представь себе, что случалось бы со всеми нами, если бы еще и эти бестии подогревали между ними вражду! Нет уж, пусть пока мои единокровные, как ты их называешь, братья побудут в тартаре! Да, и разве они там хоть в чем нуждаются!? Если бы у них там не хватала еды, то мы обязательно помогли бы своим братьям!
   - Мягко стелешь, сын, да, не очень-то удобно почивать на твоей подстилке, - недовольная, что она в какой-то мере была вынуждена признать правоту его слов, проворчала Гея. - Вот, и сестры твои совсем недавно жаловались мне на тебя....
   - Матушка, ты, если хочешь, можешь обвинять меня в чем угодно, но только не в этом! - вскричал обрадованный, что его мать все же было вынуждена признать правоту его слов Кронос. - Уж где-где, а здесь-то моей вины нет! Я просто помог своим братьям хоть как-то наладить свою семейную жизнь.... Тебе уже, наверное, сообщили, почему наш брат Океан решил переселиться на морское дно? Я же, матушка, не мог позволить и другим братьям разбегаться в разные стороны, тем более, после нарождения этих злополучных гигантов. Вместе мы еще сможем им хоть как-то противостоять, а в одиночку нам с ними не только никогда не справиться, но и даже заставить их хотя бы нас уважать. И я не думаю, что ты можешь не догадываться о том, чем все это может обернуться для всех твоих детей, матушка! Мои сестры сами выбрали для себя свою судьбу. Ведь, нельзя же, в конце концов, просто так требовать, чтобы мы их защищали и снабжали вкусною пищею, а они в это время нас еще и поносили.... Надеюсь, тебе уже известно о нашей стычке с ангелами Творца?
   - Мне многое известно, сын, - проворчала в ответ недовольно поморщившаяся Гея. - Я хочу услышать от тебя и понять для себя только то, что сейчас больше всего беспокоит и тревожит меня.... Тебя послушать, так во всем виноваты другие, а ты у меня вроде светлого Творца безгрешный. Я же, сын, грешница и не привыкла доверяться несвойственной мне святости.... Но, если ты и на самом деле сейчас говоришь мне все это от чистого сердца, то хвала тебе от меня и почет. Ну, а, если ты сейчас перед своей матушкою кривишь душою, то знай, что я у тебя провидица. А провидица, как известно, видит и знает многое, она многое знает из того, что уже было и давно кануло в вечность, немало знает и о теперешних событиях и происшествиях в этом мире. Ну, а возможное будущее всегда можно легко предугадать исходя из прошлого и сегодняшнего поведения живого мыслящего существа. И я предрекаю тебе, сын, что в противном случае восстанет против тебя твой же сын и свергнет тебя с самовластно занятого тобою трона! Знай и страшись, что немилосердная судьба всегда жестоко мстит всем за неправедную жизнь и в особенности лживым двуличным циникам!
   Сделавшая свое предвидение будущего Гея еще некоторое время смотрела по помрачневшее после ее слов лицо Кроноса, а потом сомкнула для него свои уста.
   - Я восстал против своего отца, а мой сын восстанет против меня самого, - с горечью проговорил поникший Кронос. - Но почему он должен будет восстать против меня!? Разве я буду его тиранить или хоть в чем-нибудь ограничивать!? Разве я буду его не любить, и не заботься о нем, как следует всегда делать хорошему отцу!? Зачем ему восставать против меня!?
   И еще долго, после разговора со своей матушкою, возмущался и негодовал про себя в глубине своей души отлично осознающий, почему его сын должен против него восстать, Кронос.
   - Нет! И нет! Я этого не допущу! Я не предоставлю своему сыну ни одной возможности восстать против меня! - твердо решил уже знающий, что ему надо для этого делать, Кронос.
   Потомки изгнанного из Райского сада Адама в это время как раз и начинали жить на Земле в почти Райских условиях так называемого золотого века. И назван он был золотым вовсе не потому, что живущие в то время люди, образно говоря, купались в золоте, а только потому, что именно то время и было самым благоприятным для живущего на Земле человека. Да, и как же могло быть еще по-другому, если в то время по всей Земле установился так хорошо способствующий для буйного роста и цветения произрастающих злаков устойчиво теплый влажный климат. И не только климат, проживающим в своем золотом веке людям еще были неведомы ни так сильно омрачающие всем нам сегодня жизнь болезни и, тем более, не докучали душевные недуги. И откуда им было взяться, если сам еще не загаженный воцарившимся на земле человеком окружающий мир, не видя в, как обычно, жадных до безрассудства людях своих смертельных врагов, не пытался загубить противостоящее ему человечество еще в материнской утробе, а только способствовал здоровому образу жизни человека. Да, и сами наши предки тоже, не стараясь отягощать друг другу жизнь всевозможными придирками и клеветническими измышлениями, способствовали духовной и нравственной чистоте в отношениях между собою. Не зная зависти, они охотно делились всем, что имели, со своими соседями. А их в то время плодородные поля приносили, не требуя от них слишком уж многого к себе внимания, богатые обильные урожаи. В общем, и в целом живущие в золотом веке люди не только ощущали себя, но и на самом деле были, свободными и равными друг другу в самом полном смысле этих слов.
   Не омрачались они тогда и живущими в то время рядом с ними земными богами титанами, которые не требовали от них для себя излишнего почета и никогда не пытались унизить или оскорбить поселившихся рядом с ними людей. И вполне может быть, что только и поэтому титаны не только пользовались среди живущих в то время людей вполне заслуженной любовью и уважением, но и остались в человеческой истории самыми, что ни есть, блаженными богами, которые только и были на земле.
   В своем золотом веке люди не знали ни горя и ни бедствий. В то время у них еще и в помине не было ни убогой святости и, тем более, печальной старости. И даже самая в нашем мире жестокая неотвратимая смерть и то в золотом веке еще не казалась нашим далеким предкам такой уж ужасно неумолимою. Состарившиеся в то время люди угасали мирно и покойно, словно они и вовсе не уходили из жизни, а всего лишь погружались в сладкий сон.
   И вполне естественно, что появление на Земле умных склонных к различным ремеслам людей не могло не сказаться на быте и нравах их богов - титанов. В это время титаны уже переселились из пещер в великолепные дворцы, заполненные толпами прислуживающих своим земным богам молодых красивых юношей и девушек. И, кстати сказать, что это не сами титаны заставляли людей им служить и строить для себя прекрасные дворцы. Искренне полюбившие их люди сами добровольно взвалили на себя такую безо всякого на то сомнения почетную повинность. Прислуживать земным богам в то время считалось высокой честью. И каждый из претендующих на подобное занятие людей должен был вначале заслужить для себя подобную честь своей добропорядочною жизнью, своей исключительной смелостью и ловкостью.
   Все проживающие в то время на земле люди были полностью удовлетворены своей жизнью, которая не только казалась им всем сплошным праздником, но и протекала для них и земных богов от пиров к веселью и от веселья к пирам. Не считая при этом небольших перерывов на добывание пищи и изготовление всего того, чтобы их пиры и веселье продолжались, как говориться, до скончания века.
   По всей Земле в то время бурлила и била не иссекаемым ключом воистину счастливая жизнь. Проживающие ее люди радовались приходу каждого очередного дня и не очень-то омрачались с его окончанием. Все знали, что ему на смену непременно придет другой день, что заходящееся вместе с вечерними сумерками красное солнышко обязательно начнет всходить завтрашним утром. И все это переполняло людей и богов завидной уверенностью, что их счастье незыблемое, что оно их не оставит да скончание века, который тоже, как светлый день или красное солнышка, начинался снова и снова вслед за уходящим в небытие каждым очередным веком. Одного только Кроноса все это время обуревали сомнения в прочности его владычества на подвластной ему Земле, и не давало ему покоя матушкино предсказание, что его сын непременно восстанет против него. И он только ради того, чтобы застраховать самого себя от подобного испытания, на горе своей недоумевающей Рее проглатывал одного за другим всех рождающихся у нее в то время детей. Предсказание матушки не только постоянно его преследовало, но и омрачало ему жизнь. И только, наверное, поэтому он сейчас с таким нежеланием собирался разговаривать с нею. Но как можно было уклониться от разговора Геей, когда ты по ней ходишь, и когда даже питаешься тем, что она вырастила и вскормила на себе. А Кронос уже на своем горьком опыте знал, что, если он и станет уклоняться от разговора со своей матушкою, то она все равно заставит его это сделать и притом в самое неподходящее для него время.
   - Уж лучше мне самому выбрать для разговора со своей матушкою время, чем она потом будет отвлекать меня от самых неотложных дел, - с тяжелым вздохом проворчал подходящий к небольшому болотцу Кронос. - Зачем ты позвала меня, матушка? - не дожидаясь ее оклика, первым проговорил Кронос, у которого уже, после очередной ссоры с постоянно дувшейся на него из-за своих детей Реей, и без того было испорченное настроение.
   - Я позвала тебя, сын, чтобы попросить уничтожить всех расплодившихся на мне этих поганых людишек, - мрачно проговорила Гея, - И на этот раз я уже требую от тебя беспрекословного подчинения.
   - Но, матушка, что они могли тебе такого сделать, чтобы ты их так возненавидела!? - вскричал пораженный ее категоричностью Кронос.
   - Они мне никто! Я не звала их жить на мне! - недовольно бросила сыну рассерженная Гея. - А раз они мне чужие, то с какой это стати я должна их кормить и одевать!? Да, и вообще, почему я должна терпеть их присутствие на мне!?
   - Но, матушка, этих людей поселили на тебе сам наш Творец, который в свое время создал не только весь наш мир, но и тебя саму, - попытался возразить ей Кронос.
   Но Гея было непреклонная в своем решении избавиться от населяющих ее людей, и на этот раз требовала от него немедленного исполнения своего повеления. Однако и сам Кронос к этому времени уже тоже был не тем самым мальчишкою, который во всем слепо доверялся своей мамочке. Он, уже давно привыкший к воздаваемому ему людьми почету и уважению, не мог так сразу согласиться с требовавшей от него не много и не мало, а полнейшее их уничтожение, матушкой. Его самым заветным желанием было стать истинным повелителем матушкиного мира. И он все это получил только с поселившимися на ней людьми, потому что его братья и сестры никогда не признавали за ним такого права. Согласиться сейчас на поголовное истребление людей означало для него, что и согласиться на свою собственную смерть.
   - Нет, матушка, - после недолгих раздумий решительно отказал Гее Кронос. - Я не могу поступить так опрометчиво. Покровительствующий людям небесный Творец самый могущественный во всем нашем мире владыка. И что Он потом, в отместку за смерть возлюбленных Им людей, может сотворить не только с моими братьями и сестрами, но и с их еще совсем юными детьми. Об этом мне даже и подумать страшно. Нет, и нет, я не могу подвергнуть такому непредсказуемому по своим последствиям риску доверивших мне своих детей братьев....
   - Зато ты своих детей в себе держишь, как когда-то твой отец держал всех вас внутри меня в пещере, - подколола Кроноса не оставшаяся в долгу Гея и закрыла для него свои уста.
  
   январь1995 года.
  
  
  

Глава пятая.
МЕНЯЮТСЯ ВРЕМЕНА, НО НЕ ЧЕЛОВЕК.

  
   - Создал наш, Господь, благодати,
   Чтобы закон свой исполняти:
   В чистоте, в правде жить
   И врагов своих любить, - громко разносился по всем окрестностям чистый мелодичный голосок затянувшего эту простую песенку нищего слепца.
   Седой, как лунь, одетый в просторные полотняные штаны и в длинную до колен опоясанную куском скрученной изо льна веревки рубаху, он сидел на лежащем неподалеку от ворот стольного града Муродоба камне. И в ожидании, когда они откроются, забавлял бдительную стражу, напевая под монотонное звучание лиры. Нищий слепец подошел к городским воротам к концу четвертой стражи, когда до их открытия и пропуска в Муродоб всех приходящих в него с чистой душою и незапятнанной совестью оставалось совсем недолго. А поэтому он, не став понапрасну стучать и упрашивать стражу пропустить его в город, тяжело опустился на протертый сидевшими до него странниками до зеркально блеска камень. И с недолгими перерывами для отдыха он спел и про Лазаря, и про сироту, и о Страшном Суде, а прямо сейчас запел уже совсем неизвестную для внимательно прислушивающихся к его пению стражников песню.
   Громогласный удар большого колокола возвестил об окончании пятой стражи. И очнувшаяся от тревожащих им души песен нищего слепца стража тут же распахнула настежь городские ворота, но к их немалому изумлению только что сидевшего на камне у городских ворот нищего там уже не было. Пораженные просто немыслимым исчезновением слепого человека стражники тщательно осмотрели прилегающую к городским воротам местность, но того уже, как говориться, и след постыл.
   - Чудеса, да и только! - воскликнули ничего непонимающие стражники и тут же послали к царю Синеглазу гонца с донесением о столь странном, с их точки зрения, утреннем происшествии у городских ворот.
   Могучим и грозным прозвал простой народ царя Синеглаза за его молодецкую удаль и неустрашимость в борьбе с окружающими Русь со всех сторон бесчисленными врагами. И эта всенародная любовь и уважение еще больше укрепилось после того, как царь-батюшка на деле доказал свою отеческую заботу о простом русском люде. Но все это было во времена его молодости, потому что сейчас благополучно доживший до преклонных лет царь Синеглаз стал просто милым добродушным стариком. И, как все прочие старики, он очень любил понежиться в утреннем сладком сне, но вот сегодня, как назло, истомленный какими-то навалившимися на него неприятными предчувствиями царь Синеглаз всю ноченьку так и проворочался на своей мягкой постельке без сна. Ему, бедному, не помешало бы и еще пару часиков прикорнуть на своем царском ложе, но вбежавший в его опочивальню с первым ударом колокола постельничий тут же принялся умывать и одевать своего царя-батюшку.
   - Отстань от меня, аспид! - прикрикнул от него недовольно поморщившийся царь, когда постельничий натянул на него нижнюю с изображенными на ней кругами зеленую рубаху, и босиком торопливо зашлепал по мраморному полу в сторону тронного зала. - Сегодня мне недосуг тратить время на всякие пустяки! Мне вначале надобно выслушать доклады бояр, что твориться сейчас в моем царстве-государстве! Ибо чует мое сердце, как невиданная доселе ужасная беда надвигается на нашу Святую Русь!
   Встревоженный уже вконец измучившими его ночными предчувствиями скорой неминуемой беды царь Синеглаз, взойдя на свой трон, тут же уперся укоряющим взглядом в лица столпившихся перед ним бояр. А те, упав перед грозно взирающим на них царем-батюшкою на колени, наперебой начали его заверять, что на Святой Руси тишь и благодать, а на ее границах не было замечено ни одного вражеского всадника.
   - Не изволь царь-батюшка понапрасну тревожить самого себя и кручиниться! - выкрикнул от имени всех бояр подобострастно облобызавший царские ноги старший боярин. - Могуча и сильна русская держава! И все басурманские супостаты просто трясутся от страха при одном только упоминании о нашей Святой Руси!
   - А я сегодня всей этой вашей безответственной уверенности в безопасности Святой Руси не верю! - с возмущением выкрикнул капризно поджавший свои царские губы царь-батюшка и недовольно отмахнулся от пытающегося натянуть на царские ножки сафьяновые сапожки постельничего. - Где Страж Земли Русской Добрыня Ярославович!? Почему его сегодня среди вас нет!? Незамедлительно пришлите ко мне богатыря со сторожевой башни!....
   Согласно закивав головою, старший боярин покосился своими грозно насупленными бровями на одного из дружинников, и того словно ветром с места сдуло. И только успел воспользовавшийся вынужденной паузою постельничий возложить на царя-батюшку царскую корону как в тронный зал вбежал понадобившийся царю Синеглазу богатырь русский.
   - Что видно и слышно на земле русской!? - грозно спросил его царь православный. - Не подкрадывается ли к нам под покровом ночи какой-нибудь враг-супостат!?
   - Нет, надежа-царь! - заверил его упавший на колени богатырь. - Чисто и светло по всей земле русской! А на всем протяжении границ Святой Руси за время моего дежурства не было не только слышно, но и даже видно, ни одного вражеского поползновения.
   - Видно плохо ты сегодня смотрел со своей башенки-то, богатырь русский! Или глазоньки твои за время своего дежурства без сна притомились!? - не позволил себе успокоиться его заверениями сегодня, как было видно, не в меру осерчавший царь-батюшка. - Или ты считаешь, что царь православный всю сегодняшнюю ноченьку промучился в неприятных предчувствиях скорой неминуемой беды зря!? Нет уж, как видно, мне самому придется порадеть о земле русской и о вере нашей православной....
   И царь Синеглаз, даже не посмотрев на приготовленное ему стольником угощение, соскочил с трона и зашлепал босыми ногами к выходу из тронного зала.
   - Не гневайся на меня, царь русский! - вскричал упавший ему в ноги постельничий. - Дозволь мне, рабу твоему, натянуть на царские ножки эти узорчатые сапожки!
   Царь милостиво позволил постельничему сделать это и, горделиво приподняв свою седую бедовую головушку, зашагал впереди выстроившихся за ним бояр на сторожевую башенку. Бодро прошагав через все круто поднимающиеся вверх ступеньки, они вышли на смотровую площадку и окинули внимательным взглядом прилегающую к стольному граду Муродобу местность.
   - Вот, видишь, царь-батюшка, на Святой Руси и на самом деле все тихо и покойно, - тихо проговорил осветившийся снисходительной ухмылкою выступивший вперед старший боярин, всем своим видом показывая почтительно слушающим его боярам свое пренебрежение к выжившему, по его мнению, из ума состарившемуся царю Синеглазу.
   Но грозно нахмуривший свои брови царь, не став обращать внимания на слова старшего боярина, отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Приложив к своим еще не потерявшим былой зоркости глазам ладошку, он внимательно всмотрелся в расстилающуюся перед ним Русь прямо перед собою, потом повернул свои глаза в правую сторону. А, когда бросил свой ищущий причину своего беспокойного ночью сна взгляд в левую сторону на раскинувшееся возле стольного града необозримое море, то увидел там видимо-невидимо вражеских кораблей. И здесь уже нечего было пенять на своих слуг, что они проглядели неумолимо приближающуюся к Муродобу смертельную для русского царства-государства опасность, сейчас уже было надобно принимать срочные меры, чтобы встретить ее во всеоружии.
   - Позвать ко мне воеводу моего царского флота! - повелительно выкрикнул внимательно всматривающийся в надвигающуюся на Русь беду царь.
   - Не устоять нам, царь-батюшка, - загомонил у царя под ухом побледневший от ужаса старший боярин. - Не устоять нам против такой силищи! Не лучше ли будет, выбросив белый влаг, попытаться умалить у нашего врага милости....
   - Цыц! - оборвал его на полуслове даже и не мысливший о сдаче врагу без боя стольного града Муродоба царь. - Собирай дружину нашу царскую! Посылай гонцов во все стороны Руси великой, чтобы звали добрых молодцев православных на ратный бой! Брось клич всем радетелям земли русской, чтобы они выходили в чистое поле перед стольным градом Муродобом встречать посягнувших на нашу свободу и независимость врагов лютых, нехристей басурманских!
   Старшему боярину не очень понравились царские слова, но и перечить царской воле он не осмелился.
   - Все будет так, как ты повелеваешь, царь православный! - подобострастно выкрикнул криво ухмыльнувшийся старший боярин и поторопился исполнять его повеление.
   И понесся над Русью тревожный клич, и загудела и заколыхалась от него вся Святая Русь. И нет уже больше на Руси привычного для широкой русской души уклада жизни. Встревоженные призывным кличем мужики, похватав в руки косы и увесистые дубинки, заторопились в сторону стольного града Муродоба, а зареванные бабы еще долго махали им вслед с околиц платочками. И не слышно уже больше на Руси задорных песен и разгульного веселья. Мгновенно разнесшиеся по всей Руси тревожные вести в одно мгновение изменили на ней все до неузнаваемости. Нет, и нет, населяющие русскую землю люди, узнав о приближении к ним, как всегда, нежданной неминуемой беды, не ополоумели от страха за свою жизнь и за свое накопленное честным упорным трудом имущество. Они не стали понапрасну суетиться в поисках способного их уберечь от беды какого-нибудь укромного убежища и, тем более, предаваться совершенно бесполезному в таком случае горькому стенанию и надрывному плачу. Этот надрывный плач и горькое стенание над пригорюнившейся по поводу безвременной гибели многих ее сынов Русью будет разноситься потом, после неминуемой в любом случае победы над позарившимися на богатство русского народа ее извечными врагами-супостатами. А сейчас примолкшая в тревожном ожидании скорой беды вся Русь в одно мгновение, посуровев, напряглась и сжалась в готовую в любое время расправиться мощную пружину, чтобы одним ударом расправиться с посягнувшими на ее честь и достоинство супостатами.
   - Где ладьи нашего грозного флота царского!? - крикнул разгневанный царь вбежавшему в это время на башенку Добрыне Ярославовичу. - Почему они не торопятся на встречу с врагом лютым, с нехристями басурманскими!?
   - Не вели казнить, царь-батюшка, а вели слово молвить! - вскрикнул упавший царю в ноги славный витязь.
   - Молви.... Молви свое слово, воевода, - мрачно проговорил еле сдерживающий в себе распирающую ему грудь ярость царь. - Ибо вполне может статься, что это слово будет последним в твоей жизни, Стаж Земли Русской....
   - Мои дружинники еще со второй стражи выслеживали подплывающих к нам с недобрыми намерениями врагов-супостатов, царь-батюшка, но, по моему разумению, наши царские ладьи не в силах дать им в открытом море честный бой. Разве ты, государь, не видишь окованные железом и ощетинившиеся острыми шипами их корабли!? Наши русские ладьи и близко подойти к ним не смогут.... И если попытаемся взять их на абордаж, то мы только загубим этим царский флот под их горючим огнем, а сами нанести им ощутимого вреда не сможем. Я, царь-батюшка, вижу в этом случае только один выход для спасения Святой Руси..... Дать им честный открытый бой на нашей земле-матушке. Она нас до сих пор не подводила и даст бог не подведет нас и на этот раз. Поэтому я еще в третьей страже взял на себя смелость разослать гонцов по всей Руси, и отозвавшиеся на мой зов богатыри русские уже торопятся на помощь славному граду Муродобу.
   - Ты, воевода, сделал сегодняшней ноченькою все так, как и надобно было поступать в подобных случаях, - одобрил его действия заметно подобревший к Добрыне Ярославовичу царь и, после недолгого молчания, печально добавил. - Но и силушка на этот раз идет на нас несметная.... Не сомнут ли эти полчища врагов-супостатов богатырей русских? Не отдадим ли мы землю русскую им на разорение и поругание?
   - Будем биться с ними, надежа-царь, не на жизнь, а на смерть, - коротко ответил царю славный витязь, - но, пока мы живы, не отдадим землю русскую врагу-супостату, не позволим ему опоганить ее.
   - Ты всегда был достойным высокого и ко многому тебя обязывающего звания Стража Земли Русской, Добрыня Ярославович, - ласково промолвил царь, - и сейчас вполне заслужил право оборонять ее от врага-супостата. Иди, воевода, к воинству русскому и готовь его к битве ратной.
   И не успел получивший благословение от своего царя на сражение с силою вражьей Добрыня Ярославович спуститься с дозорной башенки, как на смотровую площадку к царю-батюшке влетели стольник с чашником.
   - Уходите прочь, негодные! - закричал возмущенный царь. - До еды ли мне, царю русскому, когда над Святой Русью черные тучи кружатся, черные вороны раскаркались!
   - К тебе, надежа-царь, гонец с донесением, - промолвил не испугавшийся царского гнева стольник, а проворный чашник тут же расставил на низком столике дразнящие аппетит проголодавшего царя душистые яства и терпкие напитки.
   - Позовите гонца ко мне! - повелительно выкрикнул недовольно поморщившийся царь и, окинув взглядом приближающиеся к пристани вражьи корабли, добавил. - И принесите мне мою острую сабельку!
   - Вот, она, царь-батюшка, - проворковал рядом с ним звонкий голосочек его ненаглядной доченьки Синеглазки, - вот она, твоя острая сабелька.
   - И тебя тоже, мое ясное солнышко, потревожили в такую рань вести о приближении врагов-супостатов, - печально проговорил повернувшийся к своей доченьке царь и, бережно приняв из ее ручек свою острую сабельку, тут же прикрепил ее к осыпанному драгоценными украшениями поясу. - Ты поведай мне, добрый молодец, чем сейчас занимается русское воинство, как оно готовится встречать врага лютого? - продолжил царь, обернувшись к вбежавшему на сторожевую башенку гонцу.
   - Вся дружина твоя, надежа-царь, уже стоит наготове в чистом поле, а на помощь ей спешат со всех сторон Руси и другие рати русские, - проговорил упавший перед царем на колени гонец. - Но я не с этой вестью прибыл к тебе светлый царь, мне поручено рассказать тебе о явлении странном и, как думается многим из свидетелей его, указующем....
   - Тогда поведай мне о нем, добрый молодец, - нетерпеливо перебил гонца недовольно поморщившийся царь.
   - Но сперва тебе, царь-батюшка, просто необходимо хотя бы немножко откушать от этих яств и напитков, - ласково проговорила подхватившая его за руку Синеглазка, - чтобы силушка твоя в этот тяжелый для Святой Руси час не истощилось, чтобы рука твоя крепко удерживала острую сабельку....
   Синеглазка подвела не смевшего ей перечить царя к низкому столику, и тот, покорно опустившись на угодливо поставленный для него чашником табурет, начал понемножку пробовать от каждого выставленного на столике блюда. А неугомонная Синеглазка все совала и совала своему горячо любимому ею батюшке самые привлекательные на ее вкус кусочки, и тот, запивая их сладким медам, внимательно вслушивался в рассказ гонца о случившемся сегодняшним утром у городских ворот странным до непонятности происшествии.
   - И вы впоследствии так и не смогли отыскать следов этого самым непонятным образам исчезнувшего странника? - переспросил примолкшего гонца заинтересовавшийся этим, по всей видимости, далеко не случайным утренним происшествием царь.
   - Не смогли, светлый царь, - подтвердил уже им сказанное гонец, - этот нищий слепец будто бы сквозь землю провалился....
   - И врагов своих любить, - задумчиво повторила слова из песни исчезнувшего странника задумавшаяся о чем-то своем Синеглазка.
   - Странное и очень даже непонятное это утреннее происшествие у городских ворот, оно при нынешних обстоятельствах может означать для будущего нашей Святой Руси очень многое, - проговорил царь и. решительно оттолкнув от себя столик с яствами, повелел немедленно позвать своего ближайшего советника.
   - Я здесь, царь-батюшка, - отозвался уже поджидавший вызова царя старший боярин Гордай Лаврентьевич.
   - Поясни-ка ты мне, боярин, что может означать для всех нас это знамение? - спросил пристально вглядывающийся во вражеские корабли царь.
   - Не так уж и просто, светлый царь, постичь глубину посылаемых нам высшими силами во время тяжелых испытаний знамений, - неуверенно пролепетал застигнутый врасплох боярин, - но мне пока что ясно из этого знамение только одно, что оно предупреждает нас о вражеском нашествии.
   - Так-то оно так, - задумчиво проговорил в ответ царь, - но я, как ответственный перед самим Господом богом за Святую Русь, не имею права игнорировать его для себя. Собери-ка ты, голубчик, всех свободных от ратного дела бояр и постарайся разрешить для меня весь заложенный в этом послании высшими силами скрытый смысл. Ибо я уже не сомневаюсь, что это предупреждение для нас послана самим постоянно заботящимся о процветании Святой Руси нашим всемилостивейшим Господом. А ты, доченька, возвращайся в свою светлицу, нечего тебе стоять здесь у всех на виду, подвергая свою драгоценную для меня жизнь смертельной опасности.
   - Как скажешь, батюшка, - покорно промолвила Синеглазка и ушла со сторожевой башенки.
   А тем временем с причаливших к пристани вражеских кораблей уже потекли и начали выстраиваться в чистом поле несметные полчища врага-супостата. Вражеских кораблей было так много, что они не смогли все одновременно причалить к широкой пристани стольного града. И как только из первых причаливших к пристани кораблей сошли все перевозимые ими воины, они тут же уступили место дожидающимся своей очереди для разгрузки таким же переполненным воинами кораблям. Смотрящему на них со сторожевой башенки царю было хорошо видно, как уже и без того много было выстроено в чистом поле врагов-супостатов, а главное, как мало было дружинников в противостоящей им русской рати. Заметив, что на их смотрит сам царь-батюшка, русские ратники взмахнули своими булатными мечами, а их громкое раскатистое "ура" убедило его, что они скорее погибнут в неравной схватке все до одного, чем попятятся или побегут от врага поганого.
   - Не беспокойся, мол, надежа-царь, - говорили приветствия русских богатырей внимательно всматривающемуся в то, что делается на чистом поле, царю Синеглазу. - Не обесславим мы мужество русское, не покроем мы несмываемым позором нашу удаль молодецкую!.... Защитим мы Святую Русь от врага несметного!....
   - Дай вам бог выстоять и победить, богатыри русские, - с тяжелым вздохом тихо проговорил в ответ своим печальным мыслям царь, старательно высматривая спешащую со всех концов необъятной Руси помощь.
   Но ближние рати уже подошли, а дальних русских дружин все еще не было в поле видимости царских глаз. Уже даже и шатер для вражеского воеводы был установлен на высоком пригорке, а внимательно всматривающийся в Русь царь все еще не видел на подходе ни одного дружинника, а только брели вразвалку в чистое поле с рогатинами наперевес мужики из ближайших сел и деревень. Время решающей схватки неумолимо приближалось, и стоящий на сторожевой башенке опечаленный царь с грустью смотрел, как возглавивший русское воинство Страж Земли Русской выстраивал в чистом поле малочисленные царские рати. Вот уже объявился на горячем скакуне в сопровождении внушительной свиты вражеский воевода. И наблюдающий за всем, что происходило в это время в чистом поле, царь даже не поверил собственным глазам, когда выскочивший на середину разделяющей противостоящие стороны полосы вражеский воевода поднял белый флаг.
   - Не сдаваться же вражий сын приперся на нашу Русь!? - вскричал всем своим отчаянно забившимся в груди сердцем ощутивший, что за этим белым флагом непременно кроется какой-то подвох, царь, однако, очень скоро он догадался об истинной причине странного поведения вражеского воеводы. - По всей видимости, враг, прежде чем начать сражение, вначале хочет высказать все свои заведомо ложные претензии к Святой Руси, хочет вначале передать нам все свои требования к русскому царству-государству. Нет и нет, пока жив на Руси хоть один богатырь, лютому врагу не только не добиться от нас покорности, но и даже никому ненужного мусора ему не будет позволено увести из Святой Руси! Пусть даже и не надеется, что мы испугаемся его несметной силушки, извечно свободолюбивый русский народ скорее выберет для себя смерть в бою, чем покорится поганому супостату! - с негодованием выкрикнул не отводящий своего взгляда с чистого поля царь.
   Повинуясь нетерпеливому кивку Стража Земли Русской, к вражескому воеводе подсказал один из дружинников и, выслушав устное послание, погнал своего скакуна в сторону города.
   - Ко мне скачет, - отметил про себя встревоженный царь и поторопился спуститься с башенки, чтобы встретить гонца у ворот царского дворца.
   - Царь-батюшка, басурманский император хочет разговаривать с тобою! - вскричал на скаку осадивший своего коня подоспевший дружинник.
   - Облачите меня в латы! выкрикнул своим слугам царь, а застывшему в ожидании его повеления гонцу сказал. - Скачи обратно в чистое поле, добрый молодец, и передай басурманскому императору, что русский царь согласен встретиться с ним в чистом поле не только для разговора, но и для честного поединка!
   Тем временем сноровистые слуги почти мгновенно облачили грозно насупившегося царя в латы и подогнали запряженную тройкой белоснежных коней царскую колымагу, к которой был привязан его быстрый, как ветер, боевой конь.
   Синеглазке не очень-то понравилось, что ее царствующий батюшка в такой нелегкий для отчизны час, вместо того, чтобы опереться на ее дышащее молодой энергией тело, отправляет свою единственную дочь в светлицу. Но она, не желая расстраивать своего и без того опечаленного состарившегося отца еще больше, промолчала и с притворной покорностью спустилась со сторожевой башенки. Спустилась, но не для того, чтобы, затаившись в светлице, охать и стенать по поводу возможного поражения русского воинства. Предстоящая битва с нехристями басурманами не только волновала, но и необычайно встревожило ее молодое тело. Ведь, совсем недаром Синеглазка росла и воспитывалась под постоянным внушением со стороны придворных и слуг, что она, как единственная дочь царя, является надеждой и опорой всего русского царства-государства. И вот, когда над Святой Русью нависла смертельная опасность, эту надежду и опору отправляют в светлицу, чтобы там мучиться и стенать в неизвестности о судьбе противостоящего несметным вражеским полчищам русского воинства. Нет и нет, Синеглазка так поступить не могла! Ее молодая кровь и внушенная вместе с материнским молоком высокая ответственность за все, что делалось в Святой Руси, не позволяли ей согласиться с подобным повелением своего родимого батюшки. А поэтому она, остановившись у окошка верхнего этажа дворца, с пристальным интересом всматривалась в то, что происходило в это время в чистом поле. Она тоже, как и ее батюшка, видела и огорчалась малочисленностью русского воинства, но, в отличие от него, не подпускала к своему сердцу уныния, а рисовала в своем воображении, как она во главе русских богатырей бросается на заполонивших чистое поле врагов-супостатов. И особенно ей нравилось представлять, как они валятся во все стороны от ударов ее острой сабельки, а потом убегают к своим кораблям с перекошенными от страха лицами. И эти ее представления до того увлекли забывшуюся в них Синеглазку, что она, не сдержавшись, поспешила облачиться в латы русского витязя.
   - Возьми и меня с собою, царь-батюшка! - услышал уже вступивший на ступеньку колымаги царь голосочек своей доченьки и, обернувшись, только недовольно покачал головою.
   Облаченная в латы дружинника с притороченным к поясу булатным мечом его Синеглазка стала просто неузнаваемой и скорее походила на юного удальца, чем на царскую дочь.
   - Вон, какая выросла у меня доченька, - подумал про себя умилившийся царь, - ну, точно я сам в молодости.
   Но он и вида не подал, что восхищен поступком своей доченьки, а, грозно нахмурив брови, проговорил притворно сердитым голосом:
   - Война, доченька, не женское дело. Так что, сними ты с себя эти латы молодецкие и возвращайся в свою светлицу, и молись там Господу нашему, чтобы Он даровал победу славному воинству русскому.
   - Но, батюшка, - впервые осмелилась воспротивиться его воле Синеглазка. - Я же у тебя одна-одинешенькая, а это означает, что я и дочь твоя и твой сын. А царскому сыну не пристало отсиживаться в светлице, когда над Святой Русью нависает смертельная опасность!
   Нелегко, если не сказать просто невозможно, отыскать более-менее убедительные слова для возражения такой не по возрасту рассудительной царской дочери. А поэтому царь украдкою, чтобы никто не увидел, смахнул с глаз помимо его воли выкатившуюся от слов дочери слезу и устало отмахнулся от нее рукою: мол, поступай так, как сама знаешь. Обрадованная Синеглазка торопливо чмокнула своего недовольно нахмуренного батюшку в щечку и, запрыгнув в колымагу, уселась на укрытое мягким ворсистым ковриком сидение. Сидящий впереди кучер легонько шлепнул шлеею вожжей по округлому конскому заду, и сорвавшиеся с места резвые скакуны стремительно понесли царскую колымагу по узким городским улицам. Выехав в чистое поле, они, не сбавляя темпа своего бега, быстро проскочили мимо приветствующих их громкими выкриками царских дружинников, и остановились на всем скаку возле небольшой кучки вражеских всадников. Сопровождающие царя дружинники спешились и, подскочив к колымаге, встали почетным караулом возле соскочившего из нее на землю царя-батюшки. И тут произошло самое, казалось бы, невероятное. Только успела царская нога ступить на землю, как соскочивший со своего резвого скакуна басурманский император преклонил перед ним колено и поцеловал царскую ручку.
   - И чем же это я заслужил от басурманского императора к себе подобное обращение? - немало подивился про себя царь, но, не показывая и вида, что просто ошарашен подобным поведением лютого врага, спросил у оторвавшегося от его руки басурманина. - Могу ли я узнать побудившую тебя, басурманский император, причину наведаться в Святую Русь?
   - Твоя красавица дочь Синеглазка, русский царь, - тихо проговорил не встающий с колен басурманский император. - Вести о неземной красоте твоей дочери уже давно разнеслись по всему миру. И я, наслушавшись немало рассказов о ее прелестном очаровании, бросил свое царство и, как изнывающий от любви молодой пылкий юнец, поплыл за нею в твой славный град Муродоб. Я беру твою красавицу дочь в жены, царь Синеглаз, и обещаю, что она всегда будет для меня самой любимой и самой желанной из всех прочих жен в моем гареме.
   - Нет и нет, басурманский император! - вскричал разгневанный подобным просто оскорбительным для него предложением царь. - Я никогда не соглашусь выдать свою любимую доченьку за многоженца и, тем более, за нехристя басурманского!
   - Ну, коли так! - вскричал вскочивший с колен император басурманский, от внешней почтительности которого уже не оставалось и следа. - Тогда, безумный царь православный, я камня на камне не оставлю от твоего стольного града и увезу твою красавицу дочь силою, сделав ее своей рабынею, а тебя самого евнухом в моем гареме!
   И он повернулся в сторону своих воевод, чтобы повелеть им немедленно бросить свои бесчисленные полчища на русские рати.
   У продолжающей сидеть в колымаге Синеглазки при первых же словах басурманского императора о его желании взять ее в жены все внутри онемело, и ее прямо затрясло от охватившего ею при этом ужаса. Поэтому-то она с такой радостью прислушалась к отказывающим врагу в его домогательствах словам своего батюшки. Но она на то и была царскою дочерью, чтобы не поддаваться все затмевающему в душе нестойкого человека страху и, тем более, бездумно бросаться в самые опрометчивые дела и поступки. В этот нелегкий для Святой Руси час все ее помыслы и желания были подчинены только одному: делать все от нее зависящее ради свободы и независимости своей любимой родины. И как только ей удалось хотя бы немного справиться со своим страхом, она уже начала думать и рассуждать более здраво. Думать и рассуждать не как смертельно напуганная наивная дурочка, а как царская дочь, которую в первую очередь должна заботить судьба своей отчизны, и которая должна постоянно заботиться только о благополучии русского народа. И это помогло Синеглазке вспомнить об утреннем знамении у городских ворот и принять для себя в этот решающий для Святой Руси час единственно правильное при сложившемся положении решение. Предупреждая неизбежную в случае ее молчания беду, царевна Синеглазка тут же, соскочив с колымаги, упала на колени перед разъяренным отказом императором на колени.
   - Смилуйся над Русью, император басурманский! - вскричала посмотревшая прямо в его переполненные безумной яростью глаза дочь русского царя. - Царевна Синеглазка поедет с тобою по доброй воле в твою страну!
   И ее даже скрытая под латами несравненная ангельская красота усмирило жестокое сердце обозленного отказом в его нечестивом желании басурманского императора. А чтобы у врагов уже больше не оставалось никаких сомнений в том, что это именно она, Синеглазка сняла со своей головки шлем и закинула за спину свою длинную русую косу.
   - Синеглазка!.... Синеглазка!.... - послышался среди басурманских воевод восхищенный шепот.
   - И о чем ты только говоришь, доченька!? - вскричал не желающий верить своим собственным ушам царь. - Как ты можешь давать подобное обещание без благословения своего батюшки!? Или уже нет больше на Руси богатырей, которые способны защитить твою, доченька, честь и достоинство!? Разве уже нет у тебя любящего отца, чтобы ты, доченька, сама себя отдавала на вечные муки!?
   - Не отдавай царевну за поганого басурманина, царь-батюшка! - прокричали ему в унисон царские дружинники. - Уж лучше мы все как один умрем, чем отдадим нашу Синеглазку на поругание врагу лютому!
   - Слышишь, доченька, о чем говорят богатыри русские! - выкрикнул выхватывающий из ножен острую сабельку царь.
   - Батюшка мой родимый, - осмелилась оборвать царя обеспокоенная, что может случиться непоправимое царевна. - Вспомни об утреннем знамении! Эта ли не подсказка тебе царю русскому, как спасти Святую Русь от разорения врагом-супостатом! Так лучше я, царская дочь, погибну одна, чем погибнет наш народ русский! Благослови меня, батюшка, на жертву великую, на спасение от ужасной участи родной Руси! Я отдаю себя в руки Господа нашего, и Он не позволит мне погибнуть понапрасну, загубить свою девичью честь!
   И на этот раз тоже не нашелся чем ответить на рассудительные слова своей доченьки русский царь, а, только поцеловав ее на прощание, благословил на жертву великую во имя спасения Святой Руси. И плакала, не стыдясь своих слез, при виде такого отцовского благословения все русское воинство, а вслед за русскими богатырями заплакала и заголосила и вся вздохнувшая при этом с облегчением Русь.
   Схватил император басурманский Синеглазку за белую ручку и, поклонившись, царю православному проговорил с ехидной ухмылкою:
   - Загостился я у тебя, тестюшка, пора мне и честь знать, так что, прощайся со своей доченькою на веки вечные....
   - И куда же ты, мой зятюшка, так торопишься, что не хочешь отведать нашего хлеба-соли, - попытался урезонить его убитый горем отец. - Отправлять дорогих гостей в дольнюю дороженьку без угощения у нас на Руси не принято....
   - А какое мне дело до Руси и до ваших обычаев, - насмешливо буркнул перебивший царя император басурманский и потащил заплаканную Синеглазку на свой корабль, а за ним потянулась и все войско басурманское. - Возвращаемся обратно в мою басурманскую империю! - повелел своим кормчим взошедший на палубу своего корабля император и те, развернув корабли в обратную сторону, отчалили от пристани стольного града Муродоба.
   И заплакала навзрыд, прощаясь навек с Русью и со своим родимым батюшкою, Синеглазка, а непонятно откуда взявшийся в тихую ясную погоду ветерок сильно задул в паруса кораблей, отгоняя их подальше от берегов Святой Руси. Радуются такому неожидаемому ветерку поганые басурмане, понимая, что с таким, так стати, задувшим для них попутным ветром они очень скоро без особых со своей стороны трудов возвратятся домой.
   - Горе радость за кудри держит, - приговаривают на Руси умудренные опытом долгой на земле жизни люди.
   Но уверившие в свою непобедимость басурмане даже и не подумали, что их таких сильных почти всемогущих может уже совсем скоро подстерегать хоть какая-то неожиданная беда. А поэтому они, напрочь позабыв, что осторожного в земной жизни и бог бережет, беззаботно предавались праздному веселью. И совершенно напрасно.... Не успел еще русский берег Синего моря скрыться из их глаз, как окрепший ветерок задул в паруса кораблей с такой силою, что всего за одно мгновение от них уже оставалось одно только воспоминание. Спохватившиеся басурмане суетливо забегали на своих потерявших управления кораблях, но они уже не смогли ничего предпринять для спасения своих жизней. Поднявшиеся на Синем море огромные волны, опрокинув их корабли, в одно мгновение поглотили в морскую пучину. Утонули все, кроме того корабля, на котором басурманский император вез Синеглазку. И не рад уже поганый император, что погнушался русским хлебом-солью и отказался от задушевной беседы с богатырями русскими. При виде утраты всегда придававшему ему уверенность в своем самодурстве и нечестивых желаниях грозного воинства он до того стал лютым и непреклонным, что не только воеводы, но и даже близкие советники, опасаясь его гнева, старались в это время не показываться ему на глаза. Ясное ощущение всем своим затрясшимся от охватившего его при этом ужаса телом приближение неминуемой смерти, не помогло басурманскому императору собраться с мужеством, чтобы встретить свой последний час, как и подобает уважающему самого себя человеку, достойно. А совсем наоборот, окончательно лишившись сдерживающего в человеке кровожадные инстинкты рассудка, он уже предстал перед басурманами во всей своей неприглядной звериной сущности. Но высшие силы не позволили ему утонуть в морской пучине, и уже совсем скоро играющий потерявшим управления кораблем ветер немного ослабел, а разбушевавшееся Синее море снова стало тихим и покойным. И переставший метаться из стороны в сторону неуправляемый басурманский корабль остановился у одиноко выглядывающего из воды небольшого утеса.
   Непосредственный виновник зарождения на земле зла и презренный человеконенавистник Сатана показывается всем нам всемогуще вездесущим из-за способности передавать часть своего сознания порожденному его же греховными помыслами Злому духу. Как всегда, предусмотрительно осторожный во всем Сатана, интуитивно ощущая угрожающую его замыслам и хитросплетениям опасность, всегда был в курсе всего происходящего на земле. Не прошли мимо его внимания и нежелательные для его нечестивых планов недавние события в деревне Незнакомовке. Но так как назначенный именно на этот день прием у императора скорби Везельвуда требовал его личного участия, то Сатана, решив и на этот раз воспользоваться этой своей уже не раз выручавшей его в затруднительных положениях способностью, послал в деревню своего личного представителя в виде Злого духа. И пусть подобная его двойственность всегда вызывала в нем, если не раздражение, то уж некоторое неудобство непременно, но зато он в одно и тоже время и присутствовал на приеме у Везельвуда и был в курсе всего, что происходило сейчас в интересующей Сатану деревне. При желании князь тьмы, манипулируя безотказным его воле Злым духом, был способен даже вмешиваться во все, что происходило в это время в интересующем его месте. Но при этом тратилось на манипулирование Злом духом такое огромное количество жизненной энергии, что Сатана чаще всего удовлетворялся одним только менее ущербным для него наблюдением.
   Поначалу взбаламутившие своих мужиков доведенные только что пережитым страхом за выращенный с таким трудом хлебушек до умопомрачения бабы так сильно напугали Сатану, что он уже начал подумывать, как бы ему незаметно улизнуть с приема у Везельвуда. Но все та же присущая ему изначально интуиция подсказала, что и на этот раз все для него обойдется более-менее благополучно, что его связанный с этой забытой богом и правителями Святой Руси деревенькою сокровенный замысел не потерпит никакого урона. Так оно, в конце концов, и произошло. Внедренные им в эту самую деревеньку верные слуги оказались на высоте и своей во славу его деятельностью, если не нейтрализовали, то, по крайней мере, приглушили на время все, что могло бы помешать его далеко идущим планам. Единственно, что возмутило Сатану в этот нелегкий и для него самого день, так это просто безобразное, с его точки зрения, поведение природной ведьмы Агафьи. Все это время он был полностью согласен со своими слугами, которые добивались от понурых мужиков присуждение этой предающей своего повелителя ведьмы к сожжению на костре. А когда оказавшиеся на этот раз непривычно для него жалостливыми мужики, вопреки ожиданиям местной нечисти, не согласились с доводами его верных слуг, то неприятно скривившийся при этом Сатана подумал про себя, что наказывать негодную строптивицу теперь уже придется ему самому.
   - Эти презренные смертные не смеют безнаказанно выходить из моей власти! - злобно процедил сквозь зубы взбешенный Сатана.
   Уж кто-кто, а сам князь тьмы хорошо для себя осознавал, что стоит ему только спустить безо всяких последствий подобное неуважение к своему повелителю от этой Агафьи, как уже завтра ее примеру непременно последуют множество других имевших несчастье оказаться в его силках людей. Воспользовавшись тем, что, сидя на застолье у хлебосольного Везельвуда, он уже мог с лихвой пополнять затраченную им при манипулировании Злым духом жизненную энергию, злобно ухмыляющийся князь тьмы нетерпеливо внушал тому, как ему следует поступать с провинившейся Агафьей. Сатана не мог допустить, чтобы науськанный им Злой дух напал на Агафью на глазах изгнавших ее из деревни односельчан, а поэтому сейчас с нетерпением дожидался удобного для его нападения случая. А тем временем уже еле живая от всего того, что с нею сегодня произошло, Агафья, шатаясь, как пьяная, и спотыкаясь на ровном месте, все шла и шла, не ведая, куда она идет, пока не вошла в темнеющий за деревнею Гущар.
   - Вот, ты, дурочка, и попалась, - еле слышно прошептал злобно оскалившийся Сатана и тут же, обернув Злого духа в серого волка, повелел ему растерзать не признававшую над собою сатанинскую власть Агафью на мелкие кусочки.
   Руководимый им посредством внушения волк, легко обогнав неторопливо шагающую по лесу девушку, только намерился на нее прыгнуть, как этот находящийся поблизости от нее блаженный Иванка не растерялся и пустил в приготовившегося напасть на Агафью волка стрелу. Пронзившая злого духа стрела отозвалась острой болью в сидевшем в это время за пиршественным столом Сатане, который от неожиданности испытать такое на себе непотребство, негромко ойкнув, прервал на время связь с руководимым им волком. И этот извечно трусливый Злой дух вместо того, чтобы и дальше преследовать осужденную Сатаною на смерть Агафью, с жалобным визгом поторопился скрыться в лесу. Опомнившийся Сатана вернул в образе волка Злого духа обратно, но с Агафьей уже был Иванка, к которому Сатана и его подручные не могли приблизиться даже за версту.
   - Не радуйся раньше времени, дуреха, - недовольно буркнул неприятно скривившийся Сатана в спину бездумно шагающей рядом с Иванкою поникшей Агафье, - все равно, тебе не спастись от моей мести. В подобных переделках я, несмотря на временные отступления, всегда одерживал над подобными тебе заартачившимися своими слугами верх. Ты со своей хваленою неуступчивостью очень скоро уйдешь от этого недоступного мне Иванки, и тогда уж ничто и никто не сможет оградить тебя от мести Злого духа.
   Но и на этот раз Сатану поджидало очередное разочарование. Вопреки его предположениям, этот недотепа Иванка даже и не думал приставать к встреченной им в лесу такой красивой девушке, как прирожденная ведьма Агафья. А, совсем наоборот, этот недотепа, с его точки зрения, Иванка, к явному неудовольствию Сатаны, даже не пытаясь воспользоваться ее временным помешательством, уложил размякшую в его руках Агафью спать, а сам ушел на поиски чего-нибудь съестного.
   - Блаженный он и есть блаженный, - насмешливо буркнул руководимый Сатаною в образе волка Злой дух. - Будь он чуточку умнее, то не упустил бы так удачно подвернувшейся ему возможности немного порадовать и самого себя.... Подобные лакомые кусочки, как эта красавица Агафья, на дороге не валяются. Все равно, ей осталось жить, как говориться, всего ничего.
   И похабно ухмыльнувшийся волк решил подождать, пока недоступный для него Иванка не отойдет от Агафьи подальше, а веявший по всему лесу небольшой ветерок не разгонит просто невыносимый для Злого духа остающийся после блаженного дух святости. А когда это время наступило, он, не медля больше ни мгновения, прыгнул на еле слышно посапывающую во сне Агафью. Прыгнул и тут же, чуть ли не задохнувшись в этом просто нестерпимом для него духе святости, отскочил обратно.
   - Она завернута в одежду этого святоши! - негодующе выкрикнул все понявший Сатана и от мгновенно переполнившей его бешеной ярости злобно заскрежетал зубами волка.
   Перед этим задышавшим от негромко посапывающей во сне Агафьи во все стороны уютной лесной полянки духом ненавистной ему святости Сатана был бессилен. И он, позволив Злому духу принять на себе естественный для его сущности невидимый простыми смертными вид, беспокойно забегал вокруг уснувшей Агафьи в тщетном ожидании, что, в конце концов, выветрившийся дух святости позволит ему расправиться со строптивой ведьмою. Но уже давно пропитавший собою каждую ниточку Иванкиной одежды дух все не выветривался, и нестерпимо зудевшая в голове Сатаны посланная им на землю частица своего сознания не позволяла ему полностью отдаться навеянным недавним приемом у императора царства скорби грустным воспоминанием. Лежащий на мягко постеленном ложе Сатана недовольно морщился от одного только ощущение этой уже давно набившей ему оскомину своей раздвоенности. И, беспокойно ворочаясь с одного бока на другой, старался хоть как-то совместить эти заведомо несовместимые исходящие от неоднозначной оценки всего того, что происходило внутри него, при одном только ощущении своей раздвоенности, но все его попытки добиться для себя подобного были тщетны. Погруженному в воспоминание, как происходило становление созданного Творцом нового мира, Сатане очень-то не хотелось их прерывать, но и в то же самое время он не мог позволить себе отказаться от всегда святой для него мести неблагодарной отступнице. Поэтому он, еще некоторое время промучившей в оказавшейся для него на этот раз слишком тягостной раздвоенности, соскочил с ложе и, выбежав из своего дворца, стремительно понесся по открывающемуся перед ним проходу на поверхность земли. Оказавшись в нужном ему в Гущаре месте, Сатана, отослав выполняющего его поручения злого духа обратно в ад, негромко пробубнил себе под нос несколько слов понадобившегося ему короткого, но всегда имеющего почти мгновенную действенность, заклинания.
   - Ты звал меня, князь тьмы!? - послышался у его ног тоненький писклявый голосочек.
   - Да, ваше величество! - насмешливо буркнул окинувший неприязненным взглядом появившегося перед ним короля эльфов Оберона Сатана. - У меня есть для тебя, мой голубчик, небольшое поручение.
   - Король эльфов всегда готов услужить князю тьмы, - внешне почтительно затараторил недовольно покачавший при этом своей непомерно большой для такого коротышки увенчанной искусно обрамленною драгоценными украшениями короною головою эльф.
   - Я не настаиваю, что мое поручение должен исполнять лично король горных, речных и воздушных эльфов, - поторопился поправиться догадавшийся о причине неудовольствия короля Оберона Сатана. - Я только хочу, чтобы подвластные тебе эльфы проследили за этой уснувшей на полянке девушкою и сопровождающим ее молодцем.
   - И как долго они будут следить за ними, князь тьмы? - уточнил с прежним неудовольствием помахивающий длинными по сравнению с короткими толстыми ножками руками король Оберон.
   - Пока этот парень и девушка не рассорятся или еще по какой-нибудь другой причине не расстанутся, - проговорил довольно осклабившийся Сатана и, после многозначительного недолгого молчания, добавил. - Мне очень важно знать, когда именно их пути разойдутся. И я не думаю, что твоим эльфам будет очень затруднительно шепнуть мне об этом, как вы, эльфы, умеете шептаться друг с дружкою на расстоянии.
   - Все будет исполнено, князь тьмы, - пробормотал еще ниже склонившийся перед Сатаною Оберон.
   Уже мало кто из мужиков и баб помнит, когда объявилась в их деревне знахарка Пелагея. И за все это время она заслужила у односельчан своим умением быстро излечивать все их недуги один только почет и уважение. Да, и как можно было им ее не любить, когда ласковые руки старой Пелагеи уже даже без применения никакого другого лекарственного воздействия одним своим прикосновением облегчали страдания от боли в раз от раза овладевавших ими недугов. Благодарные своей знахарке за ее бескорыстно внимательное ко всем отношение односельчане поручили ей обучать и воспитывать сиротку Анюту. Отдали несчастную сиротку, несмотря на ее уже немалые годы, отказав при этом пожелавшему ее взять на полное содержание для каких-то известных только ему одному нечестивых помыслов Вавилу Глебовичу. Где-то в глубине своей практично расчетливой души мужики понимали, что выделяемая сейчас ими на содержание сиротки часть от своих доходов уже в недалеком будущем возвратиться к ним сторицею. Даже самому неисправимому в деревне пьянчужке пастуху Дорофею и то было ясно, как светлый день, что, если Пелагея обучит сиротку своему мастерству, то уже одно это будет для его деревни достойной наградой за свое милосердие. Но, тщательно скрывающие свою несомненную выгоду в этом деле, односельчане не упускали для себя подходящего случая, чтобы, покрасовавшись своим якобы бескорыстием, потешиться покровительством над рабой божьей Анюткою. Да, и сама умудренная опытом долгой жизни Пелагея тоже не забывала учить свою воспитанницу благодарить при встречах с мужиками и бабами за их хлеб и соль. Она хорошо понимала необходимость этих благодарностей не только для самих односельчан, но и для полюбившейся ей Анюты. Посвященная во многие тайны молчаливых деревенских изб она не сомневалась, что, как невозможно вырастить и воспитать из запуганного укорами о задарма съеденном им хлебушке ребенка хорошего человека, так и не будет от него в жизни никакого толка, если он не научиться быть благодарным тем, кто его вырастил и воспитал.
   Невероятно сложною, а порою всем нам кажется просто таинственно загадочной наша земная человеческая жизнь. Ибо в ходе ее нам даже в самих себе трудно разобраться и понять, почему мы думаем, говорим, поступаем и делаем в своей жизни именно так, а не иначе. И, тем более, нам уже просто невозможно понять, или хотя бы немного осмыслить для себя, почему это, казалось бы, совсем чужие люди с самой первой встречи так тянутся и с таким просто поразительным доверием относятся друг к другу. То же самое произошло и со знахаркой Пелагеей, которая уже не только не мечтала, но даже и не думала, что в ее жизни может появиться полностью зависящий от нее маленький ребенок. Но, когда она по какой-то своей надобности, можно сказать почти случайно, зашла на никогда не интересовавшую Пелагею до этого дня деревенскую сходку, то не по возрасту умные глаза Анюты сразу же отыскали ее среди остальных мужиков и баб. Ошеломленная Пелагея заглянула в ее осветившиеся радостным блеском Анютины глазки и какая-то не испытываемая доселе сила властно потянула тяжело вздохнувшую знахарку к этой показавшейся ей тогда такой до боли беззащитной поникшей сиротинушке. Да, и сама выбравшая Пелагею Анюта тоже, протянув к ней свои маленькие ручки, пожаловалась ей, признавая знахарку своей родной бабушкою.
   - И где же ты так долго пропадала, бабушка? - немало удивив при этом мужиков и баб, жалобно пролепетала Анютка. - Меня уже чуть ли не отдали чужому дядечке....
   - Нет, нет, моя девочка, я никому тебя не отдам, я всегда буду твоей бабушкою, - тихо проговорила растроганная до слез Пелагея и, не испрашивая ни у кого разрешения, унесла крепко прижавшуюся к ней Анютку с собою.
   А пожавшим в недоумении плечами мужикам больше уже ничего не оставалось, кроме как взвалить на свои плечи заботу и о сиротке Анюте. Ни у кого из них не повернулся язык, чтобы отказать пожилой Пелагее в удочерении сиротки и, тем более, никто из односельчан даже и подумать про себя не решился, что они будут способны обидеть делавшую им немало добра знахарку, отобрав у нее сиротку. Односельчане смирились, но не крепко обозлившийся на Пелагею тогда за это Вавило Глебович, который понимал, что мужики скорее захотят избавиться от него самого, чем он может заставить их лишиться необходимой всем в деревне знахарки. Однако мстительный и не терпящий провала своих сокровенных замыслов колдун не унимался и продолжал следить за поселившейся у знахарки Анютою при помощи чернички Феклы. Он все еще надеялся, что, в конце концов, ему удастся отыскать убедительные доказательства в не способности состарившейся Пелагеи воспитать из сиротки хорошую девушку. Но, к его немалому огорчению, искренне полюбившая малышку Пелагея, несмотря на свой преклонный возраст, все еще была в состоянии содержать и воспитывать доверившуюся ей сиротку. Да, и сама маленькая Анюта, к удивлению колдуна, не соглашаясь с утверждением односельчан, что она круглая сирота, тоже не способствовала скорейшему осуществлению его насчет нее замысла. Она упрямо стояла на своем убеждении и не желала даже слушать, что знахарка Пелагея вовсе не приходится ей родимою бабушкою.
   - Разве я еще такая маленькая, чтобы не понимать, что у меня обязательно должна быть бабушка! - недовольно выкрикивала она, когда кто-нибудь из сердобольных односельчан пытался объяснить ей, что она в этом мире совершенно одна, а потом уже немного тише добавляла. - И вовсе я не сирота, у меня есть родимая бабушка. Мне еще есть на кого в этой жизни опереться....
   И благодарная ей за это Пелагея старалась делать все от нее возможное, чтобы ее внученька ни в чем не нуждалась, и, используя каждый подвернувшийся ей для этого повод, старательно готовила доверившуюся ей сиротку к всегда непростой и, как обычно, донельзя запутанной дальнейшей жизни.
   Вот, и сегодня она, подождав, когда взошедшее солнышко не обогреет остывшую за ночь землю, взяла свою внучку за ручку и повела ее на поле собирать необходимые для приготовления излечивающего людские недуги лекарства травы и цветы. Из всех деревенских баб и мужиков только одной Пелагее разрешалось не только заходить на любое поле и в любой огород, но и рвать там все, что ей заблагорассудится. Ни один ее односельчан не был до конца уверен, что ему не понадобятся изготовленное Пелагеей то или иное лекарство, а поэтому даже и не пытался понапрасну гневить бога или вызывать неудовольствия своих соседей, запрещая знахарке исследовать принадлежащую лично ему полоску. Беда, как и радость, в деревне не считаются личным делом того или иного крестьянина, и каждый, даже самый последний в деревне пьяница, имел полное право хотя бы на малюсенькую частичку развлечения от своих односельчан так же, как и обязан был разделять со всеми и свою радость или горе. И вполне возможно, что только подобною своей сплоченностью и взаимопомощью русский мужик пережил и переживет еще ни одно лихолетье, что он, несмотря на огромное желание окружающих его бесчисленных лиходеев извести его с белого света, все еще живет, и будет жить и здравствовать до скончания века.
   Любознательную Пелагею в жизни привлекало и интересовало очень многое. И ей за свою долгую жизнь удалось многое понять и узнать не только о самом человеке, но и об окружающем его мире. Но она при этом не собиралась все эти знание передавать впитывающих их в себя, как губка, своей внученьке. И вовсе не потому, что у нее уже было на это слишком мало времени, а только потому, что считала излишним забивать головку девочки тем, что ей в жизни могло не пригодиться.
   - Все знать и все уметь в нашей жизни никому не позволяется, - благоразумно приговаривала при этом сама себе Пелагея, - а это значит, что я должна учить свою внучку только тому, что может помочь ей в будущем без особых забот наладить свою жизнь.
   Так, Пелагея даже и не собиралась рассказывать внучке, что у человека семьдесят семь костей, шестнадцать ребер и тридцать зубов. Просто незачем было знать об этом девочке в то время, когда ей за всю свою жизнь придется иметь дело с гораздо меньшим количеством человеческих костей. А, вот, с этими-то постоянно напоминающими о себе живому человеку косточками она просто обязана познакомить свою малышку. И вовсе не обязательно было знать ее Анюте о том, что мозг у умного человека обязательно должен располагаться по всем четырем углам. Как следует расположиться человеческому мозгу это уже дело не знахарки, а самого Господа бога. Нет и нет, Пелагея не станет рассказывать своей девочке еще и о многом другом, о чем разговаривают и постоянно исследуют умные люди. Пелагея, даже если бы и хотела, ей было просто не по силам сделать из своей девочки знаменитого на всю Святую Русь искусного лекаря. Хотя, где-то на самом донышке своей бескорыстно любящей маленькую Анютку души, она все же надеется, что ее девочка не станет удовлетворяться тем, чему она ее научит, а со временем будет намного лучше ее самой и совершеннее. Ибо только одному нашему Господу богу известно: на что именно способен сотворенный Им человек. А вот о том, что болезни у человека чаще всего обостряются при вселении в него недоброго духа, она обязательно будет говорить своей внученьке. Иначе, как ей тогда будет втолковать своей Анюте, что этого вызывающего у человека всевозможные недомогания духа можно при желании напугать, вызвать у него отвращения, заточить в какую-нибудь вещь, а то и вовсе перенести его в тело животного или дерева. И что этого духа, как и самого человека, так же можно хоть чем-то задобрить или упросить.
   - К каждой болезни, доченька, всегда нужен особый подход и обращение, - говорила деревенской знахарке еще ее матушка. - И ты, Пелагеюшка, вначале должна будешь испробовать все, что знаешь о ее лечении, а потом с помощью нашего всемилостивейшего Господа бога ты хоть чем-нибудь да подцепишь ее за то, что поможет тебе впоследствии выкорчевать эту болезнь из человеческого тела с корнями.
   Таким же образом деревенская знахарка и сейчас намеревалась учить и наставлять свою маленькую внученьку.
   Освещающее землю красное солнышка все ближе и ближе подбиралось к своей наивысшей точке на голубеющем небосклоне. И его становящиеся с каждым разом все теплее ласковые лучики приятно пригревали погруженную в раздумья знахарку Пелагею.
   - Бабушка, а зачем нам надо собирать эту травку? - прощебетал звонкий голосочек идущей возле нее Анюты.
   - Для того, моя девочка, что вылечить заболевшего дядю Трошу, - тихо проговорила не отрывающаяся от своих дум Пелагея.
   - Дядю Трошу, бабушка? - переспросила ее недоумевающая Анюта. - А разве он у нас болеет?....
   Пелагея в ответ на наивный вопрос девочки только ласково ей улыбнулась. Ей и самой, глядя на веселого и неунывающего Трошу, трудно было поверить, что у него порою страшно ломит спину, и опухают ноженьки. Солдатская служба не мед, она даром для служивого человека не проходит. Но такой маленькой, а значит еще даже не подозревающей о том, что и у нее со временем могут появиться какие-нибудь, будь они навек прокляты, болезни, нелегко было об этом не только подумать, но и даже представить.
   - Разве ты уже забыла, внученька, как совсем недавно дядя Троша жаловался на свои ноженьки? - напомнила Пелагея любознательной девочке о недавнем посещении их домика Трошею.
   - Теперь вспомнила, бабушка, - недовольно буркнула ей расстроившаяся за дядю Трошу девочка и, после недолгого смущенного молчания, добавила. - Нам, бабушка, надо набрать этой травки побольше, а-то, вдруг, у дяди Троши ножки снова заболеют....
   - Наберем, внученька, - ласково проговорила показывающая Анюте какую именно травку им надо собирать Пелагея, и та, согласно махнув головкою, начала старательно выдергивать из земли так необходимую для дяди Троши травку.
   Иногда у большинства из нас поневоле утверждается заведомо ошибочное мнение, что у состарившихся людей просто нет, и не может быть никакого будущего. Но зато, что для всех нас бесспорно, у них имеется богатое прошлое, о котором они всегда с удовольствием вспоминают, занимаясь посильным для их старости делом. Ох, уж эти прожитые людьми годы.... Тяжелым, уже прямо непосильным грузом ложатся они на сгорбленные плечи Пелагеи. И с каждым очередным прожитым ею днем они все сильнее и сильнее вдавливают ее в землю, как бы напоминая, что уже пришла пора и ей ложится для вечного сна в могилу. Но ей еще рано на покой! Кто же еще тогда закончит обучение ее внученьки, если она оставит этот мир раньше необходимого для этого времени!?
   - Научу, - недовольно буркнула себе под нос тяжело вздохнувшая Пелагея. - Но как мне научить свою девочку держать топорик или капутку для пускания крови, если она у меня еще такая маленькая?
   Пелагея все еще помнит, как тряслись у нее руки от страха, когда учившая ее своему нелегкому ремеслу матушка вручила ей этот топорик и капутку, как не хотела она тогда подчиняться своей горячо любимой матушке.
   - Нет и нет! - кричала тогда охваченная ужасом от одной только мысли, что ей придется проделывать подобное с живыми людьми, Пелагея. - Я никогда не решусь на такое! Да, я просто умру сама от страха при виде полившейся по моей вине из человека кровушки!
   Но зато сейчас ей уже подобное кровопускание не только не вызывает у нее прежнего ужаса, но и помогает при лечении занедуживших односельчан. А поэтому старая Пелагея все еще благодарит свою покойную матушку за то, что помогла ей тогда преодолеть свой страх и настояла тогда на своем непременном желании сделать из своей дочери умелую и много знающую знахарку.
   - Ко всякому делу надо привыкнуть, а главное понять всю его необходимость живущим рядом с тобою людям - с тяжелым вздохом пробормотала в ответ своим думам знахарка. - Но мне-то тогда уже было почитай пятнадцать годочков, а моей внученьке всего лишь только семь. Позволят ли мне небеса прожить еще восемь годочков, в этом я совсем не уверена. Но она же у меня совсем не такая трусиха, какой была в то время я сама, - потешила сама себя Пелагея слабой надеждою, что ее внученька сможет и в десять годочков без особого труда пересечь жилу пополам, предварительно прижав ее капуткою. - Достаточно, внученька, - тихо проговорила, когда предназначенный для хвоща мешочек наполнился, - передохни немножко. Небось, спинку-то ломит с непривычки?
   - Нет, бабушка, не ломит.... Я еще долго могу рвать эту травку, - запротестовала не согласная с бабушкою малышка и потянулась ручкою к росшему неподалеку от нее голубоглазому цветку.
   - Это, внученька, фиалка, - подсказала ей название цветка ласково улыбнувшаяся Пелагея.
   - А эта фиалка тоже лечит людей, бабушка? - прощебетала, поднося сорванный ею цветочек к носику, Анюта.
   - Конечно, внученька, лечит и еще как лечит, - подтвердила ее догадку Пелагея, - вот, заболеет у тебя горлышко, и мы тут же промоем его отваром из этой фиалки.... Глядишь, через всего одну ноченьку оно уже больше тебя беспокоить не будет.
   - И мы ее тоже будем сегодня собирать!? - вскрикнула бережно прижимающая к себе цветочек Анюта.
   - Нет, моя девочка, мы эту фиалку уже собирали, а сейчас мы пойдем вон на тот лужок.... И будем собирать на нем одуванчики.
   - Одуванчики! - обрадовано вскрикнула оживившаяся девочка и не удержалась, чтобы не похвастаться перед своей бабушкою своими познаниями об этом цветке. - Я знаю от чего они, эти одуванчики, лечат!
   - Правильно, внученька, - похвалила ее уже и сама припомнившая, как некоторое время назад она поила соком из одуванчиков Анюту, когда у нее разболелся животик, знахарка. - Только мы сейчас будем обрывать не их листочки, а вытаскивать из земли их корешки.
   И она, продолжая рассказывать внимательно слушающей ее Анюте о целебных свойствах одуванчика, повела ее на луг, где они еще некоторое время занимались сбором корешков одуванчика, и, прежде чем отправиться в свою маленькую лесную избушку, немного набрали в Леске росшей возле бившего прохладной водицей родника настурции. Дома они, выложив их мешков на лавку свою добычу, начали, бережно осматривая каждый цветочек и корешок, определять, как им будет лучше с ними распорядиться. Или тут же выжать из них сок, или лучше просушить на жарком солнышке, чтобы уже потом перед самым их употреблением приготовить целебный отвар. Любознательная Анюта осыпала ни в чем ей не отказывающую бабушку интересующими ее вопросами, а довольно усмехающаяся Пелагея старательно втолковывала в ее детскую головку, что к чему. И так они работами в полном согласии друг с дружкою до тех пор, пока обжегшаяся об случайно попавшуюся вместе с хвощом крапиву жалобно скривившаяся малышка сердито отбросила ее от себя с недовольным возгласом:
   - Какая она нехорошая, эта травка, бабушка!
   И несогласной с нею Пелагее еще долго пришлось рассказывать своей умной не по годам девочке о лечебных свойствах только что выброшенной ею крапивы. А внимательно слушающая Анюта только удивлялась, что такая страшно пекущая травка излечивают у занедуживших людей такое просто невероятное множество болезней, о которых она по своему малолетству даже и не подозревала.
   - На нашей земле-матушке, внученька, нет плохих нехороших травок, на ней живут и множатся только одни нехорошие люди, - назидательно проговорила в конце своих пояснений старая Пелагея. - Да, и сама это крапива тоже не так уж и страшная, моя девочка, если за нее браться как надо, по-хорошему.
   И она, подняв с земляного пола отброшенную ее внученькою крапиву, показала ей, как следует за нее браться, чтобы она ее не обжигала. Погруженная в глубокое раздумье от только что услышанных слов бабушки Анюта молча приняла из ее рук крапиву и, ласково с учетом высказанных ей бабушкою предосторожностей поглаживая ее, поинтересовалась:
   - А что, бабушка, даже саму времечку не по силам вылечить плохих людей?
   - Одних вылечивает, а других, наоборот, залечивает, - смущенно пробормотала уклонившаяся от разговора на такую скользкую со своей девочкою тему спохватившаяся Пелагея.
   Мрачно неприглядный тартар мерно пыжился, навеивая забывшемуся в сладком сне Костусю одни только приятные для его души и тела сновидения. И, видя, как лицо его хозяина то и дела освещается удовлетворенной улыбкою, свернувшийся на спинке его кровати маленький ужик только неодобрительно покачивал своей ушастой головкою. Ему не хотелось, чтобы у его хозяина появились проблемы с взявшей его под свое покровительство принцессою тартара Гекадою, а поэтому он, после недолгих колебаний, решился защекотать по выглядывающим из-под одеяла пяткам Костуся.
   - Что такое!? Неужели я проспал встречу с принцессою!? - вскричал соскочивший с кровати Костусь.
   - Пока еще нет, - поторопился успокоить его ужик, - но тебе не помешает подумать, чем ты будешь сегодня развлекать принцессу.
   - Покажу что-нибудь особо впечатляющее из высшей магии, - беззаботно буркнул с досадой отмахнувшийся Костусь, и, схватившись за лежащее на кровати волшебное зеркальце, попросил показать ему вчерашнюю деревню.
   - Мог бы предложить мне чего-нибудь съестного, - плаксиво заметил Костусю ужик. - Я в отличие от тебя, Костусь, не питаюсь сказками этого волшебного зеркальца, мне для восстановления своих сил требуется что-нибудь более существенное.... Мне хотелось бы, на крайний случай, хотя бы попить немного молочка....
   - Прости меня, друг, - коротко повинился Костусь и, не отрывая глаз от волшебного зеркальца, развернул скатерть-самобранку.
   Удовлетворенно хмыкнувший ужик неторопливо подполз к появившейся на ней чаше с молоком и тут же погрузил в нее свою ушастую голову. А погруженный в созерцание открывшейся перед ним в волшебном зеркальце деревни Костусь брал рукою со скатерти самобранки все то, что попадалось ему под руку и, торопливо прожевывая, проглатывал. Но в такое позднее время в деревне уже почти никого не было, и только одни оставленные без присмотра куры торопливо копошились в огородах, откуда в другое время их немедленно выгнали бы рассерженные подобной их бесцеремонность хозяйки.
   - Покажи мне, пожалуйста, место, где сейчас находятся живущие в этой деревне крестьяне, - попросил Костусь у зеркальца, и вместо деревни оно мгновенно высветило ему поблескивающее в ярком солнечном освещении позолотою ржаное поле.
   Нет, и никогда не будет ничего более изумительного на всем белом свете, чем лицезрение при ярком солнечном освещении поля созревшей ржи, один вид которого мгновенно смягчает даже самое жестокое сердце. Ну, а если это прелестное волшебство еще дополнить неторопливо шагающей по жнивью молодой девушкою с небольшим кувшинчиком в руках, то тогда уже не найдется во всем мире ни одной живой души, которая смогла бы отвести свой взгляд от пусть и воистину земного, но уже просто ни с чем несравненного, очарования. И если такое сильное воздействие оказывает подобное лицезрение на всякого живого человека на земле, то, что тогда можно говорить о впервые увидевшем все это прелестное очарование Костусе, восторженный взгляд которого сразу же уперся в идущую по ржаному полю земную красавицу.
   Нет и нет! Эта показавшаяся ему в зеркальце девушка, как и та, другая, увиденная им в ночных сумерках, безо всякого на то сомнения, чем-то таким, пока еще трудно им уловимым, отличались в выгодную для себя сторону от встречающихся ему в аду грешниц. А, ведь, среди грешниц ада тоже было немало самых в былой жизни неотразимых по своему прелестному очарованию красавиц. Однако, как бы там ни было, но ни одна из адских красоток еще не приводила наблюдающего за ними Костуся в такой сладко волнующий его трепет души и тела, который он испытывает сейчас при виде показываемых ему волшебным зеркальцем деревенских девушек. Что-то в них живых было, пока еще не только не осознанное им до конца, но и постоянно ускользающее из его внимания, такое, что они теряли сразу же после своей смерти. Восхищенный Костусь уже просто не мог заставить самого себя отвести свой восторженный взгляд от неторопливо шествующей по жнивью с гордо приподнятой головкою простой земной девушки. И впервые в своей жизни Костусь, вдруг, ясно ощутил в себе не только сильное волнение, но и то, как неодолимо сильно влечет его к этой слегка приминающей босыми ножками жнивье и снисходительно позволяющей ему наслаждаться ее свежестью и просто неповторимою красотою, девушке. Разгулявшийся по ржаному полю шаловливый ветерок, слегка приподнимая подол ее длинного до пят сарафана, выставлял напоказ ее белоснежные икры, при виде которых, у млеющего от восторга Костуся даже захватывало дыхание. Ему еще не было ничего известно о любви, да, и вряд ли его теперешние состояние можно было назвать любовью, но ему почему-то так сильно захотелось, упав перед нею, позволить красавице пройтись своими ножками по его трепещущему в страстной истоме телу. У него и в мыслях не было желания обладать ею, Костусю только хотелось все время тихонько нашептывать ей на ушко о том, как они прелестна, как обворожительно смотрится она на фоне спелой ржи, и как ее узорчатый сарафан кружит ему голову. И хотя у Костуся не было никаких сомнений, что показанной ему зеркальцем девушке уже и самой известно о своем прелестном очаровании. Но ему, все равно, очень хотелось высказать все обуревающие его при виде ее ощущения вслух, чтобы хотя бы немного унять уже распирающие ему при виде земной красавицы грудь чувства.
   - Голос, - пронеслось в сообразившей, что у такой красавицы непременно должен быть просто ангельский голосочек, голове Костуся.
   И он тут же пожелал от безотказно исполняющего все его желания зеркальца озвучить ему не только голос красавицы, но и тихий шелест ее сарафана, а так же почему-то сейчас так сильно его волнующее еле слышное шуршание стройных ножек деревенской девушки по жнивью.
   Привлекшая к себе внимание Костуся простоя деревенская девушка, словно нарочно демонстрируя перед ним присущее ей в еще совсем юном возрасте прелестное очарование, продолжала неторопливо вышагивать по доверчиво льющемуся к ее ножкам жнивью, пока не дошла до полоски, на которой размахивала острыми серпами уже знакомая Костусю крестьянская семья. Поравнявшись с неустанно сжинающими на своей полоске поля рожь людьми, она еще некоторое время как бы в нерешительности постояла, а потом, круто повернувшись, с прежней неторопливостью пошла к ним.
   - Неужели, и она тоже из этой показываемой мне зеркальцем еще вчера семье? - подумал, с еще большим для себя изумлением наблюдая залившую лицо понравившейся ему девушки багровую краску смущения, Костусь.
   Нет, что ни говори, а наблюдаемые им ранее в аду грешницы намного проигрывают живым девушкам, что не сумели после своей смерти сохранить в себя способность краснеть, или, хотя бы изредка, притворно смущаться. Ибо разгоревшийся сейчас на девичьих щечках слабый румянец стыда запылал для искренне восхищенного Костуся цветом изумительного рубина или бирюзы.
   - Помоги вам бог, - тихо проговорила остановившаяся возле жнецов девушка.
   Серпы в руках жнецов остановились, и они, разогнув свои натруженные спины, окинули потревожившую их девушку доброжелательными взглядами
   - Благодарствуем, доченька, за благие пожелания, - ласково проговорили осветившиеся понятливыми улыбками старики.
   - Я принесла вам свежей водицы попить, - еле слышно пролепетала еще больше зардевшаяся девушка, передавая похожему на Костуся парню кувшин с водою.
   И тот, бережно приняв из рук девушки кувшин с водою, вначале протянул его батюшке и матушке, а потом, отпив из него сам, передал кувшин стоящим сзади него меньшим братьям.
   - И как же им там, на земле, всем хорошо, - откровенно позавидовал не отводивший глаз от волшебного зеркальца Костусь, - живут себе без особых забот и тревог и каждый день любуются подобной, ну, просто восхитительною красотою. Ох, и как же мне сейчас самому хотелось бы оказаться вместе с ними на этом ржаном поле!
   Но, пока что, это ржаное поле было для него недосягаемым, и ему оставалось только тяжело про себя вздыхать и надеяться, что его самая заветная мечта хоть когда-нибудь, но обязательно осуществиться.
   - Благодарствуем, доченька, за внимание и ласку, - поблагодарила от имени всей своей семьи девушку Агафена Марьяновна, - и пусть Господь пришлет тебе завидного жениха со скорой свадебкою.
   Низко поклонившаяся ей в знак своей признательности за доброе слово девушка, приняв из рук Костуся пустой кувшинчик, торопливо засеменила в сторону своей полоски.
   - Не пора ли вам, батюшка и матушка, оженит своего старшего сына, - насмешливо проговорил лукаво подмигнувший брату Андрейка. - Да, и невестушка у вас уже объявилась стоящая. Софьюшка - девушка славная и приветливая.
   - Будет тебе, братец, понапрасну языком молоть! - прикрикнул на него недовольно нахмурившийся Костусь и, зажав в руке горсточку ржи, с яростью врезался в нее серпом.
   - Давайте, сыны, поспешайте с работою, пока погода терпит, - примирительно буркнул наклонившийся за очередной порцией ржи Филимон Степанович.
   Те благоразумно промолчали и их серпы снова замелькали так неуловимо глазом быстро, что наблюдающий за ними через волшебное зеркальце Костусь все время опасался, как бы они вместо ржи не врезались в неутомимо хватавшие в горсти колосья руки жнецов.
   Все моим зеркальцем балуешься! - прямо с порога быстро затараторила вбегающая в комнату Гекада. - Правда, оно у меня очень занимательное! Ну, просто прелесть....
   - Прости меня, царевна, - поторопился повиниться перед нею вскочивший на ноги Костусь. - Я не знал, где тебя искать....
   - Меня, Костусь, не надо специально искать, и, тем более, где-нибудь поджидать! - нетерпеливо оборвав его, затараторила Гекада. - Я сама прихожу туда, куда мне хочется и когда мне вздумается! Да, и тебе не следует называть меня принцессою, я всего лишь твоя повелительница! Тебе уже должно быть известно, Костусь, что я помимо всего прочего еще являюсь и повелительницею колдовства!
   - Как скажешь, моя повелительница, - поправился Костусь. а уже позабывшая об его оплошности Гекада снова затараторила. - На сегодня я тебя, Костусь, освобождаю от обязанности развлекать меня! Сегодня развлекать себя и тебя буду я сама! Следуй за мной! Я ознакомлю тебя с владениями моего батюшки!
   И она, даже не поинтересовавшись, готов ли он следовать за ней или нет, выскочила из комнаты и быстро зашагала по тускло освещенному закружившимися над нею светлячками коридору. Окружающая Гекаду свора собак глухо заурчали на заторопившегося вслед за нею Костуся.
   - Угомонитесь! - прикрикнула на них недовольно поморщившаяся Гекада, и они с возмущенным сопением отстали от него. - Вот эта дверь, Костусь, ведет в самый ужасный во всем мире ад, в ад тартара! - выкрикнула Гекада, останавливаясь возле массивной медной двери. - В этом аду томятся самые великие грешники! И все они находятся в полном распоряжении моего брата Гадека, - уже намного тише не без сожаления добавила Гекада и, подняв с пола массивную колотушку, гулко застучала ею по двери.
   - Можешь, если хочешь, сестричка, стучать в эту дверь и ногами, но, все равно, она перед тобою не отворится, - послышался рядом с ними ехидный голосок подоспевшего Гадека. - Я не позволю тебе переступить порог моих владений.
   - Ты мне не позволишь!? - гневно выкрикнула обозленная его сегодняшней несговорчивостью Гекада. - Что это нашло на тебя сейчас, братец!?
   - Я, сестрица, не желаю усиливать муки опекаемых мною грешников беспокойными любителями усладить свои жестокосердные сердца их страданиями, - холодно процедил сквозь зубы Гадек.
   - В таком случае я, как повелительница всех умерших душ, немедленно освобождаю их от страданий! - насмешливо бросила ему разгневанная Гекада. - И тогда уж, братец, тебе будет больше некого опекать в своем аду! Ну, так что ж, освобождать мне их или нет!?
   - От такой чумной можно всего ожидать, - недовольно буркнул нахмурившийся Гадек и поторопился дать свое позволение на то, чтобы его сестра Гекада вошла в ад тартара вместе с взятым ею под свое покровительство приемным сыном Сатаны.
   Тяжелая массивная дверь с пронзительным визгом растворилась и нетерпеливая Гекада тут же вбежала внутрь скрывающегося за медной дверью ада тартара. Если в коридорах дворца владыки Хаоса царила освежающая прохлада и идеальная чистота, то из-за открывшейся двери задуло на неприятно скривившегося Костуся таким смрадным спертым воздухом, что он поневоле остановился у самого порога.
   - По всей видимости, в этом аду обитает немало ужасных чудовищ, - отметил про себя изо всех своих сил пытающийся удержаться от неуместного в его положении чиха Костусь и, увидев, как густая въедливая пыль укрывает толстым слоем потолок, пол и стены, добавил. - И здесь, начиная со времени постройки дворца, никто даже и не думал убираться.
   - Чего ты там застрял!? - поторопил его недовольный окрик Гекады, и опомнившийся Костусь поспешил последовать за нею.
   - Тебе не очень-то понравилось наше запустение? - полюбопытствовала довольно захихикавшая Гекада. - Небось, в твоем, Костусь, аду все намного приличнее и чище?
   - В нашем аду хоть дышать можно, - глухо пробормотал в ответ Костусь, - а здесь я уже просто задыхаюсь в этом смраде.
   - Чего-чего, а этого смрада от расплодившихся в нашем аду просто кошмарных чудовищ даже намного больше, чем необходимо, - посмеялась в ответ подводящая его к первой адской муке Гекада, - но ты, Костусь, не должен забывать, что у нас и грешники совсем иные, чем у вас. Они у нас более, так сказать, высокого полета.
   Подойдя к прикованному к скале Прометею, Костусь окинул сочувствующим взглядом осужденного еще богами Олимпа на вечные муки только за то, что когда-то подарил людям огонь, титана. И одно то, что титан во время, когда многие из его бывших судей уже тоже томились в просторном аду тартара, все еще был прикован к скале, еще раз наглядно убеждало его в полной бессмысленности и лишенной всякой логики сегодняшней жизни.
   - Пить, - глухо пробормотал при виде их титан, и Гекада, подняв стоящую рядом кадку с водою, поднесла ее к голове Прометея.
   - Если я не попою этого страдальца, то мой разлюбезный братец никогда не удосужится предложить ему напиться сам, - недовольно пробубнила себе под нос раздраженная подобной невнимательностью к своим непосредственным обязанностям своего брата Гекада.
   - Но почему бы тебе, моя повелительница, не расковать титана? - желая хоть чем-то помочь хорошо известному ему Прометею, осмелился посоветовать Гекаде Костусь. - Тогда титан смог бы и сам без посторонней помощи напиться воды....
   - И непременно сделала бы это, если бы не этот, будь он на веки проклят, аспид! - зло оборвала его указывающая рукою на что-то взвешивающего на своих весах невысокого толстого человека Гекада.
   - Но кто он такой? - поинтересовался удивленный, что какой-то там невзрачный человек имеет в тартаре намного больше власти, чем сама принцесса, Костусь.
   - И тебе, Костусь, неизвестно кто этот мерзкий до противности толстяк!? - вскричала в недоумении Гекада. - Он же в свое время был самым доверенным слугою у бога Анубиса! Исполнял при нем обязанности исследователя сердец! Но после того как демоны, посчитав Анубиса слишком жалостливым для того, чтобы перевоспитывать грешников, отобрали у него загробный мир, этот противный толстяк остался не у дел. И он до сих пор бесцельно болтался бы по всему миру, если бы его не подобрал из жалости мой брат Гадек, - окидывая увлеченного своим делом толстяка негодующим взглядом, пояснила Гекада. - Он и сейчас взвешивает для него на своих весах грехи мучеников ада тартара! Долго ли еще страдать бедному Прометею!? - окликнула по-прежнему не обращающего на них никакого внимания толстяка разгневанная Гекада.
   - Долго, моя повелительница, еще очень долго, - ответил ей невозмутимый толстяк.
   - Этого противного борова ничем не проймешь! - с возмущением бросила в его сторону обозленная Гекада и повела покорно следовавшего за нею Костуся к следующей адской муке.
   На этот раз они уже подошли к горе, по крутому склону которой осужденный на вечные муки грешник все катил и катил, стараясь как можно скорее достичь вершины горы, огромный камень. Изнемогающий от выпавшего на его долю непосильного труда грешник все время пытался устроить для себя хотя бы небольшой отдых, но зорко следившие за ним безобразные эринии тут же начинали подгонять его своими ярко пылающими неугасимым пламенем факелами. А их змеи-волосы не упускали для себя ни одной возможности, чтобы ужалить и без того несчастного грешника.
   - Разве этим безобразным старухам не видно, что этот несчастный грешник катит свой камень уже на пределе сил! - вскричал ужаснувшийся показавшимся ему просто невероятными страданиями Костусь. - Прошу тебя, моя повелительница, позволить этому бедолаге хотя бы немного передохнуть.... И он тогда наверняка справится с порученным ему делом!
   - Эти эринии, Костусь, не истязают и, тем более, не издеваются над этим несчастным грешником, - возразила не согласная с ним Гекада, - а, совсем наоборот, они только помогают осужденному на подобную муку грешнику докатить этот камень до вершины горы.
   - Так все эти измывательства над попавшим в беду несчастным грешником оказываются у вас просто помощью, - насмешливо буркнул не оставшийся в долгу Костусь, но увлеченная интересным, по ее мнению, зрелищем Гекада не услышала или просто не захотела услышать его реплику.
   Подталкиваемый грешником камень все ближе и ближе подкатывался к середине склона горы. Подкатывался к ясно видимой переживающим за него Костусем в склоне горы небольшой выемке. Если несчастному удастся вкатить свой камень в нее, то он, наконец-то, сможет немного перевести дыхание и собраться с силами для очередного рывка. Но подъем склона был слишком крутым, а силы у катившего свой камень на вершину горы грешника уже были на исходе. Застилающий ему глаза кровавый пот к этому времени уже прямо ручьем скатывался по искаженному от прилагаемых грешником при этом просто невероятных усилий лицу. Но он, несмотря на полное истощение всех своих сил, продолжал катить и катить невероятно тяжелый камень на гору. Грешник, несмотря на смертельную усталость, пытался подталкивать с каждым очередным разом становящийся для него все больше непосильным грузом этот камень все выше и выше, но качение камня по склону горы все время замедлялось, а со временем он уже и вовсе был вынужден остановиться. Подгоняемый беспощадно захлеставшими его своими факелами эриниями грешник старался из всех все еще остающихся у него сил, чтобы продолжить его качение вверх по склону горы, но, отступившись о так не вовремя подвернувшуюся ему под ноги непрочную породу горы, свалился. Освободившийся из-под рук несчастного камень, подмяв под себя грешника, с оглушительным грохотом скатился к подножью горы. Так, из-за какой-то там непредвиденной грешником досадной оплошности, все его труды в попытке вскатить этот камень на вершину горы оказались напрасными. Но впавшему в очередное для него отчаяние от этого грешнику не позволили слишком долго переживать свою неудачу. Пролетевший над горою дракон Ладон в одно мгновение сбил его со склона горы огненной струею, а поджидавшие несчастного грешника внизу эринии еще яростней забили по нему своими факелами, вынуждая страдальца снова начать пытаться вскатить свой камень на вершину горы.
   - И кто же он, этот несчастный? - поинтересовался у полностью удовлетворившей свой интерес Гекады Костусь.
   - Этот несчастный в свое время был царем и назывался Сизиф. За свою непомерную хитрость и коварство он был осужден верховным богом Зевсом на подобные страдания, - проговорила на ходу Гекада, подведя Костуся к следующей адской муке.
   Облаченный в царские одежды высокий худой мужчина с прекрасным мужественным лицом чинно восседал за уставленным изысканными яствами и терпкими напитками столом.
   - Вот это уже, по моему разумению, самые настоящие адские страдания, - насмешливо хмыкнул не ожидающий встретить в аду тартара подобное изобилие Костусь. - Я не сомневаюсь, что на подобную муку добровольно обрекли бы сами себя абсолютно все грешники в моем аду....
   - Ты, Костусь, как всегда, слишком торопишься с выводами, - оборвала его лукаво ухмыльнувшаяся Гекада. - Тебе уже давно пора знать, что показное изобилие не всегда обеспечивает жаждущему грешнику утолить свой голод. И, тем более, в случае с осужденным на подобные муки только за то, что он намеревался угостить богов мясом своего сына, царем Танталом.
   - Но, повелительница, никто не заставляет этого счастливца принимать в себя пищу насильно, когда он насытится всем этим выставленным перед ним изобилием? - переспросил не понимающий, в чем же все-таки кроется подвох, Костусь.
   - Ты, Костусь, правильно заметил, что его никто не собирается насильно принуждать к употреблению всего выставленного перед ним изобилия, - проговорила с тихим ехидным смешком Гекада. - Но ты почему-то не подумал, а позволено ли ему хоть что-нибудь отведать из этих выставленных перед ним блюд или отпить хотя бы один глоточек из наполненных превосходным вином кувшинов?
   - И кто же может помешать грешнику в этом? - переспросил уже совсем ничего непонимающий Костусь.
   - Имей терпение, Костусь, ты скоро и сам во всем разберешься, - проговорила не перестающая хихикать Гекада.
   Сидевшая сзади за мужчиной собака Орф, глухо заурчав, потянулась всеми своими собачьими и драконьими головами к исхудалой шее мужчине. Почувствовав у себя за спиною омерзительно смрадное ее сопение, встрепенувшийся мужчина быстрым, еле уловимым, движением руки схватил лежащий на золотом блюде увесистый окорок и тут же поднес его к своему жаждущему рту. Но откусить от окорока ему не позволила выскочившая из-под стола более быстрая, чем он сам, гидра, которая, ухватившись зубами за его руку, заставила страдальчески сморщившегося мужчину положить окорок обратно на блюда. А удовлетворенно заурчавшая при этом собака снова уселась за его спиною, чтобы снова и снова понуждать нечестивого царя Тантала хватать с выставленных перед ним блюд пищу и в очередной раз удовлетвориться невозможностью, откусить он нее хотя бы небольшой кусочек.
   - Ты все понял, Костусь? - проговорила сквозь распирающий ее при этом смех Гекада.
   - В конце концов, дошло и до меня самого, - угрюмо буркнул вовсе не ожидающий увидеть подобное Костусь, а, после недолгого молчания, добавил. - Это мука, пожалуй, будет намного больше изощренней и мучительной, чем предыдущая....
   - А ты, что думал, - поддакнула ему развеселившаяся Гекада. - Это тебе не твой ад.... Понимать надо....
   Много еще невиданных им ранее изощренных адских мук повидал в аду тартара Костусь, но еще больше в нем было пока еще пустых мест. И если судить по их оформлению, то для будущих уже не просто великих, а скажем величайших, будущих грешников ждет еще там немало увлекательного и интересного, но, к сожалению, не для них самих, а для их мучителей.
   - И кто же будет удостоен такой просто неслыханной доселе чести, занять это место? - не удержался от вопроса Костусь. когда они остановились возле одной уже просто ужасающей его пустой муки.
   - Она предназначена для будущих правителей твоей Руси, - с нескрываемой насмешкой проговорила Гекада.
   - Для русского царя!? - недоверчиво протянул Костусь, который слышал от грешников в аду и от скупых на похвалу демонов скорби о царе Синеглазе одни только хвалебные отзывы.
   - Нет, царь Синеглаз никогда не будет достоин нашего ада, - с явным неудовольствием буркнула Гекада, - ему по нашим последним данным уже давно приготовлено место в Раю, а не здесь у нас....
   - Ну, если это не царь Синеглаз, то тогда правители из далекого будущего Руси, - грустно пробормотал Костусь, - и как жаль, что потомков моего народа поджидает такая трудная нелегкая судьба. И за что только Святую Русь поджидает в далеком будущем такая недоля!:
   - К тому времени, Костусь, от всей святости вашей Руси уже не останется и следа, - попыталась подбодрить погрустневшего Костуся Гекада, - на вашей Руси уже и сейчас имеется немало мест, из которых заранее заявленной русским народом святостью уже даже и пахнет. А в то время, когда на Руси воцарятся лицемерные изуверы, найти святость на Руси уже будет просто невозможно даже в солнечный день со свечкою в руках.
   - И сколько страданий выпадет тогда на долю русского народа, - продолжал сетовать и горевать опечаленный Костусь.
   - Народ, - не без ехидства передразнила его Гекада. - Народ - это ничто по сравнению с нами бессмертными! Твой народ живет на этом белом свете всего лишь каких-то там восемьдесят - девяносто лет! За такое короткое время и пострадать не слишком уж утомительно! А мы, бессмертные, живем в этом мире вечно! И можешь ли ты себе даже представить как мало в этом нашем вечном существовании развлечений! Да, и, вообще, мы уже давно тронулись бы рассудком от тоски и скуки, если бы вы, смертные люди, пусть и изредка, не веселили бы нас своим ничем неискоренимым из вас безумством и всегда присущей всем вам глупостью.....
   Вконец обозлившаяся Гекада махнула в отчаянии рукой и потащила не сопротивляющегося ей Костуся в другой зал ада тартара, где томились под охраною сторуких братьев титаны.
   Но здесь уже было ничего интересного не только для Гекады, но и для покорно следовавшего вслед за нею Костуся. И они, немного походив по залам, в которых томившиеся в аду титаны весело паровали или отдыхали от обильного застолья, покинули этот странный придуманный Хаосом для занятия своего старшего сына Гадека так называемый ад тартара.
   - А сейчас мы уже можем осмотреть и владение моей матушки! - радостно вскрикнула вздохнувшая с облегчением Гекада и, забросив Костуся себе на спину, стремительно понеслась вместе с ним к выходу из тартара.
   Почти мгновенно проскочив мимо тройных медных ворот тартара, они окунулись в окружающий тартар кромешный мрак, над которым властвовал другой ее брат Эреб. Но Гекада не стала в нем задерживаться, а, оставив его позади себя, понесла Костуся туда, куда он уже и сам стремился попасть всеми фибрами своей по-юношески мечтательной души. И, несмотря на то, что в это время царила старательно укрывающая землю темным покровом мрака ночь, он, интуитивно ощутив свое к ней приближение, мгновенно переполнился сладостным для его души и тела трепетным ликованием. А забившееся в унисон ощущениям своего тела сердечко уже было готово, выскочив из груди, мчаться навстречу объекту своего поклонения. Но ему незачем было это делать, летящая по направлению к земле Гекада и так несла его с просто немыслимой для любого другого живого существа скоростью.
   Жадно вглядывающийся в стремительно приближающуюся к нему землю Костусь пытался хоть что-нибудь разглядеть на ней, но ему не повезло. Воцарившаяся над землею сегодняшняя ночь и на самом деле была такой непроглядно темной, что через заполнившие все небеса темные уродливые пятна туч уже было просто невозможно рассмотреть даже контуры выстроенных на земле строений. Однако, как бы там ни было, но и даже это досадное для Костуся обстоятельство не могло омрачить ему приподнятого настроения, тем более что, впервые окунувшись в окружающий землю воздух, он уже и так был, как говориться, вознагражден сторицею. После пресыщенного запахом гари и смолы воздуха ада и непомерно затхлого в не продуваемом ветрами тартаре, он сейчас дышал им полной грудью и никак не мог надышаться этим свежим казавшимся сейчас Костусю необычайно ароматным земным воздухом.
   А быстрая, как ветер, Гекада все мчалась и мчалась по мраку ночи и лишь изредка, когда из нависших над землею туч начинал покрапывать моросящий дождик, она взлетала над облаками, и тогда уже Костусь не мог отвести восторженного взгляда от поражающего его своей воистину колдовской привлекательностью звездного небосклона. Он, впервые глядя на него не через глубокие провалы из смрадного ада или посредством волшебного зеркальца, сейчас особенно остро ощущал его влияние на свое затрепетавшее в сладкой истоме тело. И он, впервые ощущая самого себя не равнодушным сторонним наблюдателем, а маленькою частицею окружающего его удивительного мира, понял и до конца осознал свою неразрывную связь с ним в полном смысле этого слова и свою личную ответственность за все, что в нем происходит сейчас, как хорошего, так и плохого.
   - Это твой дом, - радостно шептала ему его чистая еще не омраченная нечестивыми помыслами душа, старательно возбуждая в нем ощущение еще никогда до сегодняшней ночи небывалого в нем покоя и безмятежного умиротворения. - Это твой дом и ты непременно найдешь в нем свое счастье.
   Уж кто-кто, а человеческая душа неплохо осведомлена о том, что только эти, пусть почти не замечаемые вечно чем-то другим озабоченными людьми, ощущения надолго запечатляются в, как обычно, капризных и привередливых бренных телах. И что нет уже больше во всем мире более могущественной, чем, как всегда, очень сильно воздействующей на дела и поступки живущих на земле людей их побудительной силы. И пусть нам всем порою думается, что уже нет, и никогда больше не будет, во всем нашем безо всякого на то сомнения неповторимо прекрасном мире более сильных и могущественных чувств, чем раз от раза возникающие в людях чувства любви и ненависти. Но даже и они не смогут удерживать поддавшегося им человека в своей власти так долго, оставаясь при этом для него желанными, как не так уж и часто овладевающее человеком и, между прочим, всегда желанное для него ощущение умиротворенного покоя. Без него человеку не только никогда не понять самого себя, но даже и соизмерить горечь от невозвратимой утраты или ликования от иногда выпадающего и на его долю счастья.
   Но быстрая, как ветер, Гекада не хотела или просто не могла понимать охватывающее Костусем в эти мгновения блаженное состояние души и тела. И, как только под облаками утихал дождь, она тут же опускалась в переполненный беспрестанно насылаемыми на землю грозным Гипнозом кошмарными сновидениями ночной мрак. Но особенно не нравилось в это время Костусю встречаться со всегда радостно приветствующими свою повелительницу тупоголовыми злыднями, искаженные от переполняющей их всех ненависти ко всему на земле живому лица которых постоянно оказывали на него самое неприятное впечатление. То, что они обитали в аду и в тартаре, выглядело для него более-менее естественным, но их присутствие на обожествляемой им земле не только вызывало в нем противоречивые чувства, но и коробили его. Земля всегда была для Костуся самой заветной и порой казавшейся ему просто несбыточной мечтою. С понятием земли он привык связывать все в этом мире самое лучшее и прекрасное, а поэтому он не допускал для злыдней ни одной возможности не только присутствовать на земле, но и даже приближаться к ней.
   - Сестрица, но в это время не ты, а я властвую над землею, - глухо заворчал неожиданно объявившийся перед ними блистающий в кромешной темноте своей просто омерзительной красотою бог зла и мрака Ариман.
   - Не беспокойся, братец, я ни в чем не хочу тебя ограничивать! - беспечно выкрикнула Гекада и еще быстрее понеслась в только одной ей известном направлении.
   Но обеспокоенный ее появлением в неурочное для Гекады время Ариман не отставал, а вокруг него суетливо металась обиженная его к ней невниманием богиня безумия Лисса.
   Если бы было на это воля Костуся, то он непременно повелел бы Гекаде оставить этот переполненный всяческими ужасами непроглядный мрак и лететь только над облаками, откуда так хорошо просматривался звездный небосвод. Но он, опасаясь прогневать своею просьбою изменчивую в своих сиюминутных желаниях и настроениях повелительницу, не хотел лишаться доступа к ее волшебному зеркальцу. Костусь прекрасно осознавал для себя еще и то, что, лишившись ее покровительства, он тут же будет заточен во владения Гадека, откуда у него уже не будет ни одной возможности хотя бы одним глазком посмотреть на так сильно притягивающую его к себе землю. Так что, не желающий усугублять еще больше свое положение в тартаре Костусь просто наслаждался свежей прохладою земного воздуха и. лишь изредка, окидывал недовольным взглядом уродливые черные туши грозно нависающих в сегодняшнюю ночь над землею туч. Они не позволяли ему одновременно увидеть и всегда так страстно желанную ему землю и так сильно полюбившийся ему сегодня звездный небосвод.
   Трудно, если не сказать просто невозможно, сдерживать внутри себя раз от раза одолевающие человеком желания особенно, когда он в это время находится в опасной близости от объекта своего поклонения. Так и охваченный стремлением, несмотря ни на что, а, все равно, увидеть землю, Костусь сейчас был готов воспользоваться любым подвернувшимся ему удобным случаем для того, чтобы хотя бы немного удовлетворить не дающее ему покоя подобное желание. И этот удобный случай не замедлил со своим приходом: разбушевавшаяся в своем неукротимом неистовстве над землею буря отогнала в сторону заполонившие небеса уродливые туши огромных туч. Воспользовавшись предоставленной ей сейчас редкой за всю сегодняшнюю ночь возможностью пробиться до обожаемой земли, вздохнувшая с облегчением луна тут же направила в место разрыва все свои трепетно-ласковые лучики. И их сладко томящий все живое на земле свет, достигнув земли всего лишь за одно мгновение, тут же осветил под местом разрыва туч небольшой участок местности, куда не преминул направить свой любопытствующий взгляд и сидящий на шее принцессы тартара Костусь. Но его судьбе было неугодно, чтобы его взор радовался при первом лицезрении так всегда сильно притягивающей Костуся к себе земли. Она с первого раза ясно дала ему понять, что все это время на земле было совсем не так, как рисовала ему в мечтах его разыгравшееся воображение. Что на обожествляемой им земле не так уж и редко творятся просто чудовищные дела и умопомрачительные по своей жестокости проступки с виду вполне добропорядочных людей. Его ищущий и все надеющийся увидеть внизу хоть что-нибудь достойное его внимания взгляд сразу же уткнулся на усыпанную мертвыми телами людей местность. И этих изрубленных мечами с обломками копий и стрел в грудях застывших в мертвой неподвижности тел было там внизу до того много, что они усеяли собою немалый участок освещенной луною местности. И все это выглядело для еще неискушенного в земной жизни Костуся до того ужасно пугающе, что он, уже прямо онемев от неожиданности увидать такое просто немыслимое им уродство, торопливо отвел глаза от земли. Отвел и снова упер их на, как обычно, равнодушно смотрящий на все, что творилось в это время на земле, холодный в своей ничем не пробиваемой красоте бесстрастный небосвод. Нет, это уже трудно было назвать для неприятно скривившегося при этом Костуся каким-то там везением. Это уже скорее оказалось для него самым настоящим издевательством коварной непредсказуемой судьбы над всем самым для него дорогим, что только и было у него за душою, о чем он так страстно мечтал, и что уже почти для себя обожествлял.
   Костусь и раньше слышал о непрекращающихся на земле войнах между людьми, но только сейчас, обозревая с высоты полета Гекады недавнее поле боя, он впервые мог в полной мере осознать для себя всю бессмысленность и весь ужас человеческой на земле жизни. Раз, от раза окидывая мимолетным взглядом эту удручающую его картину, он впервые засомневался, а был ли он прав, подозревая всех своих учителей в нечистой академии в лицемерной неискренности. Еще совсем недавно пышущие молодостью и здоровьем, а сейчас мертвые и изуродованные, тела наглядно подтверждали ему их правоту, что живущий на земле человек не достоин дарованной ему Творцом жизни, что он способен только все опошлить и постоянно уродовать изначально присущую вскормившей его земле красоту.
   Опечаленного Костуся уже даже не волновал по-прежнему сверкающий над ним звездный небосвод. Он только с грустью и тоскою все смотрел и смотрел на увиденное им на земле неприглядное зрелище, а носившийся над распростертыми телами черным коршуном бог смерти Тонатос вызывал в нем одно только все больше овладевающее Костусем негодование. И сейчас он даже не мог для себя понять, что больше всего вызывает у него негодование: или сотворившие подобный ужас люди, или пытающийся вырубить своим острым, как бритва, мечем, из мертвых тел бессмертные человеческие души бог смерти Тонатос. Ему сверху, сидя на шее Гекады, было хорошо видно, как не ожидавшие своих скорых похорон мертвые тела не желали выпускать из себя уже и сами пытающиеся вырваться из них души. Пусть все это и казалось Костуся противоестественным, но он не мог и не хотел оправдывать бога смерти Тонатоса, который, заставлял сопровождающих его ангелов смерти высасывать из не желающих покоряться его воле тел кровь.
   И распростертые на земле загубленные человеческими руками мертвые тела, и кружащийся над ними бог смерти вызывали у опечаленного увиденным Костуся наряду с негодованием и вполне оправданную в таком случае злость на все, что способствовало этому просто омерзительному пиршеству Тонатоса. Но Костусю было еще омерзительней смотреть, как по указке обозленного оказывающим ему сопротивлением бога смерти Тонатоса на то или иное тело тут же набрасывалась целая свора внешне похожих на летучих мышей ангелов смерти. И не просто набрасывались, а, присосавшись к вызвавшему неудовольствие их повелителя покойнику ярко-красными губами, не отставали от мертвеца, пока его тело не покрывалось мертвой бледностью. Нет, что ни говори, а подобное уже просто ужасающее зрелище не для глаз живого человека. Костусь все время пытался отвести от слишком уж неприглядного для него зрелища свои мгновенно переполняющиеся смертным ужасом глаза. Но заставить себе не смотреть на этот кошмарный ужас ему удавалось не всегда: увлеченные кровавым пиршеством ангелы смерти снова и снова, как магнитом, притягивали к себе его внимание.
   Довольно ухмыляющаяся Гекада еще немного покружилась над местом, где праздновала Смерть свою очередную победу над не менее ее всемогущей Жизнью, а потом, снова юркнув в темень кромешного мрака, понеслась в сторону тартара.
   - Неужели, и тебе тоже, Костусь, понравилась смотреть на работу грозного до неумолимости бога смерти Тонатоса? - поинтересовалась уже наслышанная о людском трепете и ужасе при одном только упоминании этого имени Гекада по возвращению во дворец своего батюшки.
   - Мне больше понравился свежий прохладный земной воздух и звездный небосвод, - уклонился от прямого ответа не умеющий лгать и притворяться Костусь.
   - Я рада, что сумела доставить тебе удовольствие, - проговорила довольно захихикавшая Гекада и, снова усадив его на свою шею, залетела по необозримому тартару. - Ну, и как, нравятся ли тебе владения моего батюшки!? - выкрикнула она внимательно вглядывающемуся в окружающий его хаос Костусю.
   - Я вижу перед собою одну только зияющую своей пугающей меня пустотою бездну, моя повелительница! - выкрикнул ей в ответ Костусь.
   - Одна только пустота!? - передразнила его довольно захихикавшая Гекада. - А ты поставь, Костусь, этой пустоте свою ладошку!
   Послушавшийся ее Костусь выставил вперед ладонь своей правой руки, а нарочно притормозившая Гекада понесла его вперед уже с таким расчетом, чтобы ударяющиеся об его ладонь частицы окружающего их хаоса могли, сцепившись, образовать в совокупности из себя что-нибудь законченное цельное.
   Подставивший окружающему его хаосу ладонь Костусь не долго томился в ожидании того, что, если судить по уверенному голосу Гекады, должно было на ней произойти. Совсем неожиданно для себя ощутив, как на его ладони что-то, неизвестно откуда взявшееся, нетерпеливо заворочалось, он, тут же повернув ладонь к себе, с удивлением уставился на прилипший к его ладони озорно подмигивающий ему веком глаз.
   - Глаз, - повторил про себя уже совсем ничего не понимающий Костусь. - Но откуда он мог взяться на моей ладони, если я впереди себя ничего не видел!?
   Однако образовавшийся на его ладони из частиц окружающего его хаоса глаз недолго изумлял Костуся своим так неожиданным для него появлением, а всего лишь через мгновение он так же внезапно, как и объявился, рассыпавшись, снова смешался с наполняющим тартар первоначальным хаосом.
   - Убедился в своем заблуждении насчет окружающей нас пустоты! - вскричала вполне удовлетворенная оказанным на Костуся впечатлением Гекада и снова понесла его в сторону дворца своего батюшки.
   - А здесь у нас заседает суд, - проинформировала спрыгнувшего с ее шеи Костуся Гекада и ввела его в ярко освещенное знакомыми ему светлячками помещение.
   - Суд? - переспросил ее недоумевающий, зачем это понадобился владыке тартара, у которого было не так уж и много подданных, еще какой-то там суд Костусь.
   И, не дожидаясь ее ответа, окинул внимательным взглядом понуро стоящих напротив полулежащих в мягких удобных крестах сосредоточенно мрачных судей понурых женщин и мужчин.
   - Наших судей ни в коем случае отвлекать нельзя, - предупредив его очередной вопрос, тихо шепнула Гекада, - на земле все время, что-то происходит и случается, и они обязаны все это оценить и осудить. Если они это не сделают, то существующая сейчас на земле жизнь может, заглохнув, вообще прекратить свое дальнейшее существование.
   - Так они судят не этих мужчин и женщин, что стоят перед ними, а то, что происходит на земле? - переспросил все еще не понимающий, зачем это понадобилась судьям в тартаре анализировать и судить все, что происходит на земле, Костусь.
   - Эти мужчины и женщины вовсе не подсудимые, Костусь, а наши глаза и уши на земле, - пояснила тихонько захихикавшая Гекада. - Раздор, Мятеж, Смирение и Молва обладают способностью мгновенно узнавать обо всем, что происходит в это время на земле. А наши судьи, благодаря их своевременной информации, способны не только правильно оценить складывающуюся на земле ситуацию, но и почти мгновенно ее осудить.
   - Для кого и во имя чего? - хотел переспросить ее уже совсем незнающий, что ему следует думать о таком, по всей видимости, совершенно никому не нужном суде, Костусь, но передумал и только с не присущей ему раньше язвительностью отметил для себя. - Что ж, чем бы дитя, как говориться, не тешилось, лишь бы оно не плакало.
   Окинув внимательным взглядом невозмутимо сосредоточенных судей и, найдя в их поведении некоторое несоответствие, Костусь поторопился поделиться зародившимися в нем сомнениями с притихшей Гекадою.
   - Но эти ваши судьи все время между собою о чем-то шепчутся.... Как же они тогда смогут принять хоть какое-нибудь решение по происходящему именно сейчас на земле?
   - Судьи только оценивают складывающуюся на земле ситуацию, - объяснила осветившаяся снисходительною ухмылкою Гекада, - а решение принимает главный судья Случай, который неотлучно находится при моем батюшке.
   - Но на каком, собственно говоря, основании ваш главный судья Случай принимает решение, не имея никакого понятия о том, что именно происходит сейчас на земле? - переспросил Гекаду еще более удивившийся Костусь, и, поймав на себе ее откровенно недоумевающий взгляд, поторопился с объяснениями. - Даже мне самому, находясь вместе с ними в одной комнате, не слышно о чем это ваши судьи шепчутся, а ему-то, находясь в тронном зале твоего батюшки, и подавно....
   - Поверь мне на слово, что наш главный судья Случай все время хорошо их слышит, - оборвала его недовольно засопевшая Гекада. - И прошу тебя впредь не отвлекаться.... Лучше послушай, о чем говорят сейчас наши слуги....
   И вовсе не желающий понапрасну расстраивать свою повелительницу Костусь, благоразумно замолчав, прислушался к негромкому разговору судей со слугами хаоса.
   Приторно ехидный голосочек коварного Раздора рассказывал внимательно слушающим его судьям о самых потайных замыслах и хитросплетениях всего происходящего в это время на земле. Но его все время заглушал своим нетерпеливым басом Мятеж, передающий тоже внимающим ему судьям обо всех превалирующих среди населяющих землю людей настроениях. Его громкий голос тут же прерывался рассудительными возгласами Смирения, которые сразу же порицались строгой и неумолимой Молвою.
   Поначалу Костусь почти не вникал в смысл их говорильни. Но потом, когда вовсе не бесстрастные, а переполненные истинно звучавшими на земле чувствами, голоса слуг владыки тартара Хаоса оторвали его от действительности, то он, слушая их, уже мог представить для себя то или иное происходящее на земле событие. И эти его представления все время становились для него все яснее и яснее, что он со временем стал уже ощущать себя не простым их созерцателем, а как бы их непосредственным участником. А на земле в это время происходило много чего не только радующего слушающего о нем Костуся, но и тревожившего его впечатлительную натуру. Особенно его обеспокоила несчастная судьба царевны Синеглазки и страдания вместе со своим батюшкою из-за нечестивой мачехи и ее дочерей Золушки. Эти рассказанные слугами Хаоса печальные истории до того его впечатлили, что Костусь, если бы его не удерживала возле себя Гекада. тут же помчался бы на поиски главного судьи Случая, чтобы узнать его решение по поводу их дальнейшей судьбы. Рисуя в своем разыгравшимся воображении самые ужасные картины из всего того, что могло в это время с ними происходить, он нервничал и с нетерпением посматривал на стоящую рядом с ним Гекаду. Но та, с интересом вслушиваясь в рассказ об очередной проделке какого-то там мошенника, не видела его пылающего от испытываемого им нетерпения лица. И переступающему с ноги на ногу Костусю больше уже ничего не оставалось делать, кроме как терпеливо дожидаться, когда его повелительница соизволит обратить на него свое внимание.
   - И какой же он у меня молодец! - в конце концов, вскрикнула не сдержавшаяся Гекада и сама потащила Костуся к верховному судье Случаю, чтобы узнать о продолжении поразившей ее истории.
   Угнаться за нетерпеливою при исполнении своих желаний Гекадою смертному человеку просто невозможно. Но на этот раз она сама старательно сдерживала свою прыть из-за уже прямо бежавшего вслед за нею Костуся. Быстро пробежав по сумрачным коридорам дворца до дверей тронного зала, никогда не признающая для себя никаких формальностей Гекада тут же безо всяких там докладов вошла в него вместе с Костусем. Гордо восседавший на троне владыка тартара Хаос о чем-то оживленно беседовал с царицею Ночью, а стоящий немного поодаль от него безликий Случай то освещался непонятной для остальных радостью, то, вдруг, впадал в грустное настроение, а то и вовсе заливался краскою гнева.
   - Многоуважаемый Случай, ты не забыл о моей просьбе при необходимости оказать моему любимцу всяческое содействие? - тихо проворковала подошедшая к нему Гекада.
   - Как же я мог забыть о твоей просьбе, принцесса!? - воскликнул в притворном негодовании осветившийся доброжелательной улыбкою верховный судья, - и могу тебя прямо сейчас порадовать, что с этим твоим молодцем пока еще все в порядке!
   - А что ты решил насчет царевны Синеглазки и несчастной Золушки? - осмелился потревожить Случая Костусь.
   - Твоя несчастная Золушка только что вышла замуж за принца, а страдающей не по своей вине принцессе Синеглазке предстоит еще много чего испытать....
   - Но почему!? - негодующе выкрикнул перебивший верховного судью Костусь. - Она ведь тоже достойна счастья....
   - Так уж распорядился его величество Случай, - равнодушно буркнул верховный судья и снова забился в очередном приступе негодования.
   - А я вот думаю и гадаю, это из-за кого же я сегодня не смог насладиться муками, наконец-то, попавшего за свое мошенничество в переделку твоего, принцесса, молодца, - недовольно проворчал находящийся неподалеку от них ответственный за неотвратимость наказания живущих неправедной жизнью людей бог жестокости Демаргоген.
   - Ничего страшного, мой дорогой друг, ты в любом случае в накладе не останешься, - негромко проговорила отмахнувшаяся от него рукою Гекада. - Потом, когда он мне наскучит, ты сумеешь вознаградить себя за это небольшое одолжение сторицею....
   - Только бы мне дождаться этого часа, принцесса, - добродушно буркнул ей в ответ ехидно ухмыльнувшийся Демаргоген. - Я тогда даже и сомневаться не стану, что по этому мошеннику уже давно виселица плачет.
   Удовлетворивший свое любопытство Демаргоген, окончательно утратив свой интерес к принцессе Гекаде, отошел в сторону и тут же набросился с упреками на приблизившуюся к нему женщину.
   - Женщина, - повторил про себя в замешательстве Костусь и тут же добавил. - Если она и женщина, то уж точно не человеческой породы.... Ее сотворил не Господь бог.... Я не сомневаюсь, что к ее появлению в земном мире непременно приложил свою руку мой приемный отец....
   И здесь уже Костусь вряд ли согрешил против правды, потому что нельзя было без содрогания смотреть на ее прекрасное личико с уродующим его непомерно большим ртом. А венчающие ее стройные ножки ослиные копытца обязательно ввели бы встретившегося ей человека в смертный ужас. Даже уже повидавший немало адских чудовищ Костусь, и тот при виде нее забился в холодном поту от пробравшего его до костей страха.
   - Это сама Эмпуза - коварная вампирица, - пояснила заметившая его невольный испуг Гекада.
   - И чем же только она провинилось перед грозным до неумолимости богом жестокости Демаргогеном? - поинтересовался впервые увидевший эту знаменитую и в аду вампирицу Костусь.
   - Наверное, как всегда, перепутала и сожрала не того ребенка, которого ей было разрешено съесть, - равнодушно буркнула Гекада и, предупредив, что завтра она уже сама будет ждать от Костуся развлечений, убежала.
   Поочередно поджимая то правую, а то левую ногу, Батян неподвижно застыл на самом излюбленном месте охоты в ожидании, когда выскочит к нему хоть какая-нибудь глупая лягушка или зашуршит поблизости от него гадюка. Он уже долго стоял так, прикрыв свои усталые глаза полусонными веками и низко опустив к воде свою задумчивую голову. Батян был уже в том самом возрасте, когда живое существо уже больше не грезит о будущем, когда наступление очередных дней рождения уже больше его не радуют, а только навеивают на него беспросветную тоску и грусть по невозвратимо утраченной молодости.
   - Эх, молодость, молодость и почему же ты так быстротечна?..... Не успеешь еще в этой жизни оглянуться, как на тебя уже наступает эта безрадостно унылая, называемая старостью, пора, - с тяжелым вздохом пробубнил про себя Батян. - И почему это только наш всемилостивейший Господь не лишил хотя бы нас, птиц, этой всегда беспросветной в нашей жизни поры? Люди тоже, как и мы, стареют и умирают, но они еще могут надеяться на помощь и поддержку в старости от своих выросших детей, а нам, птицам, кроме мольбы о скорой смерти, больше уже не на кого надеется....
   Недовольно покачав головою, опечаленный Батян по примеру всех остальных живущих на этом белом свете стариков, пожелав, хотя бы на время, забыться обо всем, поторопился погрузиться в воспоминание об уже прожитых им годах.
   - Что толку понапрасну расстраивать самого себе, постоянно думая о своем безрадостном будущем, - мудро рассудил про себя Батян. - Не лучше ли мне будет немного порадоваться воспоминаниями о веселых и беззаботных днях своей молодости.
   И с головою погрузившийся в воспоминания о самых первых днях своего пребывания в родительском гнезде Батян не мог не припомнить сказанные тогда ему мудрые слова отца.
   - Помни, сын, - назидательно приговаривал ему тогда отец, - что жизнь есть зло, которое следует по возможности избегать, но не смертью.
   - С ума уже тронулся, мой старик, - простительно хмыкал про себя не смевший перечить отцу Батян. - И пусть наша птичья жизнь на земле далеко не мед, но все же, даже одно ее ощущение приносит нам немало радостного удовлетворения.
   Однако, несмотря на всю свою мудрость, отец Батяна все же умудрился породить его незадолго до своей смерти. Он ушел из так нелюбимой им жизни, оставив Батяна в неведении, а как же можно избежать этой ставшей сейчас и для него самого слишком уж тягостной жизни, если не смертью. Сейчас-то он уже выслушал бы своего батюшку внимательно и с пониманием, а тогда..... А тогда он только посмеивался про себя над старческими причудами отца и радовался своей молодости и своей казавшейся ему тогда переполненной самыми радужными надеждами только что начинающейся у него жизни. А, радуясь, он торопил уходящее от него безвозвратно время нетерпеливо при этом, дожидаясь, когда же он, наконец-то, станет сильным и самостоятельным, когда же он сможет освободиться от уже ставшей для него нестерпимой опеки отца и от его глупых старческих поучений. Ведь, совсем недаром умные люди приговаривают, что трижды дурак тот, кто внушает молодым старческие мысли. Пусть молодость и старость это всего лишь только этапы жизни каждого человека на земле, но они друг с дружкою просто несовместимы. И какими бы мудрыми и рассудительными не казались бы для уже проживших большую часть своей жизни стариков их слова, молодые никогда не смогут их понять и никогда с ними до конца не согласятся. Они, ведь, как в свое время поучающие их сейчас старики, тоже стремятся все вокруг себе перестроить и изменить до неузнаваемости. У молодых всегда было и всегда будет именно свое видение о дальнейшей на земле своей жизни. И они тоже, как в свое время их отцы и деды, пытаются наладить свою собственную жизнь согласно присущим именно им воззрениям на нее. Так что, никто не должен не то, что настаивать, но и хотя бы пытаться примирить только что начинающую свою жизнь молодость с доживающей ее старостью. И, тем более, грешно и преступно внушать и требовать от молодости хладнокровной старческой мудрости, а от старости молодого задора и безумия страстей. Ибо, как те, так и другие, на такое уже или еще просто неспособны. Но молодость и старость обязаны хоть как-то уживаться друг с дружкою, пусть даже и на основе взаимных уступок и снисхождению, как к старческой ворчливости, так и к безумному непостоянству в своих делах и поступках молодости. На основе взаимопонимания, пусть и присущих для всех живущих на земле людей основных особенностей их молодости и старости, но безо всякого на то сомнения в корне рознящих их между собою отличий. Иначе, если между молодостью и старостью не сложится подобного снисходительно простительного друг к дружке взаимопонимания, то тогда уж жизнь на земле для тех и других осложниться до невозможности совместного проживания. И в таком случае на земле уже больше никому не будет позволено построить для себя и для других основанной на справедливости человеческих взаимоотношений, так называемой, божеской людской жизни. Ибо только одна молодость, а не старость, способна построить не только для себя, но и для самой старости, жизнь воистину прекрасную и чудесную. Ибо только одна мудрая хладнокровная старость может указать молодости, как надо и следует бороться за восстановление и поддержания по всей земле Великого Покоя, который всегда ограждает живущего на земле человека от страданий непременно следующего, после его нарушения, Великого Греха. А во имя этого Великого Покоя нам, людям, следует всегда знать и помнить простую житейскую истину, что все в нашей земной жизни находится в тесной взаимосвязи и просто не может друг без друга существовать.
   - Так то, оно так, - недовольно буркнул погруженный в свои воспоминания Батян.
   И, чтобы уже окончательно отключиться от так сильно огорчающей его сейчас старости, перенесся в своих мыслях к самому первому дню своего прилета в деревню Незнакомовку. Да, и как же он мог забыть об этом дне, если именно этот день и был, пожалуй, самым знаменательным событием во всей его жизни. Свой первый день в этой деревне он всегда держал в своей уже успевшей забыть о многом памяти до того отчетливо ясно, как будто все это произошло с ним еще только вчера.
   Молодая чета аистов с громким клекотом закружила над деревнею, оповещая мужиков и баб, что они решили поселиться рядом с ними. Так уж у аистов заведено издавна, что как только молодой аистенок начинает охотиться самостоятельно, он тут же начинает присматривать для себя подружку, чтобы потом вместе с нею, оставив родительское гнезда, лететь на поиски пристанища, на поиски свободных охотничьих угодий. И эти, порою слишком уж долгие, поиски места своего постоянного проживания никогда не бывают для только что начинающих свою семейную жизнь аистов до невозможности тягостно утомительными. Они в это время переполнившись самыми радужными надеждами на дальнейшую совместную жизнь все летят и летят над казавшейся им с высоты полета бескрайней землею до тех пор, пока не найдут на ней для себя не только свободное, но и с богатыми охотничьими угодьями, место. И вот во встретившейся им на пути деревне тогда еще молодой сильный Батян, не увидев ни одного намека на присутствие соперников, радостно поприветствовал своих новых хозяев и соседей. Батян не оговорился: именно соседей.... Потому что каждому аистенку с самого раннего детства хорошо известно о том, что их общий предок был когда-то человеком, а раз так, то дом, возле которого он поселился, считается для него хозяйским домом, а все остальные деревенские избы просто соседскими дамами. Батян не только сам непоколебимо во всем этом уверен, но и не сомневается, что об этом прекрасно осведомлены и сами люди. Иначе, зачем эти люди не только радуются прилету к ним аистов, но и всегда с таким превеликим удовольствием предоставляют им место для гнезда рядом со своим жилищем. Но все же, если хоть кто-нибудь из живущих на земле людей умудрился об этом позабыть, то Батян не полениться рассказать подобным беспамятным об этой грустной и очень даже поучительной не только для самих аистов истории. Он поведает им самую истинную правду, как не выполнивший поручение Господа бога человек был превращен за свою непростительную перед Ним оплошность в аиста.
   Сотворивший наш земной мир Творец еще долго не мог удовлетвориться Своим творением. Обозревая покрывшуюся густыми первобытными лесами нашу землю, Он вознамерился наполнить их всевозможными радующими Его глаза и уши обитателями, то есть вдохнуть в эти раскинувшийся по всей земле бескрайние леса жизнь. Но творить живое, в отличие от не требующего к себе постоянного внимания мертвого, не такое уж простое дело даже и для всемогущих в этом мире владык. При каждом очередном творении Творцу уже приходится учитывать не только время от времени возникающие у Него сиюминутные порывы на подобное творчество, но и самую благоприятную для задуманного Им живого среду обитания, а, главное, чем же оно будет впоследствии поддерживать в себе подаренную ему высшими силами жизнь. Ибо творить живое только для того, чтобы оно по истечению короткого времени прекратило свое существование не только бессмысленное, но и самое, что ни есть, неблагодарное дело. В таком деле решившемуся на подобное творение Творцу приходится много чего соизмерять и сопоставлять друг другу. Так и сотворивший для наполнения земных лесов превеликое множество животных, птиц и насекомых Творец не стразу начал выпускать их на волю, а, еще подолгу рассматривая каждое свое творение, оценивал его внешнюю привлекательность и возможную пользу для окружающего мира. А тех из своих новых творений, кто Ему по каким-то Его соображениям не подошел или не понравился, складывал в стоящий рядом с ним мешок. Нет, у Творца даже и мысли не возникало, что Он может просто так безо всяких на то оснований их уничтожать. Он, как всем нам об этом доподлинно известно, просто не способный на подобное злодейство, а поэтому думал при этом несколько иначе живущих в это время на земле людей.
   - Этих забракованных Мною для поселения в новом мире тварей мне будет лучше всего сбросить потом в бездну, и пусть они там себе живут, как знают, - размышлял про себя Творец, отпуская понравившихся ему живых тварей на землю.
   И так Он в нелегких для себя раздумьях, что из только что сотворенного Им живого будет полезно для Его нового мира, а что нет, почувствовал самого себя в конце этой для Него просто изнурительной работы до того усталым, что решился поручить выбросить не подошедших Ему тварей в бездну человеку.
   Дело уже шло к вечеру, и молча кивнувший в знак своего согласия человек взвалил мешок себе на спину и заторопился к бездне. До этой, будь она неладная, бездны ему шагать и шагать, а жена строго-настрого наказала мужику, чтобы уже к ночи он обязательно был дома. И мужик, сгибаясь под непосильною ношею в три погибели и не позволяя себе ни минутного отдыха, все нес и нес этот всученный ему самим Господом богом мешок, пока не дотащил его до бездны. Вздохнувший с облегчением мужик скинул этот злосчастный мешок со своих плеч и, желая привести свое участившееся дыхание в порядок и хотя бы немного отдохнуть, присел возле него.
   - Нет, что ни говори, а я, несмотря на то, что этот мешок был очень тяжелым, все-таки стравился с поручением Господа, - с явным удовлетворением пробубнил осветившийся довольной ухмылкою мужик. - Вот расскажу об этом своей женушке, но она, все равно, не поверит, что у нее муж такой сильный и выносливый.... Нет, я, пожалуй, не стану ей ничего рассказывать, - оборвал самого себя вспомнивший о предупреждении Господа не развязывать мешок мужик. - А то она, еще чего доброго, потом доведет меня, бедного, до умопомрачения расспросами, а что же в этом мешке находилось. И от чего только этот созданный Господом богом земной мир так неблагодарен к нам, людям? Тащишь этот мешок через силу.... Стараешься изо всех своих сил как можно лучше исполнить поручение Господа, а благодарностей за все мои труды ждать не от кого, - недовольно забубнил вслух не знающий, как ему следует в этом случае поступить, мужик.
   И, действительно, какая же корысть мужику от работы, если он впоследствии не сможет похвастаться перед женою своей силою и выносливостью. От острого осознания подобной к нему несправедливости мужику стало до того обидно, что он, несмотря на подгоняющие его темнеющие небеса, все сидел и сидел возле мешка, не решаясь ни развязать его и, тем более, сбрасывать его в бездну.
   - Утро вечера мудренее, - смущенно проговорил с наступлением ночи мужик и, примостившись возле росшего неподалеку кустика, забылся в тревожном сне, а чуть свет он снова был на ногах. - Так и сделаю, - недовольно буркнул он, подтверждая принятое им ночью решение. - Подтащив мешок к самому краешку бездны, развяжу его и стазу же столкну вниз.
   И он, больше уже не терзаясь никакими сомнениями, подтащил мешок на самый край мировой бездны и развязал его. Не желающие попадать в бездну переполняющие мешок гады с такой яростью зашипели на опростоволосившегося мужика, что напуганный ими до смерти мужик тут же поторопился отскочить в сторону. Не придерживаемый им мешок под напором торопящихся его оставить гадов, пошатнувшись, упал в бездну, но немало ползучих тварей все же сумело, выбравшись из него, остаться на земле.
   - Что же я, дурак, наделал! - вскричал опомнившийся мужик и начал, торопливо подхватывая руками расползающихся гадов, бросать их в бездну.
   За этим делом и застал его вышедший полюбоваться на недавно сотворенный Им земной мир Творец.
   - Так-то ты, неблагодарный, исполняешь поручения своего Господа! - негодующе выкрикнул с небес рассерженный Творец и, оборотив оплошавшего мужика вместе с его женою в аистов, повелел им и дальше собирать выпушенных из мешка гадов.
   Поначалу оплошавший мужик и его баба, страстно желая снова возвратить себе человеческий облик, охотились на не попавших в мировую бездну тварей днем и ночью. Но на их беду эти выскочившие из мешка гады, прижившись на земле, начали так быстро размножаться, что уже не только эти самые первые на земле аисты, но и даже многие поколения их потомков, все еще не могут исправить оплошность своего прародителя.
   Выскочившие на их громкий клекот из изб мужики и бабы приветливо замахали подлетевшим аистам руками. И тут же торопливо потащили на соломенные крыши своих неказистых изб старые колеса от телег, приглашая тем самым оказавшим им честь аистам поселиться рядом с ними. Оказавшиеся желанными для проживающих в этой деревне людей гостями аисты не торопились оказывать хоть кому-либо из них предпочтение. А, еще немного покружив над взбудораженною их прилетом деревнею, полетели к ближайшему болоту, заставляя сбившихся в шумную говорливую толпу мужиков и баб еще долго спорить и гадать: возвратятся ли они еще к ним или нарушившие их покой аисты погнушались их приглашением поселиться рядом с ними. Однако наглядно убедившиеся, что прилегающее к деревне болото кишмя кишит излюбленными ими лягушками и гадюками, аисты не думали отказываться от подобного изобилия. Ближе к вечеру они с наполненными до отвала изголодавшимися за долгую дорогу желудками, снова прилетев в деревню, чинно уселись на росшем возле околицы деревни тополе, на вершине которого уже давно было укреплено предусмотрительными мужиками старое колесо. Так они, никого не обидев, стали не только собственностью всей вздохнувшей при этом с облегчением деревни, но и обзавелись богатыми охотничьими угодьями.
   И о чем только думал и мечтал Батян в самые первые дни их жизни в деревне Незнакомовке!? Да, о чем угодно, но только не о том, что жизнь есть зло, что его молодость и счастье быстротечно, что со временем может наступить для него и такая пора, когда он уже будет тяготиться своей жизнью. Да, и как же он мог думать об этом тогда, если всегда сопутствующие молодости радужные надежды на скорое для него счастье уже просто распирали ему грудь, если еще была тогда рядом с ним его подруга! Его собственное будущее ему тогда грезилось только безоблачно счастливым. А о возможной безрадостной старости в его тогда кружившейся от испытываемого им при этом блаженства голове не промелькнуло ни одной мысли. Батян в то время еще просто не мог представить себе самого себя таким дряхлым и беспомощным, как сейчас. Он в то время был до того перенасыщен жаждою своей новой жизни, что не замечал, а, если бы и заметил, то, вряд ли, смог бы до конца осознать для себя, что уже тогда рядом с ним существовало наряду с блаженной радостью и нестерпимая боль от мучительных страданий состарившихся живых существ. Чужие раны не болят, а чужое горе легко переносимое. И разве мог он тогда представить для себя нынешнюю весну, когда, потеряв вскоре, после вылупившихся из яиц детишек, свою подругу, он уже совсем старый и немощный с трудом обеспечивает их едою. Только сейчас он уже начинает понимать сказанное ему своим отцом, и только сейчас у него уже начинаются появляться мысли, что его детям лучше было и вовсе не вылупливаться из яиц. Батян вполне искренне не желал им подобной, как сейчас у него, старости, но в тоже время ясно для себя осознавал, что она и для них неизбежно наступит, что придет время, когда и его дети тоже, начнут тяготиться своей немощной дряхлой старостью. И разве легко осознавать подобную печальную будущность для своих детей любящему отцовскому сердцу! Острое осознание им неизбежности подобной будущности для всех безо всякого на то исключения народившихся на этот белый свет живых тварей не помогало Батяну справляться со своими родительскими обязанностями. И ничто из всего, что его окружало, не хотело или просто не желало подсказывать печальному Батяну, как ему следует в этом случае поступить. Но и уморить своих детей голодною смертью он тоже не мог.
   - Избегай жизни зло, но не смертью, - неустанно повторял он отцовское поучение, но вот чем ее избегать другим, он не знал. - А, может, они сами обо всем догадаются? - тешил он себя заведомо несбыточной надеждою, успокаивая свое переживающее за своих детей родительское сердце. - Может, они научатся всему этому у людей? И моих детей минет подобная, как сейчас у меня, немощная дряхлая старость....
   Батян всегда был уверен, что у живущих рядом с ним людей есть на этот уже вконец измучивший его вопрос ответ, хотя, пусть даже и иногда, он эту свою уверенность подвергал некоторым сомнениям. И словно в подтверждение беспокоивших его в последнее время мыслей разнеслась по всем окрестностям песня возвращающихся с жатвы в деревню парней и девушек:
   - Молодость, ты, молодость,
   Преблагая молодость,
   Чем же тебя, молодость,
   При молодости вспомнить,
   При старости вздохнуть.
   - Вот-вот, - отметил про себя тяжело вздохнувший Батян, - и у людей тоже насчет своей старости одни сомнения. Я не думаю, что им может быть известно, как следует избегать жизни зло? А если и знают, то, вряд ли, сумеют использовать это свое знание в жизни. Иначе, зачем им понадобилось делить все проживаемое ими время: на заведомо приносящее им одни только страдания и беды лихолетье и благоприятствующее для их жизни время. Если этих людей послушать, то можно увериться, что желанное и для них тоже счастье им приносит один только день, да и то не каждый. Взять хотя бы се