Галимов Брячеслав Иванович: другие произведения.

Spoudogeloion. История Европы в романах

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Что такое "Spoudogeloion"? Это стиль изложения, придуманный ещё древнегреческими киниками (они же циники). "Spoudogeloion" означает "серьёзно-смешное", киники любили рассуждать в таком стиле о всякой всячине - от высоких материй до обыденных вещей. Автор данного произведения тоже пошёл по этому проторенному пути: он смешал в одну кучу множество разных предметов, привязал своё изложение к определённым периодам европейской истории, придал ему форму исторических романов, - так появилась на свет данная книга. В ней идет речь о большой эпохе в развитии Европы от первого Крестового похода до позднего Возрождения.


  
  
   Брячеслав Галимов

Spoudogeloion. История Европы в романах

  
   Искусство - ложь, но оно помогает понять правду.
   П. Пикассо.

Введение

  
   Что такое "Spoudogeloion"? Это стиль изложения, придуманный ещё древнегреческими киниками (они же циники). "Spoudogeloion" означает "серьёзно-смешное", киники любили рассуждать в таком стиле о всякой всячине - от высоких материй до обыденных вещей. Автор данного произведения тоже пошёл по этому проторенному пути: он смешал в одну кучу множество разных предметов, привязал своё изложение к определённым периодам европейской истории, придал ему форму исторических романов, - так появилась на свет данная книга.
   Во избежание недоразумений автор хочет предостеречь читателей, чтобы они не искали точного соответствия между событиями, описанными в этих произведениях, и событиями, реально происходившими в истории. Точно так же не следует ломать голову, а похожи или нет персонажи этой книги на своих исторических прототипов? Есть много других достойных книг, где свято соблюдается историческая правда, "Spoudogeloion" не из их числа.
   Зачем же тогда, спросят автора, он привязал свои творения к истории Европы? Оттого что европейская история настолько многообразная, она так глубока и широка, что в её рамках можно рассуждать обо всём на свете. К тому же, она настолько красочная и увлекательная, что автору доставляло подлинное удовольствие писать о ней. В своём роде это была захватывающая игра, ибо что такое творчество, как не игра?
  

Последний рыцарь

От издателя

  
   Подлинник этого произведения не сохранился, до нас дошел только его поздний, переработанный вариант. На форзаце есть надпись: "М.Б. привёл орфографию и синтаксис повествования в соответствие с современными языковыми нормами, а также придал ему литературную форму". Кроме того, там же находится тщательная выполненная копия древнего автографа: "Фредегариус, инок аббатства Клюни, записал [эту] историю для потомков и во славу Господа...".
   Установлено, что меньше всего подверглись переработке пролог и заключительная часть произведения, но остальные главы были существенно переделаны. По мнению специалистов, образ главного героя также изменился: реальный исторический персонаж подается в определенной литературной интерпретации. В таком виде мы представляем эту повесть читателям.
  

Пролог

   (В начале текста пропущено несколько абзацев) ...со времени пришествия Спасителя; достаточный срок, чтобы люди вняли заветам Его и очистили души свои, - но они не вняли и продолжали жить в скверне и в грехе. И Бог наказал людей: мир рушился, и не было спасения. Ураганы, наводнения, внезапные холода и жестокие засухи, неурожаи, голод и болезни стали привычными явлениями, - и смерть тысяч людей уже не внушала ужаса. Нищих было больше, чем обеспеченных, бездомных - больше, чем имеющих кров над головой; честные люди почти перевелись, зато расплодились обманщики и мошенники, а разбой сделался обычным делом.
   Вера терпела поругание, христиане сделались жертвами злых сарацинов, которые чинили им притеснения. Центр мира христианского, столп сияющий - Святая земля была под властью сарацинов, церкви и монастыри влачили там жалкое существование, а многие были уничтожены: даже величайшая святыня - Храм Гроба Господня не избежал разрушения.
   Монах Петр, пустынный житель, ходил тогда с паломничеством в Святую землю и после рассказывал о таком разорении христианских общин, о таких издевательствах над ними сарацинов, что у всех, кто слушал его, кровь вскипала от возмущения. Сам Спаситель явился мне во сне, говорил Петр, и предписал поход против иноверцев: пусть же внемлют этому призыву владыка-папа нашей церкви, короли и князья христианских стран.
   В рубище, без обуви, с непокрытой головой, шел Петр по городам и весям, проповедуя о походе для освобождения христиан и Гроба Господня. Люди, тронутые красноречием Петра, принимали его за святого; народ окружал его толпами, приносил ему дары и прославлял его. Всё, что он говорил и делал, обнаруживало в нём божественную благодать, и все признавали его власть: в Риме святейший папа смиренно и радостно выслушал воззвание Петра, благословил его на проповедь и обещал свое ревностное содействие.
   Многие страны прошел Петр, призывая к борьбе за Спасителя, - и вот уже поднялись и князья, и рыцари, и простые люди на освобождение Гроба Господня. На пределах Галлии торжествовался тогда великий собор, на котором присутствовал папа; был же этот собор знаменит большим стечением христиан, которых было так много, что не было здания, стены которого могли бы вместить в себе всех присутствующих.
   На широкой площади обратился папа к христианам:
   "Верующие во Христа! Я хочу вам поведать, какая ваша крайность заставила меня стать пред вами... От пределов Иерусалима и из города Константинополя к нам пришла весть, что народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье, сердце и ум которого не верит в Господа, напал на земли тех христиан, опустошив их мечами, грабежом и огнём, а жителей отвел к себе в плен или умертвил; церкви же божии или срыл до основания, или обратил на свое богослужение...
   Кому же может предстоять труд отомстить за то и исхитить из их рук награбленное, как не вам! К вам должна взывать святая гробница Спасителя и Господа нашего, которою владеют нечестные народы.
   Нынче вы друг друга кусаете и пожираете, ведёте войны и наносите смертельные раны. Теперь же может прекратиться ваша ненависть, смолкнет вражда, стихнут войны и задремлет междоусобие.
   Предпримите же путь к Гробу Святому; исторгните ту землю у нечестного народа и подчините ее себе!"
   И когда Папа говорил всё это и многое другое в этом роде, все присутствовавшие были до того проникнуты одною мыслью, что в един голос воскликнули: "Так хочет Бог, так хочет Бог!". Многие тут же нашили себе красные кресты на одежду в ознаменование себя воинами Христа, - так начался поход в Святую землю.
   Первыми, не дожидаясь рыцарского войска, выступили простые люди во главе с Петром. Но судьба их была жестока: едва они достигли Азии, как сарацины набросились на них, как дикие звери, и спастись удалось лишь малому числу. Но напрасно торжествовали сарацины, напрасно радовались они своей скороспелой победе - следом шли хорошо вооруженные, закованные в латы лучшие воины христианского мира, готовые драться не на жизнь, а на смерть с врагами Спасителя.
   Одна за другой сдавались сарацинские твердыни, и вот перед глазами рыцарей открылся святой город Иерусалим. Мощно укрепили его враги веры Христовой, и казалось никакими силами нельзя взять его, а тем более такими малыми, которые были у христианских воинов. Между тем, и в осаде они стоять долго не могли, так как голодали и были доведены до такой мучительной жажды, что никто не мог и за денарий получить воды в достаточном количестве, чтобы утолить свою жажду.
   Но было видение одному из монахов: явился к нему епископ Адемар, вдохновлявший воинство Христово своими горячими проповедями и скончавшийся за год до того. Адемар повелел воинам устроить Бога ради крестное шествие вокруг укреплений Иерусалима, усердно молиться, творить милостыню и соблюдать пост, - и тогда на девятый день Иерусалим падет.
   А перед самим штурмом было и еще одно чудесное видение: разверзлись небеса и показался в них пресветлый облик Сына Божьего, и грянул голос, преисполненный чудесной силою: "Се град мой и бысть ему моим!". Встали рыцари на колени, - все как один, - и вознесли молитву, а после пошли на штурм, не боясь смерти, не обращая внимания на раны и увечья. Не выдержали нечестивые сарацины! Пал город Иерусалим перед неистовым, священным напором воинов Христа; сбылось пророчество - вернулись христианские святыни к тем, кому должны были принадлежать по праву. Богу это было угодно и во имя милосердия своего он простил людей и даровал им еще тысячу лет земного существования.
   Мир и благолепие воцарились на Святой земле, славные христианские государства были созданы здесь. Одни из рыцарей остались жить возле возвращенных святынь, другие вернулись домой со славой, почестями и богатством.
   С тех пор прошли многие года; и вот мне, смиренному иноку Фредегариусу, было сказано от братии, чтобы нашел я последнего рыцаря великого похода и записал его рассказы. Достопочтенный отец Бернард из Клерво просил нас о том же, ибо он покровительствует истинному рыцарству и хочет больше знать о нём.
   Помолившись Господу, я отправился в путь и, по воле Божьей, разыскал последнего рыцаря великого похода на Святую землю.
  

Часть 1. Разговор Фредегариуса с крестьянином. Заколдованный замок. Страшные истории об этом месте

   - Святой отец, не ходите туда, послушайте моего совета! Это место проклятое, злое, нечистое, и живет там старый колдун, связанный с самим дьяволом. Не ходите туда святой отец, а не то попадете в беду! - говорил здоровый краснощёкий крестьянин бледному и худому монаху, спрашивающему у него дорогу.
   - Бороться с дьяволом - моя обязанность, - возразил монах. - Но мне думается, что ты ошибаешься, сын мой. Человек, которого ты назвал старым колдуном, много подвигов совершил во славу Христа. Да и так ли уж страшно место, где он живёт?
   - О, святой отец, если бы вы пожили в наших краях, вы бы поняли, что я прав! - воскликнул крестьянин. - Замок, куда вы направляетесь, был построен в незапамятные времена не иначе, как сатаной. Да это и не замок, а просто высокая башня с двором, окружённым стенами, - а стоит она прямо в море, среди скал, и никак нельзя к ней добраться: ни по воде, ни по суше. Как же её, спрашивается, строили? Как возили камень и всё остальное, необходимое для строительства; как оградили постройку от моря, часто бурного? Не знаете? Вот и я не знаю, и никто не знает этого.
   - Но нынешний хозяин как-то добрался до этой башни?
   - По воздуху, по дну моря, или чёрт его ведает, каким способом! - горячо вскричал крестьянин. - И чем он там живет, что ест, что пьет, - тоже дьявол его знает, простите, святой отец! Говорю вам, обычному человеку там не прожить. А если вспомнить все странные вещи, которые случаются возле этой проклятой башни...
   - Так там и странные вещи случаются? - поддержал монах разговор, видя, что крестьянину очень хочется потолковать об этом.
   - Ещё какие, святой отец, - загадочно произнес он. - Если вы желаете послушать, я вам много чего порассказать могу.
   - Рассказывай, сын мой, я никуда не тороплюсь.
   - Вот как раз насчёт борьбы с дьяволом: как вы, например, объясните такую штуку. Случается, что море расступается перед проклятой башней и тогда с берега можно пройти туда по колено в воде. Но горе вам, если вы замешкаетесь: после означенного часа морские волны с рёвом вернутся обратно и вы погибнете в их пучине!
   - А, так значит, путь существует!
   - Ну, если вам, святой отец, угодно называть это путём, называйте. Но я бы сказал, что это ловушка дьявола, - недовольно проворчал крестьянин. - Однако мало того, что волны уходят, как по команде, а потом приходят вновь: из глубины морской в тот же час поднимаются рыцари в блестящих доспехах, а следом плывут девы с рыбьими хвостами, прекрасные на лицо, с огромными зелеными глазами и роскошными рыжими волосами - русалки, проще сказать. Русалки поют дивные песни - и такими нежными, призывными голосами, что человек, который услышит это пение, считай, пропал! Если он не побежит на русалочий зов, затоскует навеки.
   Не верите? Мой кум как-то вечером услыхал пение русалок, когда развешивал рыбацкие сети на берегу, - и что вы думаете? Обезумел и полез прямо в море; хорошо, что рядом был другой наш кум, а он совсем глухой, не слышит даже грома небесного. Зато зрение у него хорошее и силой Бог не обидел: увидел, что кум топиться пошел, догнал его, скрутил и вытащил из воды. А уж как тот рвался к русалкам, как умолял отпустить его, - ну, да глухого мольбами не тронешь: не выпустил безумного и тем спас ему жизнь. Да только с той поры первый кум стал мрачнее ноябрьского дня, а на жену вовсе внимания не обращает, хотя она у него бабёнка дородная, в теле, всё при ней, - а уж голосистая, куда там русалкам!
   - Свят, свят, свят! - перекрестился монах, скрывая невольную улыбку. - А что же рыцари? Зачем они выходят из моря?
   - Башню сторожить, зачем же еще? - не моргнув глазом, ответил крестьянин. - Обходят её дозором и следят, чтобы никто в неё не проник. Старший у них ростом выше колокольни, а борода у него такая длинная, что он обматывает ее вокруг пояса двенадцать раз. У нас в деревне живёт старый-престарый дед, который тоже никогда свою бороду не стриг, но он её обматывает вокруг себя только шесть раз, а старший у рыцарей, говорю вам, целых двенадцать, - вот нечисть какая!.. Понятно теперь, куда вы собрались, святой отец?
   - Да, сын мой, я понял, но всё-таки должен идти. Прошу тебя, укажи мне дорогу.
   - Вы сами стремитесь к своей погибели! - крестьянин от досады бросил шапку на землю. - Ну, так послушайте, что я еще скажу. Как вам заколдованные птицы и говорящая рыба?
   - А есть и такие?
   - Вы будто вчера родились, святой отец! Впрочем, сразу видать, что вы издалека прибыли. Может быть, там, откуда вы пришли, колдовства и в помине нет, - а у нас хоть отбавляй. Боже ты мой, кто только у нас не колдует: поверите ли, даже наш кюре всё время бормочет какие-то заклинания! Каждая баба в деревне - ведьма, а девки-чертовки так и норовят парней заморочить. Но это мелочи, ерунда, а настоящее колдовство идёт от башни. Тот мой кум, который глухой, однажды собственными глазами видел, как на море у замка сел лебедь, встрепенулся, обрызгал себя водой, - и превратился в такую красавицу, что в целом свете не сыщешь. А надо вам заметить, что кум на женщин просто глядеть не мог: он был женат шестнадцать лет и супруга ему досталась, не приведи господи! Шальная баба, прости меня, Симеон-молчальник, за злословие, но в нашей деревне вам об этом любой скажет. Уж как она им помыкала, - кумом, конечно, не Симеоном, - уж сколько он с ней горя познал, сколько от неё вытерпел! Говорят, он и глухим от всего этого сделался: не мог больше слышать, как она его ругает, вот и оглох. В конце концов, она от него ушла, - так наш кюре брак расторгнул, хотя никогда эдакого не делает, и еще прибавил, что когда она попадет в ад, туго там придётся нечистой силе, сам сатана не выдержит этой женщины и сбежит из преисподней.
   Мудрёно ли, что после такой жены кум потерял всякий интерес к бабам, спрашиваю я вас? Но стоило ему увидеть красавицу-лебедь, как он сразу в нее и влюбился, старый пень! После он рассказывал, что отродясь не видывал такой красоты: всем хороша была девка, и лицом, и телом, а шла, что твоя фея, будто бы и не касаясь своими ножками воды и камней. Голоса ее кум не слыхал, понятное дело, но этого и не надо было - глядела она на него ласково, головкой покачивала и ручкой манила, как бы говоря: "Иди ко мне, мой милый, иди!". Пропал бы кум, совсем пропал бы, да чудо его спасло: в это время как раз ударил церковный колокол к обедне; кум очнулся и прочитал молитву, отгоняющую злых духов. В тот же миг красавица превратилась в лебедя, взмыла в небо и улетела.
   - Как же он услышал колокольный звон? - спросил монах. - Ведь твой кум глухой.
   - А-а-а, святой отец, вы-то, кажется, должны понимать, что колокольный звон мы слышим не ушами, а душой! - не растерялся крестьянин. - У кого душа глухая, тот колокола не услышит, а у кого чуткая, тому и слух не нужен.
   - Извини, сын мой, ты прав. А славно ты рассказываешь, хорошо у тебя это получается.
   - Ещё бы! - просиял крестьянин. - Пожили бы вы у нас в деревне, святой отец, много бы чего услышали. Зимние вечера у нас длинные-длинные: собираемся мы у кого-нибудь дома, - и такие истории тут рассказываются, такие тайны открываются, что иным ученым монахам и во сне не приснится. Простите меня, святой отец.
   - Ничего.
   - Так вот, про говорящую рыбу. Селёдка ходит у нашего берега косяками, но по размеру не очень большая, зато есть здесь одна громадная рыбина, рыба-королева, и живет она возле всё той же проклятой башни. Откуда я знаю, спросите вы меня, а я вам отвечу, - никакого секрета здесь нету, - я вам отвечу, что чуть было не поймал эту громадную рыбину, а разговаривал с ней, вот как сейчас с вами. Вышел я, стало быть, в море, забросил сеть, - и с первого раза ничего не поймал. Забросил в другой раз - ничего. Забросил в третий - и тут у меня сеть подёрнуло и потащило, едва на ногах устоял! Держу, однако, крепко, не выпускаю, потихоньку выбираю сеть из воды, а сам чувствую, как в ней что-то большое трепещется, бьётся и норовит вырваться. Ну, да у меня не вырвешься, - полдня провозился, а всё же вытащил эту рыбину! Точнее сказать, вытащил я ее не всю, а только голову и часть спины, потому что вся она в лодку не влезла бы. Ладно, думаю, погоди: до берега я тебя доволоку, а там мужики помогут, - сбегают в деревню за лошадью и уж тогда мы тебя на сушу вытянем... Чего вы улыбаетесь, святой отец?
   - Нет, ничего! Продолжай.
   Крестьянин подозрительно поглядел на монаха.
   - Может быть, вы мне не верите, святой отец? Так я вам могу лодку показать, на которой тогда в море выходил, и сеть, которой эту рыбину поймал. А лучше всего, дослушайте до конца, и сами убедитесь, что я не вру... На чем, бишь, я остановился? Ах да, решил рыбину к берегу тянуть... И вот, только я это подумал, как она молвит мне человеческим голосом: "Не тяни меня на берег, рыбак, отпусти в море. А я тебе за это службу сослужу". Я, признаться, оторопел: раньше я слышал, как рыбы губами чмокают, иногда какие-то слова произносят, но чтобы они гладкую речь вели, да еще службу сослужить предлагали, - такого никогда слышать не приходилось.
   Но я быстро взял себя в руки и спрашиваю рыбу-королеву: "А какую ты, к примеру, можешь мне службу сослужить?". Она отвечает: "Тебе стоит лишь захотеть, и я сделаю тебя богатым купцом, или знатным дворянином, или даже королем". Ох, святой отец, у меня тут сердце дрогнуло, чего скрывать! Заживу теперь, думаю, по-человечески, не всё же мне горе мыкать, да нужду терпеть, пора утешиться в радости и довольствии.
   И как только я подумал, что жить надо по-человечески, пелена с глаз спала, и наваждение прошло. Э, нет, погоди, говорю я себе, ты что же это в купцы решил выйти, или в дворяне, или самим королем заделаться? Да, полно, дурень, куда тебе с суконным рылом в калашный ряд? Хорошо ли, скажем, купцом быть, - над своей мошной трястись? Видел я купцов-то, - они больные все: за грош готовы душу продать, за два гроша - полземли на коленях проползут, за три - мать родную зарежут. А в дворянах что толку? Ходят, хвосты распушив, что твои петухи, а на уме у них пожрать, подраться, да за дамами приударить. А уж королем быть, - спаси нас Бог от такой напасти! Всегда надо ухо востро держать, чтобы тебя не зарезали, не отравили, не придушили, или другим каким способом не лишили жизни. Ведь, верно, святой отец? Чего вы опять улыбаетесь?
   - Ты великий философ, сын мой, - добродушно ответил монах, но крестьянин насупился и пробормотал:
   - Если вам угодно обзываться, - воля ваша. Однако я вам вот что скажу: наш кюре часто с нами беседует о Христе и поэтому Иисус для нас, как родной, - будто он из нашей деревни вышел. Кем был Спаситель? Вы лучше меня знаете - сыном плотника. Апостолы его тоже из простых людей - рыбаки, крестьяне, мастеровые. Павел, правда, был ученый человек, Матвей налоги собирал, но купцов и дворян среди апостолов не было, а уж тем более королей. Это не случайно, святой отец, - нет, не случайно! Богатство, знатность и власть ничего общего с Богом не имеют, - и как верблюду не пройти в игольное ушко, так не войти властным и богатым в Царствие Небесное. Если они, положим, откажутся от своих денег, от своего положения и своей власти - тогда другое дело, тогда милости просим; а если нет - простите великодушно, но не бывать вам на небе, не видать Господа нашего, не вкушать вечного блаженства. "Вы на земле пожили в свое удовольствие? Пожили. Ну, так и хватит, - Бог не для вас, не ему вы служили", - скажет им Христос. И сколько они церквей не построят, сколько вкладов в монастыри не сделают, сколько милостыни не раздадут, - ни на палец к нему не приблизятся. Это уж моё мнение, святой отец. Прав я, или не прав?
   - Сейчас не время это обсуждать, - уклончиво ответил монах. - Но ты не закончил рассказ о говорящей рыбе.
   - Как это так - не закончил? - удивился крестьянин. - На том всё и закончилось: едва я подумал, что не хочу быть ни купцом, ни дворянином, ни королем, как рыбина исчезла, будто её и не было. А то разве стоял бы я сейчас перед вами? С кем вы тогда разговаривали, святой отец? Я бы уже жил теперь в городе в купеческом доме, или в дворянском замке, или в королевском дворце. А моя женка была бы купчихой, или дворянкой, или королевой - вот хлебнул бы я с ней лиха!.. Но вы опять смеётесь, святой отец?
   - Прости, сын мой, - сказал монах. - С тобой очень приятно беседовать, однако ответь, наконец, как мне добраться до башни на острове?
   - Вы всё о своём! Какой вы, право, упрямый, - крестьянин безнадёжно махнул рукой. - Что же, если вам пришла такая охота, отправляйтесь туда - и да поможет вам Бог! Скоро волны схлынут, вы и ступайте себе прямо к этой башне: как обогнёте вон тот мыс, так её увидите. Смотрите, не держите после на меня обиды, - я вас предупредил.
   - Спаси тебя Христос, сын мой! Я пойду.
   - Идите, святой отец, Господь милостив...
  

Часть 2. Первые впечатления от разговора с хозяином замка. Запись воспоминаний о великом походе начинается издалека. Поучительный рассказ об учёном муже, полюбившем юную девушку

  
   Добравшись до стен замка, монах долго стучал в ворота, прежде чем ему открыли. Перед ним стояла девушка и вопросительно смотрела на него.
   - Мир тебе, дочь моя! Я пришёл к хозяину замка, мессиру Роберу, - монах благословил её, но девушка не стала целовать ему руку, а громко закричала:
   - Мессир, к вам явился святой отец Августин! - после чего указала монаху дорогу.
   Изумленно покосившись на девушку, он прошёл во двор. Здесь царил идеальный порядок: мощённая камнем площадь около башни и ведущая к ней дорожка были тщательно выметены, трава на дворе коротко подстрижена, хозяйственные постройки были крыты свежей соломой, а их деревянные стены недавно покрашены. Слуг, между тем, не было видно; тяжелая дверь башни была распахнута настежь, и никто не встречал гостя на пороге.
   Девушка, отворившая ворота, вышла наружу и принялась рвать какие-то цветы на узкой полосе берега, не обращая никакого внимания на монаха, - так что ему ничего другого не оставалось, как самому пойти на поиски хозяина замка. Поднимаясь по крутой лестнице, тускло освещённой одним-единственным факелом, он услышал приятный, чуть хрипловатый баритон:
   - Это вы ко мне пожаловали? Проходите, я рад, давненько мне не приходилось принимать гостей.
   Монах поднял голову и увидел высокую фигуру в дверном проёме второго этажа.
   - Так вот почему Вивьен назвала вас святым Августином, - произнёс хозяин замка, вежливо поклонившись монаху и пропуская его в комнату. - Девочка слышала рассказы об Августине и с тех пор всех монахов величает его именем. Не удивляйтесь - бедное дитя живет в своём мире, полном грёз и фантазий. Люди считают ее безумной, а я полагаю, что ее ум светел и чист; она не ведает греха и порока, не стыдится своих чувств, которые просты и невинны, и никому на свете не желает зла. Нам хорошо живется вместе: я забочусь о ней, а она обо мне, в меру своих сил, мы прекрасно обходимся вдвоем. Я отдыхаю с Вивьен душой, - поверите ли, святой отец, мы даже играемся иногда в её игры, и нам бывает очень весело! - он звонко расхохотался.
   Монах с интересом приглядывался к нему. Мессир Робер был не похож на знатного дворянина, рыцаря и героя крестового похода - если бы монах повстречал его где-нибудь вне стен замка, то решил бы, что перед ним крестьянин-бобыль, в скромном достатке доживающий свои дни. Одежда мессира Робера была опрятной, но без малейшей претензии на роскошь; на нём была мягкая куртка с широкими рукавами, из-под которой виднелась чистая полотняная рубаха, не имевшая ни кружев, ни рюшек, а ноги были обуты в разношенные сапоги из замши. Седая борода Робера забавно торчала на вытянутом подбородке, длинные поредевшие волосы были зачесаны назад и небрежно увенчаны потёртой бархатной шапочкой, - пожалуй, только благородная осанка старика, да умный, цепкий, насмешливый взгляд выдавали человека из высшего сословия, который много познал и много повидал на своём веку.
   - Должно быть, вы наслушались всяческих небылиц обо мне, - уж очень внимательно вы меня разглядываете, - прервал наблюдения монаха мессир Робер. - Если бы я жил в своем замке, как подобает рыцарю, закатывая пиры и устраивая охоты, совершая суд над своими вассалами и воюя с соседями, - то тогда обо мне не сочиняли бы байки. Впрочем, я не сержусь на крестьян; мы с ними отлично ладим, несмотря на то, что они бесконечно твердят о моём колдовстве. Для чего я живу в этой башне на острове, спрашивают они, какими такими делами тут занимаюсь? Как объяснить им, святой отец, что жизнь моя была большой и беспокойной, поэтому к старости мне захотелось тишины и уединения?.. Однако я заболтался, - вот что значит давно не общаться с хорошим собеседником, моя бедная Вивьен не в счёт. Проходите, усаживайтесь в это кресло у камина, вам здесь будет удобно, и разделите со мной трапезу. Вино, ведь, монаху вкушать не грех, - без вина не было бы и причастия, - а из еды для вас найдётся скоромное.
   - Благодарю вас, мессир рыцарь, - отвечал монах, с удовольствием откликнувшись на приглашение гостеприимного хозяина.
   - Меня зовут Робер, что вы, наверное, знаете, а вас, как зовут? Прошу вас, святой отец, объясните мне, кто вы и зачем пришли.
   - Меня зовут Фредегариус. Я из ордена бенедиктинцев.
   - Вот как? - обрадовался Робер. - Я глубоко почитаю ваш орден, святой отец; благодаря нему учение Спасителя засияло новым лучезарным светом. Ваши монастыри и ваши школы - это подлинный кладезь знаний, а какие люди вышли из их стен: достаточно вспомнить Беду Достопочтенного и Алкуина! А ваши библиотеки - сколько там древних рукописей, какие бесценные книги там хранятся! А ваши больницы - скольким страждущим они помогли! Не говорю уже о ваших странноприимных домах; я сам много раз останавливался в них во время своих путешествий. А ваши постройки - какая великолепная, какая совершенная архитектура; какая непревзойдённая живопись! Всё это прославляет Господа лучше, чем прославляют его тысячи священников, порой невежественных, чего скрывать, и не очень-то разбирающихся в Писании... Но я перебил вас, прошу прощения. Продолжайте, отец Фредегариус.
   - Вы опередили мой ответ, мессир рыцарь, - возразил монах. - Я прибыл к вам из аббатства Клюни как раз за тем, чтобы пополнить наш, как вы выразились, кладезь знаний. Нам стало известно, что вы являетесь последним оставшимся в живых участником величайшего похода в Святую землю. Братия поручила мне записать ваши воспоминания об этом подвиге веры, дабы не исчезла благодарная память о нём в будущих поколениях.
   - Как вы красиво изъясняетесь, святой отец. Это вам в монастыре дали такое напутствие? Воспоминания о подвиге... в благодарной памяти... - повторил Робер с непонятной иронией. - А что же, наверное, и впрямь подвиг; наверное, действительно нужны мои воспоминания, чтобы сохранить его в благодарной памяти потомков. По правде сказать, мне и самому приходила в голову эта идея - записать воспоминания - но я слишком ленив для того, чтобы корпеть над рукописью. Я знаком с грамматикой и риторикой, однако использовал их силу только в молодости для сочинения любовных писем, а писать книги - это не для меня... Ладно, давайте запишем то, что я помню, но уговор: я стану рассказывать вам не только о походе, - таким, каким я его увидел, - а обо всём, что ему предшествовало, сопутствовало и было значительного после него в моей жизни. Пусть это повествование будет моей исповедью: я давно не исповедовался, а тут представляется такой удобный случай. Вы согласны, отец Фредегариус, быть моим летописцем и исповедником одновременно?
   - Ради бога, мессир Робер, - с готовностью согласился монах. - Принять исповедь - мой долг, а что касается вашего рассказа, я убеждён, что он будет полезным и поучительным. Я рад, что вы сохранили живой ум, который не смогло ослабить жестокое время.
   - Вы мне льстите, святой отец, - усмехнулся Робер. - Суд времени свершается и надо мною. Это самый страшный суд в мире - страшнее Последнего суда, прости боже! На Последнем суде будут помилованы многие, а у суда времени лишь один приговор - смерть. Мы все уже приговорены к ней, нам просто дана отсрочка - кому-то большая, кому-то меньшая, - и кто-то из нас будет казнён с мучениями, а кто-то умрёт без мук. Я пока не подвергнут жестоким предсмертным пыткам, но уже слышу, как начались приготовления к казни, - и от этого кровь моя холодеет, а мозг отказывается служить. Мои рассуждения могут показаться вам бредом сумасшедшего; не стесняйтесь перебивать меня, задавать вопросы и спорить. Без сомнения, вы читали диалоги Платона, - будем же следовать этой форме, проверенной веками. Вы согласны, отец Фредегариус?
   - Да, мессир, - сказал монах. - Когда вам будет угодно приступить к работе?
   - Когда? Да прямо сейчас, если вы не слишком устали! - воскликнул Робер. - Впереди у нас длинная ночь, а я страдаю бессонницей. Но не будет ли это чересчур жестоко по отношению к вам? Вы проделали большой путь, добираясь сюда.
   - Я нисколько не устал, - возразил отец Фредегариус. - Я монах и привык смирять капризы бренного тела.
   - И всё-таки я прошу вас сначала подкрепиться едой и вином, и обогреться у огня. Не спорьте, пожалуйста! Вы ничего не услышите от меня, пока не отведаете эту вкуснейшую рыбу, запечённую в тесте, эти сочные овощи, зажаренные с грибами, этот пышный пирог с капустой, - и не выпьете стаканчик чудесного вина. Угощайтесь, отец Фредегариус, а потом с божьей помощью примемся за наш труд.

***

   - Итак, приступим, мессир Робер, - сказал монах, утолив голод. Он расстелил на столе пергаментный свиток и приготовился записывать.
   - Приступим, - Робер раскинулся на кресле, скрестил руки на животе и вытянул ноги к камину. - Прежде всего, надо сообщить потомкам, где я родился, в какой семье вырос и как воспитывался, - ведь с этого начинается история каждого человека. Пишете, отец Фредегариус: я родился в Пикардии, в небольшом замке среди густых лесов. Наша местность не знала изобилия, - не то, что на юге, - но Господь дал нам богатые дичью угодья; помимо этого, на полях, расчищенных от леса, можно было выращивать рожь и овес, а на лугах пасти скот. В общем, народ в наших местах с голоду не умирал, - правда, и народу было немного.
   Но какая красота, - какая там была красота! После я видел разные красоты: видел снежные горы, цветущие степи, сказочные оазисы посреди пустыни, похожие на земной рай, - но нигде не встречал такой красоты, как на моей родине. Приходилось ли вам, святой отец, выйти рано утром в сосновый бор, вдохнуть воздух, наполненный запахами хвои, мха и земли; увидеть, как косые лучи восходящего солнца пробиваются сквозь утренний туман и рассыпаются сотнями бликов во влажных кронах деревьев? Слышали вы, как поют птицы, пробуждаясь ото сна, - как их голоса, сначала редкие и неуверенные, сливаются затем в благодарственной песне, славящей новый день и Господа, сотворившего наш прекрасный мир?.. Это лучшие воспоминания моего детства и они до сих пор живут во мне.
   Да, наш край был прекрасен, - а ещё он был населён волшебными существами: в наших местах жили феи, эльфы и гномы. Одна из фей, как мне рассказывала матушка, была моей крёстной и подарила мне на крещение чудесный бальзам, исцеляющий болезни и затягивающий раны. Одной его капли было достаточно, чтобы излечиться: впоследствии он помог мне в Великом походе - я был тяжело ранен, но не только что сама рана, но и рубцы от неё исчезли без следа. Я бы разделся, и вы сами убедились бы, что на моем теле нет ни одного шрама, однако вид моей дряблой плоти вряд ли доставит вам удовольствие...
   Когда я был маленьким, моя крёстная часто захаживала к нам в гости - она жила неподалёку от нашего замка, в маленьком домике на зелёном холме. Матушка говорила, что эта фея была крошечной женщиной с остреньким личиком, смуглой кожей орехового цвета и блестящими глазами. Она питалась цветочной пыльцой и пила утреннюю росу; очень любила танцевать и петь, а в остальное время сидела за тканьем. Ее искусные ручки выткали для меня тонкую сорочку, которая не изнашивалась, росла вместе со мной и защищала тело лучше всякой кольчуги. К сожалению, оставшись без денег, я продал эту сорочку одному торговцу, - но едва она перешла к нему, как тут же превратилась в лохмотья.
   У моей крёстной был сложный характер: она была добросердечна, но очень обидчива. Поссорившись как-то с матушкой, она так разобиделась на неё, что решила навеки покинуть наши края, и предсказала несчастье в семейной жизни, как для моей матери, так и для меня. Её предсказание сбылось, - ведь феи, как вы знаете, являются покровительницами семейного очага и здесь всё в их полной воле. Вот так и получилось, что ни моя мать, ни я не были счастливы в браке.
   Однако пора сказать о моей семье. Она была не очень родовитой и вовсе небогатой; первым в ней рыцарское звание получил мой дед, всю жизнь прослуживший младшим оруженосцем короля. Отца я почти не помню; он редко приезжал в замок, будучи занят на королевской службе, а когда бывал дома, то отправлялся на охоту или пропадал на пирах у соседей. У нас пиры устраивались редко - как по недостатку средств, так и по нежеланию моей матери. Она была женщиной с сильным характером и мой отец, хотя и добивался первенства в семье, как положено мужчине, неизменно должен был отступать.
   Управление нашими небольшими владениями всецело принадлежало матери; занятая делами по хозяйству она обращала на меня мало внимания, несмотря на то что я был её единственным ребенком - все остальные дети умерли при родах или в младенчестве. Матушка препятствовала моему общению со сверстниками и не отпустила меня в пажи к какому-нибудь богатому и знатному синьору, как это должно было бы сделать, - возможно, желая досадить отцу, который пытался направить меня на обычный для человека из нашей среды жизненный путь. Мое воспитание было доверено дяде по материнской линии, безземельному рыцарю, доживавшему свой век у нас в замке. Отлично владея оружием и в совершенстве постигнув искусство боя, дядя преподавал мне эти науки, а в остальном предоставил полную свободу, не ограничивая меня строгими правилами, не стесняя лишними запретами и не считая нужным наказывать за провинности.
   Он не умел читать и писать, однако зачем-то настоял на том, чтобы ко мне для обучения грамоте приходил послушник из соседнего монастыря. Таким образом, я приобщился к началам знаний, выучил древние языки, а вскоре, страдая от одиночества, пристрастился к чтению книг из монастырской библиотеки. Именно тогда я впервые оценил великую и благую роль просвещения, которым занимается ваш орден, святой отец, - монастырь был бенедиктинским... А как вы думаете, отец Фредегариус, нужно ли человеку знание - я говорю о знании обширном и глубоком, а не о том, которое касается лишь рода занятий?
   - Многие знания порождают многие печали, - отвечал монах, разминая уставшую от письма руку.
   - О, нет, я не согласен с Екклесиастом! - Робер заёрзал на кресле. - Зачем же тогда всесильный Бог даровал человеку разум? Что такое человек без знания, без пытливого любопытства к тайнам мироздания, без страстного желания проникнуть в бездонные глубины божьего мира? Господь дал нам свободу выбора: использовать по назначению подаренный разум, - а значит, подняться над неразумными живыми существами и приблизиться к Богу, - или отринуть этот дар и уподобиться животным. В последнем случае, человеком движут самые простые плотские стремления: душа его не одухотворена и существует лишь до тех пор, пока существует тело, - ну, в точности, как у животных!
   - Это ересь, мессир рыцарь, - мягко сказал отец Фредегариус. - Не разум, а вера дает человеку истинные знания о тайнах божьего мира, потому что именно через веру и откровение, сопровождающее настоящую веру, мы соприкасаемся с Богом, который знает всё обо всём. Что касается души человека, то она одухотворена, поскольку является божественной искрой, горящей в нем. Эта искра не может погаснуть после умирания тела, так как она частица Бога, вечная, как и он сам. Если же человек не раздувает божью искру в себе, а то ещё хуже, пытается загасить её злыми деяниями и помыслами, то он понесет наказание перед Господом, но и тогда остаётся надежда на милосердие Бога и прощение на Последнем суде.
   - Ересь, конечно, ересь, святой отец! - даже и не пытался возражать Робер, вполуха выслушав возражения монаха. - Должен заметить, что я знаком с учениями Востока, которые мы, добрые католики, обычно на дух не принимаем, а у нас знался с катарами, отрицающими многие догматы римской церкви. Однако мы здесь вдвоем, нас никто не слышит, больше я ни с кем не собираюсь говорить на эту тему - так почему бы мне не высказать мои еретические мысли? Я предупреждал вас, что буду нести всякий вздор, и вы приняли это условие. Где же и высказаться откровенно, как не на исповеди? И разве мало вздора говорят на исповедях?..
   С вашего позволения, я продолжу свою мысль. Согласитесь, что откровение через веру даётся лишь избранным людям. О, как я им завидую! Увидеть чудесное явление, услышать голоса святых и пророков или даже голос самого Бога - какое счастье! Сразу исчезают все сомнения, в мире воцаряется полная определенность, - и остаётся лишь действовать в соответствии с велением божественного порядка. Но, увы, избранных немного, - а как же быть остальным? Тут-то и приходит на помощь разум и знания, - но согласитесь, отец Фредегариус, что человека, которого не коснулась благодать откровения, и который не принял, в то же время, предложенный ему Богом дар разума, и человеком-то назвать трудно. В этом мире он ведёт животное существование, но неужели ему будет позволено вести такое же существование и в мире ином? Зачем, к чему? Он не воспользовался тем, что ему дал Господь, и сам уничтожил себя как часть бессмертного Господа. А милосердие Бога как раз в том и заключается, что он не обрекает подобного неразумного, животного человека на вечные муки, а прекращает его бытие навсегда.
   - Где вы набрались таких идей, мессир? - спросил монах. - Я кое-что знаю о восточных верованиях и мне тоже приходилось общаться с катарами, но, насколько я могу судить, ваши мысли развивались самостоятельно. Согласно верованиям Востока, человеческая душа несёт возмездие в аду за греховную жизнь тела или воплощается в животное в качестве наказания, - а небытие надо заслужить. У катаров человеческие души суть падшие ангелы, которые терпят страдания в нашем несовершенном мире, но спасаются в мире высшем, по величайшей милости Господа. Но у вас всё наоборот, - как это пришло вам в голову?
   - Жизненный опыт, личные наблюдения, размышления над чужими мыслями, - кратко ответил Робер. - Размышлять ведь так приятно: я и здесь не согласен с Екклесиастом. Но вот в чём он определённо прав - знания часто сбивают нас с жизненного пути. Если бы я не пристрастился к чтению, то сделался бы, скорее всего, обычным рыцарем, как мой отец, как мой дед, как многие и многие другие. Но из-за своей склонности к чтению я с юности стал белой вороной в своей стае. Да разве я один свихнулся на этой почве? Вот вам пример посвежее: этим летом я получил каким-то чудом рукопись некоего человека. Этот человек рассказывает о своей жизни: он тоже из рыцарского сословия, но променял меч на сумку с книгами, то есть бежал из замка своего отца, чтобы учиться в городе всевозможным наукам - и достиг в них, как он утверждает, большего совершенства. У него появились ученики, на диспутах он был первым, его книги расходились по разным странам. Но судьба - известная насмешница, она любит издеваться над нами: и вот, в зените славы этот учёный муж внезапно влюбился, да так сильно, что забросил занятия науками и всё своё время проводил с юной возлюбленной. Она была прелестна - свежа, как апрельское утро, стройна, как молодая ива, бела, как водяная лилия, да ещё рыженькая, как лисица.
   О, святой отец, если бы вы знали, какой соблазн таится в хорошенькой рыжеволосой женщине! Представьте себе томление плоти, от которого перехватывает дыхание, добавьте к этому неодолимое влечение, которое невозможно подавить, умножьте это на огонь, нестерпимо жгущий ваше сердце, не забудьте про сладостное помешательство, опьяняющее мозг, - и тогда вы поймете, что чувствует каждый мужчина, не потерявший интерес к женщинам, при виде рыжеволосой красавицы.
   Не будем же удивляться тому, что автор дошедшего до меня повествования обратил всю свою изобретательность и весь свой пыл на любовные занятия, как раньше обращал на научные. Дядя его возлюбленной сам способствовал этому, так как попросил сего учёного мужа быть наставником племянницы, не давать ей лениться и заниматься с ней в любое время дня и ночи. "Отдал прелестную козочку на растерзание голодному волку", - как пишет автор нашего откровенного рассказа. Запершись в комнате, любовники, действительно, не ленились, от заката до рассвета проводя время в объятиях друг друга, пробуя все способы, которые предоставила природа для близости мужчины и женщины, и даже пытаясь изобрести новые... Но я вас совсем смутил, святой отец, вы ужасно покраснели. Как бы не подвергнуть ваш обет целомудрия слишком большому испытанию...
   - Ничего, мессир, я привык, - сказал монах, вытирая пот со лба. - На исповеди иной раз такого наслушаешься, что даже самому бессовестному сочинителю в голову не придёт.
   - Да, если бы все людские тайны вышли наружу, мир был бы поражён, - улыбнулся мессир Робер. - Ну, если вы закалённый человек, я продолжу. Любовные утехи моего героя и его юной возлюбленной превзошли всё, что было до этого: даже любвеобильная Клеопатра, даже ненасытная в страсти Мессалина, даже обольстительная Соломея - да что там! - даже царица Савская, которая по праву считалась первейшей женщиной в мире по части наслаждений, - могли бы позавидовать нашим любовникам. Ах, святой отец, какое счастье держать в своих объятиях молодую деву, которая пылает от неистовой любви к вам, а вы, в свою очередь, готовы взорваться от переполняющего вас желания! Какое неизъяснимое блаженство лобзать её румяные ланиты, впиваться поцелуем во влажные уста, ощущать тепло её упругих персей...
   - Извините, мессир, но поскольку это не имеет прямого отношения к вашей жизни, может быть, мы опустим эти подробности? - взмолился монах.
   - Извольте, отец Фредегариус, - с сожалением вздохнул Робер. - Как приятно вспомнить молодость!.. Замечу, однако, что если мы собираемся писать откровенную повесть о моей жизни, нам придётся волей-неволей возвращаться к рассказу о любви, потому что она занимала значительное место в моём бренном существовании. Как апостол Павел, я могу сказать о себе: "Без любви я - ничто".
   Но разрешите мне всё же закончить рассказ о моём учёном муже... Вскоре его юная возлюбленная забеременела, и пришло время, когда уже нельзя было скрывать последствия тайной страсти. Дядя девицы пришёл в бешенство: горя жаждой мщения, он нанял трёх негодяев, которые пробрались ночью в спальню моего героя и оскопили его. Он был изуродован, опозорен, потерял надежду не только на любовь, но и на достойную жизнь. В отчаянии он ушёл в монастырь; девушка последовала его примеру... Вот к чему приводит тяга к знаниям! Здесь Екклесиаст, без сомнения, прав...
   - А меня полюбит прекрасный принц! - вдруг раздался голос с лестницы. - Он поцелует мне руку, увезёт меня в свой замок, и мы будем жить долго и счастливо.
   Мессир Робер живо повернулся в кресле.
   - Вивьен, милая, ты ещё не спишь? - сказал он. - Нечего подслушивать у дверей, отправляйся к себе и ложись.
   - Мой принц приедет за мной, - упрямо повторила Вивьен.
   - Конечно, приедет, - кивнул Робер. - Верь в это, девочка и твои мечты обязательно сбудутся. Когда всем сердцем желаешь чего-нибудь, то всегда это получаешь. Правда, отец Фредегариус?
   - Бог не оставит тебя, Вивьен, - ласково произнес монах.
   - Видишь? Святой отец не станет обманывать, он близок к Господу! - сказал мессир Робер. - А теперь ступай, у нас взрослые разговоры и тебе не престало их слушать.
  

Часть 3. Первая любовь. Обожествление женщины. Женское любопытство как помеха для возвышенных чувств

  
   - Итак, мы плавно подошли к теме любви, - сказал Робер, дождавшись, когда Вивьен удалится. - Да, любовь занимала значительное место в моей жизни. Сейчас я вам расскажу о том, как полюбил в первый раз.
   В нашем округе обо мне говорили как о странном, - имелось в виду нездоровом, - и нелюдимом юноше. Это было и правдой, и неправдой. Странный? Да, наверно. Но кто из нас не странный? "Какой бы мы не взяли образец, никто к нему не подойдет один-в-один, и каждый будет чем-то отличаться", - так писал древний поэт и он не ошибался. Каждый из нас странен по-своему, то есть по-своему нездоров, что является верным свидетельством того, что мы живы. А самые нормальные люди - это покойники: никто из них в своём поведении не выделяется среди остальных, ибо смерть уничтожает все странности и различия.
   Я был жив, а значит, я был странен; моя странность заключалась в том, что я был не похож на других молодых дворян. Я не служил знатному синьору, не ездил на охоту, не бывал на пирах, но проводил время в тихих раздумьях над книгами и в одиноких прогулках по нашим лесам. Мне не было скучно - помилуйте, как можно скучать в лесу, где всегда столько интересного!
   Многие удивительные существа живут там: о феях я вам уже рассказывал, теперь расскажу об эльфах. Эльфы, святой отец, бывают добрыми, светлыми, - и злыми, темными; у нас жили только светлые эльфы. Они прекрасны лицом, а одеваются в чудесные наряды: на ногах у эльфов стеклянные башмачки, на головах - шапочки с серебряными колокольчиками. Кстати, потерять шапочку или колокольчик для эльфа сущее горе, и тогда рыдания несчастного несколько дней разносятся по лесу.
   Очень часто эльфы помогают беднякам деньгами, от которых те богатеют; еще чаще эльфы награждают детей за любовь к родителям, а слуг - за верность господам. Детей эльфы особенно любят: они охраняют их от опасности и облегчают им работу, раскладывая в лесу вязанки хвороста или оставляя кузовки ягод.
   Обычно эльфы заняты тем, что пасут свой скот, занимаются ремеслом - или поют и пляшут, также как феи. Но эльфы - большие проказники, они охочи до всяческих проделок. У нас ходила история о том, как однажды они музыканту-горбуну убрали горб. Этому музыканту тут же начала завидовать одна женщина, тоже имевшая сына-горбуна. Она послала его к эльфам, чтобы они и ему сняли ему горб за хорошую песню. Но этот парень спел кое-как и был наказан: эльфы добавили к его горбу второй - от полюбившегося им музыканта.
   Так же как феи, эльфы при всей своей доброте чрезвычайно обидчивы. Наши люди часто бывали несправедливы к ним и нередко обманывали; заботясь только о своей выгоде, они не обращали никакого внимания на интересы эльфов, не держали данных обещаний, - и, наконец, возбудили в эльфах такую ненависть к себе, что те совершенно отказались от общения с людьми, перестали помогать им в нужде и труде, а многие даже покинули свой кров и переселились в другие места.
   Говорят, что где-то в океане есть волшебный остров, куда переселились эльфы. На этом острове раскинулись огромные сады, по которым текут прозрачные ручьи в золотых и серебряных берегах; там круглый год благоухают цветы, поют райские птицы; вместо солнца, месяца и звезд ярко горят самоцветные камни, а в воздухе вечно носятся звуки дивно прекрасной, неземной музыки. Здесь эльфов никто не беспокоит; они питаются фруктами, поют песни и никогда не старятся.
   - Да, я любил бродить по лесам, - продолжал Роббер, - однако не сторонился людского общества; мне нравились шумные кампании и дружеские застолья, меня радовали бряцанье оружия и рёв охотничьего рожка. Я с готовностью присоединился бы к своим сверстникам, если бы не стыдился моей бедности, с одной стороны, - а с другой, был бы уверен, что меня не поднимут на смех из-за моей любви к чтению и размышлениям.
   Иногда мне доводилось видеть, как по дороге проезжают бравые кавалеры, сопровождающие пышно одетых, необыкновенно красивых дам. До меня доносились оживленные голоса, взрывы хохота, обрывки учтивых остроумных речей. Как мне хотелось быть среди этих блестящих молодых людей, как хотелось вести себя так же непринуждённо, как они, - ухаживать за дамами, говорить комплименты и получать благодарные улыбки в ответ!
   Я был тогда в том возрасте, когда женщины полностью занимают наше воображение, все наши мысли и чувства... Не смотрите на меня так, святой отец, - я подразумеваю исключительно мирян. Хотя если хорошенько разобраться.... Ну, не буду, не буду!.. Вернёмся к рассказу обо мне...
   Я жаждал любви, я готов был влюбиться, - и я влюбился. Мою избранницу звали Флореттой, - красивое имя, правда? Оно подходило ей: Флоретта была похожа на прелестный цветок, который уже начал распускаться, чтобы предстать перед нами во всей своей красе.
   Она жила в маленьком замке, - почти таком же, как наш, - вместе с пожилыми отцом и матерью. Её редко отпускали из дома, но может быть, она сама чуралась общества? Этого я так никогда не узнал; могу лишь сообщить, что Флоретте нравилось стоять на небольшом балкончике на башне, мечтательно глядя на небеса, - на этом балкончике я её и увидел впервые, случайно выйдя к замку во время одной из своих одиноких прогулок; там наблюдал Флоретту и позже, когда уже был влюблен в неё. Зрение у меня тогда было превосходное, не то, что сейчас, - я видел башню на холме и девушку на балконе этой башни отчётливее, чем я вижу ныне мыски своих сапог.
   Я полюбил её сразу же, она стала моим идеалом. Это была возвышенная любовь - любовь к женщине, которую я обожествлял... Но я вижу, вы не согласны со мною? Вас возмутила фраза "женщина, которую я обожествлял"? Я понимаю, ваше монастырское воспитание протестует против обожествления женщины, если, конечно, это не святая Агнесса, святая Бригитта, святая Гонория, или сама Дева Мария. О, да, я много слышал о том, что женская натура порочна, что женщина - вместилище зла, что начиная с Евы женщины склонны к увещеваниям дьявола, легко поддаются ему и становятся его верными служанками! А я вам скажу на это, что женщина по природе своей подобна Богу, ибо она рождает новую жизнь. Поэтому и дьявол, который хочет погубить род людской, должен прежде всего уничтожить женщину, - вот он и гоняется за её душой. От нас, мужчин, зависит спасение женщины, первый шаг к этому - её обожествление. Если мы будем относиться к женщине как к божьему подобию, как к светлому существу, Богом данному мужчине, чтобы возвысить его, внести в его жизнь добро, ласку, внимание и сочувствие, чтобы даровать ему бессмертие не в потустороннем мире, а уже на этом свете в детях его и детях его детей, - мы исполним замысел Господа и не позволим дьяволу властвовать над нами. Если же мы будем видеть в женщине одно зло, если станем попрекать её слабостью, если будем суровы и беспощадны к ней, то сами отдадим её в лапы сатаны.
   Вы записали, святой отец?.. Я долго шел к пониманию этого и на своем пути совершил множество ошибок, - роковых ошибок, как вы это увидите, - но тем прочнее стало мое выстраданное убеждение в том, что женщину должно обожествлять.

***

   Но мы опять отвлеклись и нарушили стройный порядок нашего повествования. Флоретта... Да, Флоретта стала моей первой любовью. Это была чудесная, необыкновенная девушка, без каких-либо недостатков, - вернее, недостатки Флореты становились в моих глазах достоинствами и ещё более возвышали мою возлюбленную. Только так и бывает в любви: замечая милые недостатки своей любимой, мы умиляемся и восхищаемся ими не меньше, чем её несомненными достоинствами. Не могу удержаться, чтобы не процитировать одно понравившееся мне высказывание: "Красота и красивые женщины заслуживают того, чтобы каждый их восхвалял и ценил их превыше всего, потому что красивая женщина есть самый прекрасный объект, каким только можно любоваться, а красота - величайшее благо, которое Господь даровал человеческому роду, ведь через её свойства мы направляем душу к созерцанию, а через созерцание - к желанию небесных вещей, почему красота и была послана в нашу среду в качестве образца и залога".
   ...С тех пор, как я волей случая пришел к замку, где жила Флоретта, мне не было покоя. Я разузнал у своей матушки, обиняком, как бы невзначай, кто живет в замке, и как зовут прекрасную молодую даму, которую я разглядел на балконе. Так мне стало известно её имя и скоро я принялся твердить его днем и ночью.
   Флорета была моей мечтой, моим идеалом, - и как всякий идеал она была недостижима: слишком высока для того, чтобы я мог завести с ней отношения, обычные для влюбленного молодого человека. В сущности, наше знакомство могло состояться без труда, мне достаточно было нанести визит родителям девушки, - думаю, они были бы не против моих посещений: я был для их дочери ровня по происхождению, положению и состоянию, трудно было найти в нашей глуши более подходящего жениха. Но мысль о том, чтобы признаться Флоретте в любви, была для меня невозможной, почти кощунственной. Она - божественный идеал, образец неземной красоты, а я - ничем не примечательный, диковатый молодой человек! (В то время я не понимал, что женщину нельзя оскорбить любовью: она может принять или не принять её, но оскорбиться - никогда! Женщин обижает и больно ранит отсутствие любви, потому что именно в любви для них - смысл и предназначение жизни.)
   К тому же, надо признаться честно, я был болезненно самолюбив и возможность отказа со стороны Флореты была для меня невыносима, - но и молчать далее, таить любовь в себе тоже было мучительно. Выход нашелся сам собой - когда я однажды стоял, по своему обыкновению, под стенами замка Флоретты и наблюдал за ней, я заметил, как она взяла какую-то книгу и принялась читать. Значит, девушка была обучена грамоте; значит, я мог написать ей! Это было, безусловно, дерзостью с моей стороны, нарушением приличий, но не настолько, чтобы считать такой поступок недопустимым. Отголоски любовных песен труверов, раздающихся в тишине южных ночей у стен замков прекрасных дам, донеслись уже и до наших краев.
   Я решился: я написал Флоретте послание. Я писал о том, как увидел её впервые, приняв сначала за ангела, спустившегося с небес на нашу грешную землю; как долго не мог поверить, что она земная девушка из плоти и крови, - настолько она прекрасна и совершенна. Я писал, что её образ затмил для меня свет солнца, луны и звезд, потому что все небесные светила меркнут перед её красой. Я писал, что полюбил её и буду любить, пока бьётся моё сердце, но пусть Флоретту не тревожит это признание: для меня достаточно того, что я издали, тайком, буду любоваться и восхищаться ею, - уже в этом для меня великое счастье.
   Выспренно, напыщенно, скажите вы? Да, я согласен, во многом моё письмо было навеяно галантной поэзией всё тех же труверов, - однако оно было искренним, от души. Просто я не умел по-другому выразить свои чувства, у меня не хватало собственных слов.
   Написав письмо, я передал его Флоретте проверенным способом, о котором прочитал в романах - привязал к стреле, которую направил из лука прямо на балкон моей возлюбленной. В тот же день Флорета прочла моё послание; заняв свой наблюдательный пост, я видел, как она, выйдя на балкон, нашла мою стрелу, развернула письмо и прочитала его. Она была смущена, бросала быстрые взгляды на лес и, в конце концов, скоро удалилась в свою комнату.
   За первым письмом последовало второе, потом третье и четвёртое. В них были, к примеру, такие стихотворные строки - прочту по памяти:
  
   Готов я, любви восхотев,
   Жечь свечи и ночи не спать,
   Тысячи месс отстоять,
   Лишь бы мне вас повидать.
   Пусть мне блаженство предложат в раю, -
   Светлой головки кивок я на него не сменяю...
  
   Любовь преграды все сметёт,
   Коль у двоих - одна душа.
   Взаимностью любовь живёт, -
   Не может тут служить заменой
   Подарок самый драгоценный!
  
   Когда я готовился отправить пятое послание, то неожиданно получил короткий ответ от Флоретты: она бросила свою записку с балкона, обернув её вокруг камня. Флоретта была удивлена, что внушила мне такую любовь, говорила, что я преувеличиваю её достоинства, а в заключение интересовалась, кто я, и как её нашел? Я написал, что принадлежу к благородному сословию, а моё имя ей ничего не скажет, поскольку я молод, незнатен и беден; к замку же Флоретты меня привела сама судьба.
   Между нами завязалась переписка. Я по-прежнему воспевал мою любимую, а она сообщала о том, как провела прошедшие дни, о мелких происшествиях в ее доме, рассказывала о родителях и так далее.
   Я был на седьмом небе от восторга: у меня появилась дама сердца, прекрасная и недосягаемая, я готов был посвятить ей всю свою жизнь. Отношения, которые сложились у нас, меня полностью устраивали: в моем понимании это была настоящая любовь, воспарившая над обыденным существованием. Но дальше произошло то, что и должно было произойти, - Флоретта захотела увидеть своего таинственного поклонника. Я не виню её в этом: женщине трудно справиться со своим любопытством, особенно когда это касается любовных чувств.
   Флоретта попросила, чтобы я под каким-нибудь предлогом пришел в замок и показался ей на глаза; более того, она намекнула, что не против тайного свидания. Я был сильно разочарован. Поймите, святой отец, главным в этой истории была недосягаемость моей возлюбленной; я мог бы долго любить Флоретту на расстоянии, но стоило мне понять, что наши отношения примут такую форму, какая бывает у большинства влюбленных, - и идеал разрушился. Вместо девушки, созданной моим воображением, я увидел всего лишь одну из многих девушек, - может быть, и даже наверное очень хорошую, но не идеальную. Это позже, после многих лет жизни, я стал способен видеть идеальные черты в любой женщине, но тогда для меня было больно и горько наблюдать за тем, как мое божество спустилось с небес на землю.
   Я ещё два или три раза писал Флоретте и получал от неё ответные письма, но любовь ушла. В своём последнем послании я уведомил Флорету о том, что уезжаю в Париж на службу к королю и больше писать не смогу. Она, обиженная холодным тоном моего письма, ответила, что никогда ничем меня не связывала, и если её можно в чём-то упрекнуть, то только в излишней доверчивости. На этом наша переписка закончилась. Я более не видел Флоретту, и не знаю, что с ней сталось.
   Сейчас, вспоминая мою первую любовь, я не знаю, правильно ли я поступил, не лучше ли мне было жениться на этой милой, доброй и порядочной девушке. Моя жизнь была бы другой, женись я на Флоретте, - но что толку жалеть о том, чего не воротишь?..
   Я вас не утомил своими стариковскими россказнями, святой отец?
   - Нет, мессир рыцарь, - ответил Фредегариус. - Я не пропустил мимо ушей ни одного вашего слова, но в своих записях рассказанную вами историю изложил кратко. Пусть всё это будет вступлением к основному рассказу.
   - Вы умны и находчивы, святой отец, - засмеялся Робер и привстал, чтобы поворошить угли в камине. - Что же, пусть потомки хотя бы вкратце прочтут, как последний из рыцарей величайшего похода провёл свою молодость. Имейте терпение, скоро мы дойдем до основного рассказа, но сперва поговорим о тех событиях, которые заставили меня принять участие в походе на Восток. И тут снова будет история любви, простите великодушно, - что поделаешь, без неё не обойтись, если мы рассказываем обо мне.
   - Прошу вас, мессир, я весь во внимании, - отец Фредегариус снова взялся за перо.

Часть 4. Преимущества города перед деревней. Рассуждения о телесной и душевной чистоте. Плотские желания. Может ли дама сердца быть доступной?

   - Я не обманывал Флорету, я действительно отправился на службу к королю. Он был сюзереном нашего края, и, как я вам уже докладывал, все наши дворяне служили ему, - продолжал Робер. - Мой отец к этому времени уже скончался; пришел мой срок послужить государю и принести славу нашему семейству. По обычаю, мать подарила мне в дорогу кошелек с деньгами и повязывала на шею ковчежец с мощами, чтобы предохранить меня от заговора, напасти и порчи.
   Париж поразил и восхитил меня, дремучего провинциала, не выезжавшего дотоле из наших лесов. Признаться, я приехал сюда с большим предубеждением, которое было вызвано обличительными речами Марка Аврелия, Иоанна Богослова и Тертуллиана против городской жизни. Я приготовился к тому, что попаду в адскую кухню, в пещеру с чертями, в разбойничий притон, в гнездо блуда и разврата, в очаг мерзости, в яму с нечистотами; я надеялся лишь на заступничество божье и на силу своего оружия.
   К счастью, мои опасения были напрасными: отчасти оправдалось только предположение о нечистотах, - мне, деревенскому жителю, сначала тяжек показался городской воздух, а ходить по улицам приходилось с осторожностью, но потом я научился не замечать дурных запахов и избегать грязи на дороге. Что же касается разбойников, воров, развратников и блудниц, то они встречались в Париже, - в нем водились также и черти, - но не они определяли его жизнь.
   Городские черти, например, жили в заброшенных домах, даже в церквах, принимали вид псов и ворон, а иногда являлись в своем настоящем облике. Вы, знаете, без сомнения, как они выглядят: в целом похожи на человека, но с рогами, хвостом, козлиными ногами и копытами, а вместо носа на морде торчит свиной пятачок. Чем они занимаются, вам известно...
   - Основное назначение чёрта - искушать человека, толкать его на дурные поступки, склонять к лени, жадности, злобе и прочим порокам и грехам, - сказал Фредегариус. - Чёрт-искуситель нашептывает свои козни человеку в левое ухо, а ангел-хранитель наставляет на путь истинный, шепча в правое ухо.
   - Вот, вот! - закивал Робер. - Все это знают.
   - В брак черти в основном вступают с ведьмами. Когда чёрт с ведьмой венчаются, устраивают они игрища, пляски и шабаши, во время которых на перекрестках дорог возникают пыльные вихри. Если в такой вихрь бросить нож - острие окрасится кровью, смерч исчезнет, а на земле можно будет разглядеть отчетливые следы копыт, - прибавил монах.
   - Да? - удивился мессир Робер. - Я вижу, вы большой специалист по нечистой силе; впрочем, так и должно быть.
   - Но, в общем, черти не так уж страшны для людей, - сказал монах. - Универсальное средство борьбы с чёртом - святая вода и крестное знамение.
   - Конечно, не страшны, - согласился Робер. - Они глупы, драчливы, склонны к выпивке и очень азартны: вечно спорят и всегда проигрывают. Единственно, кому они по-настоящему опасны, это пьяницам, - их черти мучают беспощадно и часто доводят до смерти. Остальным людям бояться чертей нечего: коли увидите чёрта, плюньте ему в рожу, да перекрестите его, - вмиг исчезнет!..
   Повторяю, не разбойники, воры, развратники, блудницы и черти определяли парижскую жизнь. Париж был сосредоточием всего лучшего, чего достиг дерзновенный человеческий разум: здесь до неба высились храмы, построенные столь искусно и украшенные так затейливо, что я, снимая шляпу перед ними, поклонялся не только Господу, чьим домом они являлись, но и гению неизвестных мне зодчих. Здесь стояли дворцы, поражавшие своими размерами, пышностью и богатством; помню, как в первый раз попав в королевский замок, я замер с открытым ртом в передних покоях, рассматривая необыкновенную красоту внутренней отделки, где были мрамор, гранит, песчаник, позолота и лепнина. Не говорю уже об огромных гобеленах, о дубовых скамьях с вырезанными на них гроздьями винограда, о бронзовых канделябрах с львиными мордами и птичьими головами.
   Здесь, в Париже, находились лучшие умы государства, а может быть, всего мира; с каким восторгом слушал я диспуты учёных мужей, умеющих разбирать наисложнейшие предметы с такой легкостью, с которой маленький ребенок разбирает на части свою игрушку, - а из наипростейших вещей способных выводить удивительные по сложности конструкции, какие не собрать наилучшему механику. Долгими часами я слушал, говорю вам, эти мудрые беседы, а потом еще большее количество часов размышлял над ними, стараясь понять их смысл.
   - Да, Париж поразил и восхитил меня, - повторил Робер, - я с упоением отдался его беспокойной жизни. Служба его величеству была мне не в тягость, - сказать откровенно, её попросту не было: государь не знал, куда применить всех дворян, явившихся к нему по обязанности вассалов. Как и при всех дворах, тут соблюдался такой порядок, что богатые и знатные слуги короля получали доходные и видные должности, которые увеличивали их богатство и знатность, а бедные и незнатные, в лучшем случае, назначались на посты, не приносящие ни славы, ни больших денег, а в худшем - оставались не у дел.
   Мое положение было не таким уж плохим: деньги, которыми снабдила меня матушка, давали возможность жить не роскошно, но прилично, а в будущем я мог ожидать дополнительных поступлений от нашего родового поместья. Большинство же молодых дворян не имели и этого - будучи третьими, четвёртыми, пятыми, седьмыми или десятыми сыновьями в своих семьях, они могли рассчитывать только на себя. Понятно, что по сравнению с ними я был почти царь Крёз, - забавная получилась штука: в глухой провинции я был беден, а в большем городе вдруг сделался богат.
   У меня появились приятели, образовалась товарищеская компания, где я занимал видное место, - я наконец-то нашел общество своих сверстников, к которому так стремился. Не удивительно, что на первых порах я был едва ли не в восторге от всех его внешних признаков: меня восхищали грубая речь и крепкие словечки моих друзей, их непристойные шутки, задиристость и драчливость. Даже запахи чеснока, лука, винного перегара и немытого тела не отталкивали меня, хотя сам я был неестественно чистоплотен благодаря воспитанию моей матери, которая была просто помешана на чистоте...
   Святой отец, а скажите мне, если мы заговорили об этом, нужна ли человеку чистота? Я знаю, что многие учители церкви отрицают её и осуждают как телесный грех.
   - Это заблуждение, мессир, - улыбнулся Фредегариус. - Церковь осуждает ублажение тела, превознесение телесных радостей во вред духовным, но как можно отрицать чистоту, когда наш Спаситель постоянно совершал омовения и призывал к этому апостолов? Вы бывалый человек, мессир, и видели, разумеется, что во многих монастырях устроены прекрасные купальни, как с холодной, так и с горячей водой, - а епископы, кардиналы и сам святейший папа в Риме имеют большие ванны из серебра и золота. Да, встречаются иногда подвижники веры, которые ненавидят свою грешную плоть настолько, что изнуряют ее всяческим способами, в том числе отказывая себе в омовении, - но таковых немного и церковь не призывает всех верующих следовать их примеру.
   - О, я встречал аскетов и анахоретов, которые, подобно Павлу Фивейскому, десятки лет жили вдали от людей, презрев потребности бренного тела! - подхватил Робер с непонятной радостью. - И знаете, что я вам скажу, святой отец, - правильно они делали, что ушли от общества. Вы не представляете, какой тяжелый дух стоит около их пещер и одиноких хижин, а это, ведь, искушение для верующих. Ну, разве может вонять то, что свято? Невозможно себе вообразить, чтобы в райских садах стояло зловоние; когда Адам и Ева жили в раю, у них не разило изо рта, не пахло из подмышек и от ног, - дурной запах стал исходить от наших прародителей только после грехопадения. Вонь - это признак нечистой силы, признак дьявола; смердит в аду, но в раю раздается сплошное благоухание, не так ли?
   Но если от святого отшельника смердит, как от чёрта, прости господи, то не ставит ли это под сомнение его святость: возникает невольный вопрос, - а угоден ли Богу подвиг отшельников? Я читал сочинения одной ученой аббатисы, которая утверждает, что от испражнений святых страстотерпцев пахнет фиалкой и ладаном - не верьте этому, отец Фредегариус! Уж я-то знаю!..
   - Может быть, мы вернёмся к вашей жизни, мессир рыцарь? - попросил монах, которому этот разговор был явно неприятен. - Вы остановились на том, что обрели себе товарищей.
   - Да, помню, - кивнул Робер, - Я обрёл товарищей и находил удовольствие в нашей грубой мужской компании. Я старался не выделяться из неё: выучился браниться, пить креплёное вино, начинать ссору по любому поводу, хвастаться своими победами на поединках и на любовном ложе. Последнее было неправдой - я оставался девственником и очень стыдился этого. Вот вам отличие жизни мирской от жизни духовной! Вы, люди духовного сословия, стыдитесь потери невинности, а мы боимся признаться, что не потеряли её. Так и должно быть и не может быть иначе: если вы стремитесь к духовному существованию, то плотские желания являются главным препятствием для вас, ибо они подавляют духовность, заменяя её чувственностью. Если же хотите жить мирской жизнью, то вам следует направить все свои усилия на достижение плотских желаний, потому что они составляют её главное содержание, - а важнейшее из плотских желаний, конечно же, вожделение. Нельзя себе представить, чтобы животное, стремящееся исключительно к питанию, сну и совокуплению, в то же время было занято раздумьями о смысле бытия и заботами о своём нравственном совершенствовании. Нельзя себе представить и того, чтобы человек, занятый мыслями о вечной жизни, о Боге и душе, одновременно думал, как бы удовлетворить свою похоть, а ещё - как бы повкуснее поесть и подольше поспать. Или духовность и отсутствие плотских желаний, или плотские желания и отсутствие духовности, - или то, или другое, иного не дано...
   - Но вы постоянно напоминаете мне, что ваша жизнь была бы ничем без любви, - перебил его монах. - Или вы подразумеваете только возвышенную любовь, - такую, какой была ваша любовь к Флоретте?
   - Не в бровь, а в глаз! - Робер подскочил на кресле. - Ваше замечание остроумно и верно, святой отец. Да, я пытался совместить любовь духовную и любовь плотскую - и от этого произошли все беды моей жизни; я слишком поздно понял, что совместить эти две любви нельзя...
   Но мы забежали вперёд; позвольте мне связать прерванную нить моего рассказа. Итак, я оставался девственником, а между тем, я был привлекателен, молод и силён. В большом городе любовные отношения легко начинаются и легко заканчиваются; при желании я мог бы каждую неделю менять любовниц, однако робость и стыдливость одолевали меня всякий раз, когда какая-нибудь дама оказывала мне недвусмысленные знаки внимания.
   Не ездил я и к девицам, продающим свою любовь за деньги, потому что тогда они вызывали у меня отвращение, - не столько физическое, сколько нравственное. Позже я обнаружил, что многие из них - порядочные, добрые и честные создания, как это ни странно, - во всяком случае, честнее и порядочнее большинства женщин высшего света. Недаром одной из самых верных последовательниц Христа была Мария Магдалина, блудница, не предавшая Иисуса при аресте, не покинувшая его при казни и державшая Грааль с его священной кровью, пролитой на кресте. Почему она была выбрана Господом для этого, она - бывшая жрица разврата? Не потому ли, что в ней разглядел Спаситель те черты, которых не увидел в так называемых порядочных женщинах?..
   Итак, я избегал любви, жадно стремясь к ней. С завистью я слушал рассказы моих товарищей об их любовных приключениях, мечтая о чём-то подобном для себя. Как я теперь понимаю, во мне боролись два чувства, взаимно исключавшие друг друга: желание найти высокий идеал в женщине и желание самой женщины, как таковой, то есть плотское желание. Что победило, как вы думаете? Правильно, святой отец: плотское желание одержало верх. Под его воздействием я внушил себе, что дама, которую я возжелал, и есть тот самый высокий идеал, к которому я стремлюсь, - так что сомнения отпали и я мог без колебаний исполнить свое плотское желание.
   Как звали эту даму? Давайте назовем ее Ребеккой; должно быть, её уже нет на белом свете, но все равно я не хочу бросать тень на её имя, - вдруг кто-нибудь из внуков или правнуков моей наставницы в любви случайно прочтёт ваши записи, отец Фредегариус, и узнает свою бабушку!..
   Ребекка была старше меня на год; она уже успела овдоветь, когда я с ней познакомился - ее муж на охоте неудачно упал с лошади и отдал Богу душу. Ребекка была блондинка среднего роста, немного склонная к полноте; трудно было причислить эту даму к красавицам, но и записать её в дурнушки было бы несправедливо. Она была привлекательна своей молодостью, свежестью, живостью, но особенно хороши были её глаза. О, её глаза были чудом, святой отец! Огромные, голубые и прозрачные, они излучали кротость, доброту и какую-то детскую беззащитность. Взглянув в них, каждый мужчина ощущал себя Роландом, Тристаном, святым Георгием, - он был готов сразиться с чудовищным драконом или с бесчисленными полчищами врагов для того чтобы защитить эту даму.
   Слабость Ребекки была её силой, и, поверьте мне, она умела пользоваться своим оружием! Евангельские нормы морали не стесняли её: помолившись, исповедавшись и получив отпущение грехов, она считала себя очистившейся и вновь грешила - с твёрдым убеждением, что не совершает ничего дурного. Если бы ей сказали, что она ведет себя плохо, Ребекка очень удивилась бы, - ведь она никому не причиняла зла, а просто следовала зову своей плоти.
   Часто меняя любовников, она быстро забывала их и никогда не задумывалась над тем, что с ними сталось, не страдает ли кто-нибудь из них после того, как она его бросила. Чужие страдания не трогали её сердца, поскольку собственные прихоти и желания были для неё превыше всего. При этом Ребекка искренне полагала, что она добра и отзывчива; её взгляд не являлся притворством и именно поэтому был так опасен. Я был одним из многих, кто попался на удочку этой дамы, но я был обманут, потому что хотел обмануться, - кого же винить в этом, как не себя?..
   Наше знакомство состоялось на большом пиру, который давал государь в своём дворце. Здесь собрались все представители благородного сословия, в том числе много девиц и дам. Их одежды были смелыми, даже очень смелыми, а поведение дам было просто вызывающим. В провинции такого не встретишь: в наших палестинах строго придерживались золотого правила: "Что не видно, то не стыдно", но в большом городе были свои представления о приличиях, здесь скорее можно было сказать: "Стыдно, когда не видно". Грех выставлялся напоказ, а над безгрешными дамами и девицами издевались, называя их недотрогами и кривляками. Возвышенная любовная поэзия вызывала насмешки, в моде были короткие стишки фривольного содержания, в которых дама сердца прославлялась, прежде всего, за телесные прелести и за доступность.
   На этом пиру я впервые со времени своего приезда в Париж вспомнил обличительные строки Марка Аврелия о городских нравах. Благородные и чинные танцевальные выходы, которые я ожидал увидеть во дворце, были лишь в самом начале и скоро сменились танцами с приседаниями, подскоками, разворотами и короткими пробежками. Дамы и кавалеры будто старались показать друг другу, как они быстры и неутомимы, сколько в них сил для любовных утех. Танцы, святой отец, это великая похоть, нашедшая, таким образом, выход из тайников человеческой души.
   - Вы поражаете меня мессир, - улыбнулся монах. - То вы чересчур снисходительны к людским слабостям, то слишком строги.
   - Я стараюсь быть справедливым, а справедливость - это и строгость, и снисходительность одновременно, - возразил Робер, скрестив руки на груди. - Отчего я назвал танцы похотью? А отчего брачные игры животных и птиц не обходятся без танцев? Оттого, что в танце бездуховные твари показывают, во-первых, свою привлекательность, а во-вторых, какие они замечательные любовники, - но у людей разве не то же самое? Танец действует, как возбуждающий любовный напиток, от него теряют голову, забывают о сдержанности и благоразумии. Вспомните, как Соломея добилась от царя Ирода казни Иоанна Крестителя: в танце она обольстила царя, - голову, правда, потерял не он, а Иоанн.
   Если завтра у людей вдруг пропадет плотское влечение, в тот же день исчезнут и танцы, - можете не сомневаться! В монастырях ведь нет танцев и быть не может, - не так ли, святой отец? И дело здесь не в однополом составе монахов или монашек: просто там, где умерло плотское желание, нет места танцу.
   - А как же старики, мессир? - заспорил зачем-то Фредегариус. - Вам не приходилось видеть, как они танцуют?
   - Само собой, танцуют, - подтвердил Робер, - как танцуют и дети. У стариков это воспоминания о плотском влечении, у детей - предчувствие его. Вот как сильна наша плоть: с детских лет и до глубокой старости она не дает нам покоя.
   - У вас на всё готов ответ, мессир, - засмеялся монах.
   - О, нет, на многие вопросы я узнаю ответы лишь в загробном мире, - Робер вздохнул и посмотрел в темноту ночи за окном. - Но вы спорьте со мной, - пожалуйста, спорьте; не принимайте мою исповедь безмолвно. Скучно, когда с тобой во всём соглашаются, даже Иисус допускал несогласие с собой. Ну, а если наш Господь, который есть последняя и окончательная истина, допускал споры, то можно ли не оспаривать зыбкое человеческое мнение?..

***

   - На чём мы остановились? - Робер потер лоб. - Ага, на том, как во дворце я познакомился с Ребеккой... Я участвовал в первом танцевальном выходе, где она составила мне пару. Я постоянно путал движения, а Ребекку это забавляло; как ни странно, моя неловкость пошла мне на пользу. Женская любовь непредсказуема, святой отец: я знал одного кавалера с приплюснутым носом и оттопыренными ушами, - он был нелеп и смешон, а между тем, по праву считался любимцем женщин. Знавал я и другого кавалера, от которого дамы сходили с ума, хотя он был на редкость глуп, пусть и красив; по большей части он молчал, но дамы сами придумывали за него те слова, перед которыми не могли устоять. В сочетание с его красивой внешностью это действовало на них неотразимо.
   Говорю вам, отец Фредегариус, нет на свете такого мужчины, которого не полюбила бы какая-нибудь женщина. Будь вы уродливы, кривы, горбаты, будь вы безрассудны, простоваты, ленивы, будь вы, наконец, жестоки, злы и порочны - всё равно найдётся женщина, которая вас полюбит, причём, вполне возможно, что она будет умницей, красавицей и с прекрасным характером. Такова великая и зачастую злая сила любви, таковы ее колдовские чары. Так что не будем удивляться Ребекке: она полюбила меня, может быть, за то, что я ей совершенно не подходил.
   Наши отношения продолжились уже на следующий день: по приглашению Ребекки, я прибыл к ней с визитом и битый час разговаривал ни о чём в присутствии её престарелой тетушки и двух хорошеньких служанок. При расставании, когда я низко склонился перед Ребеккой, она сунула мне в руку записку, в которой была всего одна фраза, правда, очень длинная: "Мессир, если вы того желаете, приходите сегодня для приятной беседы после заката ко мне, через сад, в мою комнату на втором этаже, окно с колоннами по краям, где будет верёвочная лестница, но вы должны просвистеть соловьем, чтобы я её вам скинула, и не забудьте про осторожность, а письмо это порвите, как благородный господин, которого я очень ценю и надеюсь вечером увидеть".
   Как забилось моё сердце, когда я прочитал эту записку! Милая, милая Ребекка, как непосредственно она выражает свои чувства!.. Нечего и говорить, что я истомился, ожидая вечера: едва солнце спряталось за крыши домов, как я отправился к дому моей возлюбленной. Для верности я попросил одного из моих приятелей сопровождать меня; он согласился встать на страже перед воротами, дабы никто не мог помешать моему свиданию.
   Как выяснилось позже, эти предосторожности были тщетными. Кроме меня, Ребекку никто не собирался потревожить этой ночью; в доме царили покой и тишина, - тетушка рано заснула по своему обыкновению, а служанки готовы были исполнить все прихоти своей хозяйки, к чему они, видимо, давно были приучены.
   В верёвочной лестнице тоже не было нужды - я мог просто войти через открытую дверь - но в точности следуя предписанию моей дамы, я сперва просвистел соловьем, а после взобрался по этой лестнице на второй этаж, где попал в горячие объятия Ребекки.
   О, она хорошо разбиралась в куртуазной науке! Ребекка так оделась, сделала себе такую прическу, украсила себя столь дивными драгоценностями, что уже при одном взгляде на неё в моей душе зажёгся пламень. А в школе куртуазности взгляд имеет первейшее значение: "Глаза первыми вступают в любовную схватку, и сладостен тот миг, когда взору нашему предстаёт нечто редкое и чудное по красоте. Ах, есть ли в мире что-нибудь прекраснее красивой женщины - либо богато наряженной и разубранной, либо нагой, в постели?!". А далее прикосновения, "которые смело можно признать наисладчайшим выражением любви, ибо вершина её - в обладании, обладание же неосуществимо без прикосновения; как нельзя утолить жажду и голод, не попив и не поев, так и любовь насыщается не взглядами и речами, а прикосновениями, поцелуями, объятиями, заключаясь Венериным обычаем"...
   В первый раз я обнимал женщину: боже мой, какое это было удовольствие, какой восторг! Прижимать к себе её трепетное тело, чувствовать тепло её кожи, нежное и щекочущее прикосновение круглых, затвердевших сосцов...
   - Мессир рыцарь! - с укоризной перебил его монах. - Вы уже говорили нечто подобное. Прошу вас, не будем повторяться.
   - Ох, святой отец, я вновь оскорбил ваше целомудрие! Прошу меня простить, - Робер прикрыл глаза и некоторое время сидел молча. - Не обращайте на меня внимания, - сказал он затем, - я представляю эту сцену и никак не могу понять, что порождают во мне воспоминания о ней: сожаление или раскаяние? Наверное, и то, и другое... Да силен в нас зов плотского желания, очень силен!.. Ладно, забудем о подробностях, нарисуем картину в целом. Как вы поняли, Ребекка лишила меня невинности и сделала это с таким изощрённым искусством, что я стал её покорным слугой; я не мог и подумать, что плотская любовь так сладка. К счастью, у меня хватило ума не показывать Ребекке, как сильно она завладела мною: упаси господи, святой отец, если женщина узнает об этом! У самой тихой и скромной из них в душе таится потаённое желание властвовать над мужчиной, - а что может быть хуже женской власти? Вспомним неустрашимого Самсона, гордого Антония, добряка Клавдия, - чем стали они, попав под власть женщины, как закончили свои дни?..
   Но всё постигающее женское чутье и без того подсказало Ребекке, что я всецело принадлежу ей. На первых порах это её забавляло, она с удовольствием взяла на себя роль моей наставницы в любви и жизни, - однако позже я стал замечать, что она скучает в моём обществе. Я принял меры: везде и всюду стал рассказывать о некоей даме "Р", даме моего сердца, вынимал платок с её вензелем и вздыхал, глядя на него, читал стихи о "Р" собственного сочинения и сразился на двух поединках с мнимыми обидчиками Ребекки, не причинившими ей решительно никакого вреда. Помимо того, я каждый день направлял к её дому музыкантов и певцов, которые часами исполняли там амурные песни, собирая вокруг себя любопытных зевак.
   Вы думаете, помогло? Ничуть! Ребекку это скорее раздражало, чем льстило ей, - и она была права. Женщины остро чувствуют фальшь, обман, наигранность, и не прощают этого в любви. Ну, какая она дама сердца, скажите на милость, если я видел её вблизи, обнажённой, и знал, что она далеко не во всём соответствует идеалу! Дама сердца, между тем, обязана быть идеалом, на сей счёт имеются точные указания. Я вам прочту на память взятое мною из одного трактата о любви описание того, как следует выглядеть идеальной даме: "Волосы женщины должны быть нежными, густыми, длинными и волнистыми, цветом они должны уподобляться золоту или же мёду, или же горящим лучам солнечным. Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна; кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения... Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Плечи должны быть широкими. На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза... Самые красивые ноги - это длинные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не суховатой ступнёй"... Нет, святой отец, моя первая любовь, моя Флоретта, в большей степени могла считаться дамой сердца, чем Ребекка!..
   А чем я мог, в свою очередь, поразить ее? В начале нашего знакомства - своей неопытностью, наивностью и невинностью, но когда всё это было утрачено, больше, пожалуй, ничем. Мои знания и моя начитанность были в её глазах скорее пороком, чем преимуществом. Храбростью и умением сражаться эту даму было не удивить, - она знавала многих отважных и умелых бойцов. Моя молодость? Но это такой мужской товар, который каждая более-менее привлекательная дама может получить сколько ей угодно. Что же ещё могло привлечь Ребекку? Деньги? Но это самое последнее средство, чтобы привязать к себе женщину.
   Находясь в здравом уме, я не буду утверждать, что женщины не любят деньги, - о, они относятся к ним трепетно, вожделеют их, жаждут обладать ими и тратить по своему усмотрению! - однако в мужчине деньги для них не главное: если женщина ждёт от мужчины только денег, значит, она его мало ценит. Я мог бы рассказать вам много историй о том, как жены богатых мужей убегали от них с бедняками, но это уведёт наше повествование очень далеко от его основного течения. Можете поверить мне на слово, - если женщина вас не любит, то бросьте к её ногам хоть все земные сокровища, вы не заставите её полюбить вас. Возможно, что не в силах устоять перед искушением, она какое-то время будет оставаться с вами, но любить вас за деньги она не станет, ибо даже распутные девицы продают не любовь, а только свое тело.
   Чем больше денег я тратил на Ребекку, тем большее презрение вызывал в ней; и чем больше презрения вызывал в ней, тем больше тратил на нее денег. Впрочем, она не останавливала мое безумное мотовство и с насмешкой принимала от меня дорогие подарки. Скоро я влез в долги по уши, а потом настал день, когда у меня не нашлось даже медной монеты, чтобы купить краюху хлеба, и никто из торговцев более не отпускал мне товар в кредит.
   В отчаянии я послал Ребекке стихи - на тончайшем пергаменте, с золотой виньеткой вверху и дивными птицами по углам:
  
   Я для тебя дышал и жил,
   Тебе по капле отдал кровь,
   Свою я душу заложил,
   Чтоб заслужить твою любовь.
  
   Я наряжал тебя в атлас
   От головы до ног твоих,
   Купил сверкающий алмаз
   Для каждой из серег твоих.
  
   Купил гранатовую брошь,
   Браслета два для рук твоих.
   Таких браслетов не найдешь
   Ты на руках подруг твоих...
  
   За что, за что, моя любовь,
   За что меня сгубила ты?
   Неужто не припомнишь вновь
   Того, кого забыла ты?..
  
   Надо ли продолжать эту грустную историю? Полагаю, вы догадались, что Ребекка оставила меня, холодно заявив, что она меня больше не любит - как будто я не знал этого без её объяснения. Для пущей убедительности она прислала мне со слугой записку, в которой опять была всего одна фраза: "Мессир, полагаясь на ваше благородство, я прошу вас более не посещать мой дом и не искать встреч со мною в других местах, потому что чувства, которые я питала к вам, угасли, в чём я не виновата, так как мы не властны над своим сердцем, отчего я надеюсь, что вы не будете упрекать меня в непостоянстве, а останетесь с лучшими воспоминаниями о наших встречах, как и я".
   Если говорить начистоту, то и моя любовь к ней угасла под влиянием всех тех оскорблений, что я вытерпел от этой дамы. Даже собака, в своей безграничной привязанности к хозяину прощающая ему побои, не станет любить его, если он бьет её постоянно, - что уж говорить о человеке! В последние недели перед окончательным разрывом моё чувство к Ребекке было болезненным: продолжая добиваться её благосклонности, я в то же время был готов убить её за мучения, которые она мне доставляла. А поняв, что всё кончено, я переходил от отчаяния к радости и от радости к отчаянию. Какой это был урок для меня, - увы, он не пошёл мне впрок!
   Робер поднялся с кресла и принялся расхаживать по комнате. Монах терпеливо ждал, застыв у стола.
   - Может быть, вы ещё хотите покушать, святой отец? Или выпить вина? - сказал Робер. - Прошу вас, не стесняйтесь; если нужно, я схожу на кухню, мне это не в тягость. Я не считаю унижением своего достоинства прислуживать вам - ведь сам Иисус подавал за столом еду и вино своим ученикам, прошу простить меня за такое сравнение.
   - Нет, мессир, я сыт. Спасибо вам за заботу, - вежливо отказался монах.
   - Я понимаю, что вам не терпится услышать рассказ о походе в Святую землю, - произнес Робер, усаживаясь в кресло. - Что же, ваше терпение сейчас будет вознаграждено. Переходим к главной теме нашего повествования.
  

Часть 5. Причины похода в Святую Землю - явные и тайные. Крестьянский поход. О Петре Пустыннике и его действиях

   - Я был разорён: если бы матушка выслала мне доходы от поместья за три года вперед, то и тогда мне не хватило бы денег, чтобы рассчитаться с кредиторами. К счастью или к несчастью, подобных мне обнищавших дворян и рыцарей было немало в нашем королевстве, - так же как и в сопредельных государствах, - усмехнулся мессир Робер. - В старые времена рыцарь, оказавшийся в столь плачевном положении, отправлялся на подвиг: он мог, к примеру, сразиться с драконом. Раньше драконов было много; святой Георгий стал знаменит только потому, что его подвиг был талантливо описан вашей братией, монахами, - а сколько других рыцарей успешно сражались с драконами, но остались неизвестными!
   На моей родине около двухсот лет назад жили сразу три дракона: все они были огромными, чешуйчатыми, с зубастой пастью и головой с рогами, с перепончатыми крыльями, с четырьмя лапами, заканчивающимися страшными когтями, с длинным острым хвостом. Они выдыхали пламя, а также могли извергать град, раскаленный песок, молнии и даже холод. Их шкура была непробиваемой для стрел и копий, а кровь была зеленой и причиняла ожоги, а чаще вызывала скорую и мучительную смерть.
   Драконы обитали в пещерах и имели сильное пристрастие к золоту и драгоценным камням. Воровать и захватывать золото - это их основное занятие, но ещё они похищали девушек или требовали их в плату за пользование водой из озёр. Наши несчастные поселяне должны были ежегодно выплачивать драконам дань в виде самых красивых девственниц.
   Конечно, всегда находились рыцари, отправлявшиеся на бой с драконами, но победить этих гадин было трудно. Нужно было дождаться, когда дракон сделает глубокий вдох перед тем, как извергнуть пламя, вскочить ему на спину и срубить голову или пронзить ее копьем. Но зато рыцарь, убивший дракона, мало того что получал сокровища, он становился неуязвимым, а жизнь его длилась в несколько раз дольше, чем жизнь обычного человека.
   Рыцари, вышедшие сражаться с драконами, гибли один за другим, но на место погибших заступали новые, и, в конце концов, драконы всё же были убиты. С тех пор их больше не было в наших краях, и я не слышал, чтобы они обитали где-нибудь еще в наше время.
   Другой способ обогатиться, - привычный и проверенный, - война. Не скоро люди перекуют мечи на орала, святой отец, а война всегда приносит кому-то беды и смерть, а кому-то - славу и богатство. Повод же к войне найти несложно, - было бы желание.
   О, нет, я не хочу сказать, что поход в Святую землю начался только из-за корысти, но стремление обогатиться являлось важной причиной! Об этом ясно и прямо говорил святейший папа в своей известной речи перед началом похода. Я там присутствовал и отчетливо помню его слова: "Земля, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, и вследствие того она сделалась тесною при вашей многочисленности: богатствами она необильна, и едва дает хлеб своим обрабатывателям. Отсюда происходит то, что вы друг друга кусаете и пожираете, ведете войны и наносите смертельные раны. Предпримите путь ко Гробу святому; исторгните ту землю у нечестного народа и подчините ее себе. Земля та течет мёдом и млеком. Иерусалим - плодоноснейший перл земли, второй рай утех. Кто здесь горестен, там станет богат".
   Все присутствующие на площади необыкновенно воодушевились при этих словах и кричали "Так хочет Бог, так хочет Бог!". А я подумал тогда, а почему бы богатым людям, - а их было там достаточное число, - не поделиться своими доходами с бедными? Пусть не отдать им последнюю рубашку, как призывал Спаситель, но хотя бы пожертвовать часть своих доходов, оставив себе лишь самое необходимое? Ведь в то время как наши богатые синьоры купались в роскоши, а вместе с ними и церковь, - простите меня, святой отец, за откровенность, - бедняки умирали с голоду. Может быть, если бы богатые были щедрее, не пришлось бы нам "кусать и пожирать друг друга" и не пришлось бы искать богатств за морем?
   - Но вы отправились в Святую землю, всё-таки, не за этим, - с мягкой улыбкой возразил Фредегариус. - Вы, наверно, забыли, что говорил его святейшество: "От пределов Иерусалима и из города Константинополя к нам пришла важная грамота, и прежде часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье, сердце и ум которого не верит в Господа, напал на земли тех христиан, опустошив их мечами, грабежом и огнём, а жителей отвел к себе в плен или умертвил... церкви же божии или срыл до основания, или обратил на свое богослужение. Кому же может предстоять труд отомстить за то и исхитить из их рук награбленное, как не вам. Вас побуждают и призывают к подвигам предков величие и слава короля Карла Великого и других ваших властителей. В особенности же к вам должна взывать святая гробница Спасителя и Господа нашего, которою владеют нынче нечестные народы". И недаром он заключил свою речь так: "Всем идущим туда, в случае их кончины, отныне будет отпущение грехов".
   - Да, вы правы, это тоже было сказано, - согласился Робер. - Вопрос, однако, заключается в том, какая причина была важнее: благочестивое рвение, желание совершить подвиг во имя веры или корысть? Наш мудрый понтифик так всё это перемешал, что трудно отделить одно от другого. А была и третья причина, о которой он упоминал: "Народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье". Вы никогда не задумывались, святой отец, почему в людях живет такая ненависть ко всем, кто отличается от них, нетерпимость ко всему чужому, незнакомому, непривычному? Откуда в нас восприятие чужого как непонятного, непостижимого, а поэтому опасного и враждебного? Животные проявляют враждебность и неприязнь к чужакам, но мы-то не животные: в нас горит искра божья и нам должны служить путеводной звездой заветы Христа, который говорил о любви не только к друзьям, но и к врагам нашим. Почему же мы так боимся и так ненавидим непохожих на нас; почему само слово "чужой" вызывает в нас страх? Почему мы сторонимся чужих, отвергаем их, считаем виновниками всех наших бедствий?
   Я повидал множество "чужих" и могу сказать вам, что они не хуже и не лучше нас, - они такие же люди, как мы. Если они молятся другому богу, даже ложному богу, то их следует пожалеть за это, но не убивать; если они придерживаются иных обычаев, то надо помнить, что и наши обычаи для них - иные; если они отличаются от нас по одежде или цвету кожи, то и мы в этом отличаемся от них. Когда нам трудно, то мы ищем помощи у своих, но и чужие ищут помощи у своих в трудные моменты жизни - так в чём же разница? Почему мы уверены, что наши "свои" безусловно превосходят "чужих"? Разве мы настолько совершенны, что все остальные люди - прах под нашими ногами?
   А может быть, в глубине души мы сознаем свое несовершенство и от этого злимся на тех, кто не похож на нас, кто способен превзойти нас в чем-либо? Может быть, ненависть - это просто слабость, которую мы хотим скрыть? Или это болезнь, поражающая мозг человека и заставляющая совершать безумные поступки?..
   - Я вынужден снова возразить вам, мессир рыцарь, - прервал его монах, как бы извиняясь. - Не говоря о том, что вы умаляете нашу религию, - единственно правильную, свет божьей истины, - вы упускаете из виду важную вещь: не мы, а они захватили землю Спасителя нашего, надругались над нашими святынями, притесняли наших единоверцев. Мы защищались, а они нападали. Вообще, мне странно слышать подобные речи из ваших уст.
   - Ну вот, вы и меня, чего доброго, причислите к "чужим"! - рассмеялся Робер. - Спаси меня Господь умалять христианскую религию, которую я искренне исповедую и за которую готов отдать жизнь! Не забывайте, что и я был среди тех, кто с восторгом слушал папу и горел желанием отмщения. Да разве я оправдываю наших противников? Я же сказал, что и они люди, а значит, и они не без греха. Впрочем, они ведают, что такое грех, и вовсе не так далеки от бога, как утверждал его святейшество. Они чтят Христа и Святое Писание, хотя поклоняются Магомету, которого считают величайшим из пророков. Он заповедовал им с уважением относиться к нашей вере и нашим церквам, и если кто-то из его последователей нарушает эти заповеди, то грешит против Магомета не меньше, чем против Христа. Кстати, тот их правитель, который разрушил храм Гроба Господня, был убит своими же приближенными, а храм восстановили еще до нашего похода на Иерусалим.
   - По-вашему, ходить туда не следовало? - Фредегариус не смог сдержать иронию.
   - Надо было навести порядок в своем доме, а после этого мы стали бы так сильны, что никто не посмел бы обижать нас, нашу религию и наших братьев во Христе, - проговорил Робер, прищурившись и быстро взглянув из-под опущенных век на монаха. - Если бы нас вела на Восток только вера, так и следовало бы поступить.
   -- Но была священная миссия Петра Пустынника, а ему сам Спаситель предписал поход против иноверцев, - Фредегариус для пущей убедительности поднял глаза к небу и перекрестился. - Таким образом, отвергая безусловное превосходство религиозной идеи этого похода над всеми прочими, вы не соглашаетесь с Господом нашим.
   - Пётр Пустынник? - переспросил Робер. - Что же, давайте вспомним и о нём.

***

   - Пётр Пустынник... - повторил Робер в задумчивости. - Я видел Петра Пустынника три раза.
   - Вы видели его?! - воскликнул монах с величайшим благоговением, удивленно и недоверчиво глядя на мессира Робера.
   - Да, а почему вы так удивлены? - спросил Робер и в глазах его вспыхнули веселые искорки. - Мы жили с ним в одно время, в одной и той же стране, бывали в одних и тех же местах. Это для вас он легендарная личность, вроде Иисуса Навина, остановившего солнце, а для меня - один из многих людей, промелькнувших на моем жизненном пути. Скажу вам больше: первая встреча с ним не произвела на меня впечатления, вторая оставила неприятный осадок, а третья вызвала жалость и презрение.
   - Встречи с Петром Пустынником оставили в вас неприятный осадок и вызвали жалость и презрение? - недоверчиво проговорил монах.
   - А вы послушайте... Первый раз я увидел его на площади, когда папа выступил со своей пламенной речью. Я был там с товарищами и кто-то из них указал мне на жалкого человека небольшого роста, стоявшего невдалеке от нас. Оборванный, грязный, в грубой сутане, он раскачивался и потрясал кулаками, бормоча что-то и вздымая глаза к небу.
   Когда папа замолчал, сотни людей бросились к его святейшеству, дабы возблагодарить за сказанную речь и изъявить полное согласие с его словами; в их числе был я с моими приятелями. Возвращаясь, мы заметили всё того же оборванного человека, который так же, как прежде, раскачивался и бормотал, но теперь его можно было услышать. "Спаситель ведет нас!.. Отомстить за обиды... Так хочет Бог!.. Врата рая, врата рая..." - непрерывно говорил он.
   - Кто это? - поинтересовался я у своих друзей.
   - Рыцарь, - ответили мне.
   - Как так?
   - Бывший рыцарь, - со смехом уточнил мой приятель, - а ныне отшельник. Разве ты не слышал о нём? Его прозвали Петром Пустынником, да, видно, надоело ему жить в пустыне. Он ходил в паломничество на Святую землю: посмотри, какой он загорелый.
   - Чему же ты смеешься?
   - А он странный, - вмешался другой мой товарищ, - совсем не похож на святого человека: раздражительный, вспыльчивый и, по-моему, одержимый.
   - Но чернь принимает его за святого, - возразил мой третий товарищ. - Он умеет находить общий язык с простонародьем, и этого Петра слушают, открыв рот.
   - Бог ему судья. Мало ли сейчас проповедников, утверждающих, что им дано откровение Божье, - беспечно отозвался я. - Однако, как хорошо говорил его святейшество!.. К августу следующего года соберутся рыцари, бароны, графы и князья - и в поход, в поход!
   - В поход! Отомстим за наши святыни, освободим Святую землю! - отозвались мои молодые, горячие - и прибавлю, нищие - друзья.
   ...Так состоялось мое знакомство с Петром. Тогда, на площади, на него едва ли кто-нибудь обратил внимание, кроме меня и моих товарищей. На него мало внимания обращали и впредь люди благородного сословия, но зато чернь, действительно, была без ума от Петра.
   - Святейший папа удостоил Петра личной аудиенции и благословил на освобождение Гроба Господня, - как бы между прочим сказал монах.
   - Вы уверены в этом? Я - нет. Но если даже так оно и было, папа в то время благословил бы любого, кто поддержал его призыв. Политика, святой отец, неразборчива в средствах и оценивает человека исключительно по его полезности, - глубокомысленно изрёк мессир Робер. - Однако я не буду давать своих оценок, а расскажу вам лучше о второй встрече с Петром Пустынником. Она произошла в небольшом городке, вскоре после достопамятного Собора, на котором выступил его святейшество. Мы с друзьями застряли в этом городке на обратном пути в Париж, не имея средств для дальнейшего движения и ожидая денежного подкрепления.
   Был пасмурный осенний день, лил холодный дождь, но около старой покосившейся церквушки собрались все городские жители и прибывшие из окрестных деревень крестьяне. Люди стояли в страшной тесноте; они закрывались от дождя рогожами, мешками, холщовыми накидками, - и казалось, что здесь находится одно большое серое, живое существо, дышащее паром и готовое повиноваться приказу своего хозяина. Этим хозяином был Пётр: он обращался к толпе с простыми, понятными, возбуждающими ее чувства словами, - он говорил именно то, что от него хотели услышать. Произнося речь, он как бы воспламенялся от собственного голоса. Он рыдал, когда рассказывал о страданиях христиан в Святой земле; его голос наливался яростью, когда он призывал отомстить неверным.
   Он рассказывал, как отправился в паломничество в Иерусалим и, вынеся в пути неимоверные лишения и жестокие притеснения со стороны сарацинов, сумел добраться до Святой земли. И здесь, в храме Гроба Господня, после долгой покаянной молитвы, он узрел чудесное видение. Петру явился Спаситель в небесном сиянии и обратился к нему, слабому и хилому человеку: "Пётр, дорогой сын мой, у себя на родине ты должен рассказать о бедствии Святых мест и должен побудить сердца верующих очистить Иерусалим от жестоких притеснителей веры и спасти святых от рук язычников. Врата рая открыты для тех, кого я избрал и призвал".
   И Пётр пошел сначала к патриарху иерусалимскому, - тот благодарил его и тут же дал письмо к святейшему папе, а затем снарядил корабль. Так Пётр прибыл в Рим, где его святейшество со смирением и радостью принял слово призвания, и немедленно отправился проповедовать путь Господа на уже известный нам Собор. Так рассказывал Пётр народу.
   - Что в этих словах неправда? - спросил Фредегариус, перестав записывать.
   - Что было правдой, а что неправдой, я могу только догадываться, - Робер развёл руками. - Мне лично не верится, что Пётр был у патриарха и у папы, но я верю в чудесное видение, посетившее его. Я уже говорил, что завидую тем людям, которых посещают видения, дающие ясную цель в жизни. У меня, к сожалению, видений никогда не было, и поэтому мой путь приходилось искать впотьмах. Но, святой отец, скажите мне, положа руку на сердце, можно ли точно определить, какое видение настоящее, а какое - всего лишь плод воспалённого воображения? Являлся ли Спаситель Петру? Да, наверно, являлся, однако было ли это видение только в голове Петра или произошло вне его головы - не сможет теперь сказать никто.
   - Вы богохульствуете, мессир рыцарь, - произнес монах со своей обычной легкой укоризной.
   - Ну, почему же? Я ведь не отрицаю, а наоборот, утверждаю, что видения бывают, - улыбнулся Робер. - У нас есть так много свидетельств об этом, что было бы глупо отрицать. Я выступаю единственно за то, чтобы отличать видения истинные от видений, порожденных игрой воображения. Первые отличаются от вторых, как явь отличается от сна, и я призываю вас не смешивать сон с явью, а не то мы будем жить, как во сне. Мне кажется, что Пётр именно так и жил. Я думаю, он был глубоко убеждён в истинности своих видений, и от этого в нём была такая истовая вера в правильность своих поступков. Но дальнейшие события показывают, что Спаситель не вёл его предначертанной дорогой, - а может быть, под видом Спасителя к нему явился кто-то другой? Князь Тьмы любит принимать светлые образы и говорить льстивые речи, дабы искушать нас: недаром сказано в Писании о тех, кто увлекает нас на ложный путь: "По делам узнаете вы их".
   - По вашему мнению, деяния Петра Пустынника вдохновлялись не Спасителем? - монах, в свою очередь, улыбнулся, ибо эта мысль была нелепа для него.
   Робер привстал и пошевелил кочергой поленья в камине.
   - Не знаю, не знаю... - задумчиво проговорил он после некоторого молчания. - По господней воле, Пётр обещал людям великие победы и великие богатства, - а к чему это привело?.. Мне же не нравилось, что он возбуждал народ несбыточными мечтаниями. Я собственными глазами видел, как простой люд бросился к Петру после проповеди, как ему целовали руки и даже выдёргивали волоски из шерсти его осла - бедное животное почти облысело!
   Беднота тут же засобиралась в поход: крестьяне точили свое нехитрое оружие - вилы, топоры, косы - и прилаживали новые колёса к телегам. Каждый, стараясь всеми средствами собрать сколько-нибудь денег, продавал всё что имел, - не по стоимости, а по цене, назначенной покупателем. За одну овцу раньше давали больше, чем теперь за двенадцать овец. Сбыв всё свое имущество за гроши, крестьяне и бедные горожане нашивали на грудь кресты, сажали на телеги жён и детей и отправлялись в путь по стезе, указанный Петром.
   Дальнейшее мне известно со слов свидетелей, чудом оставшихся в живых после этого несчастного похода. К весне армия Петра насчитывала бесчисленное множество народа, - некоторые говорили, что больше двухсот тысяч человек. Кроме крестьян и горожан, здесь были разбойники, бродяги, беглые преступники, попрошайки и прочий сброд. Если бы эти заблудшие овцы тянулись к Петру как к своему пастырю, который должен был вывести их из тьмы кромешной к божьему свету, - о, это было бы прекрасно! Разве Спасителя нашего не окружали люди самого низкого пошиба, в чём его, кстати, упрекали фарисеи, а он ответил им: "Врач не нужен здоровым, врач нужен больным". И действительно, придя к Спасителю, разбойники, воры, блудницы становились его учениками, праведниками и апостолами христианской веры. Они умирали для прежней, греховной жизни и возрождались для жизни новой, духовной.
   Но не то происходило с воинством Петра; сброд так и оставался сбродом, и больше, чем прежде, погрязал в грехах. Сбившись в толпу, ощутив свою силу и безнаказанность, они творили страшные бесчинства, грабили и убивали мирных жителей, так что слёзы невинных жертв сопровождали эту преступную армию и кровавый след тянулся за ней. Больше всех досталось иудеям: им припомнили распятие Спасителя, отрицание нашей веры, а также разорение, которое они непрестанно приносили христианскому люду, обогащаясь, в то же время, сами.
   - Это не так? - спросил Фредегариус.
   - Так, - согласился Роббер, - но я бы прибавил кое-что. Без Ветхого завета не было бы Нового, без иудеев не было бы Христа, а без мук Господних не было бы христианства. Что касается разорения, которые приносят иудеи христианам, то не одни иудеи занимаются этим, - есть такие христиане, что хуже иудеев. Народ же иудейский отмечен Богом и наделен многими талантами: счастье, когда иудеи употребляют их во благо, горе - когда во зло. Бог пристрастен к этому народу, святой отец, Он его неслыханно милует, но и жестоко карает, и неизвестно, что пересилит, в конце концов, в Господе - милость или гнев, ибо нет у иудеев лучших защитников перед Господом и худших врагов против него, чем они сами...
   Но мы остановились на злодействах войска Петра Пустынника. Ответьте же мне, как могло статься, что святой человек, каким вы считаете Петра, не имел никакого влияния на тех, кто шел с ним? Как могло случиться, что войско, движимое священной целью, грабило и убивало задолго до своего прихода на земли, которые были заняты неверными?
   - По сведениям, дошедшим до нас, Пётр был не единственным вожаком бедняцкого войска, - сказал монах. - Войско разделилось на несколько частей и в нём главенствовали разные люди. Пётр не мог уследить за каждой заблудшей овцой.
   - Пусть так, - кивнул Робер. - Будем полагать, что святость действует только выборочно и на близком расстоянии; в конце концов, даже Спаситель исцелял не всех больных и страждущих, а лишь тех, кто приходил к нему. Предположим, что отряды, руководимые лично Петром, не занимались грабежами и не несли с собой смерть, подобно всадникам Апокалипсиса, однако невозможно отрицать странные действия этого воинства, и, в результате, его нелепую, глупую кончину. Выступившие в поход против сильнейшей сарацинской армии, - армии, в которую входили представители десятков яростных, воинственных народов, - солдаты Петра были почти безоружными и не имели понятия, как надо сражаться, какие существуют способы ведения боя, как правильно осаждать крепость, - и обо многом другом не знали они, без чего нельзя добиться победы. Да что там, воинское искусство, - они не позаботились о самых простых вещах: о припасах для долгого пути, да, собственно, и направления этого пути толком не знали! Предводителями одного из отрядов, как мне рассказывали, были гусь и коза, которые шли перед воинством и указывали ему путь к Иерусалиму. По мнению крестьян, эти животные были проникнуты божественным духом и лучше любого рыцаря или монаха могли указать верную дорогу к Святому Гробу.
   С большими потерями армия Петра добралась до Константинополя, дабы переправиться далее на земли сарацинов, - и я готов был бы поверить, что её привел туда Господь, если бы не финал этой истории, в котором нет ничего божественного. Византийский император уговаривал Петра подождать, пока подойдет наше основное войско, ибо плохо вооруженная толпа не в состоянии сражаться с сарацинами. Но Пётр не желал ждать: выражая свою волю и волю своих воинов, он попросил поскорее переправить их на азиатский берег и позволить вступить в борьбу с врагами креста Христова. Что оставалось делать императору? Он внял словам Петра и предоставил ему корабли для переправы.
   Очутившись на берегу, который почти сплошь был занят неприятелем, солдаты Петра вели себя с поразительной беспечностью. Кое-как устроив лагерь, они разбрелись по окрестностям, разоряя деревни и небольшие города... Да, да, отец Фредегариус, это сущая правда, что подтвердил никто иной, как Пётр Пустынник! Он увещевал свое воинство образумиться, но то ли его святость померкла, то ли их греховность возросла, - его не послушали. Тогда, потеряв терпение, он отправился назад в Константинополь, чтобы там ожидать прихода основной армии, как и советовал ему император, - правда, тот не советовал Петру бросать христиан, пришедших освобождать Святую землю.
   Можно ли бросить тех, кто верит вам, кто пошел за вами, кто отдал всё что имел и саму свою жизнь в ваши руки? Ученик, предавший своего учителя, достоин осуждения, но как мы назовем учителя, предавшего своих учеников?..
   Участь оставшихся без надзора, неумелых воинов Петра была предрешена. Снова приведу свидетельство очевидца. Через некоторое время в лагере распространился слух, что одна из сарацинских крепостей взята: как выяснилось позже, этот слух был ложным, его специально распустили лазутчики сарацинов, - однако никто из воинства Христова не удосужился проверить полученные известия. Все пожелали участвовать в добыче и без всякого порядка, без разведки и охранения отправились к якобы захваченной цитадели. Путь лежал по гористой местности, где сильный отряд неприятеля устроил засаду по всем правилам воинского искусства: вначале ничего не подозревавшие христиане попали под меткие стрелы лучников, а затем были атакованы превосходной сарацинской конницей.
   Разгром был полный. Двадцать или тридцать тысяч христиан пало на поле битвы, десятки тысяч попали в плен, - и лишь немногим удалось вырваться из кровавого ада и проложить себе путь к побережью, где они были подобраны греческими кораблями и вывезены в Константинополь. Но таких счастливцев было очень мало - менее трех тысяч; все остальные нашли на азиатском берегу только собственную гибель...
   А Пётр Пустынник благополучно дождался в Константинополе нашего рыцарского войска и впоследствии сопровождал нас, - где-то в обозе. Когда через пару лет сарацинам удалось осадить одну из отвоеванных нами крепостей, там был и Пётр. В крепости настал такой голод, что многие спускались на верёвках со стен и уходили в степь. В числе беглецов оказался Пётр, - тогда-то я увидел его в третий и последний раз. Воины из отряда, в котором я сражался, подобрали Петра в поле и привели к графу, нашему командиру.
   Пётр был всё такой же оборванный и грязный, как в первый раз, когда я его увидел. Он продолжал бормотать что-то несусветное, потрясая кулаками и вздымая глаза к небесам. Впрочем, он довольно-таки связно потребовал, чтобы его немедленно отпустили на родину, дали провожатых и провизию в дорогу. Наш граф отказался это сделать и отослал его в обоз. Больше я Петра не встречал; слышал, что после взятия Иерусалима он вернулся домой, основал какой-то монастырь, в котором, кажется, и умер...
   Вот таким был ваш любимый Петр, святой отец. Что вы, интересно, теперь скажите? - Робер взглянул на Фредегариуса.
   - Нам не дано понять замыслы Божьи. Если Господь избрал своим орудием Петра, значит, для этого были причины, - твёрдо отвечал монах.
   - В этом я не сомневаюсь, на всё воля Божья, - Робер осенил себя крестом. - Только я не понимаю, зачем было губить столько людей, среди которых были не только негодяи и преступники, а немало добрых честных христиан. Я не могу поверить, чтобы Бог восхотел убить их, поэтому предполагаю вмешательство Князя Тьмы. Если считать, что Пётр был его орудием, то всё встает на свои места.
   - Церковь придерживается на сей счет другого мнения, - не сдавался монах.
   - И нет выше мнения, чем мнение её! - подхватил Робер. - Она - тело Христово, оплот веры его... Мне остается признать, что я заблуждаюсь; моя вина... Но если бы вы знали, святой отец, как бы мне хотелось докопаться до истины! - непоследовательно закончил он свое покаяние.
   - Что есть истина?.. - устало произнес монах, потирая глаза.
   - О, да вы утомились, святой отец! - воскликнул Робер. - Не мудрено, - сейчас уже далеко за полночь; это моя старческая бессонница не дает мне спать и позволяет болтать хоть до утра, а вам необходим покой. Хотите, я провожу вас в комнату, где вы сможете хорошенько отдохнуть? Продолжим завтра, если вы не против.
   - Нет, мессир. С вашего позволения, я хотел бы сейчас продолжить записи. Не обращайте внимания на знаки, которые подает моя слабая плоть, я пересилю ее. Разрешите лишь умыться холодной водой и размять спину, и я буду готов снова записывать за вами, - улыбнулся Фредегариус.
   - Сделайте одолжение... Кувшин и тазик стоят на столике в углу, видите? Может быть, мне полить вам? Христос омывал ноги своим ученикам, и мне, стало быть, не зазорно дать вам умыться, - Робер вопросительно посмотрел на монаха.
   - Ваше смирение заслуживает похвалы, но не утруждайте себя. С моей стороны было бы гордыней принять от вас, благородного рыцаря, такую услугу, - монах поднялся со своей скамеечки, расправил плечи, покрутил головой и пошел умываться.
   - Ну, вам виднее... Вина по-прежнему не хотите выпить? А я налью себе стаканчик, согрею холодную кровь...
  

Часть 6. Несметные богатства Востока. Выступление в поход. О греческой вере и греческих нравах. Опасности Востока. Птицы Феникс, Алконост, Хумаюн и прочие чудеса

  
   - В то время когда Пётр Пустынник уже вел свою босую и голодную армию на Восток, мы только готовились к походу, - неторопливо продолжал мессир Робер, глядя, как перо монаха бежит по пергаменту. - У нас появились деньги, которые знатные синьоры, богатые купцы и церковь охотно суживали теперь воинам Христовым в надежде окупить свои расходы сторицей после завоевания Святой земли. Это было выгодное предприятие: неизбежная потеря части денег из-за гибели должников казалась ничтожной по сравнению с захватом несметных богатств Востока. Об этих богатствах говорили тогда решительно все - от нищих на улицах до придворных в королевском замке.
   Я слышал, как один бродяга на площади рассказывал собравшимся вокруг него людям о том, что в Святой земле бедных нет; даже угольщики, трубочисты и дворники ходят в парче и бархате, едят и пьют из серебряной посуды, а живут в отдельных домах, где комнат столько, что в них можно заблудиться. Пища у простого люда изобильная и такая дешевая, что голода они не знают совсем, зато часто умирают от переедания. А господа на Востоке носят одежды, расшитые бесценными самоцветными камнями, и на каждый камень можно купить наши полгорода; а едят и пьют с чистого золота, потому как с серебра брезгуют; а дома у них - не дома, а дворцы: на что уж дворец нашего короля большущий, но он запросто вместится во внутренний дворик любого из господских домов сарацинов, - и ещё место останется!
   В тот же день в передних покоях королевского замка я стал свидетелем беседы двух важных синьоров, которые пытались в точности определить, сколько доходов приносит Святая земля сарацинам. С важным видом знатоков они перечисляли налоговые поступления, подати и пошлины, а также натуральный оброк от полей, пастбищ и виноградников, а кроме того, доходы от морской и сухопутной торговли, и помимо прочего, от торговли рабами и рабынями, очень прибыльного дела. По подсчетам этих синьоров выходило, что Святая земля дает сарацинам в три тысячи раз больше всего, что имеют христиане всех земель, оставшихся от Карла Великого, - и эта самая скромная цифра, а в реальности она наверняка намного больше.
   С жадностью слушали тех, кто побывал на Востоке или, по крайней мере, утверждал, что был там, - и они не скупились на необыкновенные подробности! Из уст в уста передавались рассказы о сундуках, заполненных бриллиантами величиной с голубиное яйцо; о подвалах, доверху набитых золотыми слитками размером; о залах, украшенных изумрудами и сапфирами, отделанных слоновой костью, выложенных ониксом и яшмой.
   Тогда же, по указу короля, в его замке были выставлены на всеобщее обозрение подлинные вещи, привезенные из Азии: оружие с такой богатой отделкой, так сверкающей и сияющей, что темнело в глазах; чаши, тарелки и кувшины из благородных металлов, цены такой высокой, которую никто не мог назвать даже приблизительно; ткани и ковры такие дорогие, столь удивительные по качеству и мастерству изготовления, каких и вообразить нельзя!
   От подобного зрелища и непрерывных разговоров о богатствах люди буквально сходили с ума; приют для душевнобольных при монастыре святого Вита был к началу лета переполнен, - как раз к празднику этого мученика...
   Второй темой, которую широко обсуждали в то время, были зверства сарацинов, и притеснения, которым подвергались христиане в Святой земле. Исходя из речи его святейшества, сарацинов объявляли извергами, душегубами и врагами рода человеческого. Говорили, что у них нет ничего святого; они коварны, вероломны, хитры и злы. Склонность к жестокости и убийству сидит у них в крови, и когда сарацин никого не убил, он печален, а когда убил, - радуется и веселится. Рассказывали, как они издеваются над христианскими рабами, а особенно - рабынями; как глумятся над священниками и монахами, а монахинь насилуют прямо в монастырях. Отмечали склонность сарацинов к содомскому греху и скотоложству, говорили ещё об их многоженстве как очевидном подтверждении обшей развращенности.
   Раньше рыцари, отправлявшиеся на войну с неверными и совершавшие убийства, на семь лет отлучались от причастия за нарушение заповеди "не убей", но сейчас об этом не было и речи. Какое отлучение, когда сам святейший папа заранее отпустил грехи всем, кто пойдет воевать с сарацинами, и призвал убивать "это отродье"!
   - Вы повторяетесь, мессир, - заметил монах, прекратив записывать.
   - Неужели? - удивился Робер. - Это всё моя старость. О, старость - великая насмешница, она любит шутить над людьми!.. А о знамениях накануне похода я вам не сообщал? Нет?.. Тогда запишите, что таковых было много. К примеру, в одной деревне все петухи начали кричать вместо "кукареку" троекратное "аллилуйя", оборотив головы на восток, туда, где находился Иерусалим. В другой деревне лягушки в пруду начали квакать на мотив "Господи, помилуй", рассаживаясь в ряд на берегу и поднимая глаза к небу. В некоем городе тогда же обнаружилась собака, читающая Псалтырь столь чётко и выразительно, на такой правильной латыни, что епископ, приехавший подивиться на это чудо, поставил эту собаку в пример местным священникам. Но всех превзошёл невесть откуда взявшийся осел, ходивший по дорогам и несший на спине барабан и трубу; время от времени он начинал выстукивать копытом барабанную дробь, громко трубить и кричать: "Пора! Пора! В поход! В поход!", - а когда заходил в какое-нибудь селение, просовывал морду в каждую дверь и строго вопрошал: "Вы в походе? Вы в походе?". Да, да, так оно и было, святой отец: труба и барабан этого осла, вскоре испустившего дух, до сих пор хранится в одном кафедральном соборе, а шкура была съедена молью из-за небрежности церковного служки, забывшего пересыпать ее лавандой, перед тем как положить на хранение в сундук.
   - Одним словом, всё звало нас к выступлению и всё предвещало победу, - продолжал Робер. - Правда, ни один из королей не пожелал участвовать в походе. Почему? Толковали разное: кто-то говорил, что из страха потерять власть в государстве в своё отсутствие; кто-то утверждал, что из-за опасения внешних врагов, а кое-кто упрекал королей в недостаточном религиозном рвении. Но не наше дело судить государей, тем более что и без них нашлись сильные предводители: герцоги и графы из разных областей христианского мира выступили со своими армиями, а от дворян, желающих присоединиться к походу, не было отбоя. Я и мои друзья хотели попасть в отряд графа Гуго, брата нашего короля, но у него был переизбыток молодых дворян и для нас не нашлось достойного места. Однако граф Гуго милостиво позволил нам идти вместе с его воинами до Константинополя и далее до Азии, где мы должны были присоединиться к графу Танкреду из Италии, объявившему через своих людей, что он нуждается в хороших оруженосцах. Замечу, что оруженосцев у него набралось немало, всех возрастов, - от отроков до почти стариков, - в иное время это было невозможно.
   Мы выступили в конце лета, из лагеря, расположенного под Парижем, - и надо было видеть эту величественную и красочную картину! Ранним утром, на огромном поле стояли стройные ряды конницы и пехоты; парадные доспехи рыцарей блистали в лучах восходящего солнца, от разноцветных вымпелов, флагов и гербов рябило в глазах; породистые разномастные кони, покрытые вышитыми попонами, горячились и кусали серебряные удила; пешие воины в нетерпении переминались с ноги на ногу и звенели щитами и копьями, а толпы празднично одетого народа приветствовали войско бурными радостными криками.
   Наконец, был дан сигнал к выступлению и наша армия медленно двинулась по дороге; в этот момент в накрывшем солнце облаке показался просвет в виде креста, а под ним отчетливо виднелся опрокинутый полумесяц. Тут вся огромная масса людей выдохнула, как одно живое существо, а потом неистово взревела: "Божий знак!", - возликовала и вознесла Господу благодарственную молитву...
   - Будьте любезны, мессир, не торопитесь, - попросил монах, стремительно строчивший пером по пергаменту. - Я не успеваю записывать, а это надо обязательно записать.
   - Пожалуйста, отец Фредегариус, - остановился Робер. - Я вас совсем загнал; вы уж извините меня, но я разволновался от своих воспоминаний. Записывайте, я подожду, - куда нам спешить...

***

   - Прошу вас, продолжайте, - вскоре произнес монах.
   - Можно только позавидовать вашей выносливости, - сказал Робер. - Сколько часов вы уже пишете, а готовы писать и дальше. Ваш дух, действительно, превозмогает вашу плоть.
   - Когда нужно, я могу работать несколько дней подряд и чувствую себя бодро, - живо ответил Фредегариус и смутился: - Господи, прости меня за гордыню! Грешен я, грешен...
   - Эх, святой отец, мне бы ваши грехи! - воскликнул мессир Робер. - Я совершил много зла, сам не желая этого; всей душой, всем сердцем, разумом своим я всегда стремился к добру и Богу, но мои поступки часто вели меня к дьяволу, во тьму кромешную. Я ужасался, каялся - и грешил опять; видимо, я просто слабый человек, не способный совладать со своими страстями.
   - Господь не отставит вас, если вы предадите ему всего себя, - заметил монах. - Слабости человека возникают от недостатка веры, - кто крепко верит, тот силён.
   - Ваша правда, - кивнул Робер. - Мне не хватало веры, меня одолевали сомнения, и я грешил. Бог высоко вознёс меня: Он дал мне выбор, предоставил мне право самому строить свою жизнь, - но как мне хотелось иногда, чтобы Бог вёл меня. Ах, если бы мне были какие-нибудь видения от Бога, - жалел и продолжаю жалеть, что их не было!
   - Но вы только что рассказали о таком видении, - возразил монах.
   - При нашем выступлении в поход? - переспросил Робер. - Ну, оно было не для одного меня, а для всех. Впрочем, вы и здесь правы: для всех - значит, и для меня...
   Хорошо, вернёмся к моему рассказу... Я не буду говорить о том, как мы достигли Константинополя, мы пришли туда без особых приключений. На византийских землях я впервые увидел, что такое православие. По вашему мнению, святой отец, что это?
   - Ересь и раскол в доме христианском, - коротко ответил монах.
   - Да, да, да! - подхватил Робер. - Православные издеваются над религией Христа. Как можно было выбросить из Символа веры слова об исхождении Святого Духа от Бога-Сына, оставив только Бога-Отца! Так принизить нашего Спасителя могли лишь еретики. Они еще изгаляются над Девой Марией, уверяют, что она была не свободной от первородного греха до того, как Иисус принес свою искупительную жертву на кресте. Выходит, что Христос был рожден, вскормлен и воспитан грешницей? Какой надо иметь извращенный ум, чтобы додуматься до этого! А учение о несотворенной благодати? Если она несотворенная, то существовала всегда, как и Бог? Но разве не Бог сотворил всё сущее, в том числе и благодать? А крещение с полным погружением в воду, когда достаточно обливания или кропления? А употребление квасного хлеба на литургии, что прямо противоречит Священному Писанию? А причащение младенцев - это разве не насмешка над тем, что говорил Христос, который призывал к осознанию этого таинства? Может ли младенец осознавать, что такое причащение? Много у них и других отступлений от веры и искажений ее. Понятно, что опасаясь наказания за свою ересь, они не признают власти святейшего папы и дерзко выступают против него.
   - Вы, я вижу, неплохо разбираетесь в теологии, - заметил монах.
   - Недаром же я обучался при монастыре, а после долгие годы защищал нашу веру, - сказал Робер. - Но будем, всё же, снисходительны к нашим заблудшим братьям во Христе, - они, ведь, тоже по-своему любят Бога, и кое-что в их обрядах мне, признаться, понравилось. Скажем, у православных очень красивое песнопение во время службы - торжественное, величественное и трогательное. Также я бы отметил их поистине детскую наивность в вопросах веры: они не мудрствуют и не ищут для неё глубокого обоснования, но верят, как дети, просто и бесхитростно. Нам остается лишь молиться, чтобы Господь не оставил их и не дал им погибнуть...
   Однако большего всего меня поразило в Константинополе даже не тамошняя вера, а характер правления и жизнь народа. Император обладает громадной властью: его почитают, как Бога, и беспрекословно слушаются - все, от высших сановников до бедноты, - а он вправе распоряжаться их жизнями, подобно какому-нибудь Навуходоносору. В подчинении верховной власти греки видят высшее счастье; что такое свобода, они не знают, - и мне кажется, если бы они получили её, то наделали бы больших бед, не умея ею распорядиться. Рыцарства у них нет совсем, отсюда нет понятия о чести и благородстве; обман и воровство у них так распространены, что считаются сами обычными вещами. Получается замкнутый круг: для управления этим народом нужна жесткая власть, однако она порождает в нём пороки, о которых я говорю. Чем жёстче власть - тем больше пороков, и чем больше пороков - тем жёстче власть. Несчастный народ, обречённый на неизбывное рабство!..
   Пока мы находились в Константинополе, наше поведение и наши традиции вызывали пристальное внимание греков. Мне почудилось, что они завидовали нам, скрывая свою зависть презрением и насмешками; они называли нас "дикими и необузданными франками", - вот вам ещё один пример ненависти к "чужим"! - стремились показать свое превосходство над нами и были искренне рады, когда мы отбыли из Константинополя и переправились на азиатский берег.
   Сарацины занимали тогда всю Азию, - во владении императора осталась только узкая полоска земли вдоль берега с несколькими крепостями, да небольшие острова в море. Наша миссия казалась невыполнимой, но мы бесстрашно двинулись вперёд. Один из моих друзей сочинил песню, который мы потом часто пели в нашем походе:
  
   Мы восхваляем наши имена,
   Но станет явной скудость суесловий,
   Когда поднять свой крест на рамена
   Мы в эти дни не будем наготове.
   За нас Христос, исполненный любови,
   Погиб в земле, что туркам отдана.
   Зальем поля потоком вражьей крови,
   Иль наша честь навек посрамлена!
  
   Земная жизнь была забот полна,
   Пускай теперь при первом бранном зове
   Себя отдаст за Господа она.
   Войдем мы в царство вечных славословий,
   Не будет смерти. Для прозревших внове
   Блаженные наступят времена,
   А славу, честь и счастье уготовит
   Вернувшимся родимая страна...
  
   Наше войско разделилось на отряды, действующие по своему усмотрению, - как я уже вам говорил, мы с друзьями вошли в отряд графа Танкреда. Кто-то решит, что подобное распыление сил ослабило армию, а я скажу, что оно её усилило. Каждый из наших рыцарей мог в одиночку сражаться с десятком врагов и побеждать их, а конный рыцарский строй, состоящий всего из сотни-другой всадников, был способен прорвать самую крепкую вражескую оборону. Зачем же было скучиваться, если это приводило к ограничению пространства для боя и позволяло противнику уменьшить число потерь?
   Кто-то скажет, возможно, что единоначалие укрепляет дисциплину, но я спрошу, - а кому она нужна? Тем, кто без неё не может воевать как следует, кто нуждается в том, чтобы его направляли и не давали ослабнуть его боевому духу. А к чему дисциплина рыцарю, когда он безо всякой указки сражается так, что лучше нельзя и желать, - и уж конечно, никогда не покинет поля боя бесчестно? Если нам и нужен был командир, то лишь для того, чтобы сдерживать наш воинский пыл и не позволять идти в самое опасное место боя, - к чему стремился каждый из нас! Да, да, каждый из нас, потому что мы, оруженосцы, тоже были преисполнены отваги, с каждым сражением набирались опыта, и, в конце концов, многие были посвящены в рыцари, - в том числе ваш покорный слуга, но об этом речь впереди... И не важно, что двигало нами в этом походе, ибо в горячке боя забываются все побудительные мотивы и остается лишь отвага, которая либо есть, либо её нет.
   Доблесть, умение и честь - вот что помогло нам одержать победу в великих битвах за Святую землю. У наших врагов было преимущество в силе, то есть в количестве воинов, в крепостях и припасах; у них были неограниченные резервы, которые поставлялись из глубин необъятной Азии, - но всё-таки мы победили! И пока не ослабнет рыцарский дух, пока честь будет стоить дороже жизни, пока храбрость будет неразлучной спутницей благородства, - до тех пор сарацинам не одолеть нас, сколько бы их ни было.
   Помните слова Маккавеев: "Горстка воинов легко может победить многочисленного врага"? Господь не видит разницы даровать ли освобождение руками большего или малого числа воинов, ибо победа в войне не зависит от многочисленности армии. Воистину, опасность или победа зависят от настроя сердца каждого солдата, а не от военной удачи.

***

   - Мне бы хотелось поведать вам о некоторых достопамятных сражениях, в которых я участвовал, - сказал далее Робер. - Но перво-наперво мы столкнулись с другими опасностями: нам пришлось бороться со страхом перед всякими нечеловеческими существами, населяющими Восток. Вы слыхали о дэвах и джиннах, святой отец?
   - Дэвы и джинны? Это что-то вроде чертей? Или ангелов ада? - переспросил Фредегариус.
   - Не совсем так, - возразил Робер. - Вы подлейте чернил в чернильницу, очините новое перо, а я тем временем расскажу вам о них...
   Дэвы - это безобразные звероподобные великаны, покрытые шерстью. Иные из них имеют по семь рогов на лбу, загибающихся назад, у других есть розовые крысиные хвосты или суставчатые лапы, как у саранчи, а ещё у дэвов бывают кожистые крылья. Женские существа можно сразу распознать по длинным грудям, которые эти дэвицы закидывают за спину, чтобы они не свисали до земли. Впрочем, дэвицы приветливы и хорошо относятся к людям, в особенности к мужчинам: как утверждал один из моих приятелей, видевших дэвиц, при встрече с ним они радостно скалили свои желтые клыки, растягивали до ушей жабьи рты, махали когтистыми лапами, шушукались между собой и масляно ему подмигивали.
   Дэвы нередко владеют большими богатствами, так как управляют сокровищами земли -- драгоценными металлами и камнями, - а обитают они обычно в диких, труднодоступных местах, внутри гор и на дне озер. Когда-то в Персии существовал целый город дэвов но один из персидских королей разгромил его. Видя, что город удержать не удастся, дэвы пошли на прорыв: в книге, описывающей это событие, говорится так: "Многие взобравшиеся на колесницы, многие на слонах, многие на свиньях, многие на лисицах, многие на собаках, многие на змеях и ящерицах, многие пешком, многие летая, как коршуны, а также многие шли перевернутыми вниз головой и ногами кверху... Они подняли дождь, снег, град и сильный гром; они издавали вопли; испускали огонь, пламя и дым". Прорвав осаду, дэвы разбежались кто куда; удивительно, что они не дошли до наших земель - видимо, дэвы плохо переносят холод и могут жить только в жарких странах...
   Джинны выше дэвов, - как по рождению, так и по положению. Сарацины верят, что Бог сотворил три рода разумных существ: ангелов, созданных из света; джиннов, созданных из огня; и людей, созданных из земли. В одной сарацинской рукописи, переведённой для меня знающим восточные языки аббатом из Антиохии, было сказано, что джинны - это воздушные существа с прозрачным телом, которые могут принимать различные формы. Сперва они являются в виде облаков; затем уплотняются и их форма становится видимой, приобретая облик человека, а также шакала, волка, льва, скорпиона или змеи. Когда джинны принимают человеческий облик, они порой бывают гигантского размера, - и если они добрые, то ослепительно прекрасны и одеты в белое или зеленое, а если злые, отвратительно безобразны и облачены в красное. В рукописи было написано, что джинны могут по желанию становиться невидимыми благодаря быстрому расширению и разжижению частиц, из которых состоят, - и тогда они могут исчезнуть, растворившись в воздухе или в воде, или проникнуть сквозь прочную стену.
   Живут джинны в реках, источниках, на перекрестках дорог и на рынках, в развалинах зданий, в брошенных домах, в печах, под лестницами, в щелях стен и на деревьях. Злые джинны творят всякие неприятности человеку: вызывают пылевые бури, ужасные в пустыне, смерчи, ураганы, а в городах швыряют с крыш и из окон кирпичи и камни на проходящих мимо людей, похищают красивых женщин, преследуют тех, кто поселяется в необитаемом доме, и крадут провизию. Вурдалаки, посещающие кладбища и питающиеся человеческими телами, - это тоже джинны, самого низшего разряда.
   Часто злые джинны вселяются в больных, и самое плохое, если в теле женщины поселится джинн мужского пола, а в теле мужчины - женского. Как известно, взаимодействие двух противоположных начал в одном организме вызывает спазмы, судороги, припадки и жар. Плохо и тому обитателю дома, лица которого коснулся злой джинн: печать этой встречи сохраняется навсегда, половина лица несчастного до смерти остаётся парализованной.
   Зато добрые джинны способны по вашему желанию совершать чудеса: некоторые учёные монахи, долго жившие на Востоке, считают, что царь Соломон мог вызывать джиннов, и они послушно выполняли его приказы, - величественный Иерусалимский храм был построен именно таким образом. У доброго джинна можно попросить вечную жизнь и сказочные богатства, - и он это исполнит. А если вы хотите, чтобы добрый джинн поселился в вашем доме и оберегал ваших домочадцев, то из комнат следует убрать колокольчики и собак, ибо джинны терпеть не могут звона и лая.
   На Востоке есть много и других удивительных созданий. Там водится, например, птица Рух, - с виду она напоминает орла, только куда огромней; она так громадна и могуча, что лапами своими хватает слона, поднимает его в воздух, а потом бросает на землю, дабы убить и расклевать до костей. Люди, видевшие эту птицу, утверждают, что крылья её в развороте достигают с края до края шестнадцати шагов, а перья имеют в длину восемь шагов и соответственную ширину.
   Птица Хумаюн, которая тоже часто встречается в восточных землях, имеет лапы и крылья, подобные совиным, но голова и грудь у нее женские, а голос такой нежный, что пение этой птицы можно слушать часами. Она предвещает будущее тем, кто умеет слышать тайное.
   Есть там также божественные птицы Феникс и Алконост. Птица Алконост обликом схожа с птицей Хумаюн, только более разлаписта, широка в груди, а перья ее разноцветные и пёстрые. Живет она на реке Евфрат, однако яйца несёт на морском берегу; погружая их в глубину моря, делает его спокойным на семь дней, какие бы бури не бушевали до этого. Песни птицы Алконост печальны, но светлы: она утешает своим пением святых, возвещая им будущую жизнь.
   Птицу Феникс считают самой удивительной из всех птиц небесных. Величиной Феникс с орла, шея блестящая, золотистая, в хвосте есть розовые перья; лицо круглое, на голове хохолок. Живёт она сто шестьдесят лет, а некоторые утверждают, что и дольше. О ней говорят, что она единственная во всём свете, поэтому видят её очень редко. Отсюда пошла поговорка: "Более редкостный, чем птица Феникс".
   В отличие от всех других птиц, Феникс рождается без спаривания. Происходит это так. Когда птица доживает до преклонного возраста и чувствует приближение смерти, она устраивает гнездо из трав и редких дорогих растений, таких как кофе, мирро, алоэ, которые легко воспламеняются. Потом усаживается в гнездо, ждёт, когда оно загорится, и вместе с гнездом сама сгорает дотла. После того как Феникс сгорит, появляется сначала червячок, а из этого червячка вырастает потом новый Феникс.
   Без Феникса жизнь на Востоке была бы невозможна, ибо эта птица защищает людей от нестерпимого солнечного жара. О том сохранилось свидетельство ангела, явившегося к одному из святых еще в старые времена. Ангел сказал о птице Феникс: "Это ваша хранительница. Если бы она не прикрывала огненный зрак солнца, то не был бы жив ни род человеческий, ни вся тварь на этой земле от жары солнечной"...
   В восточных странах обитают еще грифоны - существа с головой, когтями и крыльями орла и телом льва. Это самые сильные из зверей, а живут они на крайнем севере Азии и охраняют от одноглазых аримаспов, страшных чудовищ, месторождения золота. Некоторые монахи говорят, что грифоны являются верными помощниками дьявола, помогая ему похищать человеческие души. Однако другие монахи доказывают, что грифонов по праву можно считать победителями змея и василиска, воплощающих демонов дьявольского толка. Само вознесение на небо Иисуса эти монахи связывают с грифонами...
   - Что за чушь! - не вытерпел Фредегариус. - Спасителю не нужны были помощники для того чтобы вознестись.
   - Ну, святой отец, я этого не утверждаю! - развел руками Робер. - Я просто передаю вам слова монахов.
   - "Клобук еще не делает монаха", - Фредегариус напомнил известную пословицу. - Должен признать, что и в монастырях бывает мало святости, а у монахов - мало ума.
   - Хорошо сказано, святой отец, - Робер подлил себе вина, выпил и продолжал: - Последнее из удивительных существ Востока, о которых мне хотелось вам рассказать, - это Сфинкс. У него туловище и лапы льва, а голова человеческая. В Египте есть его изображение, при виде которого люди приходят в ужас, теряют рассудок и накладывают на себя руки. Сфинкс был создан нам в назидание: он хранит величайшую тайну, и когда мы познаем её, то очистимся от грехов и обретём бессмертие. Сфинкс после этого станет не нужен и провалится под землю, - но пока он находится на своем месте, умирать будем мы.
   - Я думал, что бессмертие придет к нам после Страшного суда, - заметил монах.
   - Верно, - согласился Роббер. - Вот тогда-то Сфинкс уже обязательно провалится под землю, однако до тех пор мы должны стремиться познать Божью тайну и избавиться от грехов.
   - Через веру, - прибавил монах.
   - Через веру, - кивнул Робер. - Что такое человек без веры? Без веры мы бы пропали в походе, ведь восточные люди очень искусны в колдовстве и магии. Они умеют летать по воздуху на коврах, превращаться в животных и птиц, вызывать духов, общаться с мертвыми, изготавливать такие сабли, которые можно обернуть вокруг пояса, и такие ткани, большие куски которых легко проходят сквозь перстень.
   Нам пришлось бы туго, если бы мы не отдали себя под защиту Господа. Молитвы, заклинания и святые реликвии оберегали нас в пути. Мне самому очень помогла ладанка с мощами, подаренная моей матушкой. Дважды я избежал серьезной опасности, благодаря этому священному амулету. В первый раз я был послан на разведку с отрядом наших воинов. Дорога пролегала через мрачную долину между холмов; выслав вперед несколько человек, я напрасно дожидался их возвращения, и, наконец, отправился вслед за ними. Можете представить моё удивление, когда я нигде не обнаружил моих людей - они пропали бесследно! Ясно, что тут не обошлось без нечистой силы: её присутствие ощущалось в воздухе, который был здесь тяжелым и густым. Прочитав молитву святого Патрика, охраняющую от демонов мужского и женского рода и от прочих порождений ада, прижав к груди ладанку моей матери, я смело поехал по этой долине, - и остался жив, как видите!
   Во второй раз меня пытался околдовать крестьянин, в хижине которого я остановился на ночлег. Мне показалось странным, что селянин пристально рассматривает меня и бормочет при этом какие-то слова. Улегшись спать, я почувствовал, что моё тело оцепенело, руки и ноги будто свинцом налились, а голова упала набок, как у грудного ребёнка. Беспомощный и слабый, я был не способен даже подать голос, - и вдруг дом закачался так, что горшки и миски посыпались на пол. Последним усилием я нащупал святые мощи в ладанке, проговорил "Отче наш..." - и хижина перестала трястись, а моё тело окрепло настолько, что я смог выскочить наружу. Проклятый колдун испарился, исчез вместе со всей семьей, а я остался невредимым... Да, святой отец, христианину следует быть чрезвычайно осторожным на Востоке и постоянно поминать Бога!
  

Часть 7. О милосердии и жестокости в сражении. Взятие Иерусалима. Посвящение в рыцари. О суде потомков

  
   - Но я хотел рассказать вам о сражениях, в которых участвовал, - спохватился Робер. - Вы записываете?..
   Впервые мы столкнулись с противником, едва отдалившись от побережья. Сарацинская конница внезапно обрушилась на нас, пытаясь смять и опрокинуть в море. С диким криком сарацины неслись в атаку; их было много, они были свирепы и неистовы. Нам показалось, что невозможно остановить эту смертоносную лаву, но мы не дрогнули и приняли удар. Выяснилось, что их сила показная: встретив достойный отпор, наткнувшись на умелого и твёрдого противника, сарацины утратили свою воинственность; вскоре их войско распалось на небольшие группы всадников, спасающихся бегством.
   Так было и впредь во всём походе: наших врагов хватало ненадолго, их порыв быстро улетучивался, на смену ему приходили уныние и паника. Я до сих пор не могу понять, как сарацинам удалось захватить в свое время почти всю Испанию, да и другие христианские земли. Единственное объяснение, которое мне приходит в голову, - христиане тогда дрались друг с другом, были ослаблены междоусобицей и лишь потому стали жертвами иноверцев, пришедших с Востока. Иного объяснения я, видевший сарацин в бою и сражавшийся с ними, не нахожу. Не буду утверждать, что они никчёмные воины и победить их легко, но по сравнению с нами они слабы...
   На поле битвы осталось много убитых и раненых: последних следовало добить "ударом милосердия" - коротким ударом в левый бок, прямо в сердце. Однако мы не стали этого делать и я не сумею объяснить - почему. То ли опьянение от легкой победы вскружило нам голову, то ли в нас пробудилась внезапная жалость к поверженным врагам, то ли Христос, смотревший на нас с наших знамен, воспретил нам это. Да, мы не добили своих врагов, - скажу вам больше, мы оказали им помощь, перевязали раны и отправили с обозом в ближайшее селение. Не знаю, как у моих товарищей, но у меня в тот момент было чувство, будто Бог находится среди нас.
   В ночь после битвы мы праздновали победу и веселились. Было очень тепло, несмотря на позднюю осень, но земля быстро остывала и к утру повеяло настоящим холодом. Мои товарищи улеглись спать в походной палатке, а я стоял на краю лагеря и смотрел на небо. О, святой отец, там небо не такое, как у нас! Его цвет меняется от черного на закате до фиолетового в зените и синего на восходе; оно бездонное и сияет тысячами звезд; оно полно жизни. Я понимаю, отчего великие пророки разговаривали с Богом в пустыне - нет на земле места ближе к Богу, чем пустыня: здесь чувствуется близость вечной жизни и бренность нашего земного существования.
   - Второе сражение, о котором мне хотелось бы упомянуть, - продолжал Робер, - произошло при осаде одного из сарацинских городов. Его окружали два ряда стен со рвами, подходы к которым были открытыми, так что сарацины не давали нам приблизиться, забрасывая стрелами, дротиками и камнями. Если бы численность нашего отряда была большей, мы невзирая ни на что прорвались бы к воротам, но имея слишком мало людей, мы простояли в осаде целый год.
   А далее произошло чудо: когда мы были уже близки к отчаянию, город вдруг сдался на нашу милость. Иначе, чем чудом, это не назовёшь, ведь у осажденных было вдоволь припасов, а гарнизон был многочисленным, - стало быть, они долго могли держать осаду. Тем не менее, они сдались: выслали к нам переговорщиков, которые обещали богатый выкуп и признание нашей власти с тем только условием, чтобы мы не покушались на жизнь и имущество мирных граждан. Наш граф поручился за это своим рыцарским словом и город открыл перед нами ворота. Мы ничем не обидели жителей, даже не препятствовали исповедовать их веру, - впрочем, там была и значительная христианская община, - а увидев, сколь велико наше милосердие, услышав наших проповедников, познав истину, принесенную в мир Спасителем, большинство граждан добровольно приняли христианство. В дальнейшем этот город всегда был нашей надежной опорой в борьбе с сарацинами.
   - Пожалуйста, подождите, мессир рыцарь, - попросил монах. - У меня закончился свиток пергамента, я должен взять новый. Ваш рассказ удивителен, его следует записать слово в слово. Вот пример того, как вера творит чудеса.
   - Конечно, святой отец! - отозвался Робер. - Доставайте ваш пергамент, а я пока подброшу поленья в очаг. Огонь в нём почти погас, а ночи у нас холодные... Вы готовы?.. Очень хорошо. Боюсь, однако, что повесть о третьем сражении вас разочарует. Случившееся в нём противоречит тому, что было ранее. Милосердие сменила жестокость, доброту - злоба, прощение - ненависть, а еще вмешались корысть и жажда быстрого обогащения.
   Это сражение случилось незадолго до взятия Иерусалима. Мы заняли тогда крепость, находившуюся на караванном пути в Индию. Тут, в крепких амбарах хранилось много ценностей: шелка, ковры, оружие, слоновая кость, самоцветы, пряности - всего не перечесть. Понятно, что трудно было устоять перед таким искушением, но на первых порах мы взяли лишь малую часть этих богатств, ибо крепость приняла нас без какого-либо сопротивления, хотя и вынужденно, - волей судьбы оставшись без защиты.
   На нас смотрели настороженно, будто ожидая неприятностей, а наше воображение будоражили сокровища, которые были рядом с нами. Соблазн был очень велик: более двух лет мы воевали в Святой земле, но не нашли здесь сундуков, заполненных бриллиантами, подвалов, забитых золотыми слитками, и залов с изумрудами и сапфирами. Наша добыча была, в сущности, невелика; правда, военных трофеев хватило бы каждому из нас на несколько лет безбедной жизни на родине, однако мы мечтали о большем, когда шли в поход.
   И вот подлинные, настоящие богатства лежали теперь возле нас, - отчего бы их не взять? Если бы жители крепости были радушны и гостеприимны, если бы они являлись нашими единоверцами, то и тогда было бы трудно победить искушение, а нас встретили враждебно, с упорным нежеланием понять и принять веру Спасителя. Было ясно, что они смотрят на нас, как на внезапно набежавшую из диких краев орду варваров, но уповают на быстрое избавление и молят своего Бога поскорее уничтожить наш отряд. В свою очередь, мы тоже прониклись ненавистью и ждали от них какой-нибудь каверзы, постоянно пребывая настороже. В такой обстановке достаточно было крошечный искры, чтобы вспыхнул большой пожар, - и он, понятное дело, вспыхнул!
   Как-то утром мы обнаружили мертвыми пятерых воинов из ночного дозора; их доспехи и одежда пропали, оружие исчезло, - нагие окровавленные тела были свалены в сточной канаве. О грабителях как виновниках этого злодеяния не могло быть и речи: никакие грабители не справились бы с пятью вооруженными воинами, да и побоялись бы напасть на них, - очевидно, что здесь действовали враги, умевшие сражаться.
   Граф потребовал, чтобы виновные были найдены и выданы нам в течение трех дней; в противном случае, он пообещал казнить каждого десятого мужчину в крепости. Это требование и угроза расправы вызвали возмущение сарацин; уже к исходу первого дня их разъяренные толпы бушевали у ворот центральной цитадели, где мы укрылись. Видя, что сарацины вот-вот пойдут на приступ, граф приказал нам совершить вылазку и подавить мятеж. Наши сердца ожесточились, мы вспомнили, как святейший папа призывал нас истреблять неверных, это "отродье"...
   Не хочу говорить о том, как мы им отомстили, - скажу только, что в живых остались немногие из них, но их участь была плачевной: все они были проданы в рабство, включая женщин и детей. Крепость была разрушена до основания, а хранившиеся в ней богатства мы поделили между собой. Любовь и всепрощение, завещанные Христом, были забыты; жестокий и мстительный ветхозаветный Бог восторжествовал над нами.
   - Сила гнева его велика, око за око и зуб за зуб, - проговорил монах. - Сеющий ветер, пожнет бурю.
   - Да, безусловно, - перебил его Робер, - но мне всегда казалось странным, что Бог-Отец и Бог-Сын призывают к разным вещам. Как это совместить? Следуя Ветхому Завету, не нарушаем ли мы заветы Евангелия?
   - Всему свое место и всему свое время, - ответил монах. - Святая Троица нераздельна, но мы не можем понять её ипостаси во всём объёме и во всех проявлениях земной жизни.
   - Я тоже пришел к подобному выводу, вслед за Григорием Богословом, - подхватил мессир Робер. - Иначе трудно объяснить, как богоугодное дело может сопровождаться насилием и кровью, - я имею в виду освобождение Иерусалима.
   - Насилием и кровью? - Фредегариус с изумлением взглянул на Робера. - Но разве не было рыцарям перед штурмом дивного видения, как это описывают хроники: "Разверзлись небеса и показался в них пресветлый облик Сына Божьего, и грянул голос, преисполненный чудесной силою: "Се град мой и бысть ему моим!"". Возможно ли, чтобы насилие и кровь были там, где явился Спаситель?
   - Увы, сего чудного видения я не наблюдал, - развел руками Робер. - Мучимый приступом жестокой лихорадки я отлеживался в лагере. Я принял участие в штурме, презрев советы лекаря, в самый последний момент, когда славный рыцарь Летольд уже ворвался в город, и крепкие Яффские ворота были проломлены, и наш неустрашимый граф Танкред вошел в Иерусалим.
   По городу мы, оруженосцы, пробивались наравне с рыцарями, защищая их от нападения, а иногда и расчищая им дорогу. Ручаюсь вам, святой отец, крови там пролилось немало: особенно отличились германцы, не щадившие никого и не проявлявшие снисхождения даже к иерусалимским христианам, - напрасно те показывали им нательные кресты и именем Христа молили о спасении! Отряды германцев рыскали по городу и, выволакивая, как скот, несчастных, которые хотели укрыться от смерти, убивали их. Другие врывались в дома, хватали отцов семейств с женами, детьми и всеми домочадцами и закалывали их мечами или сбрасывали с каких-либо возвышенных мест на землю, так что они погибали, разбившись. Невозможно было смотреть без ужаса, как валялись всюду тела убитых, а вся земля была залита кровью.
   Еще до взятия города было согласовано между германцами, что по завоевании его каждый сможет владеть на вечные времена по праву собственности, без смущения, всем, что ему удастся захватить. Потому они проникали в самые уединённые и тайные убежища и каждый вешал на дверях дома щит или какое-либо другое оружие, как знак для остальных не останавливаться здесь, а проходить мимо, ибо это место уже занято.
   Грабеж и насилия продолжались три дня; с гордостью отмечу, что ни я, ни мои товарищи, ни рыцари нашего отряда, среди которых было много французов, не запятнали себя в Святом городе насилием по отношению к безоружным, - более того, мы с друзьями спасли от смерти одну сарацинскую семью. Нам отвели для постоя квартал на городской окраине, где жили мелкие лавочники. Когда мы прибыли сюда, то увидели, как здесь хозяйничают германские ландскнехты, которые без зазрения совести грабили обывателей, мучили и убивали их. Так, они выгнали из дома семью сарацинов из четырех человек: мужчину средних лет, его жену, юную дочь и ребенка лет семи. Пока часть ландскнехтов разоряла жилище этих людей, другие восхотели совершить бесчинство над матерью семейства и ее дочерью, предварительно намериваясь умертвить мужчину с ребенком. Не сговариваясь, мы бросились на защиту этих несчастных, - и тогда шайка мародеров накинулась на нас, как стая волков. Нас было втрое, а то и в четверо меньше их, но, несмотря на это, мы задали негодяям хорошую трепку. В схватке с нами они потеряли несколько человек и с рычанием, воплями и проклятиями убрались прочь.
   Нельзя передать, сколь велика была благодарность спасенных! Они пали к нашим ногам, плакали и горячо лепетали на своем языке благодарственные слова - не нужен был переводчик, чтобы понять это. После мы простояли неделю в том квартале и нас обхаживали, как самых лучших гостей, задаривали подарками и угощали изысканной едой. Спасенная нами девушка была чудо как хороша, что, надо признать, редкость среди сарацинок. Их женщины некрасивы и поэтому закрывают лицо платком, - поразительно, но мужчина, имеющий желание жениться, должен заплатить выкуп за свою избранницу, внешность которой вряд ли его порадует. Ну, не странно ли, святой отец, - за наших пригожих северных красавиц приплачивают родители, выделяя жениху приданное, а за сарацинок, не способных восхитить мужчину своим видом, платят их будущие супруги!..

***

   После взятия Иерусалима его правителем стал граф Готфрид, который был провозглашен иерусалимским королем. Наш граф Танкред отбыл в Антиохию, дабы управлять там, но мы не пошли за ним. Помню мой разговор с друзьями накануне того, как я навсегда расстался с ними.
   - Что же, - сказал один из них, - наша миссия выполнена. Святая земля свободна и принадлежит христианской церкви. За время похода я добыл достаточно богатств, которых хватит мне и моим потомкам. Я возвращаюсь домой.
   - Я с тобой, - поддержал его второй мой товарищ. - Я соскучился по родным местам, мне надоела жара и безводные пустыни. Я хочу увидеть наши зеленые поля, пышные леса, широкие реки и бескрайние озера.
   - И я с вами, - произнес третий. - А ты? - спросил он, обращаясь ко мне.
   - Я остаюсь. Великие святыни, хранящиеся тут, вызывают в моем сердце трепет и восторг. Я хочу подольше остаться в этой стране, где ступала нога Спасителя.
   Они поняли меня, хоть и не могли скрыть своей грусти...
   Однако еще в Иерусалиме мы удостоились великой чести: нас посвятил в рыцари сам граф Танкред. Мы исповедовались, причастились, облачились в белые льняные одежды и предстали перед нашим господином. Прежде всего, нас спросили, любим ли мы Господа и трепещем ли перед ним?.. Затем свидетелями из числа рыцарей было подтверждено наше душевное благородство, проявляющиеся в вере, надежде, милосердии, справедливости, отваге, преданности и иных добродетелях.
   После нас спросили, не совершил ли кто-нибудь из нас низкого поступка, противоречащего установлениям рыцарства, не обуревает ли кого-нибудь тщеславие, или подобострастие, или гордыня: не является ли кто-нибудь пьяницей, чревоугодником и клятвопреступником, жестокосердым, корыстолюбивым, лживым, вероломным, ленивым, вспыльчивым и сластолюбивым или погрязшим в иных пороках?
   Мы отвечали, что нет, - и свидетели подтвердили это.
   Потом был задан вопрос о дворянском происхождении, - и поскольку все мы были дворянами, но не из знатных родов, то за нас поручился сам граф. Здесь же мы предъявили свое оружие и доспехи, ибо не может быть рыцарем безоружный воин, к тому же, не располагающий определенными средствами. Из-за нехватки денег он не сможет приобрести доспехов, а из-за недостатка доспехов и средств он станет грабителем, изменником, вором, лжецом, лицемером, - и ничего в нем не будет от рыцарства.
   Наконец, граф сказал, что испытания, которые мы с честью выдержали, будучи оруженосцами в трехгодичном тяжелом походе, позволяют посвятить нас в рыцарское звание без дальнейших условий. Он опоясал каждого из нас мечом и нанес удар ладонью по щеке с кратким наставлением: "Будь храбр". Это единственная пощечина, святой отец, которую рыцарь получает, не возвращая.
   Тут вперёд вышел священник, благословивший наши мечи и прочитавший поучение: "Господи, Боже мой! Спаси рабов Твоих, ибо от Тебя исходит сила, без Твоей опоры исполин падает под пращей пастуха, а бессильный, воодушевляемый Тобой, делается непоколебимым, как чугунная твердыня против немощной ярости смертных. Всемогущий Боже! В руце Твоей победные стрелы, и громы гнева Небесного; воззри с высоты Твоей славы на тех, кого долг призывает в храм Твой, благослови и освяти мечи их, не на служение неправде и тиранству, не на опустошение и разорение, а на защиту престола и законов, на освобождение страждущих и угнетенных; подаждь им, Господи, во имя этого священного дела, мудрость Соломона и крепость Маккавеев".
   По окончании обряда мы оделись, как подобает рыцарям, прикрепили к сапогам шпоры и, взобравшись на коней, показали свое умение обращаться с копьем, коим каждый из нас поразил на всём скаку специально изготовленное для этой цели чучело... Ох, простите, святой отец, слёзы текут из моих глаз при этом воспоминании! - произнес Робер, закрыв лицо рукой. - Это был самый торжественный и волнующий момент в моей жизни, который мне не забыть до гробовой доски. А ещё мне не забыть слова графа, сказанные на прощание: "Нас будут судить. Потомки заметят за нами много грехов. Но пусть они не забудут и наших добродетелей: мужества, чести, не задетой торгашеством, стремления жить жизнью, достойной мужчины и воина!". Ах, святой отец, какие были времена, какие были люди! Нет, не могу вспоминать спокойно, - душа моя плачет и тоскует по славному прошлому!..
  

Часть 8. О восточных обычаях и вере. О святынях Иерусалима. Животворящий Крест и храм Гроба Господня

  
   - Итак, я остался на Востоке, - сказал мессир Робер после длительного молчания. - Жизнь там существенно отличается от нашей. Первое, что бросается в глаза, - это необыкновенная чистота, в которой содержат себя сарацины. За время похода я отвык от телесной чистоты, а мои товарищи никогда к ней не привыкали, но для сарацинов чистота священна, ибо таков завет их пророка Магомета: мне говорили, что в Коране записаны его слова: "Чистота - половина веры". Не знаю, верно ли это, но могу свидетельствовать, что они никогда не приступают к молитве, которую совершают по пять раз в день, не совершив частичного или полного омовения, а также обязательно моются после соития или отправления естественных потребностей.
   Чистота у них в таком почёте, что во всех городах существуют купальни с тёплой водой и паром. Войдя в такую купальню, вы сразу оказываетесь в довольно просторном зале. Оставив здесь свою одежду, вы спускаетесь по ступенькам, а потом по наклонной площадке. Отсюда длинный коридор ведет в круглый зал, где происходит само омовение. Там обычно бывает несколько ниш, в которых удобно мыться, и три узких прохода: один ведет в очень жаркое помещение с паром, другой - в более прохладное помещение, третий - в зал для отдыха.
   Именно в такой последовательности происходит омовение. Вначале вы попадаете в адскую жаровню, в которой кипит огромный котёл с водой, встроенный в стену. Пар, образованный от кипения воды, постоянно выходит через отверстие, находящееся на высоте трех локтей от пола, а сам пол тоже нагревается, потому что под ним проложены специальные каналы для кипятка. Долго продержаться в этом пекле невозможно: начинает темнеть в глазах, сердце готово остановиться, а волосы на голове наверняка возгорелись бы, если бы воздух не был настолько пропитан влагой. Я думаю, что в преисподней эта жаровня могла бы использоваться для наказания грешников, но на Востоке люди по доброй воле обрекают себя на подобные мучения.
   Выскочив из этого помещения, вы медленно остываете во второй комнате, а после идете в зал для отдыха. Там вы находите бассейн, в котором можно с приятностью искупаться, но там же вас ждет и служитель купальни - как правило, здоровенный человек с руками мясника или сыромятника. Не спрашивая вашего позволения, - полагая, что если вы пришли сюда, то безоговорочно признаете его власть, - он бросает вас на лежанку и принимается зверски бить по всему телу, выламывая, в то же время, ваши руки и ноги. Не останавливаясь на этом, он садится на вас верхом, а то и топчет пятками; заканчивает же тем, что безжалостно раздирает вашу кожу жесткой рукавицей, - и лишь затем окатывает ушатом воды, дабы привести в чувство.
   Удивительно, что у восточных людей после такого омовения хватает сил для беседы: они могут полдня просидеть в купальне за столом с фруктами и сладостями, однако вина не пьют совсем, поскольку Магомет запретил им это. Впрочем, некоторые из них обходят запрет, выпивая тайком в своих домах, в одиночестве или в компании друзей, - но горе им, если они попадутся: их ожидает тогда жестокая порка!
   Помимо пристрастия к чистоте, я бы отметил аккуратность сарацинов в еде. Они берут мясо из общих блюд не руками, как мы, но маленькими вилками, которые у каждого свои, изящно изготовленные из серебра или золота и украшенные узорами. Не употребляя в пищу свинину, - что похвально, так как в ней часто встречаются солитеры, - сарацины предпочитают баранину, которую умеют приготовлять различными способами и весьма вкусно.
   - А что вы скажете об их вере? - спросил монах.
   - Я не очень разбираюсь в ней, - ответил Робер. - Всё что я могу сообщить, основано на моих личных наблюдениях и мнениях других людей. Но извольте... Я уже говорил, что Магомет велел своим последователям почитать Христа и наше Священное Писание, многие части из которого, как утверждают, вошли в Коран, - однако их вера сильно разнится с нашей. Троицу они не признают: по их мнению, есть только один Бог, безо всяких ипостасей, непостижимый для человека и не имеющий сущности. Этот Бог, называемый ими "Аллахом", обладает абсолютной волей и могуществом. Ничто не происходит без его ведома; он всё видит и слышит, - и невозможно скрыть что-либо от его взора.
   Поскольку сущности Аллах не имеет, его нельзя изобразить, - в их церквах вы не обнаружите ни икон, ни статуй, ни фресок с его образом. В сарацинских церквах вообще нет никаких изображений, так как считается, что любое из них может вызвать идолопоклонничество, то есть поклонение многим богам вместо одного. Нет там и образов Магомета, ибо, хоть они и верят, что он величайший из пророков, последняя и высшая инстанция между Богом и людьми, но и его изображениям не хотят поклоняться, боясь умалить своего Аллаха.
   Я сомневаюсь, имеют ли вообще для сарацинов их церкви тот же смысл и то же значение, какое имеют церкви для нас. По-моему, церкви у них не освящаются и скорее напоминают дом для молитв, чем святое место, осененное Божьей благодатью. Сарацин может молиться и вне церкви, уверенный, что его молитвы всё равно будут услышаны всеведущим Аллахом. Добавлю, что в церквах ими часто устраиваются всевозможные собрания, в том числе по мирским вопросам, далеким от веры.
   Своих священников сарацины уважают, некоторых чтят, как святых, но стать священнослужителем может любой человек, хорошо знающий Коран и обычаи их религии. По убеждению сарацинов, все люди равны перед Богом и священник, поэтому, не наделен какой-то особой благостью. По этой же причине нет монастырей, в которых нет необходимости, ибо в них не больше святости, чем в любом другом месте.
   - Боже, какая ересь! - с негодованием произнес Фредегариус. - Отвергать церковь - тело Божье, отвергать святые обители, - означает множить грех на земле. Да простит их Господь! Сколь ближе мы к нему!
   - Воистину так! - перекрестился мессир Робер. - Но должен признать, что они горячо верят в своего Аллаха, готовы умереть во имя его и считают это величайшим благом. Мучеников за веру у сарацинов не меньше, чем у нас. По их представлениям, ангелы забирают души этих мучеников и переносят в рай. Кроме того, каждый из отдавших жизнь за Аллаха может поместить в райские кущи десять душ своих родственников, отчего родные погибшего радуются, узнав о его смерти. Преклонение перед смертью за веру так сильно у сарацинов, что, кажется, они рождены для мученичества, а если при этом они заберут с собой жизни своих врагов - о большем счастье нечего и мечтать! Мне думается, что если бы сарацинские священники не сдерживали свой народ, он бы полег до единого человека, дабы сразу же заслужить райское блаженство - ей-богу!
   Впрочем, эти священники сами иногда подталкивают сарацин к гибели, разжигая огонь ненависти и вражды. Вы удивитесь, святой отец, но во время нашего наступления сарацины воевали не только с нами, но и между собой. Непонятно, кого больше они ненавидели - нас, верующих во Христа, или своих же собратьев, верующих в Аллаха, но не так, как надо: причём, каждый считал, что именно он знает, как правильно верить... Вот к чему приводит неуемная жажда смерти; смерть - коварный союзник, она всегда предает тех, кто действует заодно с ней; как тут не вспомнить слова древних мудрецов: "Для того чтобы жить, нужно больше мужества, чем для того чтобы умереть".

***

   - Не могли бы вы, мессир, рассказать о святынях Иерусалима? - спросил Фредегариус. - Я мечтаю совершить паломничество в Святой город и молю Бога, чтобы моя мечта осуществилась.
   - Охотно, святой отец, эти воспоминания станут усладой и для меня, - отвечал Робер, откинувшись в кресле и будто вглядываясь вдаль. - Начну с того, что через несколько дней после взятия Иерусалима мы чудесным образом обрели Крест Господен.
   - Да, я читал об этом в хрониках, - с волнением произнес монах, - и тем более интересен рассказ очевидца.
   - О, это было великое событие! - воскликнул Робер. - Мы шли в Святую землю под сенью креста, на нашей одежде были нашиты кресты, - и вот мы обрели Крест Спасителя нашего! Разве не было в том Божьего знамения? Я не спрашиваю, я утверждаю - да, было!
   Произошло это так. После первого обретения Креста равноапостольной Еленой, матерью императора Константина, Животворящий Крест был поделен на две части, одну из которых греки вывезли в Константинополь, а вторую оставили в Иерусалиме. На месте обретения Креста, на Голгофе, был построен храм, где и хранилась святыня до тех пор, пока город не завоевали нечестивые персы. Дабы надругаться над нашей верой, они вознамерились сжечь Крест вместе с Гробом Господнем, находившемся в том же храме, но греки не дали им этого сделать. Однако затем последовало нашествие сарацинов, которые сперва относились к святыням с почтением, помня заветы Магомета, но потом некий их правитель разрушил храм Гроба Господня и реликвии уцелели лишь чудом. Впрочем, этот правитель вскоре погиб от рук своих же приближенных, как я вам уже рассказал ранее, а храм был заново отстроен еще до нашего похода на Иерусалим.
   Когда мы штурмом взяли Святой город, все наши воины возжелали вознести молитву у Гроба Господня и прикоснуться к Животворящему Кресту, но мы не могли найти Крест, ибо он пропал. Но молитвой, покаянием и постом мы заслужили милость Господа: через несколько дней к нам явился человек в белых одеждах и указал место, где лежал Животворящий Крест. В том что это подлинная священная реликвия, сомнений не было, так как при обретении Креста в воздухе разнеслось дивное благоухание - помните, я вам говорил о большем значении запахов для определения святости?.. Кроме Креста мы нашли еще четыре гвоздя, которыми был распят Спаситель; точнее говоря, их было найдено пять, но последний имел странный размер и более походил на гвоздь для подковы.
   Мы поместили Животворящий Крест на прежнее место в церкви, однако он потерпел существенный ущерб: каждому хотелось отщепить от него хотя бы маленький кусочек, и, несмотря на охрану, многим это удалось, - а помимо того, по велению наших князей от Креста были отпилены несколько частей, дабы вывезти их в города, откуда были родом наши предводители.
   Мессир Робер поднялся с кресла, подошел к небольшому распятию, висевшему на стене, перекрестился и поцеловал его.
   - Тело Иисуса на этом распятии изготовлено из куска Животворящего Креста. Дух Спасителя незримо присутствует в моём скромном жилище.
   - Вы шутите, мессир рыцарь? - монах недоверчиво посмотрел на Робера, боясь поверить его словам.
   - Такими вещами не шутят, - сухо ответил он.
   Тогда монах побледнел, опустился на пол и на коленях пополз к распятию. Шепча молитвы, он поклонился Спасителю до земли, и только затем осмелился встать и прикоснуться губами к его лбу. От волнения у Фредегариуса тряслись руки, - вернувшись в своё кресло, он долго не мог взяться за перо, чтобы продолжать свои записи. Мессир Робер, очень довольный произведённым впечатлением, терпеливо ждал, когда монах окончательно придет в себя.
   - Это самая большая ценность, которую я привез из Святой земли, - сказал Робер, видя, что Фредегариус понемногу успокаивается. - Деньги, богатства - это прах и тлен, но частица Креста, на котором Иисус принял муки за всех нас, воистину не имеет цены. Это самая дорогая награда за мое участие в походе.
   - Да, мессир, ваше богатство бесценно, - с душевным трепетом подтвердил монах и, не вытерпев, поинтересовался: - А кому перейдёт это сокровище после того, как вы... после вашей... Кому оно достанется после вас?
   Роббер лукаво поглядел на монаха:
   - Я понимаю ваш вопрос и мы вернемся к нему в конце нашего разговора, - даю вам слово!.. А пока продолжим. Христианских святынь в Иерусалиме, в сущности, немного. До нашего прихода город в основном был застроен сарацинскими церквами. Они стоят и на Храмовой горе, где раньше возвышался храм Соломона, дважды разрушенный в древние времена - сперва Навуходоносором, а после римлянами при императоре Тите. Сарацины верят, что именно с этой горы их пророк вознесся в небо на крылатом коне и высоко чтят это место.
   Наша главная святыня - это, конечно, храм Гроба Господня; за право служить в нем отчаянно борются священники разных течений нашей веры, включая эфиопов и армян. Прежде дело доходило до драки, часто с тяжёлыми последствиями, но потом ключи от храма передали одной честной сарацинской семье, мужчины которой впускают священников для службы строго по часам, в определенном порядке.
   - Ключи от храма Гроба Господня находятся у сарацинов? - переспросил монах с изумлением.
   - А что бы вы хотели? Продолжения раздоров на Голгофе? - возразил Робер. - Пусть уж лучше сарацины распоряжаются службой, чем христиане станут драться между собой за первоочередное право на неё. Если бы наша вера не была разделена, нам не пришлось бы прибегать к помощи иноверцев.
   - Да, еретики и сектанты наносят большой вред нашей церкви. Господи, вразуми их! - сказал монах.
   - Да будет так! - с готовностью поддержал его Робер. - Но страсти человеческие трудно подавить, они захлестывают нас, как волны бушующего моря, - и в доказательство я расскажу вам, как поддался страсти в святом городе Иерусалиме. На исповеди нельзя умалчивать о своих грехах: буду правдивым до конца. Записывать вам или нет эту историю - решайте сами.
  

Часть 9. Ангел-спаситель в женском образе. Что сближает мужчину с женщиной. Рассуждения о многоженстве и многомужестве. Разлука как наказание за слабость

  
   - Пока мы были в походе, мы избегали женщин, потому что дали обет целомудрия, прося помощи у Бога в освобождении Святой земли, - продолжил Робер. - Забегая вперёд, скажу, что этот обет был отменён после взятия Иерусалима, а позже снова введён в рыцарских братствах.
   Между тем, женщин шло за нами немало: они готовили нам еду, обстирывали нас, чинили одежду и перевязывали наши раны, полученные в боях. Самоотверженность наших спутниц была удивительной: даже прокаженные находили у них участие и уход, - а со мной, например, произошел поразительный случай. Я, раненный в сражении, упал на землю и был погребен под грудой неприятельских тел; наверное, мне суждено было умереть, но меня отыскала одна из наших добрых сестер и привела в чувство. Я попросил её смазать мою рану чудодейственным бальзамом, подарком доброй феи, моей крёстной, а затем крепко перевязать холстиной, чтобы остановить кровь. Холщовой ленты у моей спасительницы, однако, не нашлось, поскольку всё было истрачено на других раненых, - и тогда она, не задумываясь ни на мгновение, отрезала густые пряди своих длинных волос и перевязала меня ими.
   Моего ангела-спасителя звали... ну, скажем - Абелией; она выходила меня, а вскоре бальзам оказал свое действие и через самое непродолжительное время я вернулся к своим товарищам. Но Абелию я, само собой, не забыл, - и вот, в Иерусалиме опять встретил её! Мы разговорились; моей благодарности не было предела, а Абелия скромно преуменьшала свою бескорыстную доброту; глаза же моей милой самаритянки излучали такие ласку и тепло, что душа согревалась под её взглядом. О, это был не коварный и лживый взор Ребекки, чьи небесно-голубые очи изображали фальшивую наивность, - мягкий взгляд Абелии был полон неподдельной кротостью! Мог ли я устоять, святой отец?..
   Да, Абелия была прекрасна; её красота была не броской, но глубоко трогающей сердце. Густые соломенные волосы, светло-серые глаза, тонкие черты лица и прозрачная нежная кожа вряд ли прельстили бы любителя ярких женщин, но не могли оставить равнодушным человека с деликатными чувствами. Её краса напоминала мне пейзажи моей родины - такие же непритязательные, однако трогательные своей светлой печалью и навсегда остающиеся в памяти.
   Я стал искать новых встреч с Абелией. Она ухаживала тогда за ранеными в госпитале, созданном в Иерусалиме, - вернее, воссозданным нашими благочестивыми рыцарями. Женщинам был воспрещен вход в госпиталь, но для монашек в первое время сделали исключение, поскольку не хватало рук, - а Абелию все принимали за монашку. Я присоединился к тем, кто по доброй воле решил заняться этим богоугодным делом, и таким образом, мог видеться с моей милой Абелией каждый день. Нет, я не ходил за увечными, я помогал обустраивать госпиталь, однако каюсь, святой отец, я был движим не состраданием, обязательным для истинного христианина, но любовным влечением. В свое оправдание скажу, что через непродолжительное время я обнаружил в себе подлинное желание служить увечным и больным, - более того, получил от этого занятия подлинное душевное удовольствие. Одним словом, если бы меня привела в госпиталь не земная любовь, а небесная, и если бы я не отдал земной любви богатую дань, наравне и даже большую, чем небесной, - то мой поступок, безусловно, зачёлся бы мне на Страшном суде во искупление хотя бы части моих грехов.
   - А как вы полагаете, святой отец, могут низменные мотивы вызвать высокие поступки? - спросил вдруг мессир Робер, наклонив голову к монаху.
   Фредегариус вздрогнул и провел рукой по лицу, отгоняя дремоту.
   - Низменные мотивы? - повторил он. - Могут. Сила Бога такова, что он даже злых людей заставляет творить добро. Хорошо, когда к нему приходят с чистыми помыслами, нооОн не отвергает и тех, кто ещё не очистился от скверны. В своей великой милости он и им дает возможность участия в благих делах его.
   - Значит, и в нечистом сосуде может быть Божья благодать? - задумчиво произнес Робер.
   - Я этого не говорил, - возразил Фредегариус. - Я лишь сказал, что Бог милостив ко всем своим детям и никого не отталкивает от себя.
   - Вы меня утешили, потому что я отношусь как раз к испорченным детям Божьим, но не закоренелым в своей испорченности, - улыбнулся Робер. - Повторяю, я всегда стремился к Господу и хотел быть его достойным слугой, но часто грехи одолевали меня; вслед за святым Августином, я могу сказать о себе, что душа моя парила в небесах, а тело пребывало во прахе. Так было и в истории с Абелией: духовная близость с ней вызывала желание близости телесной. То же самое относилось к моей милой возлюбленной, - с той только разницей, что для неё духовное родство было несравненно важнее плотского, и она из всех сил противилась нашему телесному сближению.
   Я был причиной её грехопадения - пусть меня судит Бог, а я, ничего не скрывая, признаюсь, что с самого начала знал о невозможности нашего брака. Стало быть, единственное оправдание, которое могло бы уменьшить мою вину, - то есть женитьба на соблазнённой мною девушке - не должно рассматриваться на Божьем суде. Я лишь прошу Господа, чтобы он не карал мою несчастную жертву, пусть вся вина за этот грех падёт на меня.
   - Да, - вздохнул Робер, - мужчина может добиться любой женщины, которую возжелает, если имеет опыт общения с женщинами и понимает женскую натуру. А если он влюблен - не слишком, но слегка, - победа будет неизбежной. Я сказал "слегка", потому что большая любовь является помехой к достижению цели, ведь от большой любви теряют разум и совершают непоправимые ошибки. С другой стороны, отсутствие любви тоже становится препятствием к завоеванию дамы, ибо, как я уже упоминал, женское чутье мгновенно распознаёт пустоту в любовных отношениях. С Абелией у меня всё было по правилам: я был влюблен, но не слишком, не настолько, чтобы потерять голову. Не надо забывать и того, что у меня было изначальное преимущество перед ней: она спасла мне жизнь, а как утверждает древний мудрец, мы любим людей, которым совершили добро.
   Вторым преимуществом, позволяющим мне скорее достичь желаемого, было общее дело. Здесь нечего долго распространяться: всем известно, как совместные занятия сближают мужчину и женщину. Вспомните об учёном муже и его юной ученице, о которых я рассказывал вам, - да что вдаваться в мудрёные доказательства: вы, наверное, знаете, с каким неистовством предаются любви наши крестьяне во время летних полевых работ! В каждом стогу и под каждым кустом вы обнаружите вечером влюбленную парочку, - а сельские священники потом не успевают принимать исповеди и отпускать грехи! Случается, что и монашки с монахами... Ох, извините, святой отец! - смешался Робер под укоризненным взглядом Фредегариуса. - Прости меня, Господи, за сквернословие!..
   Третьим моим преимуществом были разговоры. Женщины страсть как любят поговорить, для них разговор - одно из величайших удовольствий; женщина скорее согласится потерять руки и ноги, чем язык. Недаром обет молчания для монашек считается одним из самых суровых испытаний и свидетельствует об их полном отречении от мирской жизни.
   Если вы охотно поддерживаете разговор с женщиной и внимательно слушаете её, - считайте, что вы уже завоевали симпатию этой дамы. А у нас с Абелией было о чём поговорить: прежде всего, о походе на Восток, затем - о святынях Иерусалима и нашей миссии милосердия; наконец, мы говорили о своей жизни. Я вкратце, опуская ненужные подробности, поведал ей мою историю, - женщинам нравится откровенность мужчин, - а она рассказала мне о том, что было с ней прежде. Жизнь Абелии не была похожа на сказку: мало праздников и много серых будней, - вот что наполняло её. Девятый ребёнок в бедной дворянской семье, а всего детей было пятнадцать, она с малых лет работала по дому, в хлеву и на птичьем дворе, подобно простой крестьянке. Едва ей исполнилось четырнадцать лет, Абелию выдали замуж за такого же бедного дворянина, как её отец. Муж полгода в год бывал на службе у своего барона, Абелия вела хозяйство и рожала детей - всё как обычно, как это было и в моей семье.
   Из пятерых детей, которых родила Абелия, в живых остались двое, мальчик и девочка; она в них души не чаяла и очень по ним скучала. Муж Абелии пропал во время одной неудачной войны своего синьора: по слухам, томился в плену, а может быть, его убили вместе с другими пленными, за которых победители не надеялись получить выкуп. Никаких известий от мужа она не получала, и никто не мог сказать наверняка, жив он или умер, - так Абелия стала ни вдова, ни мужняя жена.
   Хозяйство ее приносило ничтожный доход, так что и в лучшие годы еле-еле удавалось сводить концы с концами, - а тут ещё засухи, да неурожаи, да болезни, которые несколько лет подряд перед насылались на нас Господом в наказание за грехи.
   - Я читал об этом в хрониках, - оживился монах. - Бедствия, действительно, были столь огромными?
   - Да, нищета была всеобщая, можете так и записать, - подтвердил Робер. - Я вам рассказывал, по-моему, что и я, и мои друзья оказались тогда в тяжелом положении, но его даже сравнить нельзя с тем, в котором находился простой люд. Деревни запустевали, по дорогам бродили тысячи попрошаек и грабителей; в городах хлеб стоил дороже золота. В то время у нас, на рыночной площади, после долгих пыток разорвали лошадьми четверых душегубов, кравших детей, убивавших их, а затем делавших из детского мяса солонину, которую злодеи выдавали за телятину... Вы, видимо, читали в хрониках об этом страшном злодеянии?.. Нет?.. Странно, о нём много говорили, и я точно знаю, что эта история была занесена не только в городские судебные документы, но и в монастырские хроники; впрочем, вы не могли, конечно, прочитать все рукописи.
   Да, множество ужасных преступлений совершалось в то время, но больше всего людей умирало от голода, холода и болезней. Силы небесные, земные и подземные пришли в движение и несли нам гибель: то вдруг посреди лета выпадал снег, то дожди лили, не переставая, то, наоборот, месяцами не было дождей и нещадно палило солнце; то реки выходили из берегов, то проносились разрушительные ураганы, - а то дома и целые улицы сами собой проваливались под землю. Болезни же выкашивали целые народы, так что в иных местностях нельзя было найти ни единого человека.
   Абелии пришлось уйти из крошечного поместья мужа, поскольку в двух принадлежащих ему деревеньках не осталось никого. К родственникам она обратиться за помощью не могла, - те из них, кто остались в живых, не знали, как себя спасти, - но ей неслыханно повезло: её детей согласились принять в приют добрые монашки из обители святой Урсулы, а Абелию взяли ухаживать за больными в монастырскую лечебницу.
   Там она нашла свое подлинное призвание. С детства очень набожная, она всем сердцем любила Христа и хотела послужить ему; свой христианский долг она исполняла не по обязанности, но по велению души. О, я тоже испытал это высокое душевное волнение, обустраивая у Храмовой горы госпиталь для раненых и заботясь, чтобы они ни в чём не ведали нужды! Нет ничего приятнее, чем милосердие: Христос радуется, когда мы творим добро, и дает радость нам - истинную непреходящую радость, предвестник, быть может, праведного небесного блаженства вечной жизни.
   Однако я повторяюсь, - я уже это говорил, кажется... Продолжу рассказ об Абелии. Когда Пётр Пустынник повел свою раздетую и разутую армию на освобождение Святой земли, Абелия со слезами простилась со своими детьми - и присоединилась к этому буйному воинству. Она ухаживала за людьми из армии Петра, как их любящая сестра. Ей был двадцать один год, она была стройна, несмотря на пятерых рожденных детей и по-своему привлекательна. Кое-кто из отпетых негодяев, шедших с войском, пытался покуситься на её женскую честь, однако она кротко увещевала их и от неё, в конце концов, отступились.
   Когда же армия Петра была разбита, Абелия чудом не попала в рабство к сарацинам; переправившись на греческом корабле в Константинополь, она жила там до тех пор, пока не подошло наше войско, в обозе которого она вернулась на Святую землю. Продолжая выхаживать больных и раненых, Абелия спасла, в том числе, меня, - а после взятия Иерусалима нам суждено было встретиться вновь, как вы уже знаете.
   Бедняжка, она подумать не могла, что я склоню ее к греху!..

***

   Обычно мы вели наши разговоры вечерами, когда в госпитале наступало затишье. Днем монашки перевязывали раненых, кормили и утешали их; ночью, когда раны болят нестерпимо, старались облегчить страдания воинов, чем только можно. Но вечером работы в госпитале было меньше и я специально дожидался этой поры, чтобы посидеть и поговорить с Абелией на скамье у ворот. Рыцарь и монашка - Абелию, если помните, считали монашкой, - странная пара: в другом месте и в другое время наши постоянные встречи вызвали бы пересуды, однако после освобождения Иерусалима в воздухе витал дух легкомыслия, все мы были снисходительны и беспечны...
   На Востоке в августе звезды падают в таком количестве, что удивляешься, как это не пустеет небесная сфера? Уже с вечера начинается ужасный звездопад, однако ни одна звездочка не долетает до земли, как ни странно. Куда же они исчезают и чем пополняется их убыль на небе? Этот вопрос почему-то сильно занимал нас с Абелией. Она рассказывала, что по ночам ангелы производят уборку на небесах и сбрасывают пришедшие в негодность звезды на землю, - так ей говорила кормилица в детстве. Я возражал, что слыхал другое: по небесному своду разъезжает колесница Ильи-пророка, который несет патрульную службу и следит, чтобы демоны не пробрались в Божий дом. От тяжести его повозки звезды осыпаются, подобно тому, как сыплются мелкие камешки с моста, по которому проезжает тяжёлая телега.
   Может быть и так, соглашалась Абелия, но кто ставит на небо новые звезды?
   Разве у Господа мало ангелов, отвечал я. Они вставляют новые, полученные от Бога звездочки в небесный свод, взамен выпавших после проезда колесницы Ильи.
   Ну, хорошо, говорила Абелия, а почему же звезды не долетают до земли?
   Потому что Бог не может допустить, чтобы они падали нам на голову, разъяснял я. Господь позаботился о нас и создал тонкое невидимое, влажное покрывало над облаками; попав туда, звезды шипят и гаснут, как горящие искры в бочке с водой, - после же их собирают ангелы низшего разряда и относят обратно на небо для каких-нибудь иных нужд...
   Изобилие Святой земли и обычаи её жителей были ещё одной темой наших бесед. При правильном возделывании земли и орошении тут можно было устроить райский сад - за исключением пустынь, конечно. Абелия была уверена, что настоящий Эдем находится где-то рядом: возможно, он скрыт Господом в оазисе посреди пустыни и дойти туда дано лишь праведникам. Она рассказывала, что на её родине крестьяне были убеждены в существовании рая на земле и время от времени целыми семьями снимались с насиженных мест и отправлялись на его поиски.
   И у наших крестьян было такое поверье, вспоминал я, и они искали райский сад в чужих краях; один из них, по имени Жак, даже якобы нашел его. Этот крестьянин прислал с белым голубем весточку из Эдема своим односельчанам, но поскольку они были неграмотными, то не сумели прочитать послание Жака, однако не сомневались, что он написал именно из рая. Кто знает, продолжал я, - может быть, Бог после изгнания Адама и Евы действительно сохранил земной Эдем для безгрешных людей, а для безгрешных душ создал Эдем небесный. Сарацины, вот, считают, что на небе праведники получают удовольствия, сходные с земными, но превосходящие их. Каждому, кто сможет пройти в небесный рай по тонкому волоску, - то есть праведнику, не отягощенному грехами, - там уготованы неслыханные наслаждения. В частности, семь прекраснейших дев, искусных в любви, будут ублажать его до скончания веков и поить амброзией и угощать обильными лакомствами.
   Абелия говорила, что в раю души преисполняются духовной радостью, а не земными удовольствиями, которые ничто перед духовными; помимо этого, она осуждала сарацинов за многоженство: Господом дается только одна жена для мужа, и только один муж для жены.
   А как же библейские праведные цари и пророки, спрашивал я, - ведь у Соломона было много жен, а у Авраама много наложниц?
   На это Абелия отвечала мне, что до прихода Спасителя было так, а после стало иначе.
   - Верно, - вставил Фредегариус. - Абелия была права. В Евангелии и в Посланиях апостолов прямо говорится, что муж для жены, а жена для мужа, а всё остальное - лукавство и прелюбодеяние.
   - Да, верно, - согласился мессир Робер. - Одна жена на всю жизнь, и один муж на всю жизнь, - так и должно быть, - но скажите мне, святой отец, почему часто получается иначе? Я привел бы вам сотни примеров, когда мужья и жены, не довольствуясь обществом друг друга, ищут себе тайных жен и мужей, не останавливаясь перед грехом. Да, сотни примеров я привел бы, но вам и без меня это известно!
   Если Бог предназначил для мужа одну жену и одного мужа для жены, почему он не сделал так, чтобы они соединялись на всю жизнь не только священным таинством брака, но и потребностями тела и души? Почему у неразумных и бездушных тварей брачные союзы бывают так прочны; почему эти твари не ищут себе партнера на стороне, но даже погибают, потеряв свою вторую половину, - а люди, подобие Божье, сплошь и рядом нарушают клятву верности и даже находят в этом особое удовольствие, - неужели люди хуже животных? Или это сатана глумится над нами и мы попадаем в его ловушку?
   Я уже говорил о страшной силе телесного влечения, о неуёмной жажде плотского наслаждения, одолевающего нас, - на Востоке я лишний раз убедился в этом. У сарацинов есть обычай, по которому каждый мужчина можёт иметь четырёх жён. Я сначала думал, что такой обычай позволяет сарацинам избежать вожделения. В самом деле, многие трагедии, случающиеся с нами, не могли бы случиться в сарацинском мире, рассуждал я. Если женатый мужчина восхотел другую женщину, кто мешает ему жениться на ней? Если ему мало двух жён, он имеет право взять третью; если мало трёх жен, он может привести в дом четвёртую. Ему дается возможность четырёхкратного выбора, - в таком случае, все его желания будут удовлетворены; плотское вожделение становится узаконенным, тут уже нет места грешным помыслам и прелюбодеянию. Женщины же воспитываются у сарацинов таким образом, что не знают ревности и не ищут другой любви, кроме любви своего мужа, - пусть они и разделяют её на двоих, троих или четверых.
   Не хмурьтесь, святой отец, - так рассуждал я поначалу, однако скоро убедился, что ошибаюсь. И в сарацинском мире случаются любовные трагедии: свидетельством тому служат многие истории о неверных мужьях и неверных женах, а также наказание за прелюбодеяние, - публичное побиение камнями, - которое применяется достаточно часто, и которое мне самому доводилось видеть на Востоке. Значит, и у них супружество скреплено больше законом, чем глубинным, неосознанным, а следовательно, самым сильным правилом жизни; значит, и у них плоть торжествует над разумом, тело одерживает верх над душой; значит и у них дьявол побеждает Бога в отношениях между мужчиной и женщиной.
   О, я угадываю, что вы мне возразите! Надо верить, надо следовать Божьим заповедям и преодолевать грех в себе, - тогда дьявол отступится и прелюбодеяние не свершится. Но скажите мне, много ли найдётся людей, которые грешат специально, обрекая себя на наказание в земном мире и мучения в мире вечном? Много ли таких, кто преднамеренно восстает против Господа, кто отдает свою душу дьяволу и служит Князю Тьмы? Да, есть такие, - и вы, святой отец, знаете это лучше меня, - однако их мало; большинство же не хотят бросать вызов Богу и проклинают сатану, но, тем не менее, грешат. Вспомните Ребекку, совратившую меня и ещё многих мужчин, более достойных, чем я: она находила сладость в грехе, однако соблюдала все обычаи нашей веры и считала себя истинной христианкой.
   Но зачем указывать на соринку в чужом глазу, - обратимся ко мне: разве я не воевал за Спасителя, разве не готов был положить жизнь за него? А между тем, и я грешил, готовя погибель своей душе, а ещё хуже - душе моей бедной Абелии.

***

   - Вы не устали, святой отец? - спросил Робер. - Мне всё кажется, что вы были бы не прочь отдохнуть, а я вас продолжаю мучить своей путанной исповедью. Вы пришли сюда за рассказом о походе на Святую землю, а я заставляю вас слушать всякую чепуху.
   - Таков был наш уговор и он мне не в тягость, - улыбнулся монах. - Я вам сразу же сказал, что принять исповедь от грешника - мой долг.
   - Ага, от грешника! - вскричал Робер. - Вы не говорили тогда, что от грешника: стало быть, вы поняли, какой я грешный человек. Увы, святой отец, по мере моего повествования это мнение лишь укрепится, - но уже одно то, что вы терпеливо слушаете меня, вызывает уважение. Вы настоящий служитель Господа и последователь святого Бенедикта; мне ведь нередко попадались исповедники, которые второпях задавали несколько вопросов, наспех отпускали грехи и, быстро наложив епитимию, спешили к следующему заблудшему сыну. Возможно, количество отпущенных за день грехов увеличивает ценность труда священника, но грешники не становятся лучше от поспешной исповеди. Большое счастье для меня, что Бог направил сюда вас, отец Фредегариус: я чувствую дыхание смерти и мне хотелось бы очиститься, насколько это возможно, перед встречей с Всевышним.
   - Ваше желание понятно и похвально, мессир, - сказал монах. - Не думайте о моей усталости, продолжайте.
   - Наши вечерние разговоры с Абелией стали привычкой для меня и для неё, но вскоре она ощутила опасность, - сказал Робер, испустив тяжкий вздох. - Её влекло ко мне почти так же неудержимо, как меня к ней, затягивало всё глубже и глубже в водоворот страсти. Она попыталась вырваться, но было уже поздно, - да и я не дал ей сделать этого, отсекая пути к спасению и подталкивая в пучину. Когда Абелия перестала выходить ко мне по вечерам, я сам находил её в госпитале и под благовидным предлогом уводил на нашу скамейку. Бедняжка Абелия, она хотела видеть во мне друга, союзника в борьбе с искушением, а приобрела врага, погубившего её праведную душу! Вот уж воистину, если мужчина и женщина остаются наедине, тут не услышишь "Отче наш"!..
   Сладкие речи, нежные взоры, легкие прикосновения - всё было мной пущено в ход. Абелия старалась не замечать моих ухаживаний, тогда я прибег к решительному объяснению, после которого ей ничего другого не оставалась, как ответить "да" или "нет". Приём был испытанный: я вручил ей любовные стихи. Замечу, что мне стоило большего труда найти в разоренном городе хорошего переписчика, да и с пергаментом было не просто, - но, в конце концов, лист со стихами вышел на славу, не хуже чем тот, который я отправил в свое время ветреной Ребекке.
   Стихотворение же было такое:
  
   Ненастью наступил черёд,
   Нагих садов печален вид,
   И редко птица запоет,
   И стих мой жалобно звенит.
   Да, в плен любовь меня взяла.
   Но счастье не дала познать.
  
   Затмила мне весь женский род
   Та, что в душе моей царит.
   При ней и слово с уст нейдёт,
   Меня смущенье леденит,
   А без неё на сердце мгла.
   Безумец я, ни дать ни взять!
  
   Ни жив, ни мертв я. Не грызёт
   Меня болезнь, а грудь болит.
   Любовь -- единый мой оплот.
   Но от меня мой жребий скрыт, --
   Лишь ты сказать бы мне могла,
   В нём гибель или благодать.
  
   Ах, если б знать мне наперёд,
   Чем наша встреча мне грозит...
   Как улыбался нежный рот!
   Как был заманчив мне твой вид!
   Затем ли стала мне мила,
   Чтоб смертью за любовь воздать?
  
   Томленье и мечты полёт
   Меня, безумца, веселит.
   Любви влеченье не пройдёт,
   Огонь в душе не прогорит.
   За мукой радость бы пришла,
   Тебе лишь стоит пожелать.
  
   При очередной встрече я отдал этот лист Абелии. Прочитав стихи, она вспыхнула и покраснела, как юная девушка. "Но мессир Роббер..." - пролепетала она и бросила на меня взгляд, исполненный невыразимой печали. Вы думаете, я пожалел её? Нет, я обнял мою кроткую возлюбленную и впился поцелуем в её уста. "Но мессир Робер", - прошептала Абелия, слабо сопротивляясь, но я принялся целовать её снова и снова...
   В пустой хижине по соседству с госпиталем, на голой земле я устроил ложе из трав и листьев, покрыл его моим широким плащом - и оно стало ложем нашей любви. Переступив запретную черту, Абелия отдалась мне вся, с такой страстью, что даже искусные ласки Ребекки, которые я когда-то считал непревзойдёнными, теперь показались мне пресными... Но молчу, молчу, святой отец...
   Мы расстались лишь под утро; весь следующий день я провёл в госпитале, однако Абелию видел только издали. Вид у неё был измученный и несчастный, так что меня начали мучить угрызения совести, но я быстро сумел подавить их. Помнится, кто-то из древних мудрецов сказал, что если бы у него была такая надоедливая собака, как совесть, он бы её давно отравил. Как это верно передает свойство слабой человеческой натуры! У нас не хватает сил слушаться веления совести, нам легче обходиться без неё, - неважно, что таким образом мы торим себе прямую дорогу в ад.
   К Абелии это замечание не относится. Её раскаяние было искренним и глубоким; вечером она решительно объявила мне, что мы должны расстаться навсегда. Она будет всю оставшуюся жизнь молить у Бога прощения за свой грех, а заодно помолится и за меня. Если же её муж вернётся когда-нибудь из плена, то она покается перед ним в своем прелюбодеянии и полностью покорится его воле, пускай делает с ней что хочет. Лишь бы дети не пострадали за грех своей матери...
   Я утешал её, как мог. В нашей любви нет ничего зазорного, говорил я, ведь муж Абелии пропал без вести, всё равно что погиб, да и наверное погиб, иначе давным-давно вернулся бы. Пока муж был жив, она свято исполняла свой супружеский долг, - но разве она обязана хранить верность мертвому? Ни людские, ни божеские законы нас к этому не понуждают. Я же готов жениться на ней хоть сегодня, если бы мы имели точное доказательство гибели мужа Абелии. Выходит, что единственный наш грех заключается в том, что у нас нет свидетельства смерти её супруга, - но ведь кто-то видел, как он умер, такой свидетель существует: появись он сейчас, здесь, можно было бы идти к венцу. Не наша вина, что где-то в огромном мире затерялся человек, который мог бы засвидетельствовать о свободе Абелии от брачного обязательства; перед Господом мы муж и жена, единая плоть.
   Эти доводы не убедили её: вся в слезах, она больше слушала мой голос, чем внимала моим словам. Она жадно вглядывалась в мои глаза, ловила малейшие изменения на моём лице, искала сочувствия и понимания. Ей хотелось броситься ко мне, но она не могла: всё что она себе позволила - это поцеловать мою руку и крепко прижать её к своей щеке; после чего Абелия с рыданиями убежала.
   Бедная, бедная моя Абелия, - ей нужно было утешение, а найти его она могла лишь в моих объятиях!..
   В ближайшие дни она упорно избегала меня и мне никак не удавалось остаться с ней наедине. В довершение всего, занимавшиеся обустройством госпиталя рыцари решили создать некое братство, наподобие монашеского, для чего проводили непрерывные советы, к участию в которых привлекли и меня. Об этом братстве я расскажу вам чуть позже, оно сыграло немалую роль в моей жизни, а пока ограничусь простым упоминанием о нём. Определенно могу сообщить вам, что я не был в числе его основателей, поскольку мои мысли в то время занимала одна лишь любовь. Я даже не помню толком, о чём говорили рыцари на советах...
   Как мне было добиться встречи с моей возлюбленной? Как?.. Забавно, что именно теперь я располагал такими огромными возможностями, каких у меня не было раньше: если помните, мои попытки показать Ребекке свою любовь с помощью кошелька закончились полным истощением оного. Сейчас мне это не грозило: я мог бы нанять сотню музыкантов, певцов и поэтов, чтобы они прославляли мою дорогую Абелию; я мог бы устлать её путь роскошными коврами и лепестками роз; я мог бы устроить турнир в её честь, - однако ничего этого делать было нельзя. Я знал, что нарочитым показом своих чувств отвращу её, и без того напуганную и подавленную, от себя.
   Как же мне было добиться встречи с ней? И что говорить, добившись свидания?.. Вдруг меня озарило; странно, что такое решение раньше не пришло мне на ум; я понял, что нужно делать. Выход я нашел простой и действенный: однажды вечером я подошёл к Абелии, взял её за руку и вывел во двор. Сопротивляться она, конечно же, не стала, чтобы не привлечь внимания, - на этом и строился мой расчёт. Однако я пошел с ней не к той хижине, где мы провели ночь любви, но в противоположную сторону. Видя это, Абелия несколько успокоилась, а я, не затрагивая наших отношений, говорил о разных пустяках, чтобы еще более успокоить её.
   Мы вышли из города через Ворота Милосердия; стража уже готовилась закрыть их, но меня знали в лицо и выпустили без лишних вопросов, выказав лишь удивление, что я и моя дама отправляемся в ночь пешими и без охраны. Абелия вновь встревожилась, но я отвечал стражникам, что мы идем в паломничество по дороге Спасителя и Праведных Духом, поэтому не боимся беды. Это было сущей правдой и тоже входило в мой план; Абелии понравилась такая идея, что я и предполагал.
   Местность к востоку от Иерусалима на редкость унылая: пыльная высохшая степь с крошечными оазисами полей и садов. Днём смотреть на неё тоскливо, а ходить тут жарко и тяжело, - к тому же, из пустыни часто дует сухой сильный ветер, поднимающий пыль до небес: от него трудно дышать, горит кожа и слезятся глаза. Однако ночью - иное дело; жара спадает, но не настолько, чтобы хорошо одетый человек мог замерзнуть. Ветер по ночам меняет направление и дует из-за гор, от моря, напоминая наши ласковые летние ветра. Воздух над степью очищается и становится таким прозрачным, что сияние звезд отражается на земле, а небесный купол весь заполнен огнями и нет ни одного уголка на нём, который не озаряло бы какое-нибудь светило. Не нужно и глаза закрывать, чтобы представить себе, как над этим сапфировым, усыпанным бриллиантами куполом в невообразимой выси сверкает хрустальный престол Господа, а вокруг парят ангелы в белых, чистых одеждах. Да, святой отец, я полюбил ночную пустыню, - впрочем, я тоже уже об этом упоминал...

***

   - Погодите, мессир рыцарь, я это запишу, - пробормотал Фредегариус, встряхивая головой. - Всё что касается местности около Иерусалима, пустыни, ночи, неба... Это должно быть отражено в хронике.
   - Прошу вас, святой отец, - согласился Робер, которому начало уже казаться, что монах спит с открытыми глазами. - Мне повторить?
   - Нет, я запомнил. Только подождите немного... Так, готово, записал. Можете продолжать.
   - Как прикажете, - сказал Робер, усмехаясь в бороду. - Зря вы не желаете выпить красного вина, оно бодрит.
   - Нет, благодарю, - отказался монах. - Вы не думайте, я не сплю. Я слушаю вас самым внимательным образом.
   - Воля ваша, - мессир Робер налил себе с треть стакана и выпил мелкими глотками. - Продолжим... Абелия тоже восхищалась красотами восточной ночи, - и прибавьте сознание того, что мы ступали по земле, по которой шёл когда-то Спаситель. Надо было видеть, с каким благоговением Абелия всматривалась в дорожную пыль, будто бы надеясь найти на ней отпечатки ног Иисуса.
   Наша беседа вполне соответствовала обстановке: мы говорили о пришествии Христа в Иерусалим, о том, что чувствовал Спаситель, предвидя свои крестные муки и конец своего земного существования. Абелия с волнением рассуждала о переживаниях Девы Марии, которая должна была отдать на заклание своего сына: какое горе для матери и какая высшая жертвенность с её стороны! Я слабая женщина, говорила Абелия, я бы не смогла поступить так, я бы постаралась спасти моё дитя, я бы не отдала его на мучения и смерть.
   Я понял, что наступил подходящий момент для объяснения.
   "- Абелия, не вини себя в том, что ты не делала! - вскричал я, сжав её руки в своих ладонях. - Ты грешна, быть может, в помыслах, но не в поступках. Нет, нет, не перебивай меня! Твой грех - это мой грех; не ты сотворила его, но я склонил тебя к греху... Но послушай, что я предлагаю. Ты раскаиваешься в своем поступке, ты страдаешь от того, что совершила. Скажи же мне, как на духу: если бы мы обвенчались, ты стала бы думать, что избавилась от греха прелюбодеяния, - или, по крайней мере, уменьшила его?
   - Обвенчались... - отвечала мне Абелия с призрачной улыбкой. - Это невозможно.
   - Возможно, - сказал я. - Я слышал, что в Иерусалиме есть каноник, который наизусть знает Священное Писание и Священное Предание, и Учение отцов Церкви, и Установления святых соборов, и Послания святейших пап. Я обращусь к нему, он найдет правило, по которому жена считается свободной от мужа, если о нём достаточно долго нет вестей.
   - Может ли быть такое правило? - с большим сомнением возразила Абелия.
   - Должно быть! - ответил я. - Сколько мужей пропадает без вести! Я уверен, что в святых книгах даётся разъяснение, как быть жене в таком случае..."
   Под Фредегариусом скрипнуло кресло.
   - Вы действительно хотели жениться на Абелии? - спросил монах. - И действительно не знали, есть ли закон, разрешающий женщине вторично выходить замуж в случае пропажи её первого мужа?
   - Увы, святой отец, на исповеди нельзя обманывать, - горестно вздохнул Робер. - Я был убежден, что подобного закона не существует и, стало быть, жениться на Абелии я не смогу. Разве я не сказал вам об этом в самом начале? Однако мы часто лжём во благо, ибо ложь сладка, а правда горька. Можно ли обойтись без лживых слов в нашей жизни, как вы считаете?
   - К этому надо стремиться. Жизнь - это не лакомство, которое надо подслащивать для лучшего вкуса, - решительно произнес монах. - Не важно, горька правда или сладка, - важно, что она правда.
   - О, да, лекари тоже твердят нам, что чем горше лекарство, тем оно полезнее! - воскликнул Робер. - Но есть такие неприятные явления, что проходят сами собой, - зачем же человеку знать о них и вкушать их горечь, которая со временем выветрилась бы? Другое дело, когда лгут со злым умыслом или корыстью, тут уж не может быть оправданий.
   - Оправдания найдутся всегда, - упрямо сказал монах. - Истинная сущность наших поступков, так же как их последствия, известны одному Господу. Он видит всё до самых глубин и для него нет пелены времени, однако мы не способны проникнуть своим слабым взором в такие дали. Сверяться с Богом в каждом слове - единственный способ избежать лжи и не допустить зла, вызываемого ложью.
   - Если бы Бог прямо указывал нам, как поступать, как он указывал Моисею, Аврааму и пророкам, мы бы не совершали ошибок, - Робер искоса взглянул на отца Фредегариуса. - Но нам приходится полагаться на свой слабый разум.
   - Прежде всего, на веру, - возразил монах.
   - Да, вы правы, на веру, однако мы с вами толковали о том, что и здесь можно ошибиться: принять за откровение веры свои личные чувства и переживания. Боже, как сложен наш внутренний мир, - Робер покачал головой. - Иногда хочется, чтобы он был попроще.
   - Как у животных? - спросил монах с долей иронии. - Не забывайте, что мы подобие Господа и можем сами совершать свой выбор. Не вы ли, мессир, насмехались над теми людьми, что живут животной жизнью?
   - Опять вы правы, - кивнул Робер. - Не принимайте всерьез то, что я сейчас вам наговорил. Просто Абелия - вечный укор мне перед Господом. Послушайте же, что было дальше, какое зло я ей причинил...
   После этого разговора моя милая возлюбленная приободрилась и повеселела, на прощание мне даже удалось сорвать поцелуй с её губ. А наутро она сама пришла ко мне, - да, да, сама! - и осталась жить в моём доме. В этом скромном домике я провёл счастливейшие дни в моей жизни. Мы были неразлучны с Абелией, лишь изредка посещая наш госпиталь. Раненых там оставалось немного и заботы о них она перепоручила своей компаньонке, а я сказался больным, чтобы не присутствовать на заседаниях нашего госпитального капитула. О нас с Абелией пошли сначала разговоры, но они стихли, когда выяснилось, что она не принимала монашеский обет, - а о том, что у неё был муж, вообще никому не было известно. Повторяю, после взятия Иерусалима тамошнее общество было снисходительно к людским слабостям и легко прощало любовные увлечения.
   Мы жили с Абелией как супруги: я пошил для неё выходные платья, купил драгоценности; у неё был собственный портшез, слуги в ярких одеждах и прекрасная гнедая кобыла. Мы принимали гостей и сами бывали в гостях; однажды нам даже выпала честь быть приглашенными во дворец к королю Готфриду. Нас всюду встречали и провожали с почётом, мы были отличной парой, - об этом говорили все. Мы были счастливы вместе, - но счастье наше было недолгим...
   Робер замолчал и сидел неподвижно, глядя на всполохи пламени в камине.
   - Чем же закончилась эта история? - осторожно спросил монах.
   - Чем она могла закончиться? - печально проговорил Робер. - Горем и страданием. Да, Абелия была счастлива со мной, но она не могла жить в грехе. Время от времени она напоминала о моем обещании найти каноника, знающего все законы о браке. В конце концов, я уже не мог дольше тянуть и отправился на розыски. Мне удалось найти такого каноника в церкви Святого Кирилла. Беседу с ним я начал издалека, с вопросов благочестия, а потом незаметно подвёл его к нужной мне теме. К моему великому удивлению, каноник сразу же привел соответствующее правило. Оно гласило: "Брак, если к заключению его не было безусловных препятствий, и он свершился по всем законам Церкви, не может быть расторгнут. Но Церковь допускает, по особому приговору, разлучение супругов (separatio a mensa et thoro) навсегда или на время. Первое может быть по причине нарушения супружеской верности или по взаимному согласию на принятие монашества. Поводом ко второму могут быть: опасность для жизни, здоровья, чести одного из супругов, исходящая от другого, ненависть, жестокое обращение, продолжительная болезнь и тому подобное. Separatio a mensa et thoro распространяется и на тот случай, когда другой супруг в продолжении более пяти лет находился в совершенно безвестном отсутствии и его местопребывание не было установлено после надлежащих розысков и дознаний. По истечении этих пяти лет вступает в силу разлучение супругов на время; затем вступает в силу разлучение навсегда, - и, наконец, может быть подана просьба о расторжении брака".
   Я попросил каноника разъяснить мне смысл этого закона. Он сказал, что должны быть соблюдены следующие условия: во-первых, супруг отсутствовал не менее пяти лет, не подавая вестей о себе. Во-вторых, продолжал каноник, за эти пять лет нужно принять все возможные действенные меры к тому, чтобы разыскать пропавшего супруга. В-третьих, пояснил мне учёный каноник, надо, доказав соблюдение первого условия, подать просьбу в епископский суд о separatio a mensa et thoro на время; потом, доказав соблюдение второго условия, подать просьбу о separatio a mensa et thoro навсегда, и, в конце концов, можно подавать просьбу о разводе.
   Мне стало ясно, что Абелия до самой смерти будет считаться женой своего пропавшего мужа. Препоны к расторжению брака были такими большими, что нужно было потратить многие года и огромные деньги, чтобы преодолеть их, - да и то надежды на успех почти не было. Мои предположения оправдались: я никогда не смогу жениться на ней.
   Но что мне сказать ей и как быть дальше? Я мог представить Абелии разъяснения каноника в розовом цвете, то есть обнадежить её, сказав, что расторжения брака можно добиться. В этом случае мне следовало самому взяться за дело, собрать надлежащие свидетельства и прочее, - зная заранее, что брак расторгнуть, скорее всего, не удастся, и понимая, что я обманываю Абелию. В конце концов, нас могут привлечь к суду, так как до официального развода она является по закону женой своего мужа и её сожительство со мною можно рассматривать как многомужество, за которое полагается суровое наказание.
   Нет, этот путь не приведет к добру, решил я, нам обоим придётся пожалеть, если мы изберём его. Что же остаётся? Пожалуй, только одно - показать разъяснения каноника в черном свете, то есть сообщить Абелии, что расторжение брака невозможно. Будут слёзы, будет горе, но если этого всё равно не избежать, так не лучше ли нам выпить горькую чашу сейчас, чем многие годы жить в предчувствии беды?..
   На том я и порешил, но должен вам признаться, что мне потребовалось всё мое мужество, чтобы вернувшись домой, сообщить мой милой Абелии ужасное известие. Я не мог смотреть ей в глаза и произносил приготовленные по дороге фразы, уставившись на трещину в штукатурке стены. Как сейчас помню эту изогнутую трещину, длиною в локоть, узкую по краям и расходящуюся в середине, - мне кажется, что через неё ушло в темноту всё светлое из моей жизни...
   Абелия приняла мои объяснения с каким-то неземным спокойствием, она не заплакала, не стала задавать вопросы, - лишь лицо её помертвело и покрылось бледностью.
   - Я знала, что так будет, я чувствовала, - произнесла она еле слышно. - Мы согрешили и должны понести кару, иначе к чему на свете справедливость?
   Я принялся возражать ей, говорил, что она не виновата в грехе, - но мои слова не доходили до неё. С отчаянной решимостью она попросила, чтобы я ненадолго ушёл из дома: ей надо собрать свои вещи, прежде чем покинуть его, а при мне ей будет нелегко сделать это.
   Я хотел возразить, но взгляд Абелии остановил меня: он был так кроток и одновременно полон такой силы, что ослушаться было невозможно. Я в последний раз обнял её; она не ответила на мой порыв, - только по её телу прошла дрожь. Я выскочил из дома и, не разбирая дороги, зашагал по улице.
   Я знал, что расставание с Абелией будет тяжелым для меня, но не думал, что настолько; в моей душе был ад. Не стану вам рассказывать, что я пережил, - это недостойно мужчины и воина - но, поверьте, я находился тогда на грани между жизнью и смертью.
   Для того чтобы забыться я прибег к старому испытанному способу - вину, но это коварное средство: оно облегчает наши страдания, чтобы затем усилить их. Вино - наш друг и помощник в радости, старости и болезни, но им нельзя вылечить невзгоды жизни. "Кто много пьёт, тот к беде придёт", - говорили крестьяне на моей родине. Вино - чудо, дарованное нам Богом, и, как со всяким чудом, с ним надо быть очень осторожным. После разлуки с Абелией я не был осторожен, я пил сильно и страшно, пил до тех пор, пока не почувствовал такое отвращение к жизни, что едва не бросился на меч. Господь спас меня: я вдруг прозрел, - простое и ясное решение пришло мне в голову. Если Абелия по-настоящему дорога мне, - а я убедился, что это так, - я должен быть с нею. Пусть она не примет меня как мужа, - я буду с нею как брат, как друг; дадим ход делу о пропаже её супруга, а там что Бог даст.
   Кликнув слугу, я приказал ему принести воды для умывания, чистую одежду, а конюху сказать, чтобы оседлал коня. Вскоре я уже был в госпитале; меня там встретили самым неожиданным образом - все вздыхали при встрече со мною, говорили сочувственные слова и напоминали о величайшем Божьем милосердии и его неизъяснимой благодати. Причина этого стала понятна мне, когда я разыскал компаньонку Абелии: она сказала, как о чём-то само собой разумеющемся, что Абелия просила передать мне благодарность за добро, которое я ей принёс, и простить за зло, которое она мне причинила. Господь указал ей путь: она возвращается в родные места, где надеется открыть приют для осиротевших и бездомных детей. На этой стезе она и закончит своё земное существование.
   Пораженный, я стоял недвижно, не в силах вымолвить ни слова.
   - Когда она уехала? - спросил я, наконец.
   - Вчера на рассвете, - отвечала компаньонка.
   - Куда?
   - В Яффу. Там ждёт попутного ветра корабль, направляющийся в наши края. Капитан возьмёт её с собой, с ним договорились.
   Не жалея коня, я поскакал в Яффу. Конь скоро выдохся от этой бешеной скачки и мне пришлось оставить его на постоялом дворе, получив взамен полудохлую клячу, которая еле-еле дотащилась до следующего двора, где было обменена на её родную сестру, старшую по возрасту. Проклиная себя за то, что не взял смену хороших лошадей, я с огромным трудом добрался до порта.
   На море вздымались большие волны, штормило, и я надеялся найти у причала поджидающий Абелию корабль, но, увы, отчаянный капитан уже вывел его в плавание. Всё что я увидел, - это далёкий парус, то появляющийся, то скрывающийся за гребнями волн. Вне себя от отчаяния, я хотел нанять другой корабль для погони, но на меня смотрели, как на сумасшедшего, и наотрез отказывались выйти в море, даже за большие деньги. А я и был безумен в тот момент: помню, я пытался столкнуть с берега рыбацкий челн, чтобы догнать Абелию на нём, а когда мне не удалось сдвинуть его с места, хотел пуститься вплавь.
   Волны отбросили меня назад, я упал на песок; всё было кончено, Абелию я потерял навсегда.

***

   - Вот чем закончилась эта история, святой отец, - Робер исподлобья взглянул на монаха. - Нельзя играть чужими судьбами, если не хочешь поломать свою. Я был наказан по заслугам.
   - А вы не искали Абелию, вернувшись на родину? - спросил Фредегариус, которого эта история задела за живое.
   - Нет, не искал, можете поставить мне это в вину, - сказал Роббер. - К тому времени мои отношения с Абелией ушли в прошлое, чувства сгладились, страдания забылись; у меня появились другие интересы и привязанности. Лишь теперь, в старости, я понимаю, что Абелия была мне ниспослана Богом для утешения и радости. Она спасла меня на поле боя, а могла бы спасти и мою душу. Бог был милостив ко мне, но я проявил неблагодарность, за что был наказан в дальнейшем.
   Но прежде чем перейти к рассказу об этом, закончу о моём пребывании в Иерусалиме. Записывайте, святой отец, для вас это будет интересно.
  

Часть 10. О рыцарских братствах. Алхимия и магия как точнейшие науки. О тайне Святого Грааля. Сущность злых духов Бафомета и Абракуса

  
   - Потеряв мою милую Абелию, первое время я пребывал в пустоте. У меня не было ни чувств, ни желаний: я превратился в камень, но не в смысле душевной твердости, а по отношению к жизни, из живого существа перешёл в разряд неживых. Сколько это продолжалось, не помню, - однако мало-помалу молодость взяла своё; кроме того, восхищение перед Божьим миром, которое никогда не покидало меня, тоже способствовало моему возрождению. Но я возродился в иной форме: земная любовь перестала меня интересовать, - ах, если бы навеки! - вместо неё пришло другое, духовное увлечение: я с головой ушёл в дела нашего госпитального братства.
   Остановлюсь на этом подробнее, поскольку созданные в Иерусалиме рыцарские братства набирают силу, и вам, конечно же, хочется услышать рассказ о том, как они возникли и на чём основаны.
   Наше братство было первым среди прочих: за полвека до Великого похода славнейший из славных папа Григорий Великий направил в Иерусалим некоего аббата для строительства госпиталя с целью лечения и заботы о пилигримах в Святой земле. При одном из сарацинских правителей госпиталь был разрушен, но затем восстановлен на месте, где ранее располагался монастырь Святого Иоанна Крестителя. После взятия Иерусалима некоторые наши благочестивые рыцари, вдохновленные яркими проповедями прибывшего с войском отца Жерара, расширили госпиталь и привели в надлежащий порядок. Я тоже внёс свою скромную лепту в обустройство сего богоугодного заведения, как вы уже знаете.
   Отец Жерар был удивительным человеком - искусство проповедника он сочетал с предприимчивостью купца и находчивостью крестьянина. Ему нельзя было отказать в просьбе, он мог заставить раскошелиться даже жестокосердного скрягу; он был принят при королевском дворе, но не избегал и лавки ростовщика; для него не было ничего невозможного, - если бы он пожелал, то мог бы построить новую Пальмиру, затмившую дивный город королевы Зенобии. Благодаря отцу Жерару наше госпитальное братство, сперва не очень богатое, быстро приобретало влияние: за несколько лет оно обзавелось значительным имуществом и обширными землями...
   Однако я забегаю вперёд, сначала надо рассказать о нашей деятельности. Помимо заботы о раненых и больных мы взяли на себя защиту паломников, посещающих святые места. Если вы полагаете, отец Фредегариус, что после завоевания Иерусалима здесь воцарились мир и покой, то вы сильно ошибаетесь. Сарацины продолжали сопротивление, совершая внезапные дерзкие вылазки из своих тайных убежищ и нападая на наши небольшие отряды и крепости. Дороги были небезопасны; из тысяч пилигримов, пришедших на Святую землю вслед за нашим победоносным войском, многие нашли в ней свои могилы.
   Если бы злодеяния творили только сарацины в слепой преданности своей вере и ненависти к нашей, - это было бы полбеды: но среди тех, кто бесчинствовал тогда на Святой земле, находилось немалое число христиан...
   - Христиане бесчинствовали на Святой земле, убивая своих братьев по вере? Может ли такое быть? - усомнился Фредегариус, подняв голову от пергамента.
   - Тем не менее, это правда, - развел руками Робер. - Не забывайте, что в нашем войске было почти двести тысяч человек, и далеко не все добыли себе славу и достояние в походе, - а возвращаться домой с пустым кошельком не хотелось никому. Да и местные жители из числа христиан рассматривали эту территорию как собственную вотчину, наивно полагая, что имеют полное право взимать мзду за проезд по ней, и наказывая строптивых упрямцев, не разделявших подобное мнение.
   Вряд ли это послужит оправданием христианам, но замечу, что сарацины, занимавшиеся разбоём на дорогах, тоже были частенько неразборчивы в выборе своих жертв и грабили, - а то и убивали! - своих единоверцев ничуть не реже, чем христиан. Я считаю, святой отец, что не принадлежность к какой-либо вере делит людей на плохих и хороших. Добро, равно как и зло, вселяется в нашу душу независимо от веры, которая может лишь усилить или уменьшить влияние доброго или злого начала.
   - Бог дал человеку выбор между добром и злом, между возвышенным и низменным, как вы сами справедливо упоминали, - возразил монах. - Однако без веры этот выбор бессмыслен, ибо не подкреплен высшей целью. Христос открыл нам эту цель и указал путь к ней; он, Сын Божий, был распят на кресте, дабы искупить грехи наши и укрепить нас в служении Господу. После этого наша вера просияла по миру и стала путеводной звездой к спасению, дорогой в царствие Божие, а туда нет доступа грешникам. Кто принял Христа и носит слова его в сердце своем, тот уже не может грешить. Среди христиан нет не единого грешника, - разве кто в малом согрешил и по недомыслию. Если же кто называет себя христианином, а сам погряз в грехе, то он христианин только по названию.
   - Ого, как вы разгорячились! - усмехнулся Робер. - Но знаете ли, святой отец, то же могли бы сказать о себе и магометане - нет, де, среди истинных магометан ни одного грешника, а кто грешит, тот уже не магометанин. Да и приверженцы других вер, - пожалуй, даже язычники, - так же могли бы сказать. Однако праведных - единицы, а грешников тысячи и тысячи; и так - в любой вере.
   - Не все, кто имеют уши, слышат, - упрямо продолжал монах. - "Не спрашивайте меня, сколько людей спасётся, их будет малое число", - говорил Христос.
   - Вы лишь подтверждаете мою еретическую мысль, святой отец, - не без удовольствия произнёс Робер. - Значит, вера имеет значение и определяет добро для ничтожного количества людей, а остальные, побаиваясь Бога и соблюдая положенные обряды, не перестают грешить. Их нельзя назвать христианами, тут вы совершенно правы! Но они-то считают себя христианами, в церковь ходят, молятся, - а потом, глядишь, ограбят или зарежут кого-нибудь на большой дороге...
   Но вернёмся к нашим записям. Вот для защиты паломников от таких разбойников, - христиан ли, сарацинов ли, - и было создан военный отряд в нашем госпитальном братстве... Вы пишите, отец Фредегариус?
   - Да, мессир, простите меня за горячность, - сказал монах.
   - Ничего, ничего! Никто из отцов церкви никогда не требовал, чтобы монах был холоден, как лёд, - отозвался Робер. - Итак, вначале мы предоставляли пилигримам вооруженный эскорт, а потом он превратился в значительную силу. Благодаря Святому Иоанну Крестителю, небесному нашему покровителю, мы очистили дороги Иерусалимского королевства от разбойников, а затем дали отпор сарацинскому войску, которое вторглось вскоре в наши пределы. Это был славный бой; я в нём участвовал. К тому времени я отошёл от дел, связанных собственно с врачеванием больных, и встал в ряды братьев-воинов.
   Мы встретили сарацинов в открытом поле; их было бессчетное количество. Сарацинские вымпелы и флаги трепетали на ветру и производили такой шум, что не слышно было человеческого голоса. Но на наших знаменах были вытканы белые кресты, подобные тем, что изображались на иконах с образом Святого Иоанна, - и мы не посрамили Предтечу Христа. Мощным ударом мы нарушили строй сарацинов и они гибли под ударами наших копей и мечей, а поверженные наземь, гибли под копытами лошадей. Немногие из сарацинов пытались сопротивляться, но вскоре должны были обратиться в бегство или умереть. Мы захватили обоз с казной, нам достался и роскошный, устланный бесценными коврами шатёр предводителя сарацинов. Нашей добычей стали прекрасные кони, лишившиеся своих седоков, и великолепное оружие, в последний раз послужившее своим хозяевам в том сражении. С тех пор сам вид нашей военной братии внушал сарацинам ужас и на Святой земле надолго воцарился мир.
   - Должен, однако, заметить, - продолжал мессир Робер, - что не одни мы являлись её защитниками. Примерно в то же время в Иерусалиме образовалось еще одно рыцарское братство, которое располагалось в южной части горы Соломона. Основатели этого братства почитали мастера Хирама, строившего когда-то храм Соломона и убитого подмастерьями, недовольными своим положением. Этот храм стал для этих рыцарей символом великого Вселенского храма, который им надлежало построить во исполнение заветов Господа и по его законам, - поэтому они также чтили работников Зоровавеля, которые, как всем известно, трудились с мечом в одной руке и лопаткой каменщика в другой.
   На Соломоновой горе рыцарями был воздвигнут храм, являющийся копией древнего, царского - но не во всём. Великолепие древнего храма состояло в золоте и серебре, в полированных камнях и дорогих породах дерева, - тогда как украшением нынешнего стало религиозное рвение тех, кто его занимает, и их дисциплинированное поведение. Конечно же, фасад этого храма был украшен, но не каменьями, а оружием, - а вместо древних золотых венцов стены его были увешаны щитами. Вместо подсвечников, кадильниц и кувшинов он был обставлен сёдлами, упряжью и копьями.
   - Остановитесь, мессир рыцарь, прошу вас! - сказал Фредегариус. - Я не должен пропустить или перепутать ни единого слова из вашего рассказа. Он чрезвычайно важен не только для потомков, но и для наших современников. Рыцари Храма так сильны ныне, их влияние настолько велико, что ваше повествование о них имеет огромную ценность.
   - Ради бога, - отвечал Робер с легким поклоном. - Позвольте продолжать?.. Братство Храма Соломонова отмечено многими славными делами: на Востоке его рыцарями построены десятки церквей, соборов, замков, - не говорю уже о сотнях милях прекрасных дорог. Вы не поверите, отец Фредегариус, но все эти хорошо охраняемые дороги бесплатные, за проезд по ним не берётся пошлина; мало того, на перекрёстках находятся комтурии, где можно остановиться на ночлег. Странники могут найти приют и у самих рыцарей Храма, которым устав предписывает трижды в неделю кормить бедных в своих домах. Кроме нищих во дворе, - коих впускают и кормят в эти дни, не считая, сколько их, - четверо из пришедших едят в обеденной зале, за одним столом с рыцарем.
   Не менее известны деяния рыцарей Храма в такой нечистой, казалось бы, области, как операции с деньгами. Вы знаете, как ведут эти операции ломбардцы и иудеи: они дают ссуду лишь на две трети от цены залога в виде дома или земли, или иных ценностей просителя, а вернуть требуют с добавлением половины этой стоимости. У рыцарей Храма можно взять ссуду на весь залог, а возвращая её, вы отдаёте дополнительно всего десятую часть от того, что брали.
   Причём, вам не обязательно ездить туда-сюда с деньгами, подвергая себя опасности, - всё что вы взяли или отдали, записывается на особый счёт, а вам взамен выдаётся пергамент, на которой означены соответствующие суммы. На этом пергаменте рыцари додумались ставить отпечаток пальца владельца, а такой отпечаток у каждого человека свой: таким образом, вы приезжаете в любой город, где есть денежная контора рыцарей Храма, предъявляете документ о взносах, ваш отпечаток пальца сравнивается с тем оттиском, что находится на пергаменте, - и вы можете получить свои деньги. Согласитесь, что это очень удобно и безопасно: даже если вас обворуют или ограбят в пути, злодеи останутся ни с чем, ибо не смогут получить деньги по вашему документу.
   - Хорошо придумано, - согласился Фредегариус.
   - Да, хорошо, - сказал мессир Робер. - А всё потому, что рыцари заботятся не только о пополнении своей мошны, но и о тех людях, которые обращаются к ним и с которыми они ведут дела... Много, много, много ещё можно было бы рассказать доброго о рыцарях Храма, - продолжал он, - но я вам скажу о двух вещах. Во-первых, это их занятия точными науками, - важнейшая из которых есть алхимия. В вашем монастыре занимаются алхимией, отец Фредегариус?
   - Нет, у нас нет сведущих в этой науке братьев, - ответил он.
   - Сочувствую. Алхимия несёт нам знания, которые приберёг Бог для истинно просвещенных и пытливых людей. Я ни в коем случае не причисляю себя к таковым, однако же и мне доводилось заниматься алхимией, поэтому кое-что я в этом понимаю. Высшая цель алхимических опытов - приобретение философского камня lapis philosophorum - который также называют великим магистерием, ребисом, эликсиром философов, жизненным эликсиром, или красной тинктурой. Символом философского камня выступает дракон Уроборос, пожирающий свой хвост. Другим символом является гермафродит, появляющийся в результате соединения философской серы, именуемой "королём", и философской ртути, именуемой "королевой". Кроме великого магистерия, существует малый магистерий, или белая тинктура, которая обладает свойством превращать в серебро все неблагородные металлы, но это средство второстепенное, его получение никогда не является целью настоящего алхимика. Великий же магистерий является царём всех земных веществ, их квинтэссенцией, то есть, попросту говоря, концентрированным экстрактом основной сущности, пятым элементом, эфиром, самой тонкой стихией, пронизывающей весь мир; одним словом, душой - духом мира, великой творческой силой, которой Бог наделил мир.
   - Да, это понятно, - кивнул монах.
   - Вот, вот! - обрадовался мессир Робер. - Оттого великий магистерий и обладает своими уникальными свойствами. Он может превращать любые металлы в золото и служит универсальным лекарством: раствор его, разведённый в известной степени и называемый золотым напитком - aurum potabile - если его принять вовнутрь в малых дозах, исцеляет все болезни, молодит старое тело и делает жизнь более продолжительной. Но, главное, великий магистерий даёт духовное освобождение, превознесение, дарующиеся тому, кто им обладает, - именно поэтому к получению его стремилось столь много достойнейших людей.
   Между тем, рецепт приготовления философского камня удивительно прост. Возьмите горшок свежей земли, добавьте туда фунт красной меди и полстакана холодной воды, и всё это прокипятите в течение получаса. После чего добавьте к составу три унции окиси меди и прокипятите один час; затем добавьте две с половиной унции мышьяка и прокипятите ещё один час. После этого добавьте три унции хорошо размельчённой дубовой коры и оставьте кипеть полчаса; добавьте в горшок унцию розовой воды, прокипятите двенадцать минут. Затем добавьте три унции сажи и кипятите до тех пор, пока состав не окажется готов. Чтобы узнать, сварен ли он до конца, надо опустить в него гвоздь: если состав действует на гвоздь, снимайте с огня. Этот состав позволит вам добыть полтора фунта золота; если же он не действует, это признак того, что состав не доварен. Приготовленной жидкостью можно пользоваться четыре раза.
   - Вам удалось получить философский камень? - Фредегариус с изумлением взглянул на Робера.
   - Я мог бы сто раз получить его, - гордо ответил он, - но мне всё время попадались некачественные ингредиенты: то земля оказывалась не слишком чистой, то вода; то медь была с примесью, то мышьяк; то сажа была не такая, как нужно, а то дубовая кора подпорчена жуками. Трудно найти чистые полноценные вещества и соблюсти все необходимые пропорции, - в конце концов, я отчаялся и прекратил опыты. Рыцарям же Храма удалось получить великий магистерий и от этого у них появилось много золота, - но главное, что их занимало тогда, иное... - Робер сделал паузу и со значением проговорил: - Они являются хранителями Святого Грааля.
   - Святого Грааля? Он у них? - замер монах.
   - Да, у них, - торжественно сказал Робер. - Я открываю вам величайшую тайну. Святой Грааль, на протяжении сотен лет хранившийся у графов Шампанских, ныне находится у рыцарей Храма. Вам известно, конечно, что его касались руки самого Спасителя и от этого Грааль наделен силой, которой нет равной на земле; даже меч Зигфрида - ничто в сравнении с Граалем.
   Перед походом в Святую Землю у графа Бульонского, который являлся прямым потомком Годфруа Бульонского, - а тот был сыном Лоэнгрина и внуком Парцифаля, первого хранителя Грааля, - случилось видение. В ночной тьме воссиял перед ним золотой столб, а на нём алмазная капитель, на которую была водружёна рубиновая подставка с украшенными самоцветами золотыми гранями. На этой подставке стоял в нестерпимом блеске Святой Грааль, а над ним мерцало огнями, как молниями, облако или что-то похожее на облако. Из него раздался голос, громовой и величавый: "Ступай в Иерусалим, выгони оттуда неверных и поставь Грааль на Храмовой горе. Там ему место; там найдутся рыцари, которые будут хранить его". Граф Бульонский исполнил это предписание: после взятия Иерусалима он передал Грааль рыцарям Храма, поняв, что они и есть те, кому предначертано владеть этим бесценным сокровищем...
   Не успеваете записывать, святой отец?.. Ничего, я подожду...
   - Как велика святость и сколь значительны подвиги и благородные дела рыцарей Храма, - сказал монах, потрясая уставшей рукой. - Хорошо, что всё это отражено теперь в записях и сохранится на века, - благодаря вам, мессир Робер!
   - Я рад, - произнёс он почему-то тусклым голосом, после чего встал, прошелся по комнате, подбросил поленья в камин и поправил их кочергой. На лице Робера отразилась внутренняя борьба: он явно хотел рассказать ещё о чём-то, но не решался. Наконец, он бросил взгляд на распятие на стене, осенил себя крестом, вернулся на своё место и, нагнувшись к отцу Фредегариусу, прошептал:
   - Не хочу возводить напраслину на рыцарей Храма, ибо сам видел их в боях за веру и в добрых делах, но есть сведения, что они поклоняются не только Богу...
   - Да что вы! - монах тоже перекрестился, оглянувшись на распятие.
   - Однажды мы перехватили на границе подозрительного человека, при котором были обнаружены грамоты, испещрённые непонятными письменами и символами, - продолжал шептать Робер. - Его заподозрили в колдовстве, он всё отрицал; тогда его пытали и он поведал о многих тайнах рыцарей Храма, по чьему поручению, якобы, отправился за пределы Иерусалимского королевства. Эти тайны были такими невероятными, что мы не решились отметить их в материалах допроса. Колдун был казнён, а мы поклялись друг перед другом, что никогда и никому не расскажем об услышанном, дабы не порочить славных рыцарей Храма. Однако сейчас, на краю могилы, я полагаю, что имею право нарушить клятву. Пусть наша святая Церковь разберётся во всём и снимет эти незаслуженные обвинения... Что же мы узнали от того колдуна? Он утверждал, что на своих закрытых собраниях рыцари Храма возносят молитвы Бафомету и Абракасу.
   - Святые угодники! - побледнел монах.
   - Да, Бафомету и Абракасу, - повторил Робер, - то есть настоятелю храма сатаны и главному смотрителю за адским огнём. Некоторые знатоки демонологии говорят, впрочем, что Бафомет не настоятель храма, а одно из воплощений сатанинского образа. Мне это кажется странным, поскольку само написание слова "Бафомет" свидетельствует о том, что именно он настоятель храма Князя Тьмы. По латыни Бафомет пишется, как вы понимаете, "Baphomet", но если прочитать справа налево, получится "Temohpab". Всякий человек, знакомый с тайнописью, легко догадается, что здесь сокрыт акроним - первые буквы из слов фразы "Templi omnium hominum pacis abbas", а это означает "Настоятель Храма мира всех людей".
   Прибавлю, что если написать "Бафомет" на иврите и читать наоборот, то выйдет греческое слово "София" - мудрость; однако же с настоящей божественной мудростью тут нет ничего общего, ибо она не может быть представлена в таком странном написании. Следовательно, Бафомет заключает в себе антипод божественной благой мудрости и, вообще, всего божественного, - являясь, как мы убедились, настоятелем храма сатаны.
   Правда, изображающий Бафомета знак вроде бы указывает на самого Люцифера: это перевернутая, указующая тремя вершинами вниз звезда, в середине которой изображена козлиная морда в двух концентрических кругах, содержащих слово "Левиафан", - а оно написано на иврите с нижнего луча и против часовой стрелки. Но не понятно, - то ли Левиафан, являющийся Драконом Бездны и Зверем Люцифера, помещен на знаке Бафомета в качестве намёка на служение дьяволу, то ли как указание, что он и есть сам дьявол в одном из своих образов.
   А кое-кто из борцов с нечистой силою по-другому объясняет роль Бафомета: он, мол, просто слуга сатаны. Это о нём идёт речь в Писании, в том известном эпизоде, когда к дьяволу приходят его служители, в числе которых находится Бегемот, - который, де, и есть Бафомет, умеющий воплощаться также в чёрного кота. Мне подобное толкование кажется сомнительным, но не берусь спорить со специалистами.
   Что касается Абакаса, насчёт него споров быть не может: он смотритель за адским огнём, раздувающий и поддерживающий всепожирающее пламя. Он изображается в виде фигуры с человеческим туловищем, человеческими руками, но с петушьей головой и змеями вместо ног; в правой руке его плеть, а в левой щит с двойным крестом внутри.
   Согласитесь, что в этом изображении всё прозрачно и ясно. Петушья голова напоминает нам о Солнце, но чтобы мы не подумали о божественном свете, здесь помещены щит и хлыст, символы нестерпимого испепеляющего жара. О змеях нечего и говорить, - на ум тут же приходит Василиск, страшный царь всех ползучих гадов, подчиненный сатане. А обрубленное человеческое туловище с руками является, конечно же, частью образа грешников, которые попали в лапы к дьяволу и, утратив свой облик, превратились в отвратительных монстров.
   - Но колдун определенно сказал, что рыцари Храма поклоняются Бафомету и Абакасу? - спросил Фредегариус.
   - Да, - и вот как он это описывал. У них, говорил он, были идолы Бафомета и Абакаса; они почитали этих идолов, как представителей Бога и Спасителя; они касались истуканов Бафомета и Абакаса короткими верёвками, которые затем носили на теле под рубахой; всё, что они делали, они делали из благоговения перед этими идолами; рыцари поклонялись ещё некоему чёрному коту, который иногда являлся им на их собраниях. Умерших братьев они кремировали и подмешивали пепел в общую трапезу. Наконец, они плевали на распятие, целовали друг друга непристойным образом и питали склонность к содомскому греху, - мессир Робер сморщился, как от зубной боли.
   - Отречение от Христа и осквернение распятия могут не быть преступлением. В первых монашеских общинах так принимали новых братьев, делая из этих святотатцев и вероотступников настоящих христиан, - заметил монах. - Помимо того, отречение было испытанием на обет повиновения старшим, а в качестве искупления вновь обращенные постились три пятницы.
   - Вам лучше знать, святой отец, - согласился Робер с видимым облегчением. - Я надеюсь, что и другие обвинения против рыцарей Храма столь же легко будут отвергнуты или окажутся сущим вздором.
   - Поэтому я не стану записывать это. Как вы верно изволили заметить, мессир, рыцари Храма совершили и продолжают совершать множество богоугодных дел, а если виноваты в чём-нибудь, то пусть их судит святейший папа, который никогда не ошибается, - сказал монах.
   - Да будет так, - Робер опять перекрестился и уже в полный голос произнёс: - Да, велика святость и значительны подвиги рыцарей Храма; добрую память оставят они о себе. Но и наше госпитальное братство тоже останется в памяти людей. Гордыня - большой грех, но гордость за хорошее дело не греховна, - не так ли, святой отец? А нам есть чем гордиться. Мы воевали за веру, мы защищали паломников и мирных жителей, мы помогали страждущим. К тому времени, когда я покинул Иерусалим, при нашем госпитале действовала медицинская школа, где изучались всевозможные способы лечения. Наши братья-лекари достигли во врачевании больших успехов, соединяя целительную силу трав и снадобий с искусством опытнейших хирургов.
   Господь благоволил нам, - в госпитале излечивались даже безнадежные больные, такие тяжелые, что другие лекари отказывались от них. Без помощи Бога больного человека исцелить нельзя, но и без умения врача это сделать трудно. Всемогущий милосердный Бог дает нам таланты, Он направляет нас на путь, - но беда, если мы надеемся только на Бога. Господу ничего не стоит, к примеру, вылечить больного, - что там, больного, оживить умершего! - но коли он этого не делает, значит, перекладывает заботу о лечении больных на нас. Я правильно понимаю, отец Фредегариус?
   - Болезнь - это испытание или наказание за грехи, - пробормотал монах и вдруг спросил: - А почему вы покинули Иерусалим?
   - Тоска по родине. Она оказалась сильнее, чем чувство долга, - со вздохом признался Робер. - Много лет я прожил в Святом городе; мои занятия по укреплению нашего госпитального братства, коим я предавался со страстью и увлечением, вначале полностью поглощали меня, но пришло время, когда мне стало чего-то не хватать. Казалось бы, всё было в моей жизни, - служение рыцарству, книги и науки; казалось бы, я достиг всего, о чём можно только мечтать - уважения и богатства; однако странное беспокойство всё более овладевало мною.
   Я боялся себе признаться, отчего это происходит, но рано или поздно я должен был задуматься о причинах своего душевного томления, а задумавшись, осознал, что Иерусалим, со всеми его красотами и святынями, чужой город для меня. Когда я расставался с моими друзьями, один из них сказал: "Я соскучился по родным местам, мне надоела жара и безводные пустыни. Я хочу увидеть наши зеленые поля, пышные леса, широкие реки и бескрайние озера". Тогда я не ощущал в себе этой тоски по родине, но пришла пора, когда она сделалась неодолимой.
   Иерусалимское королевство стало казаться мне привалом на моём пути, а не конечной целью. Я будто бы отдыхал, набирался сил и готовился к дальнейшему походу. И вот, наступил момент, когда раздался сигнал к выступлению и надо было отправляться в дорогу.
  

Часть 11. Об уставе рыцарского братства. Возвращение в родовой замок. О гномах и домовых. Отношения с крестьянами и право первой ночи. Удивление соседей

   - Я вернулся в Пикардию, оставив значительные средства нашему братству в Иерусалиме. Я оставил братьям-рыцарям и большую часть своего снаряжения, и прекрасных верховых лошадей, поскольку во всём этом была нехватка в Святой Земле, - мессир Робер плеснул вина в свой стакан и отпил пару глотков. - Не подумайте, что я навсегда покинул ряды нашей госпитальной общины: нет, такой поступок был бы бесчестным и низким, ведь я по доброй воле присоединился к ней! Однако жесткого устава у нас не было, почему и дозволялись некоторые вольности.
   - А вы знаете нынешний Устав Странноприимного братства рыцарей Святого Иоанна? - спросил монах.
   - А как же! Меня не забыли: когда я уже жил в своём замке на родине, ко мне приехал посланец от нашего братства. Мы обсудили с ним кое-какие важные вопросы и он открыл мне некоторые секреты, которые я не знал, - в том числе, речь шла о нашем новом Уставе, - сказал Робер. - Могу зачитать вам его основные положения, если вы того желаете, я их затвердил наизусть: "Каждый брат должен свято хранить три обета: обет целомудрия, послушания и добровольной нищеты без собственного стяжания. Надлежит братьям твердо стоять за веру христианскую, придерживаться всегда справедливости; когда произойдет война между двумя христианскими государями, да не прилепляются ни к одной стороне, но всевозможно да стараются о прекращении раздора и об утверждении между ними согласия и мира.
   Следует каждому брату помогать обиженным, защищать и освобождать угнетенных, печься о вдовах и сиротах. Священнослужению и богопочитанию все братья ревностно прилежат и сто пятьдесят крат ежедневно да чтут молитву Господню; в определенные времена да постятся; ежегодно три раза да причащаются Святым Тайнам, то есть всегда в три торжественнейших праздника - Рождества Христова, Пасхи и Пятидесятницы. В известные времена благоговейные крестные ходы да учреждают, и в оных о мире христиан и постоянном согласии да призывают Бога".
   Есть в Уставе положения о новых членах братства, которыми не могут быть рожденные от язычников, иудеев, сарацинов и сих подобных. И самое для меня, грешного, главное, - если кто учинил человекоубийство или обязан супружеством, в братство не приемлется; а кто, вступив в него, подобное учинит, из братства исторгается. Увы, мне, святой отец, - это последнее правило мною было нарушено, так что теперь я изгнанник и отверженный!
   - Вы изгнаны из братства рыцарей Святого Иоанна?! - Фредегариус не смог сдержать изумленного возгласа.
   - Я сам себя изгнал, но об этом далее, - с тяжелым вздохом ответил мессир Робер. - Итак, я вернулся в Пикардию. Никого из моих родных уже не осталось в живых; наш замок был заброшен, а земли запустели. Перед памятью своих предков я обязан был восстановить прежний порядок и добиться процветания родового поместья. Поселившись там, я с упорством и терпением принялся за дело, - благо, привезенных из Иерусалима денег вполне хватило на покрытие расходов.
   Замок, построенный моим дедом, и в лучшие времена не отличался великолепием. Он был похож на этот, в котором мы сейчас с вами находимся, - Робер сделал широкий жест рукой, как бы приглашая оглядеть свои владения, - но смотрелся куда скромнее. В нём стояла двухэтажная деревянная башня, в верхнем этаже которой жила наша семья, а в нижнем - слуги. Внутри нашего, господского, помещения была низкая сводчатая общая зала; единственный очаг помещался в её центре, а дым из очага уходил через отверстие, проделанное в крыше. К ночи слуги присыпали золой тлеющие угли, чтобы сохранить тепло в зале.
   Кровати были устроены на высоких деревянных приступках в маленьких тесных боковых помещениях с задергивающимися занавесками, которые предохраняли от ночного холода и сквозняков. Во время трапезы члены нашей семьи и гости, если таковые приезжали к нам, - что при моей матушке было большой редкостью, так как она не отличалась гостеприимством, - сидели на скамьях или просто на грубо обтесанных чурбанах. Столы каждый раз устраивали заново - на козлы накладывались щиты из сколоченных досок, которые по окончании трапезы убирали в чуланы.
   Гордостью обстановки было парадное седалище, привезенное моим дедом из похода в Италию. Оно представляло собою дубовое кресло из балясин, с высокой спинкой, локотниками и перекладинами, соединяющими ножки для прочности. Кроме этого кресла в зале были выставлены напоказ многочисленные сундуки, расписанные цветами и узорами; в этих сундуках хранилась одежда и домашняя утварь, а их количество свидетельствовало о нашем достатке.
   Снаружи замок был обнесён земляным валом с палисадом и рвом; земля между хозяйственными постройками на внутреннем дворе была утрамбована и засыпана соломой. Повсюду свободно ходили куры, а часто сюда же выпускали и свиней, которые лежали, где им вздумается.
   Вернувшись с Востока, я решил перестроить родовое гнездо, сделать его просторнее и удобнее, но главное придать ему роскошь, которая была присуща дворцам восточных синьоров. Вместо одной башни были возведены три: одна высокая со сторожевой вышкой, а две другие пониже, подле первой. Все башни соединялись верхними переходами, - а выложены были из каменных блоков, отшлифованных так тщательно, что они сияли на солнце, подобно зеркалам.
   Стены поддерживались вертикальными опорами с особыми арками, - что позволило увеличить число оконных проёмов, которые каменщики украсили пилястрами, по два у каждого окна, сверху увенчав их полукруглыми кокошниками. В нашем старом замке окна ничем не были закрыты, - лишь зимой, в холода, на них навешивали коврики из перевязанной соломы, - но теперь я распорядился вставить свинцовые рамы со слюдой. Это было безумно дорого, однако я мог себе позволить такое мотовство, хотя оно и вызвало осуждение соседей.
   Мне говорили, что мои новшества снижают обороноспособность замка, но это было неправдой. Внизу башни расширялись в своём сечении и могли выдержать удары самых больших камней, пущенных катапультой, а также устоять перед таранами, если бы врагам удалось ворваться в замок. Попасть же в окна было почти невозможно, так как они были, во-первых, слишком узкими, а во-вторых, находились на достаточной высоте над землёй.
   Замечу, что и крепостные стены строились в соответствии с новейшими достижениями фортификации, с учётом всего лучшего в этой области военной науки на Востоке. Скажу, не хвастаясь, что мой замок был способен выдержать штурм даже намного превосходящих сил противника, - если бы вдруг нашёлся такой противник. Что же касается моей дружины, то людей у меня хватало: в нашем небогатом крае молодежь из дворянского сословия охотно шла служить ко мне, - пусть я не мог дать им земельных владений, зато исправно платил жалование... Да, мне не приходилось опасаться за свою жизнь, - усмехнулся Робер, - однако должен признаться, что на первых порах меня часто мучили страшные сны; я просыпался и вскакивал посреди ночи... А у вас, святой отец, бывают ночные кошмары?
   - Кошмары? - встрепенулся монах. - Иногда бывают. Но почему вы спрашиваете?
   - Мне всегда было интересно, что такое сон, - сказал Робер, внезапно зевнув и засмеявшись. - Едва ли не половину своей краткой земной жизни мы проводим во сне, - продолжал он, - не может же быть, что это время тратится впустую! Это было бы слишком несправедливо по отношению к нам; не верю, что Господь не заложил особый смысл в наши сновидения. Всем известно о вещих снах, в которых мы видим своё будущее; понятно значение приятных снов, служащих нам утехой и развлечением - но для чего нам снятся кошмары? Что это - наказание за греховные дела и помыслы или предупреждение о грядущей каре? А, может быть, ночью, в пору призраков и нечистой силы, нас одолевают демоны, терзая нашу душу?
   Я склоняюсь к последнему мнению. Ведь из многих спален по ночам раздаются душераздирающие вопли; мучимые кошмарами люди вскакивают, покрытые потом и сотрясаемые дрожью, с широко открытыми глазами и с сердцем, готовым выскочить из груди. Такой человек не осознает, где он находится, и поговорить с ним бывает трудно. Тяжело засыпает он, - а утром вновь делается нормальным, но не помнит ничего из ночного ужаса. Особенно тяжко приходится детям, демонам очень хочется заполучить чистые невинные души. Бывает, что несчастный ребёнок даже умирает во сне, потому что его маленькое сердечко не может выдержать запредельного страха ночного сновидения.
   Так я это трактую, но остаётся всё же неясным, почему Господь отдаёт нас в мерзкие лапы демонов по ночам? Впрочем, возможно это испытание, через которое мы должны постоянно проходить для очищения души, - однако почему страдают дети? Единственное объяснение, что это тоже испытание для них и подготовка к взрослой жизни. Она жестока и груба, в ней трудно выжить неженкам, вскрикивающим от малейшей боли, - как телесной, так и душевной. Может быть, ночные кошмары необходимы для воспитания детской души, также как порка необходима для детского тела, чтобы приучить его к боли? А самых слабых детей, неспособных к дальнейшей жизни, Бог просто забирает к себе, в Царствие Небесное, где нет страданий, где дети всегда веселы и радостны. Как вы считаете, отец Фредегариус, я прав?
   - Возможно, - пробормотал монах, не записывающий ничего из этих речей Робера.
   - Возможно, - кивнул Робер. - Кроме ночных кошмаров меня донимали в моем замке гномы и домовые. Я говорил вам, что в наших краях случались чудесные вещи и жило множество необыкновенных созданий. Феи, эльфы, гномы, домовые, - а в недалёком прошлом и драконы, - густо населяли наши места и являлись спутниками нашей жизни. Феи и эльфы были добры к нам, хотя и капризны, но что касается гномов и домовых, то от них можно было ожидать как добра, так и зла. Так, по слухам, существовала порода гномов, которые промышляли похищением новорожденных детей, вместо которых они подкладывали в колыбели своих уродцев, мучавших всех окружающих несносным криком, злостью и капризами.
   Вот что якобы случилось с одной из наших женщин. У неё гномы унесли ребенка; по крайней мере, она не могла иначе объяснить себе то, что её здоровый, краснощекий малютка в одну ночь побледнел, похудел, изменился в лице и в характере: прежде тихий и ласковый, он теперь постоянно плакал, кричал и капризничал.
   Бедная мать стала просить помощи у опытных людей. Одни советовали ей выбросить ребенка в глубокий снег, другие - схватить его за нос калеными щипцами, третьи - оставить на ночь при большой дороге, чтобы тем возбудить в гномах сострадание к их собрату, а, следовательно, и принудить к возвращению настоящего малютки.
   Мать не могла согласиться с ними, потому что её тревожила мысль: "А что если это не подкидыш, а действительно мой ребенок, только испорченный чьим-нибудь дурным глазом?".
   Наконец, одна старушка над ней сжалилась и сказала:
   - Прежде всего, нужно узнать наверное, подкидыш ли это или нет. А чтобы это узнать, возьми ты полдесятка яиц, разбей их скорлупу на половинки, положи перед ребенком на очаг и налей в них воды. Что из этого выйдет, сама увидишь. Только смотри, приготовь заранее каленые щипцы, чтобы хорошенько пугнуть гнома, если ребенок окажется подкидышем.
   Мать приняла совет старухи и, вернувшись домой, положила в печь щипцы калиться, а сама стала разбивать яйца перед очагом. Увидев это, ребенок вдруг приподнялся, смолк и стал внимательно глядеть на мать.
   Когда же она разложила на очаге яичные скорлупки и налила их водой, ребенок вдруг обратился к ней и сказал:
   - Что это ты, мать, делаешь?
   Мать невольно вздрогнула, услышав это, но отвечала как можно равнодушнее:
   - Ты, я думаю, сам видишь, что я делаю: воду кипячу.
   - Как? -- продолжал мнимый ребенок с возрастающим удивлением. - В яичных скорлупах кипятишь воду?
   - Ну, да, - отвечала мать, заглядывая в печь, чтобы видеть, готовы ли щипцы.
   - Да помилуй, - закричал гномик, всплеснув руками, - я вот уже тысячу пятьсот лет живу на свете, а никогда ничего подобного не видывал!
   Тут женщина выхватила из печки раскалившиеся докрасна щипцы и с яростью бросилась на подкидыша, но тот быстро выскочил из колыбели, прыгнул к печке и вылетел в трубу. А в постельке, на месте безобразного гнома, лежал её драгоценный малютка, подложив одну ручонку под голову, а другую крепко прижимая к своей груди, которая слегка подымалась легким и мерным дыханием. Кто передаст радость матери?..
   - Да, так рассказывали у нас эту историю, но она вызывает у меня большие сомнения, - покачал головой Робер. - Гномы не настолько малы, чтобы их можно было принять за детей, и все они бородатые: даже у их женщин растут бороды, но из вечного женского стремления к красоте гномессы ежедневно бреются, оставляя на щеках лишь бакенбарды. Так можно ли поверить, спрашиваю я вас, что мать не заметила, как у её дитяти в одну ночь появилась борода?
   Я сторонник точных и проверенных знаний, которые свидетельствуют о том, что гномы живут обычно в горах, славятся кузнецким мастерством, боевым искусством и сильны в магии. В целом, это добрый и трудовой народ, но они сильно пострадали от людской алчности, потому людей недолюбливают. Они прячутся в глубоких горных пещерах, там построены ими подземные города и дворцы. Иногда они выходят на поверхность, а если встретят в горах человека - пугают его громким криком.
   За сокровищами гномов охотятся драконы, и гномы поэтому находятся с ними в постоянной войне. Говорят, что те драконы, что выползали раньше на поверхность земли, как раз и спасались от гномов, - но от судьбы не уйдёшь. Убежав от подземных жителей, драконы гибли от рук рыцарей: по-моему, я уже рассказывал, что в нашей местности последнюю гадину истребили за двести лет до моего рождения.
   В своих подземельях гномы воюют и с другими чудовищами - гримтурсами. Гримтурсы не такие большие, как драконы, хотя превосходят по размерам лошадь, а прячутся обычно в глубоких расщелинах скал или роют себе норы в земле. Гримтурсы похожи на громадных пиявок, однако имеют ядовитые жвалы, нечто вроде челюстей сколопендры, и также быстры и опасны, как эти мерзкие твари. Размножаются они, подобно муравьям, откладывая сотни яиц, которые высиживает их матка, - вот та уже близка по величине к дракону. Гримтурсы охраняют её день и ночь, и горе тому живому существу, что приблизится к кладке!
   Гномы уничтожают гримтурсов всеми доступными способами, но этих тварей так много, что до окончательной победы пока далеко.
   Признаться, самих гномов мне не доводилось видеть; их присутствие в моем замке выдавали всякие косвенные признаки - постоянно пропадал шанцевый инструмент, исчезали свечи и просто напасть какая-то была с обувью! Башмаки у моих слуг исчезали постоянно, так что я не успевал заказывать новые у местного башмачника. Всё это - инструмент, свечи и башмаки, - конечно же, было востребовано гномами и похищалось ими по необходимости.
   А вот домового я видел собственными глазами. Он поселился в замке при моём деде, привезённый в старом сапоге из прежнего скромного жилища, где раньше обитало наше семейство. К моему деду домовой был очень привязан, - перед тем, как деду умереть, он выл, стучал посудой и хлопал дверьми, показывая, как трудно ему расставаться со старым хозяином.
   Ещё домовой любил лошадей, особенно пегой масти. Он холил их, заплетал гриву и хвост, давал корм, отчего лошади добрели. К вороной же масти домовой почему-то относился плохо; когда в нашу конюшню привели вороного жеребца, то грива и хвост этого коня были вечно спутаны, ясли ломались, корм просыпался на землю. Жеребец был беспокоен и худел, - в конце концов, пришлось его продать.
   К моей матери, которая была хозяйкой старого замка при постоянно отсутствующем муже, домовой сначала не испытывал тёплых чувств, - может быть, считал для себя зазорным подчиняться женщине. В знак протеста он раскидывал домашнюю утварь и даже пытался как-то поджечь чулан. Однако моя матушка отличалась твёрдым характером и быстро приучила домового к порядку. Она взяла плеть с железным наконечником и обошла все помещения в замке, стегая стены, пол, скамьи, кровати и сундуки, при этом приговаривая властным и сильным голосом:
  
   Знай своё место, знай своё место.
   Ты домовой должен дом стеречь, хозяйство беречь,
   Да хозяйке угождать, а не воевать,
   Знай своё место, знай своё место.
  
   Домовому пришлось смириться. Единственное, что он себе позволял потом, это навалиться ночью на кого-нибудь из спящих и сдавить его, так что в это время нельзя было пошевелиться. Впрочем, на вопрос, к худу или к добру подобное знамение, домовой всегда отвечал мрачным голосом "да" или "нет". Вот так-то и я его увидел, когда он на меня навалился во сне, и услышал, как он сказал "да", - что меня опечалило, поскольку первое, о чём я подумал, было плохое... Увы, его пророчество сбылось, - вздохнул Робер и затем спросил монаха. - А как вы полагаете, отец Фредегариус, домовые - это представители нечистой силы, или просто один из видов духов, которых так много на свете?
   - Когда Господь изгнал с неба Люцифера и его сподвижников, те прямиком отправлялись в ад, - принялся объяснять монах. - Кто сильно был отягощён грехом, попадали в самый центр Преисподней, кто менее - ближе к поверхности земли. Что же касается появления домовых, то отцы церкви сообщают нам о неких "духах", которые раскаялись в своих грехах перед изгнанием из рая, но так и не были прощены. Домовые не боятся икон, святых мощей и реликвий, но они им в тягость, ибо постоянно напоминают о наказании - жить вместе с человеком и помогать ему; прощение наступает в том случае, если домовой на протяжении семидесяти лет всячески помогал хозяину жилища. Тогда домовой, - вернее, дух, которого мы зовём домовым, - получает возможность попасть в Царствие Божие. Но тёмная сторона души домового мешает ему быть в течение целых семидесяти лет помощником человека, поэтому домовые живут с людьми гораздо дольше.
   - Вот оно что! - протянул мессир Роббер. - Ну, теперь мне ясно, как божий день, почему домовой жил с нами, - то помогая, то, напротив, принося вред. Однако пользы от него было, всё-таки, больше, поэтому, переселяясь в замок, построенный мною, я забрал домового с собой. Вам, безусловно, известно, как это делается. Надо выйти в полнолуние на улицу, имея с собой привязанный на верёвочку левый башмак. Ни в коем случае нельзя оглядываться; как только почувствуете тяжесть, это означает, что домовой согласился жить с вами, то есть залез в ваш башмак и готов отправиться в новое жилище.

***

   Со временем я обжился в новом замке, - продолжал Робер, - и он перестал казаться мне чужим. Я приступил к исполнению своих обязанностей синьора. Служившие у меня молодые дворяне составляли мою дружину, с ними у меня не было трудностей. Хуже обстояло дело с моими крестьянами. Они требовали от меня так много, постоянно в противоречии с самими собой, что мне пришлось бы разделиться надвое, натрое или даже на четыре части, чтобы угодить им.
   К примеру, они хотели жить в полном довольстве, но при этом трудиться как можно меньше. Если я заставлял их работать в полную силу, они ворчали и называли меня бессердечным; но стоило мне ослабить вожжи, как начинались жалобы на то, что скоро всё у нас пойдет прахом и закончится полной нищетой. Найти же золотую середину было невозможно, ибо всегда находился кто-нибудь недовольный либо работой, либо отдыхом. Точно так же было у нас с наказаниями: волей-неволей мне приходилось наказывать лентяев, пьяниц, буянов и воров, - и это вызывало обвинения в жестокости. Но едва я смягчал наказания или реже применял их, тут же слышались стоны, что от лиходеев житья не стало, я отдал добрых людей им на растерзание.
   Видя во мне своего заступника и покровителя, крестьяне полагали, что имеют полное право обращаться ко мне с любыми просьбами, которые нередко бывали так настойчивы, что больше походили на приказания. Невозможно сосчитать, как много всего я давал в долг, невозможно перечислить, какую различного рода помощь оказывал, - но моим добрым крестьянам всего этого было мало; причём, они были так хитры, что в большинстве случаев нельзя было определить, действительно ли их привела ко мне нужда или они просто хотят поживиться на дармовщину. Некоторые семьи были должниками из поколения в поколение и это воспринималось как нерушимый обычай; правда, они готовы были в любой момент прийти мне на помощь и даже положить голову за своего господина, - чего же ещё мне нужно? Они мои верные слуги и я должен быть этим доволен.
   Сущим кошмаром для меня было вершить суд и разбирать крестьянские тяжбы: взаимные упреки, крики, а порой и драки неизменно сопутствовали судебному процессу, - сколько бы я не грозил страшными карами его участникам, сколько не призывал их к порядку, всё было, как об стенку горох, и помогало только на короткое время. О справедливости на суде нечего было и мечтать: попробуйте отделить правду ото лжи, если они так сильно перемешаны, что одно становится продолжением другого. Какое бы решение я не принимал, всё равно оно не было до конца правильным; о том, что мои приговоры вызывали обиду и раздражение - иной раз у выигравшей стороны больше, чем у проигравшей - я и не говорю.
   Отдельно надо рассказать о ius primae noctis... Вам известно, что это означает, святой отец?
   - Да, - отвечал монах, встрепенувшись, - Право господина провести первую ночь с новобрачной, если она его крестьянка или вышла замуж за его крестьянина. Священное древнее право, подтвержденное законами. Но надо ли останавливаться на этом, мессир?
   - Отчего же? - возразил Робер. - На исповеди нужно говорить обо всём, ничего не утаивая. Должен заметить, что вы исключительно целомудренный исповедник, мне чаще попадались иные, очень охочие до щекотливых подробностей. О, не подумайте, что я издеваюсь над вами, - напротив, мне нравится ваша душевная чистота! Не беспокойтесь, в моём рассказе не будет решительно ничего, что вас оскорбит.
   Да, ius primae noctis - древнее и священное право. Так его воспринимал мой добрый народец, но мне, принявшему устав нашего рыцарского братства, плотские утехи были воспрещены. Однако напрасно я пытался объяснить это моим крестьянам: они никак не могли взять в толк, почему я, их господин, мужчина зрелого возраста и на вид вполне здоровый, отказываюсь провести первую ночь с девушками, принадлежащими мне по праву. Мои слова о данном обете воздержания никого не убедили; селяне заподозрили, что у меня есть какой-то недостаток по мужской части. Прислуга в замке была подвергнута самым хитроумным и тщательным расспросам, - а поскольку слуги ужасно любят сообщать даже малознакомым людям всё о своих хозяевах, - то вскоре эти подозрения были развеяны.
   Тогда крестьяне оскорбились: они решили, что я пренебрегаю их дочерьми. Пошли слухи, что на Востоке я познал с тамошними красавицами такие наслаждения, после которых меня не может прельстить ночь любви с простыми сельскими девушками.
   Отношение ко мне стало заметно прохладнее. Мое родство с народом было нарушено, - в прямом смысле слова, - как теперь он мог называть меня своим отцом?
   Мессир Робер тряхнул кувшин с вином и вылил последние капли в свой стакан. Осушив его, он посмотрел в окно и сказал:
   - Ночь на исходе, близится утро, - что же, моя исповедь тоже подходит к концу. Вам недолго осталось страдать, отец Фредегариус, но напоследок я расскажу вам о самом страшном моём поступке.
   - Я вижу, это сильно тревожит вас, мессир, - заметил монах. - Но не волнуйтесь так, - что бы это ни было, милость Божья безгранична, а я тем более не стану осуждать вас. "Не судите, да не судимы будете", - завещал нам Спаситель.
   - Благодарствуйте, - с поклоном ответил Робер. - Вы поистине посланы мне Небом, никому не удалось бы утешить меня лучшим образом. Итак, я приступаю...
   В основном закончив строительство и кое-как разобравшись с крестьянами, я повёл сытую, довольную и, можно сказать, роскошную жизнь. В непросохших от сырости стенах моего нового жилища я с большим размахом устроил первый пир для соседей. Желая поразить их, я нанял с десяток поваров в помощь моим собственным; два десятка музыкантов весь вечер забавляли нас чудесной игрой, которую не услышишь и в королевском дворце; три десятка шутов, жонглеров и акробатов выделывали такие штуки, что у моих гостей сводило живот от смеха.
   Большое впечатление произвели различные хитроумные приспособления и смелые новшества, которыми был заполнен мой замок. В парадной зале, например, под плитами пола имелись трубы, по которым подогретый воздух подавался сюда из нижних помещений, в результате чего здесь всегда было тепло и сухо. Эту идею я позаимствовал из устройства восточных бань и вызвал жгучую зависть соседей; правда, сама мыльня, которая тоже была построена в моём замке, им не понравилась. Подобно многим нашим людям, не видевшим Востока с его благами и удобствами для тела, мои соседи думали, что прекрасно можно прожить без омовений, - более того, они считали их греховными.
   Впрочем, я уже касался этой темы и не буду повторяться, но отмечу, что неприятие чужих обычаев доходило у нас до абсурда: так, например, настоящее возмущение вызвали вилки, которые были выданы каждому гостю для того чтобы брать куски мяса и прочую снедь не руками, а этими простыми и удобными в обращении предметами. "Разве мы инородцы? - было высказано мне общее мнение. - Для чего нам ковыряться в еде этими штуками, похожими на вилы, которыми черти мучают грешников в аду? Наши христианские руки, без сомнения, лучше, чем эти дьявольские вещицы, завезенные из басурманских стран". А кто-то отчётливо прошептал: "Я видел подобное в домах терпимости в Венеции. Серебряными вилками там пользуются куртизанки, а кроме них ещё и содомиты. Они узнают друг друга как раз по этим вилкам". За столом раздался приглушенный мужской смех, а дамы засмущались и прикрыли лица рукавами. Я приказал слугам убрать вилки, подумав, что даже хорошие, но чуждые нам порядки надо вводить с большой осторожностью.
   О слюдяных окнах я уже говорил: они не считались грехом, но были в представлении моих гостей безумным мотовством, - таким же, как мраморные фризы с растительным орнаментом на колоннах и под потолком во всех комнатах главной башни. Зато очень понравился гостям, - в первую очередь, дамам, - внутренний дворик замка с его зелеными насаждениями, кустами цветов, а посреди этого - с большой беседкой из розового песчаника, у основания которой бежал по гранитным ступенькам чистейший ручей с прохладной водой. Однако людям с практическим складом ума было всё же не ясно, зачем столько места используется впустую? Не лучше ли было бы устроить на этом дворе птичник или свинарник, или хлев? Или поставить сарай для всякой утвари, или, может быть, соорудить тут кузницу, от которой, что ни говори, куда больше пользы, чем от цветочков и кустиков?..
   Да, мой преобразившийся родовой замок произвёл впечатление! По всей округе судили-рядили о несметных богатствах, привезенных мною с Востока; в то же время подвергали сомнению мою преданность христианской вере. И то, и другое было неправдой: перестройка замка истощила почти все мои средства, а крестьяне грозили окончательно разорить меня, - Робер коротко хохотнул. - Что же касается веры, то те, кто шептались о её недостатке у меня, сами не проливали за неё кровь, как я, и не подвергали себя опасностям.
   Особой статьей разговоров была моя холостая жизнь. Мне уже перевалило за тридцать; ещё пятнадцать-двадцать лет и пора отправляться в мир иной, а между тем, я не обзавелся женой и потомством, - как такое возможно, спрашивали мои добрые соседи? Они, конечно же, знали о моём отказе от права первой ночи, и это тоже настораживало их. Могли ли они всерьез принять заверения об обете безбрачия, данном мною? Если уж моих крестьян не убедило подобное объяснение, могло ли оно показаться убедительным людям, которые были не так наивны и просты в своей вере, как народ?
   С одной стороны, меня втихомолку обвиняли в колдовстве и знакомстве с нечистой силой, - при случае мне охотно пересказывали эти вздорные обвинения. С другой стороны, мне старались представить разных девиц, а равно и вдовушек, что жили в наших местах. Недели не проходило, чтобы ко мне ни приехал какой-нибудь благородный отец семейства или почтенный родственник свой сестры, племянницы или даже тётушки и не начал расхваливать достоинства юной, а то и вовсе не юной дамы.
   Меня это навязчивое сватовство то смешило, то раздражало, - но что мне было делать? Не закрывать же перед этими самозваными сватами ворота замка? Про себя я был уверен, что не поддамся на уловки моих заботливых соседей, - ах, если бы мы знали, как слабы перед судьбой и как легко она распоряжается нами!
  

Часть 12. Женитьба, борьба с дьяволом и коварство любви. Страшный грех. Последняя воля

  
  
   Мессир Робер потряс пустой кувшин, напрасно ожидая, что из него выльется хотя бы немного вина, тяжко перевёл дух и сказал:
   - Вино часто заканчивается в самый неподходящий момент. Ну да ладно, попробуем обойтись без него...
   Вот так вот - славным синьором, радушным хозяином, хорошим соседом, милосердным христианином, защитником слабых я намеревался дожить свой век. И что мне помешало бы, спрашивается? Пожалуй, единственная опасность, которая подстерегала меня, было разорение от непомерных расходов, но опять-таки разорение до известной степени, не до крайности, - и я никого не удивил бы этим: большинство наших дворян жило не богато.
   Однако на моём мирном пути уже была поставлена ловушка: злой рок использовал женщину, чтобы завлечь меня туда, - согласитесь, способ не новый, но проверенный. Мы с вами толковали, святой отец, где-то в начале нашего длинного разговора, о божественной и дьявольской природе женщины. Я отстаивал точку зрения, что божественной сущности в женщине всё же больше. Вы помните?
   - Да, помню, - кивнул Фредегариус, с участием глядя на Робера.
   - Я и теперь не отрекусь от своих слов; добавлю лишь, что не всегда мужчине удаётся, даже если он того очень хочет, справиться с дьяволом в борьбе за женщину, - проговорил мессир обеРоберРобер с горькой убежденностью. - Послушайте же, как у меня это не получилось...
   В ранней юности, волей обстоятельств отлученный от общества, я завидовал шумным компаниям, выезжавшим повеселиться на мягкие зеленые луга, что раскинулись среди наших дремучих лесов. Я мечтал тогда присоединиться к этим блестящим молодым людям и девицам, вести себя, как они, смеяться, шутить, петь и танцевать под незатейливую мелодию, которую выводила пара трактирных музыкантов на своих видавших виды лютне и гобое. Ныне я мог сам устраивать такие выезды, однако в глазах молодёжи я был уже стариком, ведь мне шёл четвёртый десяток Они и относились ко мне как к милому старику, с которым благодаря его щедрости можно было хорошо провести время, но который, разумеется, не годился для невинных забав, - и, уж конечно, не годился для любви.
   Ну, что же, я относился к этому с пониманием и, в свою очередь, смотрел на своих молодых спутников снисходительно, как старый матерый волк смотрит на игры молодых волчат: они служили мне утешением в моей одинокой жизни. Я помыслить не мог об ухаживаниях за девицами, - куда было мне, израненному телесно и душевно, начинать любовные интриги. Брак для меня был невозможен, а волочиться за девушками без серьёзных намерений мне было бы смешно, да и не по чину. Обычно на наших прогулках я занимал место среди дядюшек и тётушек, приставленных для надзора за молодыми людьми: мы вели длинные беседы на ничего не значащие темы, просто чтобы почесать языки. Молодёжь из вежливости слушала нас вначале, но скоро принималась за свои развлечения и редко кто подходил к нам потом, до самого возвращения домой.
   Но однажды появилась девушка, которая не интересовалась забавами молодых, - напрасно юные кавалеры зазывали её разделить их веселье. Она всегда приезжала в сопровождении своей тётки, молодящейся женщины неопределённых лет, и сидела возле неё, занимаясь вышиванием. С прелестной улыбкой на лице она внимала нашей болтовне и, казалось, совсем не скучала с нами.
   Её звали Бланш, она была бедной дворяночкой, - подобно моей незабвенной чистой Абелии, - и это обстоятельство тронуло моё сердце. Правда, внешне Бланш не походила на Абелию: Бланш была розовощекой блондинкой, однако без той приторности, что была присуща Ребекке. Телосложение Бланш было прямо-таки идеальным, - вы помните, я вам зачитывал по памяти, каким оно должно быть у дамы согласно требованиям куртуазной науки: "Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Плечи должны быть широкими. На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза... Самые красивые ноги - это длинные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не суховатой ступней".
   Всё это будто бы писалось с Бланш, но признаюсь, что больше, чем её внешность, меня привлекло внимание этой девушки к моим рассказам. В своё время я поймал в такую же ловушку мою несчастную Абелию, теперь попался сам. Ситуация повторилась с точностью до наоборот, - ловец превратился в жертву, только с более тяжёлыми последствиями. Но не буду опережать события...
   Через несколько встреч я почувствовал, что привык к Бланш и мне не хватает её. Что за напасть, думал я, мыслимое ли дело - так привязаться к молодой девице! Зачем, для чего?.. Нет, с этим надо заканчивать... Увы, было слишком поздно! В полной мере я ощутил, что любовь овладела мною, когда был лишен возможности видеться с Бланш. Она не откликнулась на моё очередное приглашение, после - ещё раз; поездки в привычной компании вдруг потеряли для меня былую привлекательность. Зато когда Бланш, наконец, вновь появилась, я был счастлив - да, да, счастлив, чего скрывать!
   Я теперь только делал вид, что устраиваю эти выезды для всех, а старался лишь для неё; я делал вид, что рассказываю свои истории для тётушек и дядюшек, но рассказывал для одной Бланш; я с досадой отвечал на их вопросы и с радостью на вопросы моей любимой. Да, моей любимой, - я так называл про себя Бланш, и это было правдой! Какое безумие, какая отрада!..
   На беду, началась зима, и наши поездки закончились. Зима - скучное время в сельской глуши; надо обладать живым воображением и иметь какие-нибудь занятия по душе, чтобы не впасть в тоску. Предыдущие зимы я проводил в строительной лихорадке и чтении книг, сейчас мне всё опостылело: мрачный и раздражённый я скитался по замку, невпопад отвечая слугам. Они решили, что я болен, да так оно и было, потому что любовь и есть болезнь, - сильнейшая болезнь, от которой нет лекарств и которая может пройти только сама собой, - а может и убить больного!
   Для того чтобы увидеться с Бланш, мне нужно было всего лишь доехать до её поместья, где меня, конечно, приняли бы с почётом, как дорогого гостя. Однако, что для меня была всего одна встреча с моей любимой, когда я хотел быть с ней постоянно, днём и ночью! Впрочем, и это было возможно - надо было сделать предложение руки и сердца, которое, по всей вероятности, было бы принято. Вот в этой-то возможности и состоял главный вопрос, мучавший меня. На одной чаше весов находились чувство долга, рыцарская честь, служение Богу; на другой - простое человеческое желание жить с любимой женщиной, взять её в супруги. Вам, святой отец, должно быть, непонятны мои терзания?
   - Отчего же? - возразил монах. - Обет безбрачия - это великое испытание. Мне случалось исповедовать братьев, сгоравших от любви и готовых расстричься, лишь бы соединиться со своими возлюбленными. А они, эти возлюбленные, часто не были им помощницами, не укрепляли их в вере и даже выказывали желание выйти за них замуж, если те сложат с себя духовный сан. Женщины слабы, мессир, и самая большая их слабость, как вы справедливо изволили заметить, - любовь.
   - Но и мужчины слабы перед ней! - вскричал Робер. - Разве вся моя жизнь не доказывает это? Пасть жертвой любви в преклонном возрасте, на четвёртом десятке лет, будучи членом рыцарского братства, закаленным в боях воином, пройдя великие испытания в походе на Святую землю, являясь почтенным синьором, книгочеем и алхимиком, - не смешно ли? А вы говорите, женщины слабы перед любовью! Что с них взять, если даже такие, как я, не могут устоять перед любовными чарами?
   Надо ли вам рассказывать, чем закончились мои мучительные размышления? Я нашел для себя спасительную лазейку: ведь я не присягал нашему рыцарскому братству по новому Уставу, подумалось мне, а в старом ни единого слова не было сказано о безбрачии, - стало быть, я не связан никакими обязательствами и могу жениться на Бланш. Понятно, что такая трактовка шла от лукавого: да я не присягал по новому Уставу, не клялся соблюдать обет безбрачия, но я знал об этом Уставе. Помните: "Кто, вступив в рыцарское братство, подобное учинит (то есть женится), из братства исторгается". Сказано чётко и ясно, однако я уверял себя, что это относится лишь к тем, кто вошёл в братство уже после того, как был утверждён новый Устав; на тех же, кто вошёл, когда он ещё не был принят, сие правило не распространяется, - как не распространяются и некоторые другие, обозначенные в новом Уставе требования. Например, там говорится об обете добровольной нищеты, но я же не соблюдаю его, - а не соблюдаю потому, что был принят в братство, когда этот обет ещё не был обязательным. Следовательно, обет безбрачия тоже не обязателен для меня... Эх, святой отец, умствование до добра не доводит! - покачал головой Робер. - Я имею в виду не глубокое размышление, а именно умствование: спекуляцию идеями, игру слов и подмену понятий. Это всего лишь пустота, за этим ничего нет. Недаром, все великие святые были просты и бесхитростны, как дети. Быть, как дети, нас учил Спаситель, не так ли?
   - Так, - кивнул монах.
   - Вот и меня умствование не довело до добра. Оно не дало мне жениться в молодости, зато заставило это сделать на закате жизни, - невесело усмехнулся Робер. - Прямым результатом моего глупого умствования стало то, что я, все-таки, поехал к Бланш с предложением руки и сердца. Её тётка была в восторге, хотя и старалась изобразить крайнее изумление; нарушив приличия, она оставила меня со своей племянницей наедине. Бланш была смущена, но не сильно. Я повторил своё предложение и спросил её:
   - Любите ли вы меня?
   - Да, - отвечала она.
   - Давно? - продолжал я допытываться.
   - С первой нашей встречи.
   Было ли это правдой? Мне хочется верить, что да. Возможно, чувство, которое Бланш питала ко мне, являлось не любовью, а влюблённостью, столь свойственной молодым девицам; возможно, Бланш и её тетка строили свои планы относительно меня, но мне хочется всё же верить, что расчёт уступил здесь место чувствам, - во всяком случае, Бланш не была расчётливой интриганкой.

***

   Вопрос о свадьбе был улажен в один миг: приданного я не просил, - да, собственно, и просить было нечего, - а на содержание жены не поскупился; кое-что перепало и её тётушке.
   Сразу после Рождества нас обвенчали в городском кафедральном соборе. Это событие привлекло всю нашу провинциальную знать. Дамы извлекли из сундуков бабушкины уборы и надели все имеющиеся фамильные драгоценности; мужчины щеголяли в лучших нарядах, изготовленных деревенскими ткачами; даже одежда слуг была вычищена и заштопана, чего никогда не было прежде и не наблюдалось позже.
   К своему удивлению, я обнаружил, что пользуюсь определенной славой, - но больше всего внимания привлекала моя невеста: она была очень красива в своём свадебном платье. Это платье было спешно пошито тулузским портным, проживающим здесь же, в городе, и обслуживающим высший свет нашей округи. Оно обошлось мне в круглую сумму, а требовалось всего на один раз, но я не жалел об этой трате. Бланш величественно и грациозно выступала в белом атласе, парче и шелках; кисейная фата спускалась на длинный шлейф, который несли два пажа. На голове Бланш, подобно короне, высился золотой венец...
   Из уважения к моим заслугам свадебный пир был устроен во дворце епископа, управлявшего нашим городом. Более трехсот человек присутствовало на пиру; заздравным речам и приветствиям не было конца, так что и под утро еще звучали тосты. Мы с Бланш покинули пиршество после полуночи, дабы свершить то, что епископ назвал консумацией брака. В одной из богато убранных комнат дворца, специально приготовленной для нас, мы стали мужем и женой. На рассвете я увёз Бланш в свой замок, где через день мы продолжали принимать поздравления от прибывших сюда гостей.
   Так мы стали жить вместе и супружество на первых порах казалось мне раем. Выросшая под строгим надзором своей тётки Бланш не была ни ханжёй, ни недотрогой. Она охотно разделяла со мной радости земной любви и я не мог упрекнуть её в холодности. Столь же быстро она вошла в роль хозяйки поместья и уже к исходу медового месяца удивительно ловко управлялась с домашними делами, внося в нашу жизнь порядок и уют.
   Единственное, что несколько портило мне настроение, было упорное нежелание Бланш говорить об отвлечённых предметах, касающихся веры, знаний и науки, - к примеру, об алхимии, - но женщина есть женщина: она живёт тем, что видит, что имеет непосредственное отношение к ней. Я решил быть снисходительным к моей дорогой супруге. Со временем я надеялся привить ей интерес хотя бы к литературе, к поэзии, - для чего, однако, сперва нужно было подучить её грамоте, ибо Бланш читала с большим трудом, а писала со многими ошибками.
   В остальном, повторяю, я был доволен своей женой и считал, что сделал правильный выбор. Наша жизнь потекла, как по маслу: едва закончился Великий пост, мы стали выезжать к соседям и принимать их у себя; вскоре возобновились наши прогулки, а ещё были охоты, приёмы, турниры и прочее, чем живет обычная семья нашего сословия.
   Иногда я тайком вздыхал о моей кроткой Абелии, вспоминая, как мы жили почти что мужем и женой в Иерусалиме. Но в то время радость совместной жизни отравлялась мыслью о греховности наших отношений и неизбежном их конце, - сейчас же ничто не омрачало моего союза с любимой женщиной. Прибавлю к этому, что брак с Бланш оправдал меня в глазах моих крестьян и соседей, которые были рады окончанию моего добровольного затворничества и избавлению от "чудачеств", за которые меня осуждали. Крестьяне простили мне даже отказ от ius primae noctis, - тем паче, что Бланш была заметно тронута моим воздержанием от этого права и при всех высказала мне свою благодарность...
   - Но не подумайте, что женившись, я забыл о помощи бедным и слабым. Нет, я продолжал это делать, - с гордостью сообщил далее Робер. - Не ограничиваясь милостыней, я построил при монастыре госпиталь для больных и содержал его на свой счёт. Здесь работали два врача, приглашенные мною из Испании, из славной Саламанской школы, и любой страждущий от болезней мог обратиться к ним, не заботясь о деньгах.
   Во всех этих начинаниях моим добрым помощником был наш сельский кюре. Золотой старик, право слово! Вы знаете, святой отец, какова жизнь деревенского священника: служба в церкви, крестины, свадьбы, похороны, изгнание нечистой силы из жилищ, крёстные ходы с мольбой о даровании дождя, крёстные ходы с молитвами о прекращении дождя, крёстные ходы с мольбой о защите полей от мышей, молитвы о спасении от чумы, холеры и прочих болезней, - и так далее, и так далее. А ведь ему приходится ещё передавать личные пожелания прихожан Господу, - причём, они полагают, что он значит для Бога не меньше, чем апостол Пётр, и все его обращения к Господу непременно должны выполняться.
   - Мне это знакомо, - улыбнулся Фредегариус. - Не далее как три месяца тому назад, ко мне обратились два человека из тех, что живут возле нашего монастыря. Обоих звали Мишелями, и оба они просили, дабы я вознёс молитвы к Святому Михаилу, их небесному покровителю. Однако смысл их просьб был прямо противоположен: один хотел, чтобы Святой Михаил поднял цены на зерно, а другой - чтобы он снизил их.
   - Да, верно! - воскликнул Робер. - Мишели обращаются к Святому Михаилу, Жаны - к Святому Иоанну, Пьеры - к Святому Петру, Катарины - к Святой Екатерине, Марго - к Святой Маргарите, и все хотят разного. Бедным святым угодникам остаётся просто разорваться на части, а попробуй кюре или монах отказаться быть посредником в этих мольбах - заклюют, ей-богу, заклюют! Наш славный кюре давно смирился с этим, но иногда и он вскипал от возмущения. Жаловаться ему было некому, поэтому он отводил душу в разговорах со мной за стаканом вина. Поворчав таким образом на свою паству, старик успокаивался и смиренно шёл на очередной зов какого-нибудь Жана, дабы оросить крестьянскую хижину святой водой, потому что намедни тут выла бродячая собака, и как бы не было беды. А жил наш кюре хуже иного крестьянина, так как получал скромное вознаграждение за свои труды, да и то по большей степени брюквой, капустой, яблоками, вином, курами и яйцами.
   Некоторое участие в богоугодных делах принимала и моя жена. Ей нравилось раздавать на паперти церкви медяки нищим, однако более серьезные расходы она не одобряла, всё время напоминая мне о разумной бережливости. Я не возражал ей, но думал про себя, что наряды Бланш, которые она продолжала заказывать у тулузского портного, стоили столько золотых, сколько хватило бы на год сытой жизни для целой деревни... Да, каждый понимает христианский долг милосердия по-своему. Для Бланш медяки, розданные нищим, были достаточной искупительной жертвой перед Господом, - проговорил Робер, глядя на погасшие угли в камине. - К сожалению, не только в этом заключались наши с ней разногласия: с некоторых пор меня стало беспокоить её поведение.
   Я вам рассказывал, что перед походом на Восток почитание дамы сердца и воспевание любви носило у нас, в Пикардии, возвышенный характер, поэтому, приехав в Париж, я был поражен, что здесь всё это имеет фривольную форму, дама сердца прославляется прежде всего за её телесные прелести и доступность. Но пока я находился на Востоке, городские веяния достигли и нашей глуши. "То что раньше считалось пороками, стало нормой жизни", - сказал бы Сенека. Легкомысленное ухаживание за дамами, настойчивость в достижении телесной близости, хвастовство своими любовными победами стали неотъемлемой частью жизни молодых людей. Брак подвергался осмеянию, муж-рогоносец сделался любимым комическим персонажем, а изменщица-жена прославлялась за хитрость, с которой обманывает мужа. В какой-то мере это была расплата за браки без любви, за браки, совершаемые по расчёту или из тщеславия, - а таких у нас, признаться, было много.
   Однако мой случай относился к меньшинству. Я женился на Бланш исключительно по любви: я мог найти себе более выгодную партию; я мог найти и более красивую девушку, при том свежую и юную, не хуже Бланш. К тому же, с моей стороны не было никакого принуждения, никто не неволил её идти за меня; наш супружеский союз скрепляло сердечное согласие. Я думал, что наш брак, таким образом, надёжно защищён от насмешек, а уж тем более от грубого вторжения в священные отношения мужа и жены.
   Я был наивен, как мальчишка. Кому какое дело было до того, что я женился по любви и Бланш вышла за меня по доброй воле, - в глазах последователей новых веяний я ничем не отличался от других старых богатых синьоров, взявших за себя юную девицу из побуждений сладострастия или честолюбия! Моя жена являлась в глазах просвещенного общества жертвой роковых обстоятельств, рабой жестоких порядков, а её любовь вне брака заранее извинялась как благородный и оправданный бунт против насилия над любовью вообще. Всё зависело теперь от самой Бланш: сможет ли она противиться этим настойчивым призывам согрешить, или она поддастся им, - и надо было обладать недюжинной нравственной силой, независимостью ума и характера, а главное, большой любовью к мужу, чтобы устоять.
   Дьявол хитро и коварно начинает борьбу за женскую душу: лукавый соблазнитель, он нашептывал сладкие слова, которые делают грехопадение неизбежным и приятным. О, я ведь тоже не раз попадался на его удочку, - предавшись зову плоти с Ребеккой, соблазнив Абелию и, наконец, женившись на Бланш, - мне ли не знать, каковы его козни! И если уж я, истовый ревнитель веры, воин Христов, человек, ходивший по дорогам, по которым ступала нога Спасителя, и касавшийся стен, которых касалась его рука, - если уж я не мог устоять перед искушениями, то как могла устоять бесхитростная, незакаленная в битвах с сатаной женщина? В десятый раз повторю, что Господь приставил мужчину к женщине для заботы и защиты; муж - твердыня жены, её крепость, и он же карающий меч для всех, кто посягнет не только на её тело, но и на душу. Если женщина падёт, значит, её плохо защищали; этот упрёк я обращаю, в первую очередь, к самому себе.

***

   - Моя печальная повесть быстро движется к концу, - сказал Робер и голос его впервые за всю ночь был тусклым и усталым. - Я не стану долго рассказывать, как пришёл к несмываемому позору и навсегда лишился права называться рыцарем. Коротко сообщу вам, что в нашем с Бланш окружении вертелось много молодых щёголей, оказывающих моей жене повышенные знаки внимания. Мне следовало бы немедленно принять меры: пользуясь моим правами мужа, увезти её, например, в паломничество по святым местам, вести с ней душеспасительные беседы, заняться её нравственным воспитанием, привить любовь к высокому знанию. Есть много способов наставить женщину на путь истинный, не прибегая к насилию над ней, однако я ограничился одними разговорами.
   Бланш делала вид, что не понимает, - а возможно, действительно не понимала - смысла моих предостережений. Она отвечала, что не совершает ничего греховного, просто ведёт жизнь, свойственную нашему положению. Ухаживания кавалеров придают ей, а стало быть, и мне как её мужу, надлежащий вес в обществе.
   - Вы ведь не хотели бы, мой дорогой супруг, чтобы на вашу жену не обращали никакого внимания? - говорила она. - Вы сделались бы посмешищем для всех, мессир, если бы оно так было. Все завидуют вам, какая у вас жена; вы должны радоваться этому, а не осыпать меня упрёками.
   И я умолкал, - тем более что Бланш не переходила известных границ.
   Через какое-то время среди поклонников моей жены выделился один, по имени Альбер. Мне этот Альбер казался пустым и ничтожным, но Бланш он почему-то понравился. Возможно, она сочинила его особенный образ, как это часто делают женщины, а может быть, действительно обнаружила в нём нечто притягательное для себя. В его внешности сочетались юность и мужественность, - мягкие, не завершенные линии лица и тела, но твердый подбородок и широкие плечи; густые длинные кудри и чистые детские глаза, но хищные ноздри и плотоядные губы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять этого Альбера, - человека, заботящегося только о своих удовольствиях, не знающего сострадания и презирающего совесть. Он относился к той части рыцарства, которая, не проникнувшись духом этого благородного звания, переняла от худших его представителей одни лишь кичливые внешние признаки. Эти рыцари покрывали шёлком своих коней, раскрашивали щиты и седла, украшали шпоры и удила золотом, серебром и драгоценными камнями, - что это: амуниция воина или, может быть, более походит на женские безделушки? Эти рыцари, наверно, думали, что мечи их врагов будут отражены золотом? Они думали, что враги пощадят драгоценности на рыцарских доспехах или не смогут пронзить шелка?.. Я по собственному опыту знаю, что более всего необходимы воину три вещи: сила, проницательность и осторожность. Он должен быть свободен в движениях и иметь возможность быстро обнажить свой меч. Тогда зачем эти рыцари заслоняли свой взор локонами, похожими на женские, зачем одевались в длинные, стесняющие движения туники, пряча свои нежные холеные руки в просторных и неудобных рукавах?..
   Я бы сразу запретил этому Альберу появляться у нас, однако он не давал для этого решительно никакого повода: напротив, он был любезен и почтителен со мной, подчёркнуто уважительно, к месту и не к месту, отзывался о моих заслугах и тут же прекращал разговор со своими собеседниками, стоило мне начать рассказывать что-либо. Единственное, к чему я мог бы придраться, так это к его манере постоянно вставлять в свою болтовню высказывания древних и современных авторов. Я скоро убедился, что он вряд ли прочитал хотя бы одну книгу, из тех, на которые ссылался, но, в конце концов, это была простительная слабость: во времена наших дедов дворяне хвалились своей силой, ловкостью, удачливостью, - теперь в моду стала входить начитанность и образованность. Не гнать же за это из дома молодого вертопраха!
   Ухаживания Альбера за моей женой были в духе времени: он повсюду распространялся о её красоте, посвящал ей стихи, а бывая у нас, с нарочитой услужливостью исполнял даже незначительные просьбы Бланш; он не отходил от её кресла, ловя малейшее слово, сказанное ею, и вздыхая, глядя на неё. Это было в порядке вещей, почти все наши дамы обзавелись тогда подобными "пажами", и если бы Бланш осталась без своего "пажа", надо мной, пожалуй, стали бы смеяться, - в этом моя жена была права.
   Насколько далеко могли зайти отношения такого "пажа" и его "дамы сердца", я не хотел вникать; повторяю, я был уверен, что моя Бланш не допустит никаких опасных вольностей. Ослеплённый гордыней, я слишком высоко ценил мою супругу, но, более того, слишком высоко ценил себя, сильного, умного, великодушного, прославленного, так что сама мысль об измене такому человеку была дикой и кощунственной.
   Из-за этой же гордыни я мысленно смеялся над Альбером; я подозревал, что его уважение ко мне напускное, и что он ухаживает за Бланш с дурными намерениями, но его ожидало, в чём я нисколько не сомневался, позорное поражение. Глупец, я не понимал, что поражение и позор ждут меня, я сам готовлю себе эту участь!
   Робер поправил рукава своей куртки, потеребил воротник рубахи и, бросив молниеносный взгляд на отца Фредегариуса, с мрачной решительностью проговорил:
   - Я убил их обоих, мою жену и Альбера!
   - Боже мой! - выпалил монах, покрываясь смертельной бледностью.
   - Разве я не предупреждал вас, что вы принимаете исповедь у величайшего грешника? - губы Робера тронула кривая усмешка. - Да, я обагрил свои руки кровью женщины. Станете ли вы теперь слушать окончание моего рассказа?
   - Господь всемилостив, - монах с усилием поднял глаза на Робера. - Продолжайте, мессир.
   - Да, всемилостив... - неопределенно сказал Робер, а лицо его было суровым. - Хорошо, я доскажу до конца... Весной того страшного года я не ездил с нашей обычной шумной компанией в леса и луга. Меня чрезвычайно занимало учение Святого Августина о благодати и я дни напролёт просиживал за книгами. Бланш этим не интересовалась, она слушала меня лишь из вежливости, а мне не хотелось говорить с ней о пустяках. Поэтому когда она попросила, чтобы я разрешил её отлучаться из замка без моего сопровождения, я с радостью согласился. Прибавлю, что эти поездки иногда занимали два-три дня, - как маленькое путешествие. В этом случае ехала свита - дворяне из охраны, слуги, повара, шуты, музыканты, - а на ночь устраивался небольшой лагерь, с шатрами и наскоро сооруженными беседками. Отпуская Бланш в такие поездки одну, я рисковал вызвать пересуды, но с той же надменной гордыней думал, что они не запятнают мою честь, ибо возникнув на пустом месте, скоро прекратятся.
   Прошла весна, настало лето. Я стал замечать, что поведение Бланш изменилось. Она всегда любила красивые наряды, но сейчас начала менять их один за другим, выбирая вызывающие, броские платья. Её новый гардероб мне совсем не нравился, но она не обращала внимания на моё недовольство. Кроме этого, она теперь часто забывала надеть обручальное кольцо, оставляя его в шкатулке с драгоценностями и даже под подушкой. Странная рассеянность, не посещавшая Бланш ранее!
   Помимо того, она перестала советоваться со мной, сделалась заметно холоднее, - в то же время у неё вдруг появилось раздражение по отношению к моим привычкам: так, она с какой-то насмешливой ненавистью воспринимала мои ученые занятия и с презрением смотрела на мои книги. Неожиданно в её речи проскальзывали слова и выражения, которых раньше не было, и возникли суждения, которые были чуждыми для нашего семейного мира. Я объяснял себе это влиянием общества, до последнего момента не подозревая измены моей жены.
   Прозрение было ужасным. Жарким июльским днём я вышел во внутренний двор замка, чтобы посидеть в тени беседки, вдохнуть аромат цветущих роз и послушать, как журчит вода в ручье. И вдруг я увидел на скамье свиток пергамента, обронённый кем-то. Не представляя, какой удар меня ожидает, я развернул пергамент, - и вот что за стихи я прочитал:
  
   Дама и друг ее скрыты листвой
   Благоуханной беседки живой.
   "Вижу рассвет!" - прокричал часовой.
   Боже, как быстро приходит рассвет!
  
   - Не зажигай на востоке огня -
   Пусть не уходит мой друг от меня,
   Пусть часовой дожидается дня!
   Боже, как быстро приходит рассвет!
  
   - Милый, в объятиях стан мне сдави,
   Свищут над нами в ветвях соловьи,
   Сплетням назло предадимся любви,
   Боже, как быстро приходит рассвет!
  
   - Дышит возлюбленный рядом со мной,
   В этом дыханье, в прохладе ночной
   Словно бы нежный я выпила зной.
   Боже, как быстро приходит рассвет!
  
   ...Дама прельстительна и весела
   И красотой многим людям мила,
   Сердце она лишь любви отдала.
   Боже, как быстро приходит рассвет!
  
   Вначале я решил, что это послание принадлежит кому-нибудь из моих молодых дворян, который вспоминает свои любовные шалости, но ниже были строки, от которых у меня потемнело в глазах и кровь бросилась в голову:
   "Моя дорогая, несравненная Бланш! Эти стихи посвящены нашей первой ночи любви, - той, что была в мае, в ночном лесу, на привале, - и которая имела такое сладостное продолжение. Как говорит Вергилий, всё побеждает любовь, покоримся же и мы её власти.
   О, донна, вспомните историю о Тристане и Изольде, над которой вы проливали слёзы, орошая ими моё плечо! Как они любили друг друга, как были верны своему чувству! Тристан нарушил ради своей возлюбленной клятву, данную своему господину, великому королю Марку. Девственная любовь Изольды, предназначенная Марку, досталась Тристану, ибо для любящих нет иной клятвы, кроме клятвы любить того, к кому влечёт сердце!
   Не так ли и вы, моя прекрасная Бланш, во имя любви отвергли клятву супружеской верности, что насильно вырвали у вас перед алтарем? Ваш престарелый муж грубой силою получил то, на что не имел права. Безобразное явление - старческая любовь, как говорит Овидий, и он же прибавляет:
  
   Всякий влюбленный - солдат, и есть у Амура свой лагерь.
   Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.
   Жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик.
   Тех же требует лет полководец в воине сильном
   И молодая краса в друге на ложе любви.
  
   Когда я пишу вам эти строки, я вспоминаю ваши дивные плечи, лебединую шею и вашу упругую грудь, которую грешно, право же, скрывать под платьем! Не могу дождаться упоительного мгновения, когда под сенью ночи страстные поцелуи и нежные ласки воздадут вам должное.
   Сегодня я буду в ваших покоях. Не беспокойтесь, всё приготовлено для этого, ни одна живая душа не узнает. Как только ваш старик уедет в монастырь, откройте окно в своей комнате, а я буду недалеко от замка, - я увижу, я приду.
   О, пусть солнце быстрее бежит по небесной сфере, пусть скорее наступит закат! Я весь горю, я дрожу от нетерпения. Ваш, только ваш до последнего дыхания - Альбер".
   Я отбросил мерзкий листок в сторону. Мне было трудно дышать, я разорвал ворот камзола. Бог мой, Господь всемогущий, за что?!.. Разве я не любил жену, разве не отдал ей всё что имел?! Как подло, как низко она со мной поступила! Неужели этот глупец, этот паяц лучше меня? Чем он привлёк её, почему она предпочла его?!..
   Я вспомнил вдруг битву с сарацинами, в которой едва не погиб. С яростными криками они набросились на нас со всех сторон; меня окружили трое всадников, - вверив свою душу Господу, я принял бой. Мой меч, как сверкающая молния, разил направо и налево, а потом сарацинская пика пробила мой нагрудник. Я упал на землю и призвал Спасителя; теряя сознание, я шептал его имя и был счастлив умереть за него...
   А этот Альбер, - чем он прославился, какие подвиги совершил? Желторотый юнец, никогда не слышавший звона мечей на поле битвы, не сражавшийся за веру, не подвергавший во имя Христа свою жизнь опасности... И как он посмел назвать меня престарелым мужем и обвинить в том, что я грубой силою принудил Бланш выйти за меня? Что он знал, что понимал в любви? Смазливый красавчик, чем он милее меня - воина, рыцаря, служителя Господа, преданного слуги любви, наконец! Я тоже могу кое-что вспомнить из Овидия: "Рада барану овца, быком наслаждается тёлка, - а для козы плосконосой сладок нечистый козёл"...
   Я расхохотался, как безумный, - нет, вы не знаете, подлые прелюбодеи, как я отомщу вам! Пусть я навеки погублю свою душу, но я заставлю вас раскаяться! Вы достойны смерти за свою подлость и вы умрёте, - я буду вашим палачом!..
   Плеснув в лицо воды из ручья, я стал обдумывать план мести. Мои мысли были холодными и жестокими. Да, я сегодня собирался поехать в бенедиктинский монастырь, чтобы найти нужные мне сочинения Святого Августина. Я хотел остаться там на день-два; Бланш, предупрежденная о моей отлучке, была уверена, что ей никто не помешает встретиться с любовником, а он, судя по письму, нашёл способ проникнуть в замок.
   Интересно, как он это сделает? У него, наверно, есть пособники?.. Но об этом позже: сейчас важно, что Бланш останется с ним наедине после моего отъезда. Они меня не ждут, - очень хорошо; я застану их на месте преступления, так что отпираться будет бесполезно.
   Значит, мой план таков: я уезжаю из замка, не показывая вида, что мне известно о предстоящем свидании; затем я незаметно вернусь, проникну в комнату Бланш - и пусть свершится правосудие, божеское и людское!..
   Поспешно подняв пергамент, забытый моей неверной женой, - какая неосмотрительность с её стороны! - я пошёл к себе, разжёг камин и бросил мерзкий лист в огонь. Прежде чем сгореть, он корчился и ёжился в языках пламени, а я смотрел на него со злобной усмешкой. Несмотря на июльскую жару, меня трясло в лихорадке; я выпил стакан крепкого вина, чтобы унять дрожь. Бланш ни о чём не должна была догадаться, иначе всё сорвётся.
   Мне удалось блестяще разыграть представление с отъездом: я даже позволил изменнице прикоснуться губами к моей щеке, хотя мне хотелось в этот момент схватить Бланш за глотку и задушить. Однако предательница не должна была умереть одна - с ней отправится на тот свет её сообщник!

***

   Выехав из замка, я направил моих дворян вперёд, к монастырю, сказав им, что хочу поразмышлять в одиночестве. Они не удивились, - я часто делал так и раньше.
   Когда они скрылись за поворотом дороги, я сделал большой круг по лесу и подъехал к северной стене замка, где деревья подступали почти вплотную ко рву. Здесь, в густых кустах орешника был потайной лаз, о котором было известно лишь мне: по нему можно было пробраться в замок, прямо в подземелья главной башни.
   Оставив моего коня на съедение волкам, я отправился по узкому пыльному ходу и вскоре благополучно достиг цели. Из подвала я поднялся по потайной лестнице, о существовании которой тоже никто не знал, кроме меня. Открыв люк, я очутился под крышей башни, а отсюда спустился в жилые покои. Около них никого не было, - видимо, Бланш отослала слуг, чтобы они не мешали её свиданию. Стараясь не стучать каблуками по плитам пола, я подкрался к дверям комнаты изменницы и замер около них. Я услышал мужской и женский голоса и приглушенный смех: птички были в клетке.
   Проверив, легко ли ходит меч в ножнах, я осторожно дотронулся до дверей - они были заперты изнутри. Тогда я схватил один из напольных бронзовых подсвечников, что стояли по обеим сторонам дверей и пробил себе путь: двери с треском распахнулись, я вошёл в комнату Бланш. Любовники сидели на кровати, обнявшись, в их одежде был виден беспорядок. При моём появлении они отпрянули друг от друга, но рука Бланш оставалась в руке Альбера.
   Первым моим желанием было убить обоих преступников канделябром, но я сообразил, что это будет нелепо и даже смешно - убить жену и её любовника бронзовым подсвечником! Нет, это должна была быть казнь, а не безумное убийство из ревности, поэтому я отбросил в сторону канделябр и выхватил меч.
   - Мессир! - закричали в один голос Бланш и её смазливый красавчик: она с испугом, а он с угрозой.
   Представьте, он вздумал мне угрожать, - он полагал, что может быть опасным для меня! Помню, что несмотря на трагическое положение, это меня рассмешило, я едва сдержал приступ хохота. Подтолкнув к негодяю стул, на котором висела его перевязь с мечом, я сказал:
   - Защищайся и пусть свершится правосудие!
   - Нет! - возопила Бланш и ещё крепче вцепилась в его руку.
   Тогда я наставил свой меч на изменницу и прорычал:
   - Значит, ты умрёшь первая!
   Она взвизгнула и забилась в угол кровати; Альбер, между тем, вырвал свою руку из руки Бланш, обнажил меч и сделал выпад против меня.
   Я без труда отбил это нападение. Я мог убить мерзавца с первого удара, но рассудил, что это была бы слишком легкая гибель для него; я хотел, чтобы он почувствовал весь ужас смерти, чтобы он умирал медленно и мучительно. Я вёл с ним последнюю в его жизни, жестокую игру, то вроде бы отступая к дверям, то прижимая его вплотную к кровати. Наконец, я решил, что его смертный час пробил: мой меч проколол бок и плечо, а затем разрубил левую щёку Альбера. В его глазах я увидел не только боль, но и страшную тоску, предчувствие погибели.
   - Умри же, негодяй! - воскликнул я, отводя руку для последнего удара, но тут Бланш с пронзительным криком "Альбер!" вдруг кинулась к нему. В следующий миг всё было кончено - мой меч пронзил их обоих.
   Бланш билась в агонии, с её губ капала кровавая пена; взгляд умирающей выражал страдание и упрёк. На мгновение моё сердце дрогнуло, в нём промелькнули жалость и раскаяние, - но лишь на мгновение, сразу же уступив место суровому торжеству. Выпустив меч, я с чувством выполненного долга смотрел на два уже бездыханных тела, страшно соединенных холодным лезвием.
   Потом я вышел из комнаты, чтобы более никогда не заходить в неё.
   - Значит, это был честный поединок: Альберу был дан равный с вами шанс, - попытался возразить Фредегариус, взволнованный рассказом Робера. - Что касается вашей жены, то она погибла случайно.
   - К чему лукавить, святой отец? Это было именно убийство, предумышленное убийство, - покачал головой Робер. - Я взял на себя роль Провидения и роль палача. У моих жертв не было ни малейшего шанса уцелеть; я бы убил их - так или иначе. То что картина убийства приняла вид честного поединка, а моя жена будто бы погибла случайно, таит соблазн и искушение для меня, - сам дьявол мне шепчет: "Ты не виноват, тебе не в чем каяться; а если и есть грех, он, право же, не велик". Нечистый и вам нашептал такие слова, святой отец, коли вы их произнесли.
   Нет, не будем себя обманывать: из гордыни, тщеславия, ревности и злобы я совершил убийство. Я мог бы рассчитывать на снисхождение, быть может, если бы покаялся в содеянном перед миром и святой Церковью, но я не сделал этого. Вы первый человек, которому я открыл свою страшную тайну, а раньше я молчал о ней даже на исповеди. В миру же моё преступление было вовсе не замечено.
   - Не замечено? - удивился монах.
   - Да, - кивнул Робер. - В ночь после убийства я напился допьяна в своих покоях и заснул тяжелым сном. Скажу откровенно, мне не снились кровавые призраки и я не молил о запоздалом прощении свою жену, но когда я проснулся поутру, мой прекрасный замок показался мне настолько мерзким, что я уничтожил его.
   - Вы уничтожили свой замок? - монах удивился ещё больше.
   - Да, уничтожил, - сказал Робер. - Я сжёг его, - не только для того чтобы избавиться от двух трупов и следов преступления, но ещё от непреодолимого отвращения к этому обиталищу двойного греха: прелюбодеяния и убийства.
   Я отослал всех слуг и поджёг замок: ходил из комнаты в комнату, поджигая всё, что могло гореть. Лишь на книги у меня не поднялась рука - их я сохранил.
   Мои дворяне, вернувшись из монастыря, где они так и не дождались меня, прибыли в самый разгар огненного буйства. Они оторопело пялились на пожар и спрашивали, как это могло произойти? Я отвечал, что в замке начало проявляться колдовство, и мне был голос свыше, приказывающий сжечь это место.
   По их лицам я понял, что они сомневаются, в здравом ли я уме? Но тут произошло нечто, рассеявшее их сомнения: из бушующего пламени с жутким воем выскочил маленький человечек с длинной опаленной бородой - и разом пропал, как бы провалившись сквозь землю. Я признал в нём домового, жившего у нас, однако дворяне решили, что это злой дух, и, стало быть, мои слова о колдовстве правдивы.
   Я видел и ещё кое-что, чего не заметили другие: когда пламя охватило целиком главную башню, то в поднимавшемся к небу дыму мелькнули две фигуры, женская и мужская - в мгновение ока они взмыли ввысь и растаяли в небесной синеве. Я понял, что это души убиенных мною Бланш и Альбера покинули наш грешный мир, в то время как их тела были погребены в гигантской огненной могиле. Думаете ли вы, что я хотя бы теперь попросил прощения у них? Нет, я отослал их на суд к Господу, - перед которым и сам скоро предстану во всей своей скверне.
   - Но почему их никто не хватился? - продолжал недоумевать монах.
   - Ну, отчего же? Хватились. Однако дьявол, продолжая помогать мне, всех запутал, как только он умеет это делать, - невесело усмехнулся Робер. - Пособник Альбера держал язык за зубами, так что о свидании любовников никому не было ведомо, - но слухи о связи Бланш с Альбером, тем не менее, широко гуляли по округе. После того как моя жена исчезла бесследно, а одновременно пропал и Альбер, у нас стали говорить, что они сбежали вместе. Нашелся человек, который видел, как они садились на отплывающий в Англию корабль; правда, другой человек утверждал, что они уехали во Фландрию на большой повозке, запряженной четвёркой лошадей.
   Родственники Альбера и Бланш боялись встретиться со мной; соседи мне сочувствовали, а за глаза насмехались, однако мне было всё равно. Два месяца я жил в монастыре, помогая монахам в заботах о больных, - но в каком-то отрешении и душевной пустоте. Затем я навсегда простился с родными краями.

***

   - Мессир! Святой отец Августин! Уже утро, пора завтракать. Я вам принесу еду.
   Монах вздрогнул от громкого голоса Вивьен.
   - Чуть попозже, девочка! Я позову тебя, подожди на кухне, - ответил ей Робер.
   После того как её шаги затихли, он сказал:
   - Вы хотите спросить, как она попала ко мне, и почему мы живём здесь совсем одни? Очень просто. Оставив родину, я отправился в странствия, не взяв собой ни одного человека, даже оруженосцев. Я выбирал самые опасные дороги и ездил в самые гиблые места, но нигде не попал в серьезный переплёт, - несколько мелких приключений не в счёт. Так я добрался до здешних краёв, которые оказались ещё более глухими, чем наши, и этим понравились мне.
   Господь дал мне знак, чтобы я остался тут навсегда. Увидев заброшенный замок на острове, я стал расспрашивать крестьян, чей он. Представьте же себе моё удивление, когда выяснилось, что владелец замка и земель на побережье - я. Оказывается, я уже давно сделался им, после смерти дальнего родственника моей матушки, не имевшего прямых наследников. Лучшего пристанища для себя я не мог и желать; я намеревался дожить здесь остаток своих дней.
   Однако в замке уже был обитатель: вы догадались, что я говорю о Вивьен. Она жила здесь одна, питаясь рыбой, которую ловила, да хлебом, что иногда приносили ей сердобольные крестьяне. Откуда она пришла, кто были её родители, почему она оказалась в этом замке, - никому не было ведомо. Признаться, меня не очень-то устраивало такое соседство, но выгнать бедняжку было бы слишком жестоко.
   Девочка была больна: её ум был слабеньким, она несвязно говорила, плохо владела правой рукой, да и передвигалась неуверенно; кроме того, порой её сотрясали жестокие судороги, наподобие пляски Святого Вита. Скажу не гордясь, что я смог облегчить её страдания: от судорог я давал ей пить настойку из редьки, спаржи и салата, свекольный сок с мёдом, а также прикладывал к её вискам ломтики репы. Для того чтобы рука Вивьен лучше работала, я применял растирания с пчелиным ядом. Дабы развить речь девочки, я подолгу беседовал с ней.
   Я сильно привязался к этому несчастному ребёнку, - сам не понимаю, почему: может быть, из сострадания, может быть, от одиночества. Убогим и больным плохо живётся в окружении сильных и здоровых: в лучшем случае, тихое презрение, а в худшем, насмешки и издевательства сопровождают их. Редко встретишь искреннее сочувствие!
   - Люди злы по недомыслию и отсутствию любви, - заметил Фредегариус.
   - Не стану с вами спорить, - сказал Робер. - Замечу только, что Вивьен ушла от людского общества, чего она не сделала бы, если бы ей было хорошо с людьми. Она и меня вначале дичилась, старалась спрятаться при каждом моём появлении, но после привыкла, поверила мне и по-своему полюбила меня.
   Вивьен, милое дитя, она стала утешением и радостью моего глухого, тёмного существования! Я уразумел одну непреложную истину: всемилостивый Бог так устроил наш мир, что несчастная любовь всегда является предвестником любви счастливой, - правда, счастье это может прийти с неожиданной стороны.
   Да, заботы о Вивьен приятны для меня, - однако мне не даёт покоя тревожная мысль: что станется после моей кончины с бедной девочкой? О, я не боюсь умереть, но оставить её одну, беспомощную и слабую, мне страшно!
   Я долго искал, кому бы доверить судьбу Вивьен, когда я оставлю этот мир, но никак не находил, - вот почему я сказал, что вы, святой отец, посланы мне Господом. Если бы вы, ваш монастырь, пообещали мне позаботиться о моей Вивьен, пристроить её в какую-нибудь тихую женскую обитель или в другое место, где её не будут обижать, - я был бы вам очень признателен. Можете ли вы оказать мне эту великодушную услугу? - Робер взглянул на монаха.
   - Не сомневайтесь, мессир. Мы о ней позаботимся, - голос монаха дрогнул.
   - Благодарю вас, святой отец, - поклонился Робер. - В свою очередь, я хотел бы составить завещание в пользу вашей славной обители. Во-первых, я отдаю вам распятие, тело Спасителя на котором изготовлено из куска Животворящего Креста.
   - О, мессир! - не в силах сдержаться, монах встал, подошёл к распятию и снова поцеловал его.
   - Во-вторых, я передаю вашей обители все свои книги, - в их числе есть очень редкие, вывезенные с Востока, - продолжал Робер. - В-третьих, я завещаю вашей братии этот замок. Моя духовная грамота будет составлена по надлежащей форме, скреплена печатью, а храниться станет у местного кюре, который, хотя несколько странен и, по-моему, склонен к мелкому колдовству, но человек добрый и порядочный. Он же известит вас о моей смерти и на первых порах возьмёт на себя заботу о Вивьен. Прошу вас не медлить тогда, поскорее прибыть за бедной девочкой и утешить её, насколько возможно.
   - Всё будет сделано, мессир, - заверил монах. - Однако вы забыли о заупокойной мессе...
   - Эх, святой отец, надо ли служить мессу по такому грешнику, как я! - воскликнул Робер. - Моя душа погублена и проклята, - ей нет спасения.
   - Это известно одному Богу, - горячо возразил монах. - Вы грешите против него, совершая самосуд. С чего вы решили, что не можете молить Господа о спасении? Это большой грех, говорю вам; это бунт против Бога. Мы рабы его, и он волен поступать с нами, как захочет, - казнить и миловать по своему усмотрению. А вы берёте на себя это право; тяжёлый грех вы совершаете!
   - Ну, вот, к моим грехам прибавился ещё один, - добродушно улыбнулся Робер. - Что же, моя исповедь закончена, святой отец. Простите меня, если можете.
   - Я отпускаю тебе грехи, сын мой, и пусть Бог простит тебя, - отвечал монах, возложив руки на голову Робера. - Прочтите молитву. "Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё..."
   - "Да приидет Царствие Твоё; Да будет воля Твоя и на земле, как на небе..." - продолжил Робер...
  

Эпилог

  
   [Пропущено несколько строк] ...Как говорит отец Бернард Клервоский: "Если кому-либо моя работа покажется никуда не годной или не отвечающей ожиданиям, я всё же буду удовлетворен тем, что сделал всё, что было в моих силах".
   Мои записи были переданы ему в Клерво и он изволил сказать о мессире Робере: "Вот это поистине был рыцарь без страха, защищённый со всех сторон, потому что душа его была защищена броней веры, тогда как тело защищено броней из стали. Так он был вооружен вдвойне, и не страшен ему был ни дьявол, ни человек. Не потому, что он просто не боялся смерти - нет, он даже жаждал ее. Зачем ему было бояться жизни или смерти, если жизнь для него - Христос, а смерть - благо? Радостно и с верою стоял он за Христа. Но с еще большей радостью предпочел бы он раствориться во Христе и пребывать с ним".
   А затем он добавил: "А к чему стремится мирское рыцарство, точнее, эта шайка мошенников и негодяев? К чему, как не к смертному греху победителя и вечной смерти побежденного?.. Причиной их войн и раздоров являются необоснованные вспышки гнева, жажда пустой славы или страстное стремление обладать земными благами. Что же это за чудовищная ошибка, и что за неуёмное стремление, заставляющее их сражаться с таким упорством и размахом, - и всё это лишь ради смерти и греха! Несмотря на всю их броню, незащищенной остается их совесть...".
   Когда же отца Бернарда спросили, достоин ли мессир Робер почитания, подобно другим боровшимся за веру героям, он после долгого раздумья ответил: "Истинные рыцари духа живут как братья в веселом и воздержанном содружестве, без жён и детей. Так что их евангельское совершенство ни в чем не ощущает недостатка... А шутов, магов, бардов, трубадуров и участников ристалищ и турниров они презирают и отвергают как различные проявления мирской суеты, тщеславия и нездорового обмана".
   А после, как мне рассказывали, воскликнул в сердцах: "Какая несчастливая победа: одолев человека, сдаться перед пороком, позволяя гневу и гордости победить тебя!"
   Исходя из этих слов достопочтенного, уважаемого и признанного во всём христианском мире отца Бернарда, наша братия решила содержать записи о мессире Робере в потаённой комнате библиотеки, - там, где хранятся сочинения, нежелательные для всеобщего ознакомления, дабы не было смущения умов.
   Последняя же воля мессира рыцаря была выполнена мною в точности. Блаженная девица Вивьен, находившаяся под его опекой, была принята в женскую обитель Святой Марии, мать-настоятельница которой обещала заботиться об этой девице должным образом. Распятие, содержащее часть Животворящего Креста, помещено в главном приделе нашего храма; сюда приходят сотни паломников, и есть уже случаи исцеления болящих и прочих чудес.
   По мессиру Роберу была отслужена панихида; я, грешный, часто поминаю его в своих молитвах.
   Упокой, Господи, душу раба твоего Робера, и даруй ему Царствие Небесное! Ибо сказано: "Душе не надо умирать вместе с телом. Нет, умереть должна душа, которая грешна!". Аминь.
  
  

Алиса

  
  
   Во имя любви девушка отказалась от родных и прежней жизни. Она пошла со своим любимым на войну, она помогала ему сражаться, - а когда он погиб, страшно отомстила за него. Самое интересное в этой истории, что она не выдумана, - так она была записана в старых хрониках. Автор добавил лишь некоторые детали.
  
  
   Деревня при церкви Всех Святых, Расточающих Благодать Своими Подвигами Во Имя Господа, была маленькой и грязной. Она стояла в низине, заполненной жирным влажным чернозёмом, который, будто море, накатывался на деревню тяжёлыми волнами. Эти волны затопляли крестьянские хижины по самые крыши; в сухую и жаркую погоду жители Всесвятского, как попросту называли деревню в округе, могли ещё выбраться на пригорок с тремя тополями, откуда начиналась широкая холмистая равнина, - но во время дождей безвылазно сидели дома, не имея ни возможности, ни желания дойти даже до своих соседей.
   Жизнь Всесвятского была подчинена незыблемым правилам, которые не менялись от сотворения мира. Главным из них было не принимать никаких перемен, пока можно жить по-старому, потому что все знали, чего ждать от жизни по старым правилам, но что принесут перемены, не знал никто. Исходя из этого, в деревне подозрительно и враждебно относились к тем, кто пытался отойти от привычного жизненного уклада. Никакие оправдания не принимались, - пусть обитатели Всесвятского не знали ничего кроме однообразного изнуряющего труда, пусть они видели лишь одну свою чёрную вязкую низину, пусть здесь царила скука, - но зато был покой.
   Впрочем, иногда жители деревни отваживались подняться на пригорок, где росли три тополя, - более того, время от времени находились смельчаки, которые преодолев ранним утром две мили по широкой равнине, заходили в большое село. Крадучись и озираясь, они шли на базарную площадь, почти пустую на рассвете, и задёшево отдавали перекупщикам свой нехитрый товар: зерно со жмыхом, неочищенные от земли овощи, неощипанных кур, домашнее вино и кислый сыр. Вернувшись домой, они потом долго рассказывали о том, как живут люди в большом селе и эти рассказы служили богатой почвой для длительных обстоятельных пересудов, в которых участвовали все обитатели Всесвятского.
   Наводнения, засухи, суровые зимы, болезни и войны не слишком тревожили Всесвятское, ибо забирая людей, они не затрагивали существующий порядок, но порой случалось нечто из ряда вон выходящее, что вызывало волнение, граничащее с ужасом. Последним таким событием был приезд в деревню графа, владельца здешних мест. Собственно, граф ехал в большое село на равнине, но бурным вечером сбился с дороги и случайное заехал в Всесвятское. До смерти перепуганные жители все до единого выскочили на улицу под проливной дождь и столпились вокруг своей старенькой церквушки. Дряхлый кюре трясущимися руками отворил дверь, вошёл в храм и зачем-то прочитал "Salve Regina" во имя Богородицы, затем - покаяние перед Господом "Confiteor Deo omnipotent", и в заключение "Requiem aeterna dona eis, Domine" - поминовение усопших. После этого силы кюре иссякли, он без чувств опустился на приступок перед алтарём, а обитатели Всесвятского превратились в соляные столпы.
   Граф, с изумлением наблюдавший эту сцену, спросил, что сельчане справляют сегодня - крестины или поминки? "Как будет угодно вашему сиятельству", - прохрипел староста. Господа из свиты графа сочли этот ответ насмешкой и хотели всыпать как следует дерзкому мужику, но его сиятельство остановил их. Внимательно посмотрев на старосту и на других жителей деревни, он сказал, что раздумал здесь ночевать, и велел во что бы то ни стало найти дорогу в большое село. С трудом поняв, чего от него хотят, староста, словно приговорённый к казни, поплёлся во главе графского отряда и скоро скрылся во тьме.
   Жена старосты, его свояченица, шурин, две взрослые дочери и два зятя всю ночь оплакивали несчастного, однако утром он вернулся в деревню. Его встретили как воскресшего из мёртвых, и если бы это было не при дневном свете, то, пожалуй, и впрямь приняли бы за призрак. Он и выглядел, как призрак, - бледный, с застывшим взглядом, вздыбленными волосами, оцепенелый. Когда его стали тормошить и расспрашивать, как всё было, он замогильным голосом отвечал, что проводил графа до села, - и показал серебряную монету, зажатую в кулаке. Эту монету пустили по кругу: жители Всесвятского слыхали, что такие деньги существуют, но никогда не видели их. После жена старосты отобрала её у любопытных и припрятала куда подальше, а мужа оттащила домой, уложила в постель, растёрла уксусной кислотой, дала выпить горячего вина, а на ноги ему надела тёплые шерстяные носки. К сожалению, старосту было уже не спасти, - невзирая на заботы жены, он скончался через неделю; жена утверждала, что он помер от горячки, но в деревне точно знали, что староста не пережил потрясения, выпавшего на его долю, - да и кто бы мог пережить эдакое происшествие! Оно было таким, что о нём вспоминали ещё много лет, раз за разом перебирая подробности и леденея при мысли, что подобный кошмар может повториться.

***

   Без сомнения, приезд графа был самым ужасным событием в жизни Всесвятского, по крайней мере, за последние сто лет, - но не для всех: маленькая девочка по имени Алиса, рыжий бесёнок, была в восторге. С жадным любопытством рассматривала она графа, сопровождающих его господ и их слуг, - они были так необычно и красиво одеты, они и сами были необычными и красивыми. Стальные нагрудники, шлемы, расписные щиты, мечи в роскошных ножнах и длинные копья с вымпелами; расчёсанные бороды, длинные кудри, чистые румяные щёки и весёлые ясные глаза, - всё это пленило девочку. Когда графский кортеж покинул деревню, Алиса готова была бежать за ним без оглядки, а ночью, в полусне-полубреду, снова и снова видела этих господ и даже говорила с ними.
   Со временем эти впечатления потускнели, но не ушли. Возможно, Алиса так и прожила бы свой век, храня их в тайниках души и лишь порой вспоминая то, что столь сильно поразило её в детстве, однако судьба распорядилась по-другому. Когда Алисе исполнилось семнадцать лет, её жизнь круто изменилась.
   Сперва Алису захотели выдать замуж. Почти все браки в Всесвятском заключались между родственниками. Кюре давно махнул рукой на существующие ограничения и венчал не только троюродных, но и двоюродных братьев и сестёр. Очень редко девушкам и парням из Всесвятского удавалось найти себе пару на стороне, - так что Алисе крупно повезло, когда её просватали за сына мельника.
   Водяная мельница стояла на болотистом ручье, на другом краю низины, и, помимо церкви, была главной достопримечательностью Всесвятского. Правда, мельница была ветхая, с полусгнившими, покрытыми слизью колесами, которые натужно, со скрипом вертелись под ленивым напором воды, вытекающей из развалившейся плотины, - тем не менее, по своему положению в деревне мельник равнялся старосте, а сам считал себя даже выше его.
   Мельник приехал в Всесвятское ещё в молодости, так что одни старики помнили, откуда он взялся и почему оказался тут, но он до сих пор держался особняком и любил показать, что он не чета всякой "деревенщине". Летом, в сухую погоду он почти каждую неделю выезжал на воскресную ярмарку в большое село на равнине и привозил оттуда что-нибудь особенное: последним его приобретением была пряжка для ремня, которая отливала чистым золотом. Подпоясав ремнём кафтан, он полдня расхаживал по деревне, заводя разговор то с одним, то с другим человеком и стараясь встать так, чтобы пряжка сияла на солнце. Как бы между прочим он сообщал, что отдал за неё пять медяков, и с большим удовольствием наблюдал, как от этого сообщения у человека выкатывались глаза и перехватывало дыхание.
   Жители Всесвятского и завидовали мельнику, и побаивались его. Всем известно, что на мельницах водятся русалки, кикиморы, черти и всякая прочая нечисть. Хозяева мельниц издревле водят с ними дружбу, и оттого мельникам сопутствует удача в делах, и у них водятся деньжата. Никто из деревенских обитателей нипочем не осмелился бы заночевать на мельнице, а мельник жил там постоянно, да ещё со своей семьёй, - с женой и сыном.
   Конечно, жизнь в таком нехорошем месте не могла пройти бесследно: она наложила свой отпечаток на семью мельника. Его рано высохшая жена была угрюмой и неразговорчивой, деревенские женщины за глаза называли её "Соломой". У неё был всего один ребёнок, Жак-Франсуа, которого она родила очень поздно; на удивление, он вырос сильным и здоровым, - вот только нрав у него был таким же угрюмым, как у матери. В деревне Жак-Франсуа появлялся нечасто, - по сути, он был чужаком во Всесвятском, - но считался здесь лучшим женихом; каждый отец, у которого была дочь на выданье, мечтал заполучить его в зятья. Всех обошёл, однако, отец Алисы, рыжий чёрт, - он сумел как-то уговорить мельника и вопрос о женитьбе Жака-Франсуа и Алисы был решён.
   На правах жениха Жак-Франсуа стал запросто бывать в доме Алисы. Молодых охотно оставляли одних, при этом будущий тесть подмигивал Жаку-Франсуа и делал неприличные намёки. Несмотря на такую благосклонность и явное поощрение к активным действиям, Жан-Франсуа, оставшись с Алисой наедине, был таким же увальнем, как на людях. Он упорно не смотрел на неё, а когда она пыталась завязать с ним разговор, бурчал что-то нечленораздельное.
   В конце концов, ей это надоело: она решила, что если их с Жаком-Франсуа сосватали, и если её отец не возражает против кое-каких вольностей в их поведении ещё до свадьбы, то глупо терять время просто так. Алиса была крепкой здоровой девушкой, в её жилах кипела молодая кровь, а что такое любовь, и как это делается, в деревне знали с пелёнок.
   Когда Алису в очередной раз оставили с глазу на глаз с Жаком-Франсуа, она спросила его:
   - Скажи, у вас, на мельнице случаются разные... истории?
   - Что? - пробурчал он.
   - Наши кумушки рассказывают, что на мельнице, хоть это и страшное место, днём можно неплохо провести время. Они говорят, что мешки с мукой - удобное ложе для кое-каких забав, а твой отец не прочь развлечься, пока идёт помол. А его жене, твоей матери, будто бы всё равно, что творится у неё под носом, - она сидит дома и на мельницу не заходит.
   - Что? - просипел Жак-Франсуа, побагровев.
   - Признайся, а ты любезничал раньше с девушками? - продолжала допытываться Алиса. - На мельнице или ещё где? По примеру своего отца?
   - Что? - насупился Жак-Франсуа.
   - А ну-ка, проверим, - Алиса села к нему на колени и впилась поцелуем в губы.
   - О-о-о! - вырвалось у него, и он окаменел.
   Алиса обняла его, но он по-прежнему сидел, как истукан. Тогда она взяла его руки и положила себе на спину.
   - Ну же! Обними меня, как следует!
   Жак-Франсуа начал робко гладить её по спине.
   Так продолжалась долго: Алиса целовала и ласкала его, но Жак-Франсуа всё гладил, да гладил ей спину, едва касаясь платья. Тогда она опять взяла его руки и положила себе на грудь.
   - Ну же, - повторила она и поцеловала его так страстно, как могла.
   Жак-Франсуа задрожал.
   - М-м-м, - промычал он и сильно стиснул её.
   Алиса вскрикнула:
   - Эй, полегче!
   - О! - простонал он. - Это... О-о-о!..
   Он продолжал ласкать её грубо и неуклюже, пока ей это не надоело.
   - Хватит! Успеем ещё наиграться, - Алиса оттолкнула его и встала. Поправляя платье и вытирая губы, она сказала: - А ты совсем не умеешь целоваться, - ясное дело, с девушками ты раньше не любезничал. Наши деревенские парни посмелее тебя... Как же мы дальше-то с тобой будем?
   - Я... Ну это... Я... - Жак-Франсуа не нашёл, что ответить, и беспомощно развел руками.
   - А на вид такой крепкий, - усмехнулась Алиса. - Я думала, что муженёк у меня будет хоть куда.
   - Да я... - пробормотал Жак-Франсуа.
   - Однако свадьба назначена, - не отменять же её? - решительно сказала Алиса. - Ну, а после свадьбы... Там видно будет.

***

   Сэру Ричарду, - Хромому Ричарду, как его прозвали после того, как его нога была изувечена в бою, - в последнее время не везло, хотя до этого его жизнь была отмечена многими удачами. Он родился в Англии в знатной семье и уже в девять лет был представлен королю, взявшему его под свою опеку. Благоволение короля не оставляло Ричарда и впредь: за верную службу он был отмечен многими наградами, получил и земельные владения. Это множило число врагов и уменьшало число друзей сэра Ричарда, ибо нет ничего более вредного для дружбы и питательного для вражды, чем зависть, но он с холодной усмешкой наблюдал людское непостоянство. Обладая мужеством, отвагой, военным талантом и незаурядной физической силой, сэр Ричард полагал, что сможет одолеть своих соперников, даже если они все разом нападут на него. Впрочем, он старался не допустить этого и сам нападал то на одного, то на другого, нанося им чувствительные поражения.
   После смерти короля сэр Ричард без колебаний признал власть его малолетнего наследника, несмотря на то, что многие в Англии переметнулись на сторону королевского брата, - недаром на гербе сэра Ричарда был девиз: "Верность делает меня стойким". В последующие годы сторонники юного короля и сторонники его дяди отчаянно сражались между собой, и сэр Ричард играл далеко не последнюю роль в этой ожесточенной борьбе. В конце концов, дядя короля умер, - умер и сам король, успевший состариться, пока половина страны воевала за него, а половина - против. Погибла и большая часть сражавшихся, после чего оставшиеся в живых призадумались и решили избрать короля, который всех бы устраивал.
   Сэр Ричард, который, как ни странно, уцелел в этой длительной войне, совершенно растерялся, узнав о её завершении. Кому ему было теперь хранить верность, - ведь никого не осталось из тех, кому он давал клятву? Тогда, найдя какого-то дальнего родственника последнего короля, - расслабленного старика, не помышлявшего о троне, - сэр Ричард признал его своим повелителем и повёл солдат сражаться за него. Увы, они не оценили этого высокого порыва и в первом же бою перешли на сторону неприятеля. Сэру Ричарду было предложено сдаться, однако он не сложил оружие и продолжал отбиваться до тех пор, пока не упал от сыпавшихся на него со всех сторон ударов.
   Его былые соратники, почувствовав к нему жалость, взвалили бесчувственное тело рыцаря на лошадь и отправили в ближайшую деревню, уверенные, что он вскоре испустит дух. Однако, получив в дополнение к своим старым ранам ещё одиннадцать, он остался жив, только малость повредился рассудком. Встав на ноги, сэр Ричард проклял неблагодарную Англию и отправился на континент, где решил собрать новый отряд, чтобы вернуться на родную землю подобно Вильгельму Завоевателю. К большому его разочарованию сэра Ричарда, во всей Европе ему не удалось сыскать и десятка человек, готовых сражаться во имя этой цели. Тем не менее, он не терял надежды, - имя Хромого Ричарда кое-что значило, и люди всё же шли к нему. Среди них встречались настоящие рыцари: чего стоил, например, Клеменс, - это был очень хороший рыцарь! Единственным его недостатком была чрезмерная любовь к прекрасному полу, - не возвышенная, но вполне плотская, земная, - однако суровый Ричард, сам никогда не позволявший себе плотских утех, прощал Клеменсу этот недостаток.
   В последние месяцы Хромой Ричард дрался на стороне герцога Раймонда: по его приказу он совершил поход по тылам неприятеля, чтобы вызвать сумятицу и страх перед решительным наступлением герцога. Противник бросил в погоню за отрядом свою лучшую конницу, - она уже дважды настигала его и он понёс существенные потери в стычках с ней. Отрываясь от преследования, отряд Хромого Ричарда прошёл через широкую холмистую равнину и неожиданно оказался в деревне Всесвятское.
   Заметив вражеское войско, её жители припрятали то немногое, что могло привлечь чужаков и что можно было быстро припрятать, - самое ценное и без того было надёжно спрятано, - после чего надели на себя худшее, что у них имелось, и приготовились к встрече. Война была для них обыденным делом, на долю каждого поколения выпадало по несколько войн: будут грабежи, будет насилие, убьют, возможно, кого-нибудь, - что же, таково божье наказание за наши грехи и надо терпеливо сносить его. Так как учил кюре и так считали сами жители Всесвятского. "Вражеские солдаты придут и уйдут, а мы останемся. Другие пусть сопротивляются, если хотят, а мы переждём", - говорили они, радуясь своему терпению и своей хитрости.
   Ни встречая ни малейшего сопротивления, воины Хромого Ричарда входили в дома и брали всё, что хотели. Особенным вниманием пользовались деревенские женщины и девки, - ими не брезговали и рыцари, которым не подобает невежливо обращаться со знатными дамами, но с деревенщиной нечего церемониться. Пронзительный женский визг раздавался в деревне; мужчины морщились и делали вид, что их это не касается, - куда же от этого денешься? После каждого вражеского нашествия во Всесвятском рождались дети от чужаков, и ничего тут не поделаешь...
   Алиса спряталась от незваных гостей на мельнице, - отец велел ей бежать туда, когда солдаты вошли в деревню. Мельник был крайне недоволен приходом своей будущей снохи:
   - Самому бы уцелеть, а тут ещё она навязалась, - сказал он жене. - А главное, как бы не нашли кубышку с деньгами.
   Жена молча поджала губы.
   Жак-Франсуа поднялся с Алисой на чердак.
   - Ты бы это... Отошла от окна, что ли, - проворчал он. - Из деревни увидят.
   - Я хочу посмотреть, - возразила она.
   - Чего там смотреть, - буркнул Жак-Франсуа. - Нечего там смотреть...
   Алиса упрямо продолжала стоять у чердачного оконца. Было видно, как солдаты шныряют по деревне, несут какие-то вещи; отчаянно кудахтали и летели по улице куры; от крайнего дома тащили козу, она упиралась всеми четырьмя ногами, мотала головой и жалобно кричала. Иногда на дорогу выскакивала, вопя, растрёпанная женщина; вслед за ней выбегали солдаты, догоняли её и утаскивали обратно во двор.
   Но не это занимало Алису: она не могла оторвать взгляд от рыцаря на белом коне. Этот рыцарь в сияющих доспехах медленно ехал по улице, будто не замечая того, что творилось вокруг. На таком расстоянии Алиса не могла разглядеть его лицо, но была уверена, что он молод и красив.
   Её сердце сильно забилось. "Это он", - вдруг подумалось ей, - и тут же их взгляды встретились. Это было невероятно, но Алиса была уверена, что рыцарь разглядел её, - в следующий миг он пришпорил коня и направился к мельнице.
   - Дождалась? - испуганно сказал Жак-Франсуа. - Говорил тебе, не стой у окна.
   Алиса отошла от оконца и села на табурет. "Да, дождалась", - проговорила она про себя, с радостным и тревожным волнением ожидая того, что будет дальше. Вот стук копыт приблизился к мельнице, вот скрипнула дверь, вот раздался голос мельника: "Приветствуем вас, господин. Мы живём скромно, у нас ничего нет...". Вот шаги рыцаря послышались на лестнице, вот он взошёл наверх. Алиса встала ему навстречу, - да, она не ошиблась, он был молод и красив.
   - Это моя невеста, господин. Так это... Чтоб значит... - просипел Жак-Франсуа.
   - Пошёл вон, - коротко приказал ему рыцарь и Жак-Франсуа послушно подчинился.
   - А ты красавица, - сказал рыцарь, с восхищением глядя на Алису. - Чертовски хороша! А какие милые у тебя губки, - должно быть, твой поцелуй сладок, как мёд.
   Он подошёл к ней обнял и поцеловал. Алиса затрепетала; вначале она хотела оттолкнуть его, но потом обмякла в его крепких объятиях и ответила поцелуем на поцелуй.
   - А ты страстная, - сказал рыцарь. - Как тебя зовут?
   - Алиса, - прошептала она.
   - Полюби меня, Алиса, как я полюбил тебя, - он подхватил её и понёс в угол на сваленные там мешки. Алиса, глядя ему прямо в глаза, обняла его за шею...
   Когда всё закончилось, рыцарь потрепал Алису по щеке и ласково произнёс:
   - А ты, оказывается, до сих пор была девственницей. Что же ты не предупредила, - я был бы нежнее с тобой.
   - Как твоё имя? - спросила Алиса.
   - Клеменс, - отвечал он.
   - Клеменс... - повторила она.
   - Возьми вот это, - он протянул ей золотую монету. - Тебе на приданое. И скажи своему жениху, чтобы он не сердился. Он счастливее меня, впереди у вас ещё столько восхитительных ночей.
   Алиса с презрением отбросила монету.
   - Не надо. Я не из-за этого...
   - Как знаешь, - беспечно сказал Клеменс. - Прощай. Мы скоро выступаем.
   Алиса ничего не ответила. Он хотел поцеловать её, но она отстранилась от него.
   - Прощай, - ещё раз сказал он и ушёл.
   ...Через час отряд Хромого Ричарда покидал деревню. Жители Всесвятского стояли у домов и угрюмо, исподлобья глядели на последние приготовления солдат к отъезду.
   - Быстрее, быстрее, чёрт возьми! - торопил их сэр Ричард, в полном боевом облачении уже сидевший на своей лошади. - Погоня не за горами. Пошевеливайтесь, дьяволы!
   - Успеем, - лениво возразил ему Клеменс, развалившись в седле своего коня. - В конце концов, нам был нужен небольшой отдых.
   - Всё? - спросил сэр Ричард, когда солдаты были готовы. - Пошли!
   В этот момент кто-то тронул Клеменса за ногу. Обернувшись, он увидел Алису.
   - Чего тебе, красавица? - спросил он, улыбаясь. - Потеряла тот золотой, что я тебе дал? На, возьми ещё монетку, - ты того стоишь!
   - Нет, - сказала Алиса. - Я поеду с тобой.
   - Что вдруг пришло тебе на ум, красавица? - удивился Клеменс. - Мы солдаты, мы воюем. Зачем мы тебе, зачем ты нам?
   - Я поеду с тобой, - твёрдо ответила Алиса. - Если ты меня прогонишь, я всё равно буду идти за вами.
   - Очередное приключение? - недовольно проговорил слышавший весь этот разговор сэр Ричард. - Прогони её и поехали!
   - Я умею ходить за больными, я могу перевязывать раны, - быстро сказала Алиса. - Я могу штопать одежду и готовить еду. Я многое могу, - она провела рукой по бедру Клеменса.
   Он пристально посмотрел на неё, и, усмехнувшись, обратился к сэру Ричарду:
   - А что? В самом деле, возьмём её с собой. Она может быть полезна нам.
   - Женщина в отряде? Хуже этого ничего быть не может, - отрезал сэр Ричард.
   - А мы попробуем. Если она будет мешать нам, мы всегда сможем её прогнать, - не сдавался Клеменс, и, не дожидаясь ответа сэра Ричарда, сказал Алисе: - Ну-ка, становись на стремя и залезай ко мне в седло! Эх, как у тебя неловко это получается!
   Солдаты засмеялись, и тут же послышался испуганный голос матери Алисы:
   - Ты куда, опомнись!
   - Оставь её, - может, у неё такая судьба? - неожиданно сказал отец. - Я и сам бы рванул из нашей деревни, да уж поздно...
   - Рыжая ведьма, - отчётливо произнёс находившийся здесь же мельник.
   - Сука! - закричал Жак-Франсуа.
   Солдаты снова засмеялись, а Алиса, залезшая, наконец, в седло, села бочком спереди Клеменса, обняла его за талию и бросила:
   - Ну же, вперёд!
   - Ого! - удивился он и тронул коня.
   Сэр Ричард покачал головой и тяжело вздохнул.

***

   Отбившись от погони, отряд Хромого Ричарда вышел на земли герцога Раймонда и встал лагерем. Сэр Ричард решил посвятить время отдыха усиленным занятиям по военному делу, однако, как ни старался, он не смог обеспечить в лагере должные порядок и дисциплину: уставшие в походе солдаты нипочём не желали день напролёт махать мечом и копьём. К тому же, отдых обещал быть непродолжительным: очень скоро герцог Раймонд должен был начать большую войну.
   За время похода у солдат накопилось кое-какое добро, - так что они надеялись, сбыв его, вознаградить себя за тяготы и опасности военной жизни. Перекупщиков долго ждать не пришлось: едва лагерь был раскинут, они слетелись сюда, как осы на сладкое. Вслед за ними пришли торговцы всякими вещами, нужными и ненужными, которые солдаты стали покупать с немыслимым азартом: так, например, один из них купил большой серебряный абажур для свечей, другой - дюжину оловянных ложек в сафьяновом футляре, а ещё трое солдат купили вскладчину медную ванну и с хохотом таскали её по лагерю. Затем они наполнили ванну доверху вином и угощали всех желающих.
   Вместе с перекупщиками и продавцами прибыли торговцы святым товаром: бродячие монахи с чётками, образами и кусочками мощей, оберегающими от гибели в бою и от ранений, - но раньше всех в лагере появились женщины лёгкого поведения: они знали, что солдаты, истомившиеся без женской ласки, за одну ночь настоящей любви готовы отдать всё что угодно. Так оно и было: говорили, что один воин отдал куртизанке бесценный золой кубок, за который можно было купить огромный дом.
   Сэр Ричард, с неудовольствием наблюдавший за буйным разгулом в лагере, не мог понять, как это солдаты могут забыть о высокой цели, освобождении Англии, во имя целей столь низменных, но из опыта многолетних военных действий он вывел заключение, что подобное поведение свойственно всем, кто постоянно рискует своей жизнью. Скрепя сердце, он вынужден был закрыть глаза на все эти безобразия, требуя от солдат хотя бы исправного несения караульной службы, - но вот с чем он смириться никак не мог, так это с поведением своего любимца Клеменса. Из-за рыжей девчонки тот совсем потерял голову: целыми сутками Клеменс не выходил из своего шатра и оттуда всё время слышались разговоры и смех, а то ещё похуже - стенания и вскрики.
   Что нашёл благородный господин в простой деревенской девке? На взгляд сэра Ричарда, в ней не было ничего, что ценится рыцарем в даме: где изысканная утончённость, где нежная томность, где интересная бледность, где прозрачное лицо, где хрупкая фигура, где тихий голос, - где, наконец, знание возвышенной поэзии и музыки? Да и женское ли дело - таскаться за своим возлюбленным по военным дорогам? Сэр Ричард никогда не слышал о таких случаях, - прекрасная дама дожидается своего рыцаря дома, а эта рыжая бестия, то в седле, то пешком, проделала весь путь с отрядом. Юбку подвязала поясом на талии, подол укоротила настолько, что видны были ноги; на голову надела какую-то шапку, вроде шлема, закрывающую уши и шею, а за плечами - мешок. Правда, в этом мешке было кое-что полезное: корпия, холщовая ткань и снадобья для раненых, а кроме того, бутыль с крепким вином, - глоток крепкого вина необходим перед боем, - однако солдаты и сами справились бы, обошлись бы без этой рыжей чертовки. "Зря я согласился, когда она напросилась к нам в отряд", - думал сэр Ричард, решив ещё раз потолковать с Клеменсом.
   Прихрамывая, он направился к его шатру; в этот момент полог отодвинулся, Клеменс с Алисой вышли наружу.
   - На ловца и зверь бежит, - проворчал про себя сэр Ричард.
   - На ловца и зверь бежит, - громко сказала Алиса. - Сэр Ричард, мы шли к тебе. Прикажи, чтобы Клеменс научил меня ратному делу. Я хочу научиться стрелять из лука, сражаться мечом и копьём. Я буду воевать вместе с вами.
   Сэр Ричард остолбенел.
   - Что ты хочешь? - переспросил он, едва придя в себя.
   - Я буду воевать вместе с вами, - повторила Алиса.
   - Твой ум повредился, женщина! - воскликнул сэр Ричард. - Мало того, что ты осквернила наш отряд своим присутствием, ты хочешь окончательно нас опозорить? Где это видано, чтобы женщина сражалась наравне с мужчинами? Мы уж как-нибудь обойдёмся без такой помощи!
   - А я докажу, что женщина умеет также сражаться и умирать, как и мужчина, - упорно продолжала Алиса. - Я докажу, что женщина умеет обращаться не только с веретеном и иголкой.
   - Ты сошла с ума! - закричал сэр Ричард. - Господь создал мужчину, чтобы он сражался, а женщину - чтобы она рожала детей! Мужчина носит штаны, а женщина - юбку.
   - А я надену мужскую одежду, в ней удобнее воевать, - не сдавалась Алиса.
   - Церковь не допускает такого, - возразил сэр Ричард. - Это грех.
   - Какой же грех в том, чтобы одежда была удобной? - немедленно нашлась Алиса. - От того, что я надену штаны, я не перестану быть женщиной.
   - Что ты понимаешь в богословии? - возмутился сэр Ричард. - Замолчи и не греши!
   - Я ничего не понимаю в богословии, но знаю, что женщина должна следовать за своим мужчиной, как нитка за иголкой. Мой мужчина - воин, и я стану воином, - сказала Алиса. - Я буду там, где он. Я пойду в бой вместе с ним.
   - Это неслыханно! - сэр Ричард схватился за голову. - Это ты её надоумил? - он посмотрел на Клеменса.
   - Да что ты, сэр Ричард, я пытался её отговорить, но это бесполезно. Разве можно справиться с этой рыжей кошкой? - улыбнулся Клеменс.
   - Вот ведьма! - выругался сэр Ричард.
   Алиса и бровью не повела.
   - Если вы не захотите обучить меня, я научусь сама. Если вы прогоните меня, я вернусь. Если вы запрёте меня, я убегу и всё равно приду к вам, - сказала она. - Я буду сражаться вместе с моим рыцарем, я стану его оруженосцем, - она взяла Клеменса под руку.
   - Ты с ним даже не обручена! - вскричал сэр Ричард. - Подумай - кто он, и кто ты? Ты живешь с ним в грехе!
   - Нет, не в грехе, - Алиса покачала головой. - Разве Клеменс женат, разве я замужем? Если бы я была благородная дама, он женился бы на мне, но и без этого мы муж и жена - перед Богом и людьми.
   - Это так, - лицо Клеменса вдруг просияло, он счастливо улыбнулся. - Алиса мне как жена, - а может быть, больше, чем жена.
   - Господи, да когда она успела тебя так опутать! Ведьма, настоящая ведьма, - выдохнул сэр Ричард.
   Глаза Клеменса недобро блеснули, он схватился было за меч, но Алиса ещё твёрже сжала его руку и тогда он совладал с собой и сказал сэру Ричарду:
   - Ты не знаешь, что такое любовь, сэр рыцарь. К ней идут всю жизнь, от самого рождения, - и она не заканчивается со смертью. Любовь вечна, как Бог.
   - Я не умею говорить так гладко, но всем сердцем чувствую, что это правда, - Алиса прижалась к плечу Клеменса.
   "Колдовство", - подумал сэр Ричард, но уже не осмелился произнести это вслух.
   - Что же, я обучу тебя военному делу, Алиса, - сказал Клеменс. - Из тебя выйдет хороший воин.

***

   Война началась с победы герцога Раймонда. Войска сошлись на лугу, который с одной стороны был окружен лесом, с другой - рекой. Противник сумел занять более выгодную позицию около леса, в котором можно было спрятать подкрепление, а в случае поражения - рассеяться и отступить с наименьшими потерями. Герцогу Раймонду пришлось встать у реки; это было очень опасно, - если бы солдаты не выдержали натиска неприятеля, они погибли бы в воде. В кратком слове перед боем Раймонд сказал, что отступать некуда, но, прибавил он, мы не помышляем об отступлении. До сих пор мы не потерпели ни одного поражения, а это свидетельствует о том, что Бог на нашей стороне. Господь низверг Люцифера с небес и отправил его в ад, - отправим же и мы туда тех, кто выступил против нас.
   Солдаты приветствовали слова герцога одобрительными криками, - и сражение началось. Первыми вступили в бой лучники: они забросали противника стрелами, он ответил тем же. Рыцари смотрели на перестрелку со снисходительным презрением, ибо убивать врага на расстоянии было недостойно для благородных господ, - впрочем, они понимали, что лучники делают нужное дело.
   Выпустив весь запас стрел, лучники уступили место пехоте; противник здесь перехватил инициативу, его воины перешли в наступление. С дикими воплями, потрясая копьями и прикрываясь деревянными щитами, неприятельские солдаты набросились на солдат герцога. Завязалась отчаянная драка, в которой обе стороны сражались жестоко и яростно; даже у робких страх уступил место неистовому желанию драться и победить.
   В какой-то момент неприятель стал одерживать верх, - ступая по телам павших воинов, он приближался к реке. Тут в бой пошла его тяжёлая конница: разогнавшись на лугу, она с ходу врезалась в расстроенные ряды герцогского войска. Рыцари герцога приняли основной удар на себя; каждый из них дрался за десятерых, однако у противника было больше сил. Он уже был уверен в своей победе, но герцог Раймонд приберёг неприятный подарок: отряд Хромого Ричарда под оглушительные звуки труб и литавр атаковал вражеское расположение. Этого неприятель не ожидал, он был уверен, что всё войско Раймонда втянулось в бой у реки и поэтому оставил у леса лишь небольшое прикрытие. Ход сражения сразу же изменился: противник оказался меж двух огней, и дух его был поколеблен. Бросая оружие, пехота врага бросилась врассыпную; вражеские рыцари оборонялись до последней возможности и, в конце концов, сдались на почётных условиях.
   Победа была полной, триумф герцога Раймонда был отмечен роскошным пиром: стол для благородных господ был поставлен в трёх соединённых шатрах; для солдат были поставлены столы на лугу.
   На пиру по правую руку от себя герцог Раймонд посадил сэра Ричарда как главного героя сегодняшнего дня. В честь него был провозглашён первый тост; герцог был подчёркнуто любезен со старым рыцарем и разговаривал с ним, как с равным.
   - Вы самый лучший воин из всех, кого я знаю, сэр Ричард, - говорил герцог, - и ваши люди храбрецы. Взять Клеменса, - он молод, но уже настоящий боец! Я видел, как он, спешившись, сражался сразу с двумя рыцарями и победил их. Со временем его имя будет греметь по всей Европе... А каков его оруженосец, - вовсе юнец, а дрался не хуже опытного воина. Где Клеменс нашёл эдакого молодца? Давно он с ним?
   Сэр Ричард закашлялся.
   - Немного давно, а немного недавно, - отдышавшись, сказал он.
   - Как это? - не понял герцог. - Вы говорите загадками, сэр рыцарь.
   - Нет, нет! Никаких загадок! - испуганно воскликнул сэр Ричард. - Просто он его оруженосец, - вот и всё.
   - Да? - Раймонд удивлённо посмотрел на сэра Ричарда. - А как зовут этого юношу?
   - А... - хотел, было, сказать сэр Ричард и поперхнулся. - Я забыл. Года мои немалые, ваша светлость.
   - Вот как? Вы забыли? - ещё больше удивился Раймонд. - Хорошо, мы сами его спросим. Позовите ко мне рыцаря Клеменса и его молодого оруженосца, - приказал он слугам.
   Через несколько минут Клеменс и его оруженосец подошли к герцогу; Клеменс почтительно поклонился ему, оруженосец последовал примеру рыцаря.
   - Господин рыцарь, вы показали сегодня незаурядную отвагу и мастерство, - торжественно произнёс Раймонд. - Я велел монаху, своему летописцу отразить ваш подвиг в описании сегодняшнего сражения. Со временем ваше имя будет греметь по всей Европе, сказал я сэру Ричарду и повторяю это теперь вам.
   - Вы слишком добры ко мне, ваша светлость, - отвечал Клеменс. - Вы преувеличиваете мои заслуги.
   - Нисколько, - ваши дела ярче моих слов, - возразил герцог. - Но мы также обратили внимание на вашего оруженосца: несмотря на свою юность, он дрался не хуже опытного воина. Как тебя зовут, удалец? - обратился он к нему.
   - Ал... Алоиз, - запнувшись, ответил оруженосец.
   - Давно ли ты служишь рыцарю Клеменсу?
   - Мне кажется, всю жизнь, - сказал оруженосец.
   - Как мило, - усмехнулся герцог Раймонд. - Видно, что он предан вам всей душой, - герцог повернулся к Клеменсу. - Где вы нашли такого чудесного юношу? Он статен и красив; будь на нём женское платье, я принял бы его за девицу, - Раймонд с улыбкой взглянул на оруженосца. - Не смущайся, Алоиз, юность и красота - преходящие дары, так что умей пользоваться ими. У тебя есть дама сердца?
   - Ваша милость, у меня есть большая любовь, - оруженосец бросил мимолетный взгляд на Клеменса. Тот сделал испуганное лицо, а сэр Ричард закашлялся в кулак.
   - Что же тут такого? Когда ещё любить, как не в юности? - по-своему понял их герцог. - Да и что за рыцарь без любви? Он сражается во имя Господа, но посвящает подвиги своей даме... Не смущайся, Алоиз, ты идёшь верным путём. Люби, служи, будь отважен в бою, - что может быть лучше для тебя?
   - Да, ваша светлость, - склонил голову оруженосец, пряча лукавый блеск глаз.
   - Отлично. Можешь рассчитывать на моё покровительство, - как и вы, господин рыцарь, - сказал герцог, делая им знак, что они могут удалиться.
   - Славная пара, - проговорил Раймонд, когда они ушли. - Эти двое молодых людей хорошо подходят друг другу; чувствуется, что их связывает настоящая крепкая дружба. Алоиз боготворит своего старшего товарища и господина, а тот относится к нему заботливо и бережно, как к младшему брату. Такие отношения между рыцарем и оруженосцем не часто встретишь, - вот у меня никогда не было такого оруженосца, - вздохнул он.
   - Не сомневаюсь, - пробурчал сэр Ричард...
   В разгар пира Алиса сжала руку Клеменса и прошептала ему:
   - Не пора ли нам уйти, сэр рыцарь? На меня обращают внимание: гости осушили уже не один кубок, а я не опорожнила и первый. Ты же не хочешь, чтобы я напилась допьяна?
   - Посидим ещё, здесь так весело, - возразил Клеменс.
   - Я пошла, - Алиса поднялась из-за стола. - Твой верный оруженосец будет ждать тебя в шатре. Обещаю, что тебе не придётся со мной скучать...
   Когда Клеменс пришёл в шатёр, там было темно, как в погребе.
   - Алиса, ты где? - позвал он.
   - Зажги свечу, - раздался её голос.
   Тусклый свет озарил шатёр; Алиса сидела в походном кресле, закрывшись покрывалом.
   - Ну-ка, посмотри, хороша картина? - она скинула покров и осталась совершенно нагая. Её рыжие волосы были раскиданы по плечам, кожа матово блистала в пламени свечи, грудь вздымалась от страстного дыхания.
   - Чего же ты ждёшь? - сказала Алиса. - Снимай одежду и иди ко мне.
   Несмотря на свой большой опыт общения с женщинами, Клеменс смутился.
   - Ты действительно ведьма, - пробормотал он.
   - И я тебе сейчас это докажу, - она облизнула губы и бросила на него влажный зовущий взгляд...
   Под утро обессиленный Клеменс возлежал возле Алисы, а она нежно гладила его грудь.
   - Мой прекрасный рыцарь, - говорила она. - Я так долго тебя ждала, но теперь ты мой, и никто не отнимет тебя у меня.
   - Ты удивительная женщина, - отвечал он. - Я знал многих дам из высшего общества, но все они - ничто перед тобой.
   - Замолчи, - она зажала ему рот. - Я не хочу знать об этих дамах. Не было никого у тебя раньше. Я твоя первая настоящая любовь... Ты счастлив со мною? Ну же, отвечай! - она заглянула ему прямо в глаза.
   - Я счастлив, - сказал он с блаженной улыбкой, а потом вдруг рассмеялся.
   - Ты что? - спросила Алиса.
   - Кто бы мог подумать, что моё счастье ждало меня в какой-то захудалой деревеньке?! - отвечал он, продолжая смеяться.
   - А я разве могла подумать, что мой рыцарь сам придёт ко мне? - засмеялась и она. - Это доказывает, что нас свёл Бог. Да, я не сильна в богословии, но уверена, что это правда.
   Клеменс перестал смеяться, задумался, а после глубоко вздохнул.
   - О чём ты? - насторожилась Алиса.
   - Мне нет дела до мнения людей, - отвечал Клеменс, - но Бог... Что мы перед Богом?..
   - О чём ты? - повторила Алиса. - Я не понимаю.
   - Что ждёт нас? Долго ли продлится наше счастье? - Клеменс отрешённо смотрел на первый солнечный луч, пробившийся через щель в пологе шатра. - Раньше я никогда не думал о будущем, - что о нём думать? Как будет, так и будет, - главное жить, как подобает рыцарю, и не уронить свою честь. Но теперь, когда у меня есть ты, я боюсь.
   - В мире нет никого смелее тебя, - она потрепала его волосы. - И я ничего не боюсь, - так что же плохого может с нами случиться?
   - Наши дни сочтены и записаны у Бога в книге судеб. Если бы нам прочитать эту книгу, - печально произнёс Клеменс.
   - Да что с тобой? Ты чего загрустил? - Алиса крепко поцеловала его в губы. - Это у тебя от учёности, мой отец всегда говорил, что от неё один вред. А вот я не умею читать и потому не беспокоюсь о том, что написано в книгах. Тебе двадцать пять лет, мне - семнадцать; мы будем жить долго и будем счастливы.
   - Дай Бог, чтобы было так, - Клеменс обнял Алису и прижал к себе.

***

   Стремясь развить успех, герцог Раймонд двинул своё войско в глубь вражеской территории. Очень важно было занять портовый город, который контролировал морское побережье, поэтому герцог выступил туда с основными силами. Отряд Хромого Ричарда шёл следом для прикрытия, - лазутчики донесли, что противник готовится нанести неожиданный удар по наступающей армии. Между тем, победа в битве на лугу досталась сэру Ричарду дорогой ценой, - и без того малочисленный отряд сократился почти на треть, а кроме того, должен был везти раненых; вот почему он не поспевал за герцогом и скоро основные части армии были потеряны из вида. Сэр Ричард с тревогой оглядывал холмы и утёсы, между которыми петляла дорога, - в любом месте здесь можно было нарваться на засаду.
   - Опасная дорога, сэр Ричард, - сказал подъехавший к нему Клеменс. - Сражайся я против нас, я устроил бы тут засаду.
   - Что ты предлагаешь? - угрюмо спросил сэр Ричард.
   - Спуститься к морю: там есть узкая полоска земли вдоль берега, пойдём по ней. По крайней мере, на нас не нападут со стороны воды.
   - Ты думаешь, нас это спасёт?
   - Нет, не спасёт, но позволит дольше обороняться. И прямо сейчас надо отправить гонца к герцогу Раймонду, - пусть нам вышлют подмогу.
   - Ты надеешься, что герцог придёт к нам на помощь? Ему нужно спешить к городу, - возразил сэр Ричард.
   - Если наш отряд погибнет, это будет серьёзная потеря для всего войска. Герцог поможет нам, - уверенно произнёс Клеменс, - но гонца надо отправить немедленно, пока ещё не поздно.
   - Я догадываюсь, кого ты хочешь отправить, - сэр Ричард оглянулся и кивнул на Алису, которая ехала поодаль. - Твоего переодетого оруженосца?
   - Да, ты угадал, - так что такого? Кому-то всё равно надо ехать, - пожал плечами Клеменс. - И разве мы не обязаны спасти даму?
   - Она не дама, она чёрт знает что, - буркнул сэр Ричард.
   - Молчи, сэр Ричард, а не то мы поссоримся, - оборвал его Клеменс.
   - Самое время нам ссорится, - с ехидцей заметил сэр Ричард. - Ладно, сделаем по-твоему, - согласился он. - Я прикажу солдатам спуститься к берегу, а ты поговори со своей... дамой.
   - ...Нет, нет, нет, слышать ничего не хочу! - мотала головой Алиса в ответ на уговоры Клеменса. - Я не поеду!
   - Кого мне послать, если не тебя? В этом деле нужна не только смелость, но и ловкость: только ты сможешь пролезть, как дикая кошка, там, где никто не пролезет. В тебе наше спасение, - объяснял Клеменс. - К тому же, нападения может и не быть, - может, мы преувеличиваем опасность. В любом случае, ты вернёшься еще до заката, мы расстаёмся всего на несколько часов. Поезжай, любовь моя, поезжай, прошу тебя, - он взял её руки и нежно поцеловал их.
   - Я не хочу расставаться с тобой ни на минуту, - слабо возразила она.
   - Мы никогда не расстанемся с тобой, - сказал Клеменс, погладив её щёку. - Наша любовь больше, чем вечность, - и что такое перед нею смерть?.. Поезжай и не бойся, никто и ничто не разлучат нас.
   - Почему ты заговорил о смерти? - насторожилась Алиса.
   - Просто так, к слову пришлось... Поезжай же, я приказываю тебе! - возвысил он голос. - И возвращайся к вечеру, - мы пойдём по берегу, там ты встретишь нас.
   - Хорошо, я еду, - согласилась Алиса. - И я приведу помощь, даже если мне придётся гнать солдат пинками, - сверкнув глазами, добавила она.
   - Вот теперь я узнаю тебя, - с улыбкой сказал Клеменс. - Поезжай, с Богом! - он поцеловал Алису и подхлестнул её коня...
   Как молния, Алиса неслась по дороге; за одним из поворотов какие-то люди пытались преградить ей путь, а когда она, разметав их, поскакала дальше, вдогонку ей понеслись стрелы. Встревоженная Алиса ещё сильнее пришпорила коня; вскоре несчастное животное покрылось мылом, из его носа пошла кровь, но Алиса продолжала свою бешеную скачку.
   Конь пал, когда уже была видна замыкающая колонна герцогского войска; Алиса успела спрыгнуть с седла и, не обращая внимания на закатывающую глаза, бьющуюся в пыли лошадь, побежала к солдатам. Они узнали её и проводили к герцогу Раймонду. К своему удивлению, Алиса застала его в полном боевом облачении, - оказалось, он уже получил донесение о том, что противник выступил наперерез отряду сэра Ричарда. Герцог тут же приказал развернуть часть своей кавалерии, чтобы идти ему на помощь, и сам решил возглавить этот поход.
   - Не беспокойся, Алоиз, мы успеем, - сказал он Алисе. - Останься здесь до нашего возвращения, ты устал.
   - Нет, ваша светлость, я еду с вами, - ответила она. - Только дайте мне коня, своего я загнал.
   ...На полпути к тому месту, где Алиса рассталась с Клеменсом, на морском берегу была скалистая бухта. Когда герцог приблизился к ней, послышался звук боевого рога. Алиса встрепенулась:
   - Это трубит Клеменс, это его рог! - воскликнула она. - Быстрее, ваша светлость! - Алиса рванулась вперёд.
   - Стой, куда ты! - закричал Раймонд. - За ним, за ним! - махнул он рукой своим воинам.
   Обогнув скалу, они увидели последние минуты жестокого боя. Вражеские солдаты добивали тех людей сэра Ричарда, которые ещё могли держать оружие.
   - Клеменс! - взвизгнула Алиса и бросилась в самую гущу боя. С дикой яростью она наносила удары мечом направо и налево; её вид был так ужасен, что враги завопили: "Демон войны! Демон войны!" и побежали прочь. Герцог и его рыцари довершили разгром: более двух сотен вражеских солдат сдались в плен, ещё больше лежали бездыханными на берегу.
   Поднялся сильный ветер; Алиса ходила между грудами трупов, всматриваясь в лица убитых. Вдруг она задрожала и опустилась на колени, - перед ней лежал Клеменс. Его тело было искромсано, но лицо осталось нетронутым, прекрасным и будто живым.
   - Клеменс, - всё ещё не веря, что он погиб, позвала Алиса. - Клеменс, Клеменс, - повторила она, поглаживая его лоб и щёки. Он не отвечал.
   - Клеменс! - отчаянно закричала Алиса, сорвала с себя шлем и её волосы разлетелись на ветру. Она упала на тело Клеменса и зарыдала.
   - Женщина! - изумлённо произнёс герцог Раймонд, глядя на эту сцену. - Как я сразу не догадался... Оставьте её, - остановил он своих солдат, которые хотели поднять Алису. - А где сэр Ричард, его нашли?
   - Да, ваша милость, - ответили ему. - Он без сознания, на нём множество ран, но опасных нет. Он будет жить.
   - Хорошо, - сказал герцог. - Окажите помощь ему и другим раненым, а погибших похороним утром. Раскиньте шатры наверху, над морем. Отведите туда пленных и выставите охранение.

***

   Клеменса со всеми почестями похоронили на высокой скале. Четыре капитана несли его до могилы, а когда она была засыпана камнями, рыцари обнажили свои мечи и провозгласили славу павшему воину.
   Алиса стояла в стороне, в женском платье, - её вещи были найдены в обозе Клеменса, и по приказу герцога она переоделась. Не стихающий ветер развевал её волосы и вскидывал подол платья; она не замечала этого, её взор был страшен.
   - Подойди, - сказал ей Раймонд. Она молча повиновалась.
   - Ты совершила большой грех, надев мужскую одежду. Ты совершила ещё больший грех, назвав себя оруженосцем, - мало того, что ты девица, ты простая крестьянка. Я удивлён, что сэр Ричард допустил такое неслыханное нарушение всех правил, - Раймонд посмотрел на сэра Ричарда, которого принесли сюда на носилках. Тот слегка склонил голову, то ли соглашаясь с герцогом, то ли признавая свою вину в случившемся.
   Алиса молчала.
   - Однако у тебя есть смягчающие обстоятельства, - продолжал Раймонд. - Ты совершила это из-за любви к славному рыцарю Клеменсу, чьё имя не забудется в веках; ты была с ним в боях и походах и сражалась не хуже мужчины. Поэтому я прощаю тебе прегрешения перед законом, а грехи перед Богом и церковью будешь замаливать сама.
   Алиса молчала.
   - Благодари его светлость, - подсказал ей сэр Ричард.
   - Благодарю, ваша светлость, - бесстрастно произнесла Алиса.
   - Скажи, чего ты хочешь? - спросил Раймонд. - В память о твоих подвигах и из уважения к твоей скорби, я исполню твоё желание.
   Её глаза странно блеснули.
   - Сколько будет двадцать пять и семнадцать? Я не умею складывать, - сказала она.
   - Сорок два. Но зачем тебе? - удивился Раймонд.
   - Клеменсу было двадцать пять лет, мне - семнадцать. Его жизнь оборвалась и моя кончена. За сорок два года наших загубленных жизней я хочу сорок две жизни тех, кто их загубил, - она кивнула на пленных.
   - Ты хочешь, чтобы мы казнили сорок два пленника? - переспросил Раймонд.
   - Нет. Я сама хочу их казнить, - горящий взор Алисы обжёг герцога.
   - Бог мой! - не выдержал сэр Ричард.
   - Твоя просьба необычная и страшная, - проговорил Раймонд, отведя глаза. - Я много раз видел казнь, но никогда не видел, чтобы палачом была женщина.
   - Вы обещали исполнить моё желание, - сказала Алиса, всё так же прожигая его взглядом.
   - Опомнись! - воскликнул сэр Ричард, пытаясь привстать с носилок и вновь упав на них. - В бою можно срубить десятки голов, но убивать безоружных?! Палач проклят перед Богом и людьми... Клеменс был мне как сын, - голос сэра Ричарда дрогнул, - но я не принесу кровавую жертву на его могиле.
   - Значит, вы не любили его так, как я. Пусть я буду проклята, но я отомщу за нас, - отрезала Алиса. - Вы обещали исполнить моё желание, - повторила она, обращаясь к герцогу.
   - Я умываю руки, - ответил герцог Раймонд. - Я исполню твою просьбу, но потом ты покинешь нас. Я никогда больше не хочу о тебе слышать.
   - Да будет так, - сказала Алиса...
   Она сама выбрала место для казни, - возле могилы Клеменса была небольшая площадка на краю скалы, - и велела принести свой меч.
   Первый, кого подвели к Алисе, был здоровенный детина с толстой шеей. Ему связали руки и поставили на колени; он не мог понять, зачем это сделали, и лишь когда Алиса подняла меч, до него дошло, что сейчас будет.
   - Нет! - вскричал он. - Только не эта рыжая ведьма!
   Алиса и ударила мечом. Удар пришёлся по краю шеи и плечу; кровь залила лицо казнимого.
   - Ведьма, - отплёвываясь, прохрипел он.
   Алиса ударила ещё раз и ещё, - наконец, голова упала к её ногам. Артерии пульсировали в том месте, где их перерезал меч, кровь хлестала ручьём. Глаза казнённого были широко открыты, веки подёргивались, взгляд с немой злобой вперился в Алису; губы двигались и рот открывался, будто убитый собирался что-то сказать. Через минуту всё было кончено, глаза закрылись, все признаки жизни угасли.
   Алиса сделала знак солдатам и они сбросили голову и туловище с обрыва.
   - Первый, - прошептала Алиса.
   Второй пленный непрерывно бормотал молитвы, пока его подводили к месту казни, связывали и ставили на колени.
   - Господи! - успел воскликнуть он, когда меч опустился ему на шею.
   На этот раз удар Алисы был силён и точен, однако кожа на горле пленника не была перебита, поэтому голова повисла у него на груди, как жуткий короб.
   - Святые угодники! Боже правый! - не выдержали солдаты.
   Казнь продолжалась, всё новые жертвы летели с обрыва в море. На Алису невозможно было смотреть: вся забрызганная кровью, с безумным взглядом, она рубила головы, шепча: "Четырнадцатый... Семнадцатый... Двадцать девятый... Тридцать седьмой...".
   К ней подвели последнего, сорок второго пленного. Им был совсем молодой солдат, у которого едва пробивался пушок над верхней губой. Юноша был бледен и дрожал; покорно, как ягнёнок, он дал связать себя. Во взоре Алисы что-то переменилось:
   - Подождите, - сказала она солдатам, которые хотели поставить юношу на колени. - Сколько тебе лет? - спросила она его.
   - Семнадцать, - фальцетом ответил он.
   - Как и мне, - сказала Алиса. - Зачем ты пошёл на войну? Я знаю, почему я пошла, а ты зачем пошёл?
   Он вдруг всхлипнул, крупные слёзы показались у него на глазах. Алиса подняла меч; юноша втянул голову в плечи и сжался, но Алиса лишь разрезала верёвки на его руках:
   - Иди, ты свободен.
   Он стоял на месте и глядел на неё.
   - Иди! - она подтолкнула его в спину.
   Тогда он пошёл прочь с ужасной скалы, - вначале медленно, а потом быстрее и быстрее.
   Солдаты засмеялись:
   - Эй, давай, беги, а не то поймаем!.. Повезло парню... Да уж, запомнит на всю жизнь!
   - Эта спасённая жизнь зачтётся ей перед Богом, - проговорил герцог, а сэр Ричард перекрестился.
   Алиса положила свой окровавленный меч на могилу Клеменса.
   - Я отомстила за нас. Прощай, - шепнула она. - Помнишь: "Наша любовь больше, чем вечность, - и что такое перед нею смерть?".
   Она пошла по тропинке к морю и никто не посмел остановить её...
   - Что будет с этой безумной? - задумчиво произнёс сэр Ричард. - В свою деревню она не вернётся... Уйдёт в монастырь? Но и в монастыре ей, пожалуй, делать нечего.
   - Не знаю, я больше не хочу о ней слышать, - сказал герцог. - Я прикажу монаху-летописцу тщательно записать всю эту историю, - и пусть судят потомки.
  
  

Шуты Господа

  
   Мир не замечал их, и они не замечали мира.
   Анаклето Яковелли "Жизнеописание святого Франциска Ассизского"
  
  
   Замкнутый мир Европы перестал существовать на рубеже XII-XIII веков. Крестовые походы открыли для европейцев Восток; менялись обычаи, менялись привычки, менялись прежние отношения. В то же время бурный рост торговли, невиданное до сих пор количество товаров, появившихся на европейских рынках, вызвали неутолимую жажду обогащения; роскошь становится едва ли не главной целью жизни.
   Церковь содрогается от ударов. Главная проблема, - как совместить проповедь бедности, которая является сущностью христианства, с накопленными церковью богатствами. В будущем это несоответствие вызовет мощную волну Реформации, но пока находятся люди, которые личным примером показывают, что можно, оставаясь в лоне Церкви, жить по заветам Христа. "Бедность с радостью", - девиз этих людей, их не понимают, над ними смеются, сами они называют себе "шутами Господа".
  
  

Часть 1. Хорошо быть богатым

  
   Дом купца Пьетро Бернардоне был одним из лучших в городе Ассизи. Свинцовая крыша и слюдяные окна в свинцовых же рамах ослепительно блестели на солнце, свидетельствуя о высоком достатке хозяина; крыльцо было сделано в виде римского портика, но не из песчаника и туфа, а из настоящего мрамора; над крыльцом был изображен Иисус, благословляющий апостолов, - эта картина была такой яркой и живой, что люди почтительно осеняли себя крестным знамением за двадцать шагов от дома. Остальная часть стены была расписана цветами и райскими птицами, - Пьетро возводил глаза к небу и многозначительно вздыхал, когда его спрашивали, сколько он заплатил живописцу.
   Внутри дом был не менее роскошен, чем снаружи. В отличие от других богатых людей города, которые любили пускать пыль в глаза и, выставляя напоказ лучшее, экономили на том, что не было видно посторонним, Пьетро Бернардоне не жалел денег на внутреннее убранство своего дома вплоть до самых дальних закутков. В доме Пьетро даже комнаты прислуги и даже чуланы, где хранилось всякое ненужное барахло, были покрыты свежей штукатуркой и выбелены. А что уж говорить о парадных комнатах, - они не уступали в убранстве приемному залу в замке наместника императора. Да что там наместник! Парадные комнаты в доме Пьетро Бернардоне были ничуть не хуже, чем во дворце французского короля, - Пьетро мог за это поручиться, ибо часто бывал во Франции, торгуя дорогими тканями. Он был и в Париже, где на острове Ситэ видел королевский дворец, который с каждым годом становился всё больше и красивее, на зависть французским синьорам, которые - прости Господи их прегрешения! - осмеливались выступать против короля и состязаться с ним.
   Сообщая это любопытным горожанам, Пьетро, однако, предпочитал держать язык за зубами относительно цены всех тех гобеленов, панелей, филёнок, мозаики и прочего, что украшало его дом, - также как относительно цены кресел, лавок, сундуков, кроватей и другой мебели, дорогой и красивой. Зачем было возбуждать излишнюю зависть в людских сердцах, - она легко могла перерасти в злобу. Но и без того горожанам было ясно, что Пьетро Бернардоне потратил на свой дом целое состояние. Нехорошо так выделяться среди людей, надо быть скромнее, - таково было общее мнение.
   Пьетро следующим образом отвечал на подобные упрёки: он, де, нажил богатство собственным горбом, рискуя не только своими деньгами, но и жизнью в далёких торговых путешествиях. А ночью в постели он шептал жене, что те, кто его хулят, сами не способны заработать ни гроша; они бездельники, лентяи и прощелыги, которые норовят прожить за чужой счёт. Всемилостивый Господь, шептал Пьетро, оделяет талантами всех людей, но одни пускают свои таланты в дело, а другие без толку держат их при себе или растрачивают впустую. Господь награждает тех, кто пустил свои таланты в дело, а кто втоптал в грязь, - достойны наказания. Вот и пусть живут в бедности и лопаются от зависти!
   Жена слушала эти речи с испугом: Пьетро впал в гордыню, думала она, но перечить не смела, ибо признавала его усилия по обустройству семейного очага и чувствовала свою слабость перед мужем во всех практических вопросах.
   Не слыша от жены возражений, но и не добившись одобрения, Пьетро отворачивался от неё и засыпал. Что поделаешь, его жена не отличалась умом, - но, с другой стороны, разве от женщины требуется ум? Женский ум мелок и тесен, - горе тому, кто измеряет им мир! Да, Джованна глупа, - ну и слава Богу! Он взял её с хорошим приданым, у неё влиятельные родственники, большие связи; она отличается богобоязненностью и целомудрием, - такая жена не наставит своему мужу рога, пока он ездит по свету и зарабатывает деньги. Правда, она долго не могла забеременеть, однако, в конце концов, одарила мужа сыновьями.
   Пьетро всегда с гордостью и удовольствием вспоминал о том, что, не считая его усилий в постели, стало причиной этого. Вначале он обратился к врачам: вызвал одного за другим семь известнейших по всей Умбрии лекарей. В итоге, он отдал им бешеные деньги за то, чтобы услышать пустые советы, не принесшие никакой пользы. Первый врач сказал, что нужно лечить Джованну "священной травой" - шалфеем. Мол, ещё Гиппократ считал его особенно полезным при женском бесплодии. А если к настою семян шалфея добавить липу и лимон, то женщина не только сможет зачать ребёнка в самое короткое время, но и бурными ласками докажет мужу свою любовь. Пьетро немедленно заставил жену пить такой настой и она пила его полгода, но ребёнка не зачала, да и в постели была не слишком отзывчивой.
   Второй врач сказал, что надо пить заваренные семена подорожника, но результат этого лечения был не лучше предыдущего. Третий врач советовал перед обедом жевать лук-порей и поджаренные с солью семена конопли, а также пить свежий сок зерен пшеницы молочно-восковой спелости. Ничего не помогло! Четвёртый прописал Джованне "с чистым сердцем" пить сок айвы и вдыхать дым от сожженного зверобоя - и это не помогло.
   Пятый лекарь велел употреблять в пищу мясо наиболее плодовитых животных или птиц, у которых преобладает влечение к любви. Не подействовало! Шестой сказал, что Джованна должна носить на шее шарик из порошка оленьего рога, а в доме повесить пучок вербы, - также не подействовало.
   Наконец, седьмой врач посоветовал поставить в доме фиговое дерево, за которым следовало ухаживать с такой же нежностью и любовью, с какой женщина ухаживает за своим дитём. Врач заверял, что если это будет соблюдено, то не пройдёт и года, как в доме раздастся плач новорождённого. Дерево было поставлено и Джованна принялась ухаживать за ним со вниманием и лаской. Недели шли за неделями, но зачатия не происходило, однако через какое-то время Пьетро стал замечать за женой странности: она часами сидела под фиговым деревом, рассказывала ему всякие истории, смеялась, будто услышав ответный смех, и часто ласкала и гладила фиговые листочки. Пьетро не на шутку испугался и, когда жена ушла в церковь, приказал слугам отвезти фиговое дерево за город и там выбросить.
   Горю Джованны не было предела, когда вернувшись из церкви, она не нашла своего любимого дерева; она даже осмелилась впервые упрекнуть мужа и повысила на него голос. Пьетро, впрочем, быстро унял её, - отчаянно ругая про себя всех докторов на свете.
   Начиная уже терять надежду обзавестись наследником, он решил испробовать последнее средство: совершить с женой паломничество по святым местам и помолиться о даровании сына. Известно, что чем выше святость места, тем больше возможность того, что молитвы будут услышаны, поэтому Пьетро повёз жену не куда-нибудь, а в Святую землю. Это было безумно дорого, так как помимо расходов на дорогу, надо было нанять надёжную охрану, ибо такое путешествие было опасным, а ещё нужно было взять с собой изрядные деньги на питание, проживание и прочее, что понадобится в пути (правда, во время этого путешествия Пьетро надеялся провернуть кое-какие торговые сделки, что сулило немалые барыши, - не упускать же такую возможность, коли он всё равно едет туда!).
   Когда они достигли Палестины, Джованна молилась у Гроба Господня и в Вифлееме, в той пещере, где произошло рождение Христа, - Пьетро же успешно занимался своими делами. Эти усилия увенчались успехом во всех отношениях: Пьетро вернулся домой, преумножив свои богатства, а Джованна почувствовала, как у неё под сердцем бьётся ребёнок. Правда, когда ей пришло время родить, Пьеро не было дома, ибо он снова был в отъезде. Увы, женщину нельзя оставлять одну в такие ответственные моменты, - кто бы мог подумать, что Джованне придёт в голову блажь рожать по образу и подобию Божьей матери! Она приказала служанкам постлать ей ложе в нижней части дома, где Пьетро обыкновенно ставил лошадей, и попросила, чтобы туда привели вола и осла, - там она и разрешилась от бремени.
   В городе это происшествие вызвало немалый шум, прихоть Джованны обсуждалась на всех углах. Мало того, Джованна сама рассказывала каждому встречному и поперечному, как она рожала, и настолько надоела своей болтовнёй горожанам, что они прозвали её "сорокой". Это прозвище накрепко прилипло к ней, отныне никто в Ассизи иначе как "Сорокой" её не звал, а Пьетро стали звать "мужем Сороки". Это было обидно, потому что он привык гордиться своим именем, и называться просто "мужем Сороки" ему вовсе не хотелось.
   Но и это было ещё не всё: крестив ребёнка, Джованна дала ему имя Джованни - в честь своего верховного покровителя Иоанна Крестителя (а также в честь себя, как втайне думал Пьетро). В Умбрии, да и во всей Италии, были тысячи и тысячи людей с именем Джованни, - спрашивается, мог ли Иоанн Креститель быть покровителем каждого из них? Мог ли он заботиться о каждом Джованни, когда их было больше, чем мух знойным летом? Имей жена хоть чуточку мозгов, она должна была бы выбрать для сына другое имя, с которым он мог бы рассчитывать на помощь святого покровителя, не столь обременённого заботами о своих земных тёзках.
   Вернувшись домой, Пьетро решил исправить ошибку жены: он назвал своего сына Франческо. Всем известно, что в Умбрии именем Франческо, "Французом", называли Мартина Турского, столпа христианской веры, сильного и могущественного святого. Таким образом, имя "Франческо" обеспечивало мальчику покровительство этого святого, выделяя, в то же время, из числа тех, кто был назван просто Мартином.
   Было ещё одно обстоятельство, которое имело значение при выборе имени: Пьетро, торговавший во Франции и восхищавшийся этой страной, надеялся, что его сын со временем откроет собственную контору в Париже, - а имя "Франческо" (на французский лад "Франциск") было родным для французов, оно звучало для них привычнее, чем Джованни.
   К сожалению, перекрестить ребёнка было нельзя (Пьетро предлагал священнику хорошие деньги за это, но тот упёрся, как осёл), однако в кругу семьи, а затем и в городе мальчика стали звать Франческо - а об имени "Джованни" забыли. Труднее всего было справиться с Джованной, - она нипочём не хотела называть малыша по-новому и приводила кучу возражений на сей счёт (вот уж, поистине, сорока!), - но потом и она привыкла, ласково зовя сына "Франчо". Зато когда родился второй ребёнок, Джованна проявила больше изобретательности и выбрала для него имя Анджело, обеспечив ему, тем самым, покровительство всех ангелов Господних. Пьетро не возражал: ангелов у Господа было столько, что с лихвой хватило бы для покровительства всем Анджело на свете. К тому же, старший сын делал такие удивительные успехи, что Пьетро считал именно его своим преемником, а младший сын и по рождению и по способностям занимал лишь второе место.

***

   В своём новом доме - в том самом, который вызывал такую зависть жителей Ассизи, - Пьетро отвёл для Франческо целых три большие комнаты на первом этаже. Франческо уже исполнилось двадцать лет и он был лучшим из блистательных молодых людей города. Редкая пирушка обходилась без него; он был весел, умён, в меру развязан, прекрасно пел и танцевал. Друзья боготворили Франческо, а девушки сходили от него с ума, да и он отдавал девушкам должное. Пьетро снисходительно относился к этим забавам, ибо Франческо никогда не забывал за весельем о делах и был отличным помощником отцу.
   - Ты должен наставить его на путь истинный, - как-то чудесным летним утром говорила Джованна мужу. - Наш Франчо от рук отбился, - смотри, чтобы нам не пришлось после плакать! Где он теперь, ты можешь мне сказать? Я зашла в его комнаты, - они пусты. То ли он ещё не вернулся со вчерашнего дня, то ли спозаранку опять ушёл к друзьям.
   - Вернётся, - коротко отвечал Пьетро, с удовольствием умываясь холодной водой и растирая губкой своё ещё крепкое тело. - Он молод: когда же и погулять, как не в молодости? А голова у парня на месте; он не свихнётся и не пропадёт, можешь быть спокойна.
   Джованна уселась на постели, запахнувшись одеялом.
   - Я верю, что он, несмотря ни на что, станет сыном Божиим, - сказала она с вызовом, заранее зная, что эти слова вызовут недовольство мужа.
   - Он и так сын Божий, - буркнул Пьетро. - Все мы Божьи дети.
   - Я не об этом. Я верю, что наш Франчо станет Божьим слугой, свободным от мирских помыслов, - упрямо продолжала Джованна.
   - Вот ещё! - пробурчал Пьетро, одеваясь. Он всегда одевался сам, без помощи слуг.
   - Служба Господу - это так хорошо, это так благостно, - голос Джованны задрожал. - Посмотри на священников и монахов, - как они счастливы в своём рвении к Богу. Как они забывают обо всём ради служения ему!
   - Чего мне смотреть? Нагляделся достаточно, - грубовато ответил Пьетро. - Забывают обо всём? Ха-ха! Да они купаются в богатстве и утопают в роскоши, хотя ни черта не делают и ничего не умеют, как только бормотать свои молитвы.
   - Господи помилуй! - испуганно перекрестилась Джованна. - Покайся немедленно! Большой грех так говорить!
   - Покаюсь, - кивнул Пьетро, натягивая сапоги. - Вот пойду в воскресенье в церковь, - и покаюсь.
   - Кто мы по сравнению со слугами Божьими? - со слезами спросила Джованна. - Мы ничто, мы пыль и грязь под их ногами. Мы, грешные и слабые, не стоим мизинца этих святых людей.
   - Ну, Пьетро Бернардоне, положим, кое-чего стоит на этом свете, - возразил Пьетро. Он подпоясался, затем прикрепил к ремню кошелёк и кинжал, который всегда носил с собой.
   - Ах, нет! Мы - ничто. Мы пропадём без святых отцов, без их молитв, без заботы о наших душах. Без них Бог отвернётся от нас, и мы погибнем. Они просят его за нас; они - наша защита и наше спасение; они, не помня себя, заботятся о нас. Господи, я так их люблю и мне их так жалко! - Джованна заплакала.
   - Началось, - проворчал Пьетро и направился к двери.
   - Выслушай меня хотя бы раз! - воскликнула Джованна. - Ты не можешь меня упрекнуть, что я тебе плохая жена.
   - А разве я - плохой муж? Погляди, как мы живём. Редкий синьор живёт в таком достатке, - Пьетро повёл рукой, указывая на обстановку комнаты.
   - Я всё отдала тебе, я...
   - Да, - сказал Пьетро, открывая дверь. - Я выслушаю тебя, но не сейчас. У меня дела.
   - Вечно дела, всегда дела, а на меня нет времени! - плакала и причитала Джованна.
   - Мы ещё поговорим, - Пьетро вышел из комнаты и плотно затворил дверь. - Сорока, - пробурчал он себе под нос.
   Пьетро не стал седлать коня и в сопровождении слуги пошёл к своей конторе. Пройдя две улицы, он остановился и прислушался к громким голосам, доносившимся из открытого окна на втором этаже увитого виноградом дома. Это был дом молодой богатой вдовы Лии, у которой собиралось весёлое общество, и которую за это постоянно осуждал священник приходской церкви. Он приводил в пример жизнерадостной вдове святую Лию Римскую, но в отличие от Лии Римской ассизская Лия не собиралась отказываться от земной жизни и, несмотря на то, что уже дважды несла епитимью, продолжала жить вольно и беспечно, наслаждаясь тем вниманием, которое уделяли ей юноши Ассизи.
   ...Среди прочих голосов Пьетро узнал голос Франческо:
   - Мадонна, не нарушайте наш договор! Если до восхода солнца никто не заснёт и не отпросится домой, вы обещали сыграть с нами в "угадай, кто это?". Солнце взошло, и вот мы все здесь, до единого человека. Выполните же своё обещание, прекрасная мадонна.
   - Но вы тоже кое-что обещали, - раздался в ответ кокетливый женский голос. - Вы обещали, что на рассвете споёте песню о солнце - песню, посвящённую мне. И где она, месссир Франческо? Где эта песня, я вас спрашиваю?
   - Ах, да! Я позабыл. Но прошу не судить строго, если бессонная ночь и выпитое вино заставят меня хрипеть и подпускать петуха.
   - Да ладно, Франческо, не ломайся! Мы знаем, каково твое пение, не набивай себе цену! Спой, мадонна Лия тебя просит, - послышались юношеские голоса.
   - Что же, я предупредил. Пеняйте на себя, коли вам не понравится.
   Зазвенели струны лютни и Франческо запел:
  
   Тому, кто видит солнце в первый раз,
   И невдомек, что жжётся это диво.
   Ведь поглядеть - одна услада глаз:
   Играет да резвится шаловливо.
  
   Но только тронь - и всё поймешь тотчас:
   Рука болит, ожог - аж до нарыва!
   Вот так бы ты однажды обожглась!
   Проникшись этой болью живо.
  
   Ну, обожгись, любимая моя!
   Тогда, глядишь, и ты бы подобрела,
   Уберегла б меня от новых бед...
   Увы, любовь - особая статья!
   Ты в прятки с ней играть понаторела,
   Я ей служу - и мне пощады нет!
  
   - Великолепно! - закричали в комнате. - Такого пения не услышишь даже в раю у Господа Бога!
   - Тише, синьоры. Не поминайте имя Господа всуе, у меня и без того хватает неприятностей. Или вы хотите, чтобы меня отправили в какой-нибудь дальний монастырь на вечное покаяние, на хлеб и воду? - жеманясь, сказала мадонна Лия.
   - О, нет, это было бы слишком жестоко! Такую красотку - в монастырь?! Заживо похоронить в каменной могиле? Никогда! Только шепните, мы грудью встанем на вашу защиту! - закричали молодые люди.
   - Тише, тише! - уже с непритворным испугом сказала мадонна. - Вы выпили лишнего, синьоры, и несёте невесть что. Разве можно так отзываться о монастыре? Это не каменная могила, а святая обитель, где живут божьи люди...
   - Иди один, - шепнул Пьетро слуге. - Я приду позже.
   Слуга кивнул и зашагал по улице; Пьетро продолжал слушать.
   - Однако пока вы не в монастыре, исполните своё обещание, - со смехом проговорил Франческо. - За вами игра "угадай, кто это?".
   - Ах, синьоры, вы заставляете меня грешить! - в голосе мадонны Лии снова прозвучало кокетство.
   - Нельзя отступать. Вы обещали, - настаивал Франческо.
   - Хорошо, если вы настаиваете, - как бы нехотя согласилась мадонна. - Кто завяжет мне глаза?
   - Франческо. Он заслужил эту честь.
   - Прошу вас, мессир, - сказала мадонна Лия.
   Пьетро усмехнулся: он знал, что у молодой вдовы было свежее личико и пленительная шея. Напрасно церковники требовали, чтобы женщины носили глухие платья и высокие воротники: это было против женского естества - прятать свою красоту. В результате, бесформенные широкие платья как по волшебству становились изящными, облегающими фигуру, а воротники, напротив, сделались широкими, а шили их из легкой прозрачной ткани, - так что они не только не прятали, но подчёркивали красоту шеи. Бороться с этим было бессмысленно: если мужчина мог нарушить принятую манеру одеваться, то женщина - никогда. Даже Джованна с её слепым поклонением перед любыми церковными правилами не могла устоять перед соблазном одеться так, как одевались другие женщины, и её платья нельзя было назвать чересчур скромными. А уж если вспомнить красавиц, которые не отвергают радостей жизни и не считают за большой грех удовольствия, которые дарит нам плоть, - о, на них можно было увидеть очень смелые наряды! А в Венеции женщины вообще одеваются свободнее, чем у нас, да и ведут себя раскованно. Там живёт прелестная синьора Лоренция, - как она хороша! Какие плечи, какая грудь!..
   "Грехи мои тяжкие! - Пьетро вздрогнул и оглянулся. - Лишь бы жена не узнала...".
   - Готово, - послышался голос Франческо. - Что же, бросим жребий?
   - Жребий! - закричали его товарищи. - Но не говорите вслух, кому какая очередь выпадет. Мадонна не должна этого слышать, а то играть неинтересно.
   - Я не собираюсь подслушивать, - сказала мадонна Лия.
   В комнате всё стихло.
   - Что же вы? - спросила мадонна Лия. - Я не могу целый день стоять с завязанными глазами.
   - Начинаем! Итак, первый поцелуй...
   Как догадался Пьетро, один из молодых людей подошёл и поцеловал мадонну Лию.
   - Браво! - закричали остальные. - Вот это так! Это почти искусство!
   - Второй поцелуй, - объявил ведущий и затем комната опять огласилась криками: - Браво! Недурно!
   - Третий поцелуй, - сказал ведущий и в третий раз раздались крики одобрения: - Отлично! Да уж, со знанием дела...
   - Хватит, синьоры, - решительно произнесла мадонна Лия. - Я снимаю повязку.
   - Нет, как же это? У нас очередь, - возмутились молодые люди.
   - Трёх раз достаточно, я и так уже перешла границы приличия. Не спорьте со мною; всё, я сняла повязку!
   - Ну, хорошо. Теперь отгадайте, кто был первым, кто вторым, а кто - третьим? За каждый правильный ответ будет исполнено ваше желание - тем, чей поцелуй вы угадали. В случае неправильного ответа вас вновь поцелует тот, чей поцелуй вы угадать не смогли.
   - Я знаю правила... Начну с третьего поцелуя. Его подарил мне Клементино.
   - Браво, в самую точку! Ну же, Клементино, выходи! Тебе не удалось обмануть мадонну. Требуйте теперь от него всё что хотите, мадонна Лия.
   - Сейчас я подумаю... Пусть Клементино сбегает на базар и купит мне корзину персиков. Я очень люблю персики.
   - О, я принесу их вам с превеликим удовольствием, мадонна! Вы не успеете глазом моргнуть, как я вернусь.
   - Давай, Клементино, беги, не мешай играть дальше, - сказали в комнате.
   - Лечу, лечу!
   Пьетро отступил за угол дома, в тот же миг из дверей выскочил молодой человек и, как оглашенный, понёсся по улице.
   - А второй поцелуй, мадонна? - спросили наверху.
   - Второй поцелуй? - переспросила она. - Мне кажется, что второй поцелуй принадлежит Джеронимо.
   - Ай да мадонна! Опять угадала! Выйди вперёд, Джеронимо, и приготовься исполнить желание мадонны.
   - Что же мне потребовать?.. Ага, придумала! Пусть Джеронимо изобразит нам ослика.
   - Но, мадонна... - хотел возразить Джеронимо, однако его перебили: - Давай, Джеронимо, изобрази осла! Если мадонна захочет, ты должен будешь изобразить даже свинью, - таковы правила игры.
   - Не издевайтесь над ним, синьоры, - укоризненно проговорила мадонна Лия. - Я не хочу обидеть Джеронимо. Просто мне нравятся ослики: они такие милые, добродушные и почему-то всегда грустные. Джеронимо тоже очень милый и добрый, поэтому он мне напомнил ослика. Но если синьору Джеронимо неприятна моя просьба, я отказываюсь от неё.
   - Нет, мадонна, я исполню ваше желание! - пылко воскликнул Джеронимо. - Простите меня за то, что я сопротивлялся... Вот, пожалуйста, - перед вами ослик.
   Джеронимо встал, по-видимому, на четвереньки и сделал что-то очень смешное, потому что в комнате раздался громовой хохот.
   - Я угодил вам, мадонна? - спросил Джеронимо.
   - Милый, милый Джеронимо! Дайте-ка я поцелую вас в лобик, - какой вы хороший...
   - О, за такие знаки внимания я готов навечно превратиться в ослика! Лишь бы вы...
   - А первый поцелуй, мадонна? - прервал ведущий излияния Джеронимо. - Кому принадлежит он?
   - Первый поцелуй? Я, право, затрудняюсь... Впрочем, это был Августино.
   - О-о-о! Не угадали! Штраф с вас, мадонна! Первым вас поцеловал Франческо; выходи, Франческо, мадонна должна тебе поцелуй!
   - Ах, так это был Франческо? Как я могла ошибиться? Что же, если таковы правила игры, я сама поцелую вас теперь, синьор Франческо.
   - Браво, мадонна, это справедливо! Франческо, счастливец, - дважды за одно утро поцеловать мадонну!
   - Если вы не хотите целовать меня, мадонна, я прощаю вам штраф, - услышал Пьетро голос Франческо. - Упаси меня Бог насильно добиваться поцелуя от женщины.
   - Нет, отчего же? Я по доброй воле согласилась играть. Я поцелую вас, синьор Франческо, но только прошу отойти к окну. Я смущаюсь, господа, - загородите нас, пожалуйста, ширмой.
   - Ну, это неинтересно! За ширмой мы ничего не увидим. Целуйте его при всех, мадонна! - закричали в комнате.
   - Синьор ведущий, разве есть такое правило, что я должна отдать свой штраф публично? - спросила мадонна Лия.
   - Нет такого правила. Мадонна может поцеловать Франческо за ширмой, если она того желает, - ответил ведущий.
   - В таком случае, прошу вас к окну, синьор Франческо. А вы, господа, несите ширму.
   Пьетро, который стоял как раз под этим окном, закрылся ветвями винограда и вжался в стену, чтобы не быть замеченным.
   - Вот ваш поцелуй, Франческо, - услышал он, а затем мадонна сказала: - Ах, Франческо, неужели ты мог поверить, что я не узнала тебя? Твой поцелуй сладок, как мёд, он пьянит, как вино, от него замирает дух, как на горной вершине. О, мой Франческо, когда же ты придёшь ко мне?
   - Вечером, если у тебя никого не будет, - ответил Франческо.
   - Никого не будет, я всех прогоню прочь, - прерывисто дыша, проговорила мадонна Лия. - А сейчас отпусти меня, - твои друзья уже насторожились... О, синьор Франческо, вы большой озорник, - голос мадонны стал удаляться от окна. - Я отдала вам свой долг, и довольно с вас!
   - Счастливец! Два поцелуя мадонны за одно утро! - повторили в комнате.
   - Мадонна слишком добра ко мне... Однако утро сменил день, он несёт нам новые заботы. Я должен проститься со всеми вами. Мне надо идти в контору, чтобы помочь отцу. Он, верно, заждался меня.
   - Да брось ты, Франческо! Каждый день ты в делах! Отдохни сегодня, никуда не ходи, - принялись отговаривать его.
   - Нет, веселью час, а делу - время. Прощайте, несравненная мадонна.
   - Прощайте, синьор Франческо. Благодарю, что вы посетили мой дом.
   Пьетро быстро пошёл по улице, чтобы сын не догнал его. На повороте он едва не столкнулся с Клементино, во весь опор бежавшим с корзиной персиков к дому мадонны Лии.
   - Простите, синьор, - на бегу пробормотал Клементино, не узнав Пьетро. - Мадонна мадонна! Вот я и вернулся, - я купил вам персики! - во всё горло завопил он, ещё не достигнув её дома.

***

   В конторе Бернардоне всегда было много народа: Пьетро торговал и оптом и в розницу, придерживаясь золотого правила: медяк к медяку - будет золотой. Всех покупателей надо было обслужить, всем оказать внимание. С солидными клиентами Пьетро разговаривал сам, мелких поручал приказчикам; Франческо до последнего времени не допускался до сделок с крупными клиентами, но сегодня Пьетро решил устроить ему испытание - Франческо должен был продать партию дорогого сукна синьору Сильвио из Рима.
   Синьор Сильвио был прожжённой бестией: несмотря на свое громадное состояние, он не только обманывал на каждом шагу, но и готов был прихватить то что плохо лежит. С ним надо было держать ухо востро, а уж провести синьора Сильвио не удавалось никому, - поэтому Пьетро с интересом наблюдал за разговором Франческо с этим важным господином.
   - Помилуй Бог! Пятнадцать золотых полновесных сольдо за эту партию сукна?! Да вы с ума сошли, молодой человек! - возмущённо говорил синьор Сильвио. - Во всём Риме не найдётся столько золота, а мне, ведь, надо будет ещё продать это сукно. Вы хотите, чтобы я торговал себе в убыток?
   - Упаси меня Господь, Пресвятая Дева Мария и двенадцать апостолов от причинения вам малейшего ущерба, достопочтимый синьор Сильвио, - возразил Франческо. - Мы отдали бы вам сукно даром, из одного уважения к такому известному человеку, как вы.
   - Не забудьте прибавить - и вашему постоянному покупателю, - вставил синьор Сильвио.
   - Лучше сказать - нашему благодетелю! О, поверьте, мы ценим ваше внимание к нашей скромной конторе и дорожим добрыми отношениями с вами, синьор Сильвио, - с великим почтением произнёс Франческо. - Именно поэтому мы дали вам такую неслыханную, просто неприличную скидку: любому другому синьору мы не продали бы это сукно дешевле, чем за двадцать пять золотых сольдо, но для вас мы готовы на всё. Пожалуйста, забирайте всю партию за пятнадцать сольдо, - только никому не говорите об этом, а то над нами будут смеяться. "Вот, те самые простаки, что продали прекрасное дорогое сукно всего за пятнадцать сольдо! И эти Бернардоне полагают, что умеют торговать? Вот чудаки, им стоило бы заняться чем-нибудь другим", - так скажут люди.
   - А если я возьму у вас это сукно за пятнадцать сольдо, то заняться чем-нибудь другим надо бы мне, - возразил синьор Сильвио. - Клянусь муками Спасителя, я не могу купить эту партию дороже, чем за десять сольдо. Десять сольдо, и ни гроша больше! Хотите - продавайте, хотите - нет.
   - Силы небесные! Святые угодники! - воскликнул Франческо. - Какие десять сольдо?! Даром берите, даром, - я же вам сказал!.. Только для того, чтобы не нарушать принятый обычай, мы готовы взять у вас четырнадцать сольдо, - окажите нам такую честь, синьор!
   - Четырнадцать сольдо! Юноша, вы явно не понимаете, о чём просите, - покачал головой синьор Сильвио. - У флорентинцев за четырнадцать сольдо я куплю вдвое больше сукна лучшего качества.
   - О, синьор, вы сразу так и сказали бы, что у вас есть более выгодное предложение, - сказал Франческо, убирая со стола приготовленную заранее расчётную книгу, перо и чернила, - Простите за то, что напрасно отнял у вас время. Как вы правильно заметили, я ещё не очень опытен в торговых делах. Простите меня, синьор Сильвио, - и желаю вам успеха!
   - Не спешите, молодой человек, - остановил его синьор Сильвио. - Опыт - дело наживное, поэтому послушайте того, кто старше вас... В Риме сейчас мало людей, имеющих приличные деньги и желающих потратить их на роскошные дорогие вещи. Для того чтобы не остаться внакладе, я должен купить это сукно не дороже, чем за двенадцать сольдо, - у меня всё точно посчитано, до последнего гроша.
   - Иметь с вами дело, - это высшая школа для меня, синьор Сильвио, - Франческо посмотрел на него снизу вверх. - Я могу лишь мечтать о том, что когда-нибудь стану похожим на вас... Вы меня убедили, - пусть будет тринадцать сольдо. Правда, это несчастливое число - тьфу, тьфу, тьфу! - но будем надеяться, что оно не навлечёт на нас беду.
   - Нет, не надо тринадцать, число действительно мерзкое, - синьор Сильвио плюнул через левое плечо.
   - А за двенадцать не могу отдать, - ну, никак не могу, синьор! - развел руками Франческо. - Что же, если мы не можем договориться, поезжайте к флорентинцам...
   - И поеду, да поможет мне святой Николай! - вскричал синьор Сильвио. - Прощайте, - он пошёл было к выходу из конторы, затем остановился и оглянулся на Франческо. Тот почтительно улыбался ему и молчал. Синьор Сильвио вернулся к столику:
   - Экий вы упёртый! Отдайте за двенадцать, говорю вам, большую цену никто не даст.
   - Ах, синьор, если бы я мог, - вздохнул Франческо. - Но клянусь святым Антонием, не могу. Часть прибыли, как водится, нам надлежит выделить всемогущему Богу и Деве Марии, - равно как и тем святым, к которым мы обращаемся за содействием - а для этого надо дать деньги святой Церкви, дабы наши молитвы были услышаны, - Франческо взвёл глаза к небу.
   - Само собой. Это как водится, - кивнул синьор Сильвио и перекрестился.
   - С другой стороны, много ли мы получаем дохода от нашей торговли? А уж я не говорю об уважении, - с ещё более тяжёлым вздохом продолжал Франческо. - Купец вызывает зависть и недоброжелательство, его порядочность внушает серьезные сомнения. Даже Иоанн Златоуст учил: "Ремесло купца неугодно Богу". Ибо, по словам отцов церкви, трудно, чтобы в отношениях купли-продажи не затесался грех.
   - Ну, это... - синьор Сильвио неопределенно покрутил пальцами, не зная, как возразить и имеет ли он право возражать Иоанну Златоусту.
   - Но мы не воры и разбойники, - с внезапным воодушевлением произнёс Франческо, - ибо можем повторить сказанное неким купцом: "Я полезен королю, знати, богатым и всему народу. Я вхожу на корабль со своими товарами и плыву в заморские края, продаю товар и приобретаю ценные вещи, коих нет здесь. Я привожу их с большим риском, подчас терплю кораблекрушение, теряя все свое имущество и едва спасая собственную жизнь". А когда собеседник спросил купца: "Ты продаешь эти вещи за ту цену, за которую купил их?", он ответил: "Нет. Что же тогда дал бы мне мой труд? Я продаю дороже, чем сам купил, с тем чтобы получить кое-какую прибыль и прокормить жену с детьми".
   - Верно, ох, как верно! Запишите мне эту историю, дабы я мог повторить её на людях! - воскликнул синьор Сильвио. - Вы начитанный молодой человек и умеете вести разговор, - сказал он после паузы. - Ладно уж, согласен, беру ваше сукно за четырнадцать сольдо, - и, не сдержавшись, проворчал: - У вас большое будущее, юноша.
   - Дай Бог вам процветания и здоровья, синьор, - поклонился ему Франческо, доставая расчётную книгу и письменные принадлежности. - Что же, сукно вы видели, измерили...
   - Нет, нет, нет! - замахал руками синьор Сильвио. - Надо будет всё перемерить и пересмотреть. Идём на склад.
   - Как вам будет угодно, синьор. Позвольте, я возьму с собой расчётную книгу, чернильницу и перо? Там, на складе, мы рассчитаемся и оформим сделку, - с широкой улыбкой сказал Франческо.
   - Будь по-вашему, - буркнул синьор Сильвио. - Я только позову своего зятя и слугу. Деньги у них под охраной.
   Пьетро, наблюдавший всю эту сцену, довольно крякнул и потёр ладони.
   - С завтрашнего дня официально будешь моим помощником, - после закрытия конторы говорил он сыну. - Если ты сумел продать сукно этому мошеннику Сильвио и не продешевил, ты сможешь торговать с самим чёртом. Ловко ты его поддел!
   - Кого, чёрта? - засмеялся Франческо.
   - Тьфу! Спаси нас архангел Михаил от нечистого, - сплюнул Пьетро. - Я имел в виду Сильвио. Ты затронул его больное место: он очень богат, но ему недостаёт уважения от людей. Любой богач, как бы не старался показать, что ему наплевать на людское мнение, в душе чувствует себя обиженным. По правде сказать, я тоже частенько переживаю из-за того, что люди недолюбливают меня, - признался Пьетро.
   - Ты? - удивился Франческо. - Так смени занятие! Займись тем, что вызовет уважение, - с весёлой дерзостью посоветовал он.
   - Но, но! Не зарывайся! Ты не на пирушке с друзьями, ты с отцом разговариваешь, - строго остановил его Пьетро.
   - Извини, - Франческо склонил голову.
   - Если бы я позволил себе так разговаривать со своим отцом, старик взял бы палку, да всыпал мне по первое число. Не забывай, Франческо, что важнее отца нет никого на свете: мать всего лишь родила тебя, но жизнь тебе дал отец и он же учит тебя жизни, - внушительно произнёс Пьетро.
   - Да, батюшка, - покорно согласился Франческо.
   - Ну, хорошо, - смягчился Пьетро. - Ты домой?
   - Нет, мне надо зайти... - Франческо смешался, не желая лгать. - В общем, я приду попозже. Может быть, совсем поздно...
   - Или очень рано, - усмехнулся Пьетро. - Ты уже вторую ночь не ночуешь дома. Я-то тебя понимаю, но вот твоя мать... Она беспокоится, как бы ты не сбился с правильного пути. Она хотела бы, чтобы ты стал монахом.
   - Я?! Монахом?! Вот уж никогда! - расхохотался Франческо. - Грязным вонючим монахом с постной рожей? Да я лучше в наёмные солдаты запишусь!
   - Тише, не кричи! - Пьетро оглянулся на дверь конторы. - Я-то тебя понимаю, - повторил он, - но твоя мать... Пусть лучше твоего брата Анджело готовит в монахи, от него всё равно будет мало проку.
   - Ну, Анджело ещё слишком молод! - возразил Франческо.
   - Вот и пусть она с ним возится... Бог с ней, - сорока она и есть сорока! - проворчал Пьетро.
   - Что? - переспросил Франческо.
   - Ничего... Ступай, куда хочешь, я разрешаю. Об одном тебя прошу: не урони как-нибудь ненароком чести нашей семьи. Помни, ты - Бернардоне! - с гордостью проговорил Пьетро.
   - Не беспокойся, отец. Я не уроню чести нашей семьи и не замараю славное имя Бернардоне, - ответил Франческо, шутливо вытягиваясь перед отцом.
   - Эх, распустил я тебя, разбаловал, - покачал головой Пьетро. - Будь я строг, как был строг мой отец, отведал бы ты палки!

***

   Спальня мадонны Лии была украшена по стенам разноцветной майоликою; две колонны в центре, поддерживающие сводчатый потолок, были сложены из розового туфа и имели затейливые капители с узорами из виноградных лоз. Три окна, освещавшие спальню, были прикрыты дубовыми ставнями, сквозь них проникали в комнату лучи лунного света. На мозаичном полу лежал большой арабский ковёр, на нём стояла широкая кровать с балдахином, - там, на тонком шёлковом одеяле с вышивкой из райских птиц и дивных растений лежала на животе нагая, с распущенными волосами мадонна Лия. Рядом, на мраморном столе были расставлены блюда с дичью и мясом, вазы с фруктами и два кувшина с вином, а в большой вазе на полу стояли свежие розы. Мадонна ела персик и пила рубиновое вино из прозрачного венецианского бокала; Франческо, возлежавший возле мадонны, сыпал ей на плечи лепестки роз и время от времени нежно целовал её шею ниже мочки уха. Мадонна смеялась и ёжилась; "мне щекотно", - говорила она, но сама подставляла шею для поцелуев.
   - Признайся, ты часто бывал у куртизанок? - внезапно спросила она.
   - Ни разу не был, - смутившись, ответил Франческо.
   - Да? - она посмотрела на него из-за плеча. - Значит, у тебя талант к любви. Я подумала, что ты научился у куртизанок.
   - Куртизанки - это развратные, продажные женщины. Они ужасны лицом и телом; тот, кто знается с ними, быстро становится немощным стариком, а его душу забирает дьявол, - сказал Франческо.
   - Это твоя мама заставила тебя затвердить? - улыбнулась мадонна Лия. - Глупенький, любовь продлевает наши годы, а что касается погибели души, то какой грех в любовных утехах? Разве они причиняют зло? А то, что не причиняет зла, не может быть грехом, - так говорил наш прежний священник. Любовь это радость, любовь это счастье, - где же тут зло? Ответь мне, мой маленький Франческо.
   - Да, любовь к тебе - это отрада и сладостное волнение; любить тебя, моя мадонна, - это награда и наслаждение; любовь к тебе, мой ангел, окрыляет и возносит к небесам! - отвечал Франческо, покрывая поцелуями её плечи и лаская тело. - Я пью из прекрасного источника и не могу утолить жажду.
   - Разве я не сказала, что у тебя талант к любовному искусству? - страстно прошептала мадонна, охотно отвечая на его ласки. - О, Франческо, ты любимец Венеры!..
   Через три четверти часа, блаженно вытянувшись на кровати, мадонна Лия доедала свой персик, в то время как Франческо отрезал куски жареного мяса и жадно глотал их.
   - Проголодался? - с ласковой улыбкой спросила мадонна Лия.
   Франческо промычал в ответ нечто нечленораздельное.
   - Ешь, - мадонна погладила его по спине, - а пока расскажу тебе о куртизанках. Напрасно ты считаешь их ужасными, - они лучше многих наших женщин. Тебе известно, что в ранней молодости я собиралась стать куртизанкой в Венеции?
   - О-о-о? - Франческо удивленно поднял брови.
   - Да, собиралась, мои мать с отцом были не против, - до тех пор, пока этот противный старикан, богатый вдовец, не захотел жениться на мне, - мадонна вздохнула. - Я отказывалась выйти за него, но родители принудили меня. Они вбили себе в голову, что брак с этим богатым стариком - дар судьбы; интересно, для кого - для меня или для них?.. Я сопротивлялась, как могла, и тогда меня жестоко высекли. Еще одной такой порки я бы не вынесла; пришлось подчиниться.
   - Бедняжка, - Франческо нежно поцеловал её.
   Мадонна поцеловала его в ответ и продолжала:
   - Три года, что я прожила с этим стариканом, были кошмаром; к счастью, потом он отдал Богу душу. Но ещё до замужества я успела получить кое-какие уроки от куртизанок и кое-что узнать от них. Ты слышал о Фрине?
   Франческо, пережевывая мясо, лишь помотал головой.
   - Она была куртизанкой в Греции, задолго до прихода Сына Божьего в наш мир. Помимо умения выгодно продавать свое тело, Фрина могла искусно вести беседу, танцевать и играть на многих музыкальных инструментах. Тогда, как и сейчас, добропорядочным женщинам запрещалось разговаривать с незнакомыми мужчинами, ходить в привлекательных нарядах, пользоваться снадобьями для украшения лица и ароматической водой. Однако куртизанкам это не запрещалось, - как и сейчас не запрещается, - и Фрина скоро покорила всех мужчин в Греции. Статуи богинь стали ваять с её телом и лицом, а один художник изобразил Фрину в виде выходящей из воды Венеры.
   Однако среди её поклонников нашёлся негодяй, домогавшийся её, но отвергнутый ею. От злобы он обвинил Фрину в оскорблении греческих богов, что каралось смертью. Фрину судили, но во время суда её защитник сорвал с неё одежду прямо перед судьями и воскликнул: "Разве может такая красота оскорбить богов?". Судьи были столь восхищены красотой обнаженной Фрины, что все, как один, провозгласили ее невиновной.
   - Вот что значит язычники. Наши судьи так не поступили бы, - сказал Франческо, и было непонятно, одобряет или порицает он решение греческих судей.
   - Язычники? - вскинулась мадонна Лия. - Хорошо, тогда послушай, как живут сейчас куртизанки в Венеции... Вначале они жили в специально отведённом для них квартале и не могли выйти за его пределы, но после им разрешили свободно передвигаться по городу и селиться, где угодно. Мужчин в Венеции больше, чем женщин, к тому же многие мужчины не имеют возможности жениться, не обладая достаточными средствами или редко бывая дома, поэтому если бы не было куртизанок, то не было бы ни порядочных девушек, ни честных жён... Еще скажу, - мадонна смущённо засмеялась, - что среди венецианской знати распространена содомия, отчего даже был издан указ, который обязывает куртизанок сидеть напротив окон с обнажённой грудью и выставленными на улицу ногами, привлекая собою мужчин для отвращения их от содомского греха.
   Знатные люди, не осквернённые содомией, открыто содержат в Венеции куртизанок, окружают их прислугой, покупают им роскошные платья и драгоценности, нанимают дома или отдают свой дом. При этом куртизанки находятся на содержании не только у светских господ, но также у епископа и прелатов - такие содержанки называются courtisanae honestae. Благодаря щедрым дарам своих покровителей, куртизанки утопают в роскоши, и, как самые изысканные принцессы, устраивают ежедневные приёмы.
   Конечно, не всем куртизанкам удаётся достичь такого положения: некоторые их них попадают в дешевые дома терпимости и делаются утехой грубых мужланов, но я расскажу тебе, мой Франческо, о лучших из этих дам. Они более опрятны и ухожены, чем другие женщины, потому что тщательно следят за собой. Каждый день они омывают своё тело отваром из ароматных трав, приводят в порядок волосы и ногти, умащиваются благовониями и следят за белизной зубов. Одежда куртизанок совершенно не отличается от нарядов знатных дам, за исключением туфель, которые куртизанки носят на очень высоких каблуках. Я не говорю уже о драгоценностях: колье, цепях, браслетах, диадемах с алмазами, рубинами, и жемчугами. Всё это куртизанки носят не только вечером, но и днём.
   Обедают куртизанки скромно, в одиночестве или в кругу семьи. А вот ужин обычно оплачивают их возлюбленные и состоит он не меньше чем из пяти блюд, а иногда доходит до двадцати. На стол подаются дорогие вина и много дичи...
   - У тебя, мадонна, еда не хуже, - перебил её Франческо, указывая на снедь на столе.
   - Да, но я вынуждена принимать тебя тайно, а к лучшим куртизанкам открыто наносят визиты князья и короли, - возразила мадонна Лия.
   - Я не хотел бы, чтобы моим соперником был король, - усмехнулся Франческо. - Что же касается подарков, то прими пока вот это, - он встал с постели, подошёл к своей одежде и вынул из пришитого к плащу внутреннего кармана маленькую, обитую бархатом коробочку.
   - Что это? - спросила мадонна.
   - Открой и посмотри.
   Мадонна Лия открыла коробку и в лунном свете блеснул бриллиант на золотой подвеске.
   - Как красиво! - воскликнула мадонна. - Спасибо тебе, мой дорогой Франческо, - она поцеловала его. - Но зачем ты так потратился? Представляю, сколько это стоит! Ты взял деньги у отца?
   - Клянусь святым Эгидием, ты хочешь меня обидеть, - нахмурился Франческо. - Разве я сам не способен заработать деньги? Согласно уставу купеческой гильдии отец аккуратно выплачивает мне комиссионные за совершённые сделки, а сегодня он сделал меня своим помощником в конторе... Я заказал этот подарок в кредит у ювелира с Высокой улицы, но уже отдал большую часть денег, а вскоре расплачусь полностью.
   - Ах ты, озорник! - мадонна шутливо погрозила ему пальцем. - Выходит, ты знал, что мы с тобой сблизимся?
   - Я мечтал об этом, - сказал Франческо, повернулся к мадонне и крепко обнял её.
   - Озорник, - прошептала она, тая в его горячих объятиях...

***

   Когда Франческо возвращался домой, горожане давно проснулись и занялись своими обычными делами. В лавках важно восседали торговцы, ремесленники в мастерских громко стучали молотками, уличные разносчики наперебой расхваливали свой товар, монахи взывали к щедрости подающих и гремели кружками с монетами.
   Вдруг всё разом смолкло и застыло: из замка на вершине горы выехал кортеж императорского наместника и направился вниз через город, к реке. Всадники, одетые в цвета императора, с флагами в руках гордо скакали на прекрасных белых лошадях; юные трубачи, похожие на ангелов, трубили, надувая щёки и вскидывая головы; слуги в ярких накидках, вышитых вензелями наместника, бежали по улице, бесцеремонно расталкивая тех, кто не успел уступить дорогу. Сам наместник, немецкий герцог, ехал посреди кортежа, подбоченившись и откинув назад роскошный меховой плащ, так что золочёный нагрудный панцирь сверкал на солнце. На голове герцога была высокая шапка из куньего меха, ненужная в этот тёплый летний день, но зато напоминающая о высоком положении того, кто управлял городом от имени императора.
   Горожане высыпали на улицы и недружно приветствовали наместника: в Ассизи не было единства - одни граждане поддерживали императора, другие выступали за римского папу, а третьи, которых было немало, требовали передачи всей власти Городскому Совету. Наместник знал это, но надеялся на силу своих солдат и на страх, который испытывали горожане перед императором Фридрихом, ужасом Европы, человеком решительным и жестоким. Всем было известно, что Фридрих крайне суров в гневе и не терпит противодействия. Стоит горожанам взбунтоваться, как скоро они увидят в Ассизи рыжую бороду императора, за которую итальянцы и прозвали его Рыжебородым, то есть Барбароссой, - и тогда пусть никто не ждёт от него пощады!..
   Герцог презрительно и надменно глядел на толпу на городских улицах, - в глубине души он вообще не считал итальянцев полноценными людьми. Понятно, что подобное поведение отталкивало от него даже тех, кто хотел остаться под властью императора, а об остальных и речи не было: наместнику то и дело показывали кукиш из-за спины, нарочито насмешливо изображали восторг и достаточно слышно выкрикивали: "Петух выпяченный! Осёл упрямый! Баран безмозглый!". Франческо с удовольствием присоединился к шумящему народу и даже ввязался в небольшую потасовку, которая возникла между сторонниками императора и сторонниками городского самоуправления, - разумеется, он был за городское самоуправление.
   Между тем, кортеж герцога выехал из города, страсти улеглись, горожане, подравшись и помирившись, вернулись к делам, - а Франческо наконец добрался до дома. Там он, к своему удивлению, застал отца, который почему-то не пошёл сегодня в контору.
   - Нагулялся? - сказал Пьетро, загадочно улыбаясь. - А у меня кое-что есть для тебя. Пойдём в конюшню.
   - Уж не палку ли ты для меня приготовил? - шутливо спросил Франческо. - Может быть, отложим порку до другого раза?
   - Пороть тебя поздно: детей надо пороть, когда они поперёк лавки лежат, а ты теперь и вдоль не поместишься, - посмеиваясь, отвечал Пьетро. - Хотя твой дед так не считал, как я тебе уже рассказывал.
   - Тяжело тебе приходилось, - в том же тоне проговорил Франческо.
   - Зато кожа у меня дублённая, ничто её не проймёт; я не в обиде на своего отца, он мне добра хотел, - возразил Пьетро. - Ну, идём же!..
   Отворив двери конюшни, Пьетро закашлялся, давая знак слуге, и тот немедленно вывел во двор прекрасного коня. Серебристо-гнедой масти, с дымчатой гривой, конь бил в землю посеребрённым копытом, жевал уздцы с серебряной же насечкой и прял ноздрями, кося глазом на Пьетро и Франческо.
   - Вот что у меня есть для тебя: он твой, - сказал Пьетро сыну. - Ты теперь мой помощник, тебе надо будет много ездить, - так пусть все видят, что контора Бернардоне это не какая-нибудь захудалая лавчонка, но солидное предприятие! Скажу, не хвастаясь, что даже наибогатейший и благороднейший синьор не отказался бы от этой лошадки; сам герцог позавидует тебе.
   - Отец! - выдохнул Франческо. - Я всегда мечтал о подобном коне, но наяву он даже лучше, чем представлялся в мечтах. Как его имя?
   - "Сарацин", - и своё имя он получил недаром: это чистокровный арабский жеребец. Ты знаешь, что такое настоящий арабский конь? Не смотри, что он невысок, зато никто не сравнится с ним в выносливости: он может пробегать по сто миль в день, и так пять - шесть дней подряд. Арабские кони отличаются крепким здоровьем и долголетием; они резвы и красивы. Один знатный господин, хорошо разбирающийся в лошадях, говорил мне: "Арабская лошадь - самое умное, красивое и благороднее создание в мире, единственный ее недостаток - слишком хорошая память, потому что она делает лошадь чересчур самостоятельной и независимой от воли всадника".
   - Я сумею подружиться с Сарацином! - уверенно сказал Франческо. Он подошёл к жеребцу и принял от слуги уздцы.
   - Осторожнее, синьор! Дайте ему привыкнуть к вам! - воскликнул слуга.
   - Ничего, мы подружимся, - Франческо дунул коню в морду и зашептал что-то ему на ухо.
   - Синьор, осторожнее! - повторил слуга, но Пьетро погрозил ему, чтобы он не мешал Франческо.
   - Арабские лошади - это самое ценное богатство сарацинов. Под страхом смертной казни они запрещены к продаже в другие земли, а особенно - к христианам. Однако деньги делают чудеса: нет таких законов, которые устояли бы перед силой денег, - продолжал Пьетро, улыбаясь. - Евреи хорошо это знают, поэтому ценят деньги превыше всего, но и мы кое-чего понимаем в силе денег. Не буду говорить, сколько золота я отдал за Сарацина, скажу лишь, что он проделал долгий путь, пока попал в Ассизи. Его трижды перепродавали: вначале некий араб продал его грекам как испанского полукровку, якобы взятого в бою у крестоносцев; затем греки продали этого коня венецианцам, по своему обыкновению, а уж венецианцы продали его мне. Знаешь ли, сынок, на свете нет ничего невозможного для того, у кого есть большие деньги.
   - Хороший конь, хороший! - говорил, между тем, Франческо, гладя коня и угощая его хлебом с солью, поднесённым слугой. - Сарацин, Сарацин! - вдруг Франческо запрыгнул на спину лошади и крепко схватился за поводья.
   - Боже великий! Святые угодники! Что вы делаете, синьор?! - в страхе закричал слуга. Невольно вскрикнул и Пьетро, а Франческо пустил коня вскачь, успев крикнуть напоследок: - Ничего, мы с ним подружимся!..
   - Ну, отчаянный у вас сын, - покачал головой слуга.
   - Парень хоть куда, удался на славу, - довольно пробурчал Пьетро и трижды постучал по деревянным дверям конюшни, чтобы не сглазить...
   Чудом не растоптав и не помяв прохожих, Франческо пронёсся на своём Сарацине по улицам и выехал из городских ворот в сторону реки. Здесь, среди лугов и виноградников, всадник и конь долго боролись, кто кого одолеет, но в конце концов животное смирилось.
   - То-то же, - сказал Франческо, потрепав гриву коня. - Зачем сопротивляешься, глупый? Разве Господь не подчинил человеку всех тварей земных? Да и к чему нам ссориться, если мы все сотворены одним создателем? Все мы братья и сёстры - от маленькой букашки до слона.
   Он слез с Сарацина, отёр его плащом и повёл к реке, чтобы искупать коня и самому искупаться. Затем он стреножил Сарацина и пустил его пастись на лужайке, а сам улёгся под деревом, закинул руки за голову и смотрел, как плывут медленные облака по небу и лениво трепещут листья на ветру...
   Франческо уже почти заснул, когда услышал громкую немецкую речь на дороге. Он понял отдельные слова: "Дрянной народ... Бездельники... Тупицы... Лодыри и воры... Нужен хороший кнут...". Это возвращался в город герцогский кортеж и слова, которые доносились до Франческо, принадлежали именно герцогу.
   Франческо поднялся с земли. "Ах ты, немецкая колбаса, пивной живот! Ну, я тебя проучу!". Он подбежал к Сарацину, вскочил на него и поскакал наперерез кортежу, что уже само по себе было оскорблением достоинства императорского наместника. Мало того, Франческо развернул коня перед носом герцога и заставил Сарацина взбрыкнуть копытами. Грязь и камни с дороги осыпали императорского наместника с ног до головы; Франческо поскакал обратно, а герцог истошно завопил:
   - Схватить! Казнить! Повесить! Четвертовать! Сжечь заживо! Схватить! Схватить! Схватить!
   Расфуфыренные всадники из кортежа бросились в погоню за Франческо, но куда им было его догнать! На своём Сарацине он легко оторвался от них, вихрем взлетел в гору и скрылся за городскими воротами задолго до того, как сюда подоспела погоня.
   У рыночной площади Франческо остановили его друзья: Джеронимо и Клементино.
   - Стой! - прокричали они, преграждая ему путь. - Откуда у тебя такая лошадь, Франческо? И куда ты мчишься, словно спасаясь от чёрта с рогами?
   - Не знаю, есть ли у него рога, но то, что он чёрт - это точно, - отвечал Франческо, спешиваясь. - Злой и наглый чёрт - вот кто он! От него я и спасаюсь.
   - Пречистая Дева! С нами крестная сила! - воскликнули Джеронимо и Клементино. - О ком ты говоришь?
   - О герцоге, - о ком же ещё? - развёл руками Франческо. - Кроме него у нас в городе чертей нет.
   - Так это он за тобой гонится? Почему? Что ты ему сделал? - засыпали Франческо вопросами его друзья.
   Франческо засмеялся.
   - Я научил его, как оскорблять наш народ. Мой Сарацин забросал герцога грязью, а ещё, как мне показалось, пустил газы прямо ему в лицо. Видели бы вы, как разъярился герцог!
   - Да что ты?! Не может быть! Ай да Франческо! - Джеронимо и Клементино оглушительно расхохотались, привлекая внимание людей на площади.
   - Говорю вам, это не я, а моя лошадь. Разве я посмел бы так себя вести с императорским наместником? - возразил Франческо с самым серьёзным видом, чем вызвал ещё больший смех своих друзей.
   - Ладно, хватит смеяться, - сказал Франческо, - а то весь город сбежится сюда, чтобы узнать, над чем вы так заразительно смеётесь.
   - Но тебе надо спрятаться, тебя могут схватить, - забеспокоились друзья. - Оскорбление достоинства императорского наместника - дело нешуточное.
   - Э, нет, ничего мне не будет, - усмехнулся Франческо. - Герцог, конечно, дурак, но не настолько, чтобы сделать эту историю достоянием всех. А если её ещё запишут в документах, то он станет посмешищем не только для наших горожан, но и для потомков. Он бы с удовольствием разделался со мной там, за городом, вдали от посторонних глаз, а теперь уже поздно - ну, если только пришлёт своих слуг, чтобы они отомстили за него.
   - О, такое может быть! Нет, тебе всё-таки нужно спрятаться в надёжном месте, - сказали Джеронимо и Клементино.
   - Прятаться мне не надо, - отвечал Франческо. - Дни герцога в нашем городе сочтены. Вы были на улице, когда герцог выезжал из замка? Нашлись люди, которые хотели приветствовать его, так их поколотили! Ещё немного, и герцог со своими солдатами покатятся из Ассизи, как горох из дырявого мешка.
   - Скорей бы уж! Давно пора! - сказали Джеронимо и Клементино. - Но ты не ответил, откуда у тебя этот конь?
   - Подарок отца, - коротко объяснил Франческо.
   - Дорогой подарок. Отличный подарок, - с невольной завистью произнесли его друзья.
   - Отец работает день и ночь, его месяцами не бывает дома, он часто рискует жизнью - почему же он не может купить то, что хочется? - спросил Франческо. - И я помогаю ему по мере сил; мы деньги не крадём, мы их зарабатываем.
   - Хорошо быть богатым. Богатство исполняет желания, - сказали Джеронимо и Клементино.
   - И я так думаю, - согласился Франческо. - Ну, я поехал, - он взобрался на Сарацина. - Отец, наверное, уже волнуется.
   - Но ты придёшь вечером к мадонне Лие? Ты будешь у неё?
   - Не знаю, как получится, - неопределённо ответил Франческо и поехал к своему дому.
   - ...Ты вернулся? Всё в порядке? - спросил Пьетро. - Ну и слава Богу. Ты отдохни, а я пойду в контору. Надо проверить, как там справляются наши приказчики... Да, кстати, с тобой хотела переговорить твоя мать. Вот что, - ты выслушай её и старайся не перечить, но всерьёз её слова не принимай. Она хорошая жена и хорошая мать, но она женщина, - и этим всё сказано!
   - Ладно, отец, - улыбнулся Франческо.
   Джованна ждала его в большой гостиной. Это было лучшее помещение дома: на отделку гостиной пошёл морёный дуб и мрамор с тонкими молочными прожилками; висевшие на стенах большие гобелены со сценами охоты были привезены из Франции; дубовые кресла, украшенные львиными мордами по спинкам и подлокотникам, были фламандской работы, - также как филенки на дверях и ящиках тяжелых комодов. Серебряные канделябры и подсвечники прибыли из немецких земель; мозаика на полу была вывезена из Неаполя, где её обнаружили на древней вилле. Центр мозаичного рисунка с дельфинами, морскими чудищами и Нептуном, правда, был повреждён, но Пьетро загородил этот изъян восточным ковром, - настоящим, а не тем, что часто ткали где придётся и выдавали за ковер с Востока.
   - Сколько дней ты не был дома? - спросила Джованна сына, не скрывая раздражения.
   - Здравствуй, мама, - приветствовал её Франческо.
   - Здравствуй. Сколько дней ты не был дома? - повторила она.
   - Не помню. Дня два, - пожал плечами Франческо.
   - Нет, не два дня, а целых три! - её раздражение ещё более усилилось.
   - Значит, три, - кивнул Франческо.
   - Три дня тебя не было дома, целых три дня! Что же это такое, я тебя спрашиваю? - Джованна повысила голос. - Ты решил стать уличным гулякой?
   - Нет, мама, - опустив глаза, смиренно ответил Франческо.
   - Нет? А где же ты тогда был? - почти выкрикнула Джованна. - А может быть, ты ходил молиться в монастырь святого Верекундия? - язвительно прибавила она.
   - Нет, к Верекундию я не ходил, - отвечал Франческо.
   - Так где же ты был в эти дни и ночи? - Джованна еле сдерживалась, её лицо покраснело, а на глазах выступили слёзы.
   - Днём я работал с отцом в конторе, - сказал Франческо.
   - Днём! В конторе! - воскликнула Джованна. - А ночью?
   Франческо молчал.
   - А ночью? - повторила Джованна.
   Франческо молчал.
   - Так я и знала! - Джованна заплакала. - Так я и знала.
   Франческо стоял, глядел в пол и ждал, когда она успокоится.
   - Разве я этому тебя учила? - продолжая плакать, вопрошала Джованна. - Вспомни, сколько раз я рассказывала тебе о святых, великомучениках и страстотерпцах; сколько раз мы повторяли с тобой заповеди Божьи; сколько раз говорили о Сыне Божьем и его апостолах! Неужели ты забыл всё это? Неужели ты забыл?!..
   Франческо молчал. Джованна утерла глаза платком, вздохнула и грустно произнесла:
   - Твой отец всегда хотел, чтобы ты стал торговцем, как и он. Ладно, я смирилась, - каждому уготована своя судьба. Но если подумать, - что хорошего быть торговцем? Разве это достойное занятие? Посмотри на своего отца: его ничто не интересует, кроме денег; он грубый, невнимательный, лишен благородных манер, - к тому же, заносчивый, преисполнен гордыни; он упрямый, мелочный и твердолобый. А как он относится к Богу и нашей матери Церкви?! Я лучше промолчу... Прости, Господи, меня, грешную, и супруга моего Пьетро, - прости, Господи, прости! - она трижды перекрестилась на распятие на стене (флорентийской работы - ореховое дерево и кипарис). - Я-то думала, что ты будешь другим, - продолжала Джованна, - но ты пошёл в отца и даже превзошёл его в грехах... Ах, Франчо Франчо! Неужели грешная земная, преходящая жизнь милее тебе жизни святой и вечной?..
   Франческо упорно молчал. Джованна вздохнула ещё раз и сказала:
   - Ну, хорошо, пусть ты не хочешь служить Богу, отказавшись от мира, но раньше ты хотя бы мечтал о рыцарском служении Господу. Когда ты был маленьким, ты играл только в рыцаря: помнишь свой жестяной рыцарский меч, с которым ты скакал на деревянной лошадке в Святую Землю, чтобы сразиться с неверными? Помнишь, как я нашивала крест тебе на плащ; помнишь, как ты клялся, что будешь биться во имя Господа и никто не победит тебя? А вспомни, когда ты выучился грамоте, ты сто раз перечитывал рассказы об удивительных приключениях рыцарей Круглого Стола и подвигах паладинов Карла Великого! Эта книга, за которую твой отец очень дорого заплатил, скоро так поистрепалась, что пришлось отдавать её переплётчику, но и после этого она прожила недолго, - Джованна слабо улыбнулась. - Тогда ты бредил этими рассказами и говорил мне, что обязательно станешь рыцарем, когда вырастешь. Ах, Франчо, если бы ты и впрямь стал рыцарем, как это было бы хорошо! Вот где настоящее благородство, - а какое поведение, какие манеры! Разве можно сравнить рыцаря с торговцем? - Джованна презрительно фыркнула. - Ну, что же ты молчишь? - спросила она. - Ответь же мне хоть что-нибудь... Как ты думаешь жить дальше?
   Франческо поднял на неё глаза и вдруг заулыбался.
   - Что ты? - удивилась Джованна.
   - Так, ничего, просто вспомнил кое-что... Возможно, я ещё стану рыцарем, - во всяком случае, скоро нам придётся повоевать, - загадочно ответил Франческо.
  

Рыцарское служение

   Рыцарь из Франции мессир Гвалтьеро де Бриенне со своим отрядом продвигался к Риму, дабы предложить папе свои услуги по защите Церкви и власти понтифика от императора. Если бы папа не пожелал принять услуги мессира Гвалтьеро, рыцарь готов был повернуть на север и предложить свою помощь императору в борьбе против папы. По пути к Риму мессир Гвалтьеро вёл военные действия по своему разумению. Рыцарь нападал на тех, кого считал врагами Церкви, объявив собственный крестовый поход против них. Столь богоугодное дело, а также слава этого рыцаря и военная удача, неизменно сопутствующая ему, привлекли в отряд де Бриенне немало молодых людей из Ломбардии, Тосканы и Умбрии, - в числе последних был и Франческо Бернардоне. С ним были его друзья Джеронимо и Клементино и ещё с десяток ассизских юношей, желавших прославиться в боях, а возможно, получить рыцарское звание.
   Весь город высыпал провожать их, когда они с крестами на груди и алебардами, гарцуя на породистых жеребцах в красивых попонах (но у Франческо Бернардоне был, конечно, самый лучший конь!), отправились в поход. Ассизи пока не мог похвастаться ни одним знаменитым воином, своим уроженцем, - городу вообще некем было гордиться, кроме как епископом Руфином, принявшим мученическую кончину в первые века по рождестве Христовом и причисленным к лику святых, но таких мучеников было много в Умбрии, не говоря уже обо всей Италии. Был еще некий поэт Проперций, живший когда-то в Ассизи, - но кому он был известен и кому были нужны его стихи!
   Некоторую гордость ассизцов вызывало, правда, то обстоятельсво, что город был основан троянским царем Асием. Вместе с Энеем, зятем Приама (правившего Троей при греческой осаде), Асий чудом спасся и бежал в Италию после разгрома Трои; здесь троянцы дали начало итальянскому народу. Что же касается Асия, то ему так понравилась гора с живописными террасами над рекой Кьяшо, что он построил на ней свой золотой дворец, - после этого местность стала называться "Гора под властью Асия", а город, позже возникший на склоне этой горы, получил название Ассизи. Эту историю знал каждый ассизский ребенок, но рассказывали её шёпотом, ибо не пристало христианам вспоминать языческих царей, не познавших истинного Бога, - но Асий действительно был единственной примечательной личностью во всей долгой истории Ассизи.
   Вот почему горожане с надеждой обращали свои взоры на Франческо Бернардоне, - и он уже успел отчасти оправдать эти надежды. После гибели ужасного Фридриха Барбароссы - утонул в реке, направляясь в Крестовый поход на Святую Землю; на всё Божья воля! - и скорой смерти его сына Генриха жители Ассизи восстали против императорского наместника и Франческо Бернардоне показал себя молодцом: когда наместник возглавил атаку немецких солдат против горожан, никто иной как Франческо вихрем налетел на него и опрокинул на землю, - после чего ассизцы так наподдали немцам, что те побежали из города.
   Вскоре после этого перуджинцы, люди мелочные и злобные, издавна ненавидевшие ассизцев за их благородство, смелость и доброту, решили поддержать немцев и начали против Ассизи войну. Ассизцы не успели подготовиться к ней, потому что перуджинцы действовали, как всегда, подло и коварно, - в результате, ассизцы потерпели поражение, их войско было разбито, многие жители города попали в плен. Попал в плен и Франческо Бернардоне.
   Перуджа - город грязный, развратный, как Вавилонская Блудница, погрязший в грехах, как Содом и Гоморра, - обошёлся с пленниками подобно тому, как Нерон обходился с первыми христианами. Некоторые из ассизцев были убиты, некоторые проданы для работы в рудниках и каменоломнях, за оставшихся перуджинцы запросили такой выкуп, который постыдились бы просить даже сарацины за пленённых христиан. Пронюхав, что Пьетро Бернардоне может выложить кругленькую сумму за освобождение сына, перуджинцы потребовали с несчастного отца сто золотых сольдо! Да за эти деньги можно было купить Перуджу со всеми потрохами, все окрестности этого проклятого города, все виноградники, сады, поля, маслобойни, мельницы, птичники, скотные дворы, - и всех скотов, четвероногих и двуногих, населяющих Перуджу! Слава Богу, Пьетро Бернардоне не из тех людей, которых можно облапошить, и воля у него твёрдая, как гранит, - он сразу же потребовал снизить цену выкупа в двадцать раз и крепко стоял на своём. "Тогда мы убьём твоего сына", - сказали перуджинцы. "Что же, убивайте, - хладнокровно ответил им Пьетро. - У меня есть другой сын, младший. Не придётся делить наследство между двумя сыновьями, не будет споров". Это было сказано так убедительно, что перуджинцы, поразившись равнодушию Пьетро, снизили цену наполовину, но он и тут не поддался. "Сказано, что не заплачу больше пяти сольдо, - и конец!" - говорил он, не желая больше ничего слушать.
   На самом деле, несчастный Пьетро, очень любивший старшего сына, весь извёлся, не спал ночами, потерял вкус к еде, - он бы всё отдал, лишь бы Франческо оказался на воле. Но Пьетро знал, что если даст слабину, перуджинцы решат, что запросили слишком мало, и будут поднимать цену, - таким образом, переговоры будут идти годами и Франческо долго не увидит свободы. Так оно и было бы: достаточно вспомнить недавнюю историю с Ричардом, королём Англии, прозванным "Королём с Сердцем Льва". Он храбро дрался в Крестовом походе, но был такой вспыльчивый, что поссорился со всеми своими союзниками. Возвращался он из похода через земли австрийцев, а с тамошним герцогом разругался ещё на Святой Земле, - вот герцог и схватил короля. Вначале за освобождение Ричарда много не запросили, но увидев, что он легко согласился, тут же подняли цену выкупа. Два с лишним года английский король просидел в тюрьме, а на базарах в это время можно было купить написанные им в темнице стихи, которые переписывали секретари судов и магистратов и продавали за один-два медных гроша грамотным людям, а уж те читали их всем желающим.
   Многие плакали, слушая, как герой Крестового похода укоряет своих друзей за то, что они забыли его:
  
   Напрасно помощи ищу, темницей скрытый,
   Друзьями я богат, но их рука закрыта,
   И без ответа жалобу свою
   Пою...
  
   Как сон, проходят дни.
   Уходят в вечность годы...
   Но разве некогда, во дни былой свободы,
   Повсюду, где к войне лишь кликнуть клич могу,
   В Анжу, Нормандии, на готском берегу,
   Могли ли вы найти смиренного вассала,
   Кому б моя рука в защите отказала?
  
   А я покинут!.. В мрачной тесноте тюрьмы
   Я видел, как прошли две грустные зимы,
   Моля о помощи друзей, темницей скрытый...
   Друзьями я богат, но их рука закрыта,
   И без ответа жалобу свою
   Пою!..
  
   В итоге англичане всё-таки выкупили Ричарда: они отдали за своего короля шесть тысяч вёдер серебра. Из того самого серебра отчеканены австрийские серебряные монеты, а ещё австрийцы построили мощные стены вокруг Вены и заложили новые города на своих границах - всё на деньги, полученные у англичан...
   А вспомните того герцога из Ломбардии, что провёл в темнице почти двадцать лет, дожидаясь, когда его тюремщики сторгуются о цене свободы с его родственниками; а немецкий граф, которого семь лет держали в большом деревянном ларце, пока шли переговоры о выкупе, - а вы говорите, что Пьетро Бернардоне не знает жизни! Всего один год просидел его сын в перуджинской крепости и условия содержания были не такими уж плохими, - ведь за испорченный товар никто платить не станет. Зато какая была радость, когда Франческо вернулся домой; какой пир закатил Бернардоне в честь возвращения сына! Ассизцы наелись и напились до бесчувствия, - а уж как хвалили Франческо за его мужество на войне и стойкость в плену!
   С тех пор уже никто не сомневался, что Франческо суждено прославить Ассизи в веках. Когда же Франческо решил присоединиться к рыцарю Гвалтьеро де Бриенне, жители Ассизи окончательно уверовали, что Франческо Бернардоне станет великим героем в самом скором времени и с нетерпением ждали вестей о его подвигах.

***

   Погожим осенним днём три пожилых ассизца сидели у трактира под навесом, пили лёгкое красное вино и говорили о славных деяниях Франческо.
   - Неподалёку от Вероны жил злобный карлик, - рассказывал первый из стариков, подслеповато щурясь на своих приятелей. - Он наводил порчу на людей, похищал детей из колыбели, но больше всего был известен тем, что разлучал любящие сердца. Стоило какому-нибудь прекрасному юноше полюбить прелестную девушку, или прелестной девушке полюбить прекрасного юношу, - злой карлик тут как тут! Обязательно вмешается и всё испортит, а то погубит и самих влюблённых. Каких только способов он не знал, чтобы погубить любовь - сам дьявол не мог бы сравниться с ним в изобретательности!
   - Что?! Дьявол? - всполошился второй старик. - Ты сказал - дьявол?
   - Я говорю, сам дьявол не мог сравниться в изобретательности с этим карликом! - прокричал первый старик на ухо второму.
   - Еще и карлик был вместе с дьяволом? - поразился второй старик. - Помилуй нас Пречистая Дева, архангелы Божьи и все силы небесные! - он истово перекрестился.
   Первый старик с досадой махнул рукой.
   - Говорить с тобой, - всё равно что обращаться к дереву в лесу, - пробормотал он.
   - А всё же не следовало тебе поминать дьявола, - сказал третий старик. - О, господи, в плечо что-то вступило, - добавил он, кряхтя, - видать, будет дождь.
   - Дай боже, дай боже, - закивал второй старик. - Богу всё видать, - это да...
   Первый слепо покосился на него и продолжал:
   - Карлик часто сеял вражду между веронцами: семья шла на семью, род - на род, и влюблённые оказывались между двух огней. Сколько прекрасных юношей погибло от этого, сколько прелестных девушек рассталось с жизнью, - не перечесть! Да что я вам рассказываю: вы и без меня знаете о таких историях, случавшихся в Вероне.
   - Вороне? Знаем ли мы о вороне? - спросил второй старик. - Ты, видно, спятил, приятель. Конечно, мы знаем, что такое ворона, - но к чему ты её сюда приплёл? Разве ты рассказываешь нам басню? Я думал, ты хочешь рассказать о нашем Франческо.
   - Помолчи немного, - раздраженно бросил ему первый старик. - Дай мне закончить рассказ, а потом спрашивай о чём угодно.
   - Я давно замечаю, что у него с головой того... - прошептал второй старик, наклоняясь к третьему и стуча себя по лбу. - Какую-то ворону приплёл... Какая ворона, мы ведь говорим о Франческо Бернардоне?
   - О, господи, в ногу теперь вступило, - закряхтел третий старик. - Будет дождь, - вот увидите!
   - Да боже, дай боже, - кивнул второй.
   - Не удивительно, что когда Франческо Бернардоне проезжал мимо Вероны, люди бросились к нему и стали умолять освободить их от злого карлика, - продолжал первый старик. - Ну, вы же знаете нашего Франческо, его сердце всегда открыто для доброй просьбы: он немедленно поехал к пещере, где скрывался карлик, и вызвал его на поединок. Карлик был очень силён, хотя и мал, - к тому же, он был чародеем, не забывайте об этом.
   - Мы и так радеем, не забываем... - хотел было вставить второй старик, но первый бросил в его сторону грозный взгляд и продолжил:
   - Карлик взвился в воздух, подобно коршуну.
   - Ну вот, теперь и коршуна вспомнил, - проговорил про себя второй старик, - То ворона, то коршун - совсем плохо у него с головой. Бедняга!
   - Он набрасывался на Франческо со всех сторон, - рассказывал первый старик, - стремясь поразить его своей тяжёлой палицей. Но наш Франческо не таков, чтобы поддаться какому-то карлику! Изловчившись, он выбил палицу из рук чародея и тут же схватил его за бороду. Вы думаете, карлик сдался? Ничуть не бывало - он взмыл вместе с Франческо под облака.
   - Где-то я уже слышал такое, - заметил третий старик. - Ох, спина, моя спина! - проворчал он, потирая поясницу. - Надо бы пчёлок поставить.
   - Да, надо бы ему пылу поубавить, - согласился второй старик.
   - Долго карлик носил Франческо по небу, но тот, вверив себя Господу, крепко держался за бороду чародея, и карлик, наконец, не выдержал: взмолил о пощаде. Франческо велел ему опуститься на главную площадь Вероны, - тот-то был переполох среди веронцев! - затем, отрубив карлику бороду, в которой и была заключена волшебная сила, отдал его городским властям. Теперь этот карлик сидит в башне, веронцы показывают его за три медные монеты всем желающим, - ну, а имя Франческо Бернардоне выбито на специальной доске, которую веронцы повесили на кафедральном соборе.
   - Повесили носки на заборе? - переспросил второй старик. - А другого от них не дождёшься, удивительно бестолковый народ... Что же, мы послушали рассказ о воронах и коршунах, - он выразительно посмотрел на третьего старика, - а теперь я расскажу вам историю о Франческо Бернардоне. Дело было так: в лесу около Кремоны жил злющий великан. Вы, конечно, знаете, что в лесной чаще живут великаны? Например, великаны-людоеды? Они громадного роста, с жесткой щетиной, с огромной отвисшей грудью и уродливым ртом - от уха до уха. Вечно голодные, они рыскают по окрестностям, хватают людей и пожирают их вместе с костями. Имея тонкий нюх, людоеды могут учуять свою жертву на большом расстоянии и никто не может от них спастись.
   Кремонский великан был иного рода: он хватал по всей округе милых девушек и держал их в тёмной мрачной пещере. Кремонцы пытались сражаться с этим великаном, но куда там! Храбрые кремонские воины, отправившиеся на битву с ним, не вернулись в родной город. А великан всё продолжал хватать девушек, - дошло до того, что в Кремоне перестали играть свадьбы и забыли про крестины. В церквах больше не звонили свадебные колокола, а у крестильных купелей не слышался плач младенцев.
   Бедные кремонцы уже хотели уйти из своего города, оставив его на волю ветров, но здесь-то подоспел наш Франческо. "Где этот ваш великан? - спросил он. - Чего вы с ним возитесь, - давно надо было от него избавиться". - "Эге, - сказали кремонцы, почёсывая голову, - не так-то это просто. Где те храбрецы, что отправились сражаться с ним?.." "Хорошо, я помогу вам, - сказал тогда наш Франческо, - во имя милосердия, любви к Богу и из сострадания к несчастным девицам, которые вместо того чтобы выходить замуж и рожать детей, томятся в пещере у этого монстра".
   - Ишь ты, как плетёт слова этот трухлявый пень, - сказал первый старик третьему.
   - Все мы трухлявые, - ответил он. - Что-то у меня бок покалывает, - интересно, это от жирной пищи, или само собой болит, от старости?
   - Спасибо, - поклонился им второй старик. - Значит, вам нравится, как я рассказываю? Спасибо, буду стараться... Итак, наш Франческо бесстрашно отправился на бой с великаном. Трудно, однако, было отыскать его пещеру в бескрайних лесах.
   - Это под Кремоной - бескрайние леса? - с иронией спросил первый старик у третьего, пытаясь разглядеть выражение его лица.
   - Бок болит, - отвечал тот, - и в кишках какое-то брожение. Надо бы, вернувшись домой, позвать лекаря, - пусть клизму поставит.
   - Правильно! - воскликнул второй старик. - Пусть Господь направит, - решил Франческо и пустил своего коня на волю судьбы. Конь шёл куда попало по лесной чаще, а в итоге привёз Франческо прямо к пещере великана. Видели бы вы, как огромен он был: если бы он поднялся во весь рост, то задел бы головой луну на небе. Это ночью, - ну, а днём он обжёгся бы о солнце.
   К счастью, великан спал, когда Франческо подъехал к нему, - он лежал возле пещеры и храпел так, что деревья дрожали. Франческо мог бы тихонько подобраться к нему и убить его во сне, - но вам же известно благородство Франческо Бернардоне! Даже по отношению к врагам он ведёт себя как истинный рыцарь, - вот поэтому-то Франческо и разбудил великана, желая сразиться с ним в открытом бою.
   Великан страшно расхохотался при виде нашего рыцаря. "Это что за комар тут пищит? - заорал великан. - Ах ты, букашка мелкая, - да я тебя на одну руку посажу, а другой прихлопну!"
   Первый старик фыркнул:
   - Вот, сказки рассказывает! Впал в детство.
   - Да, да, - закивал второй старик, - иной рыцарь так бы замертво и упал! Но наш Франческо, ничуть не испугавшись, ответил великану: "Ты вначале меня одолей, а потом похваляйся. Выходи на бой!". Ох, какое это было сражение, - сто лет такого не было и больше, чем сто лет! Великан, стремясь раздавить Франческо, топал ногами и бил кулаком в землю так, что даже в Милане люди слышали грохот и думали, что это землетрясение. С неба посыпались звёзды, - был уже вечер, - и упали прямо на крыши домов, так что кремонцам после пришлось латать дыры в кровле. А под землёй, в аду переполошились все черти, решив, что настал конец света.
   Но Франческо не испугался: улучив удобный момент, он поразил злого великана мечом: с истошным воем, ломая вековые дубы, великан рухнул наземь и издох. Франческо освободил всех девиц из пещеры и отвёл их в Кремону, - то-то была радость, то-то было веселье!..
   Кремонцы предлагали Франческо целый воз золота за освобождение своих девушек, но он ничего не взял. "Благодарите Господа, а не меня, - скромно отвечал Франческо, - ибо он наш верховный предводитель".
   - Хорошая история, но я вам могу рассказать кое-что поинтереснее, - третий старик отпил вино из своего стакана и задумался: - Вот, я пью вино, а можно ли мне? Нужно посоветоваться с лекарем, - не наношу ли я вреда своему здоровью, когда пью вино?.. О чём я хотел сказать?..
   - О Франческо. Ты хотел рассказать нам интересную историю о Франческо, - напомнил первый старик.
   - Да, Франческо, - кивнул третий старик и опять задумался. - Хорошо быть молодым и здоровым, - произнёс он, наконец. - Когда я был молодым и здоровым, у меня ничего не болело, а когда болело, я думал: как же можно жить с болью? Как же живут старики, у которых всегда что-нибудь болит? Разве можно жить человеку, у которого постоянно что-то болит? А теперь я живу именно так, с постоянной болью, и не понимаю уже, как можно жить без боли, - без боли мне чего-то не хватает, жизнь будто неполная...
   О чём это я? Да, о Франческо Бернардоне! Он молодой и здоровый, он не знает что такое болезни. Он не знает, что такое ломота в спине и колики в желудке; он не знает, как затекают ноги и ноют руки, как щемит сердце и кружится голова; ему неведомы тяжесть в животе и неприятные ощущения в паху; ему не надо ставить клизму, чтобы облегчиться, и по пять раз за ночь вставать для опорожнения мочевого пузыря. Да, хорошо быть молодым и здоровым; молодому и здоровому всё нипочём...
   - Мне кажется, ты хотел рассказать не об этом, - прервал его первый старик. - Мы говорили о подвигах Франческо на рыцарском поприще.
   - Ну конечно, о подвигах! А я о чём говорю? - возразил третий старик. - Рыцари - они молодые и здоровые, - отчего же им не совершать подвиги? Вот и Франческо, - молодой и здоровый, поэтому он победил дракона, который жил на горном озере возле Бремоны.
   - Что такое "Бремона"? - спросил первый старик. - Разве есть такой город?
   - Ты, что, не знаешь? - удивился второй старик. - Мамона существует. Ей нельзя служить, если служишь Богу, - это как целибат для священников и монахов.
   - Помолчи! - отмахнулся от него первый старик. - Может быть, ты имел в виду город Брешиа?
   - Брешиа? - третий старик потёр переносицу. - Может быть, Брешиа. Там есть горы?
   - Не знаю, я там не был, - сказал первый. - Кто сейчас рассказывает, - ты или я?
   - Итак, драконы всегда жили у воды, - продолжал тогда третий старик, - и требовали плату за пользование ею - золотом или самыми красивыми девственницами. Сражаться с драконами нелегко: они извергают пламя, их шкура непробиваема для стрел и копий, а кровь зеленая, смертельно ядовитая для человека. Единственный способ победить дракона - вскочить ему на спину, когда он сделает глубокий вдох перед тем, как извергнуть огонь, и пронзить копьем или срубить голову.
   Многие рыцари сражались с драконами, многие гибли в борьбе с ними, но были и победители, - вспомним Святого Георгия... Тоже был молодым и здоровым, - завистливо проговорил старик, - И бок у него не болел, и ногу не сводило. И спал ночью, должно быть, крепко, - не вставал по пять раз к ночному горшку.
   А Беовульф? Тот тоже был крепким... - прокряхтел третий старик - Народ, к которому принадлежал этот воин, ютился, надо вам сказать, на нехоженых землях, среди волчьих холмов, открытых ветру скал и опасных болотистых топей. Поблизости, в мрачной роще горных деревьев обитали два гиганта-вампира - Грендель и его мать. По ночам они подкрадывались к людским жилищам, хватали несчастных поселян и высасывали у них кровь до последней капельки.
   Однажды храбрый Беовульф подстерёг Гренделя и победил его в ночном единоборстве, - Беовульф оторвал ему руку и тот умер в своём логове. Чтобы отомстить за него, из мрачной рощи явился ещё более страшный враг - мать Гренделя. Тяжело пришлось Беовульфу, но он одолёл и её, - однако после этого из морской пучины поднялся покровитель Гренделя - чудовищный дракон. Беовульф вступил с ним в поединок и дракон был убит, но герой получил при этом смертельную рану.
   ...Да, смертельную рану, - третий старик задумался. - Умереть от смертельной раны - это ещё туда-сюда, но умереть от общего расстройства утробы - это куда хуже...
   - Мы говорили о Франческо Бернардоне, - перебил первый старик, видя, что третий поглаживает живот, а значит, собирается опять толковать о болезнях.
   - Да, о нём, - кивнул третий старик. - Франческо со своими друзьями Джакомо и Клеменцио проезжал через Бремону...
   - Подожди, - перебил первый старик. - Друзей Франческо зовут Джеронимо и Клементино.
   - Климент? - встрепенулся второй старик. - Этот тот мученик, которого привязали к якорю и утопили? Так он сражался с драконами?
   - Ради Бога, молчи! - прикрикнул на него первый старик. - С тобой недалеко до греха, - при чём здесь святой Климент, и при чём здесь драконы? Друзей Франческо зовут Джеронимо и Клементино, - обратился он к третьему старику, - а город звался, наверное, Брешиа.
   - Да, так, - согласился третий старик. - Продолжаю. Завидев дракона, они смело бросились на него - и спасли девушку!
   - Какую девушку? - всплеснул руками первый старик. - Ты не рассказывал, что там была девушка.
   - Да, была, - ответил вместо третьего второй старик. - Ох, какая это была девушка! До сих пор вспоминаю её и плачу; вот на ком мне надо было жениться, а не на моей теперешней жене, будь она неладна! Но откуда вы узнали?..
   Первый старик в упор посмотрел на него и затем, обернувшись к третьему, спросил:
   - Какая девушка? Кого спас Франческо?
   - Ну как - кого? Принцессу, конечно. Ведь её-то и хотел сожрать дракон, - отвечал третий старик. - Но теперь с ней всё в порядке: она вышла замуж за датского короля и родила ему двенадцать детей. А вот Джакомо погиб, да и Клеменцио не повезло - дракон откусил ему левую руку... Были они молодые, здоровые, - и нате вам! - вздохнул старик. - Хорошо хоть Франческо не пострадал.
   - А дракон? - спросил первый старик.
   - Убит, - ответил третий. - Уж на что был крепкий дракон, но помер от удара копья Франческо. Слышал, из его шкуры делают пояса и продают на базарах по целых десять серебряников за штуку.
   - Из Франческо делают пояса? - изумился второй старик. - Какое зверство! Значит, Франческо умер?
   - Не волнуйся, Франческо жив! - прокричал ему на ухо первый старик. - Нет, ты не прав, - сказал он третьему. - Я слышал, что погиб не Джеронимо, а Клементино, и произошло это в бою с сарацинами в Испании. Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз, - а сейчас давайте выпьем за здоровье Франческо.
   - За здоровье, - вздохнул третий старик.
   - Пусть все будут здоровы! - поднял свой стакан и второй старик.

***

   Пьетро Бернардоне был недоволен. Во-первых, ему порядком надоело, что его называли в Ассизи "мужем Сороки", - а теперь стали звать ещё и "отцом Франческо". Во-вторых, он по-прежнему лелеял мечту, что Франческо пойдёт по его стопам и со временем откроет собственное дело в Париже. То что сын решил заделаться рыцарем, Пьетро объяснял дурным влиянием жены: это она сбила Франческо с толку, чертова женщина!
   Поэтому-то, возвращаясь из конторы, Пьетро угрюмо отвечал на расспросы горожан о Франческо - по большой части короткими "не знаю" или "никаких новостей". Дома он молча обедал, принципиально не ввязываясь в разговоры с женой, и невольно присматривался к своему младшему сыну Анджело, пытаясь определить, - сможет ли он стать наследником и продолжателем их семейного предприятия. Увы, Анджело не отличался ни умом, ни смекалкой, ни живостью старшего брата; пожалуй, он был хитёр, - но и только. К тому же, Пьетро замечал, что Анджело чёрной завистью завидует Франческо, а это тоже не сулило ничего хорошего в будущем. Было отчего прийти в уныние; единственная надежда оставалась на то, что Франческо всё же образумится и вновь станет помощником отца.
   И вот, однажды Пьетро получил известие, которое приободрило его: рыцарь Гвалтьеро де Бриенне не был принят на службу святейшим папой, а у императора хватало своих рыцарей. Ходили слухи, что де Бриенне шатается где-то на севере Италии, предлагая свою помощь тамошним городам, но тоже без особого успеха. Стало быть, Франческо вряд ли скоро добьётся воинской славы, - и рыцарского звания ему также не скоро добиться.
   В этот день, впервые за много месяцев Пьетро снизошёл до обстоятельного разговора с Джованной.
   - Как я понял, ты ходила к Верекундию? - спросил он для начала.
   - Да, я была в монастыре, - сдержанно ответила Джованна.
   - Нет, я не осуждаю тебя, не подумай так, - сказал Пьетро. - Я - добрый католик, вопреки болтовне разных пустобрёхов. Я воспитан в католической вере и предан нашей матери, святой апостолической Церкви. Если я ругаю иногда монахов или попов за жадность, тупость, желание всюду сунуть свой нос, за дурацкие наставления, которым они сами не верят, за правила, которые они нам навязывают, но сами нарушают на каждом шагу, и за враньё, которым нас постоянно потчуют, - это не значит, что выступаю против Церкви. Упаси Боже, я не еретик! Я выполняю всё что от меня требуется и никогда не нарушаю церковных предписаний, - ну разве что в дальних поездках, когда трудно бывает придерживаться всех обрядов, или за множеством дел иной раз позабуду кое-чего, что требуется от правоверного христианина, или нарушу какие-то заповеди во имя успеха в торговле, - но это же не со зла, а просто жизнь устроена так, что приходится грешить. Все люди грешат, не этому ли учат нас священники: Богу дорог тот, кто, согрешив, покаялся, а не тот, кто считает себя безгрешным. А мужчине вообще трудно не грешить: ему надо пробить себе дорогу в жизни, обеспечить свою семью, позаботиться о жене, детях и стариках-родителях. Попробуй-ка сделать всё это, не согрешив ни одного разочка и ни в чём не отступив от учения Церкви! Женщине проще, от неё требуется немного: будь хорошей женой и матерью, - что ещё нужно?
   - Это ещё какой муж попадётся, - поджав губы, заметила Джованна.
   - А какой бы ни был! - отрезал Пьетро. - Если муж плохой, это даже лучше для женщины: с плохим мужем она быстрее научится кротости, смирению и всему прочему, чему учат нас в церкви. Плохой муж открывает для жены ворота в рай, - если она, конечно, заранее запасётся ключами... Я что хочу сказать, - женщине с Церковью проще, чем мужчине, и Церкви с женщиной проще, чем с мужчиной. Посмотри, кого больше в храме на службах и во время праздников? Женщин или мужчин?.. Молчишь? То-то!.. Мне думается, что даже внутреннее убранство церквей больше рассчитано на женщин, чем на мужчин; в моей конторе сказали бы так: женщины - главные клиенты Церкви, - улыбнулся Пьетро.
   - Не богохульствуй, - Джованна начала раздражаться.
   - Я не богохульствую. Подумай сама: мне, что ли, нужно всё это золото, все эти картины, статуи, витражи, свечи в роскошных канделябрах, - одним словом, всё что мы видим в церквах? - спросил Пьетро. - Да мне это на дух не надо! Я мог бы послушать молитвы в простых крашеных стенах, - попы сами говорят, что Бог одинаково пребывает и в богатстве, и в бедности, - а когда я вижу всю эту роскошь, я невольно прикидываю, сколько это стоит, и сколько денег растрачено таким образом напрасно. Богатство церкви меня смущает и отвлекает от Бога.
   - Я и не сомневалась, - вставила Джованна.
   - А вот на женщин это действует безотказно, - невозмутимо продолжал Пьетро. - Ваша сестра любит всяческие финтифлюшки, - а уж если они золотые, если они блестят, то вы приходите в восторг. А тут ещё пение, а тут ещё проповедь, трогающая душу, на которую попы, надо признать, мастера, - что ещё нужно женщине? Разве что поболтать о том, о сём, почесать языком, - так и это она находит в церкви: где же ещё и поболтать, как не здесь, - со священником или с прихожанками?.. Нет, говори, что хочешь, но церковь - преимущественно дело женское.
   - Лучше бы ты молчал, чем затеял этот разговор, - в сердцах сказала Джованна.
   - Я затеял его вот для чего: я хотел сказать, что по отношению к Церкви мужчина и женщина сильно отличаются друг от друга. И женщина не должна навязывать мужчине то, что ему не свойственно, - твёрдо и спокойно сказал Пьетро, по-прежнему не обращая внимания на раздражение жены.
   - А, так ты не можешь простить мне, что Франческо решил стать рыцарем! - догадалась Джованна. - Так вот, к чему ты ведёшь, - ты хочешь, чтобы Франчо вернулся в твою контору. Но этого тебе не добиться: он будет рыцарем, а не торговцем!
   - Как знать, - судьба и случай совершают удивительные вещи, - всё так же спокойно произнёс Пьетро. - Я прошу тебя запомнить следующее: твоё религиозное рвение я уважаю, я никогда не мешал тебе и не собираюсь мешать впредь. Но Франческо ты не трогай, достаточно ты забила ему голову своими бреднями. Если он вернётся домой, если он откажется от глупой затеи стать рыцарем...
   - Он не откажется, - не надейся! - вскричала Джованна.
   - Если он вернётся домой, отказавшись стать рыцарем, ты больше никогда не будешь сбивать его с толку своими рассказами о святых, мучениках, отшельниках и прочих божьих людях, - внушительно, с расстановкой, не сводя с жены тяжелого взгляда, проговорил Пьетро. - У него талант к торговому делу, он будет наследником и продолжателем нашего семейного предприятия, он прославит его на весь христианский мир, - а может быть, и не только на христианский... Запомни мои слова, женщина, - если ты будешь сбивать Франческо с толку, я сам отправлю тебя в монастырь и ты там проведёшь остаток жизни. Поверь мне, я сумею это сделать.
   - От тебя всего можно ожидать! - со слезами на глазах воскликнула Джованна.
   - Хорошо, что ты это понимаешь, - невозмутимо сказал Пьетро. - А насчёт возвращения Франческо ты ошибаешься. Я буду не я, если мы не увидим его дома ещё до Рождества.
   - Но почему... - хотела спросить Джованна, но Пьетро подал ей знак, чтобы она замолчала, на цыпочках подкрался к дверям и резко открыл их. На пороге стоял Анджело, который подслушивал разговор родителей.
   - Что вам надо, молодой человек? - с насмешкой спросил Пьетро.
   - Анджело, сынок, что ты? - ласково сказала Джованна.
   - Я принес тебе счета из конторы, - ответил Анджело как ни в чём ни бывало, протягивая отцу бумаги. - Приказчики просили тебе передать.
   - Я ушёл из конторы меньше часа назад и был последним, кто покинул её. Как же ты мог встретиться там с приказчиками? - возразил Пьетро, принимая бумаги. - О, да они лежат у тебя со вчерашнего дня!
   - А я не говорил, что пришёл из конторы только что, - немедленно нашёлся Анджело. - Я просто сказал, что принёс тебе счета из конторы.
   - Эх, если бы у тебя был ум такой же, как хитрость, - пробурчал Пьетро. - Одной хитрости недостаточно, чтобы схватить за хвост птицу удачи; схватить-то, пожалуй, можно, а удержать - не получится... Вот тебе ещё одна причина, почему лишь Франческо сможет возглавить наше торговое дело после меня, - сказал он, обращаясь к жене.
   Джованна вздёрнула голову и пожала плечами, а на лице Анджело промелькнула злобная гримаса.

***

   Гвалтьеро де Бриенне не терпел неповиновения, он требовал чёткого и неукоснительного выполнения всех своих приказов. Рыцарское звание, которого он добился долгой службой в оруженосцах, предоставило ему право командовать над людьми, и он наслаждался этим правом. В глубине души он презирал те нелепые ограничения, которые накладывались на рыцаря по кодексу чести: Гвалтьеро де Бриенне считал, что времена, когда рыцари защищали слабых и обездоленных, боролись с несправедливостью, а сами при этом терпели лишения, давно прошли; такие рыцари теперь были столь же смешны, как щеголи, одевшиеся по старинной моде. Рыцарь являл собой грозное и страшное орудие боя: такое орудие дорого стоило, - значит, надо было найти того, кто мог заплатить надлежащую цену, а всё остальное не имело никакого значения.
   Люди из его отрядя тоже пришли сюда не для того, чтобы защищать слабых и обездоленных, а во имя славы и денег. Гвалтьеро де Бриенне знал, как этого добиться, - знал он и другое: большая часть пришедших к нему должна погибнуть для того, чтобы остальные получили желаемое. Кому погибнуть, кому остаться в живых, зависело от Господа Бога, однако Бог был на небе, а Гвалтьеро де Бриенне - на земле, для своих солдат он был верховным командиром.
   Для того чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений на этот счёт, Гвалтьеро сразу же взял новобранцев в ежовые рукавицы; он, рыцарь и дворянин, мог легко распоряжаться теми, кто не имел ни рыцарского звания, ни дворянского происхождения, - а если прибавить к этому богатый опыт Гвалтьеро де Бриенне, его железную волю и упрямый характер, то понятно, что у прибывших к нему юнцов не было ни малейшей возможности ослушаться своего командира. Для начала он подверг их испытаниям, которые были наиважнейшими для воинов, имеющих желание служить в его отряде, - эти испытания были мало похожи на те, что были предначертаны в старом рыцарском кодексе. Как известно, человек, в былые времена стремившийся к рыцарскому званию, должен был доказать своё душевное благородство, отсутствие пороков и низменных наклонностей. В кодексе было сказано, что об этих качествах следует судить не по словам, ибо слова нередко бывают лживыми; и не по роскоши одеяний, ибо роскошное платье подчас скрывает жалкую и подлую душонку, обиталище низости и лжи, - но если ищешь душевное благородство, то ищи его в вере, надежде, милосердии, справедливости, отваге, преданности и иных добродетелях. Испытывая человека на пригодность к рыцарству, говорилось далее, надлежит справляться о его нравах и обычаях; ибо если бы рыцарство не пополнялось теми, кто безупречен в отношении чести, кто дорожит ею и о ней печётся, то оно бы погрязло в пороках и не смогло бы заново воссиять во славе. Человек, алчущий рыцарства, должен знать о грузе ответственности, с рыцарством сопряженном, о тех опасностях, которым подвергаются вознамерившиеся стать рыцарями, - и выполнять рыцарский долг. Ибо не столько смерти должен бояться рыцарь, сколько позора, и не столько голод, жажда, жара, холод или любые иные тяготы и мучения должны страшить его, сколько бесчестье. Человек, обуреваемый гордыней, необразованный, речи которого столь же грязны, как и его одежды, пьяница, чревоугодник и клятвопреступник, жестокосердый, корыстолюбивый, лживый, вероломный, ленивый, вспыльчивый и сластолюбивый или погрязший в иных пороках, не должен быть рыцарем. В противном же случае, если бы в рыцарский орден вступали те, кто ему чужд, получалось бы, что нет разницы между хаосом и гармонией. Отсюда следует, что, поскольку рыцарство - это приведенная в гармонию отвага, каждый оруженосец, прежде чем быть принятым в рыцарство, должен быть подвергнут испытанию.
   Наконец, в кодексе говорилось, что горбун, толстяк, равно как и тот, кто имеет какой-либо иной телесный изъян, не должен вступать в рыцарский орден, ибо было бы большой ошибкой принимать в рыцари хилых, худосочных и непригодных к ратному делу.
   Из всего этого Гвалтьеро де Бриенне был согласен только с последним правилом, поэтому он сразу же отказал двум юношам из числа приехавших к нему: первый был слишком толст, а второй - сухорук. Для прочих началось первое испытание - на выносливость, выдержку и силу. С утра до вечера Гвалтьеро заставлял новобранцев бегать, носить тяжести, бороться друг с другом, метать копья, сражаться мечами - и совершать иные упражнения, нелёгкие для тела, но необходимые для закалки будущего рыцаря.
   В ходе первого испытания несколько человек сбежало из лагеря; Гвалтьеро был доволен, что избавился от слабых, он использовал их пример для назидания остальным новобранцам. Упомянув слабость и трусость как черты, недостойные истинного солдата, Гвалтьеро пообещал, что тот, кто сбежит в бою, будет пойман и немедленно повешен. Суровый вид рыцаря не оставлял сомнений, что это обещание будет выполнено.
   Второе испытание, собственно, и заключалось в проверке послушания будущих воинов. Оно проходило одновременно с первым: Гвалтьеро де Бриенне специально отдавал такие приказы, которые не могли не вызвать отторжения, к тому же, был чрезвычайно груб с новобранцами. Один из них попытался возмутиться, тогда Гвалтьеро попросту избил его и вышвырнул из лагеря; ещё четверо сбежали той же ночью. "Вы пришли ко мне, чтобы стать настоящими солдатами и я сделаю из вас настоящих солдат", - сказал тогда Гвалтьеро тем, кто по-прежнему оставался верен ему.
   Третье испытание было, по его мнению, самым серьёзным, - оно касалось душевных качеств новобранцев. Гвалтьеро не мог спокойно вспоминать фразу из кодекса о том, что "рыцарство - это приведенная в гармонию отвага"; эта фраза вызывала у него судороги. Вопреки рыцарскому кодексу, Гвалтьеро был убежден, что именно те, кто одержим тщеславием, алчностью, жадностью и завистью, - и есть лучшие, самые надежные воины. С такими всегда было просто, ибо было ясно, чего они хотят, чего требовать от них и как с ними себя вести.
   Это третье испытание началось вскоре после того, как и папа, и император отказались принять Гвалтьеро де Бриенне на службу, и он должен был действовать самостоятельно, предлагая свою помощь то одному, то другому свободному городу на севере Италии. Предложение помощи заключалось в том, что Гвалтьеро начинал разорять селения, принадлежащие городу, - сжигать дома поселян, угонять скот и уничтожать посевы. Когда возмущённые городские власти спрашивали у рыцаря, на каком основании он это делает, Гвалтьеро отвечал, что вынужден так поступить, ибо не имеет средств для содержания себя и своего отряда. Тогда городские власти предлагали Гвалтьеро откупные с тем, чтобы он перестал вести военные действия в городских владениях, и приступали к переговорам с рыцарем о привлечении его на службу, то есть соглашались платить ему за охрану своей территории примерно столько же, сколько он получал, разоряя её.
   На самом деле, такие переговоры велись лишь для видимости, потому что каждый крупный город имел собственные воинские силы для своей защиты и надо было только выиграть время, чтобы собрать их, - а небольшие города пользовались покровительством влиятельных синьоров или крупных городов, а значит, тоже не нуждались в услугах рыцаря Гвалтьеро. Он это отлично понимал: узнав о приближении сильного воинского отряда, посланного очередным городом для борьбы с ним, Гвалтьеро быстро уходил в другую местность и там продолжал игру в кошки-мышки с новой жертвой.
   Поселяне стонали от постоянных грабежей рыцаря и всячески проклинали его, но он не обращал на это ни малейшего внимания, - глупое мужичьё совершенно не понимало военной тактики, а с точки зрения людей, сведущих в воинском деле, действия Гвалтьеро де Бриенне были безупречны. Единственно, что омрачало настроение рыцаря, - это невозможность захватить чей-нибудь замок, дабы потребовать достойный выкуп с его обитателей за их освобождение. К сожалению, синьоры на севере Италии были привычны к постоянным войнам и хорошо укрепились в своих родовых гнёздах, так что Гвалтьеро не мог подступиться к ним, - но и без этого он получал достаточно средств и надеялся продержаться в Италии до большой войны.
   Выбранная Гвалтьеро военная тактика позволяла ему наилучшим образом провести третье испытание новобранцев. Одно дело, - сразиться в бою с сильным противником, подвергая свою жизнь опасности, и другое, - отнять у беззащитного крестьянина последнюю рубаху, надругаться над его женой, сжечь его дом, угнать коз и овец, вытоптать посевы и разорить виноградники. Человек, непрестанно взывающий к Богу, имеющий в душе представления о благородстве и милосердии, не мог, конечно же, исполнять такие приказы и поэтому неминуемо должен был покинуть отряд, - чего и добивался Гвалтьеро, готовящий из своих людей идеальных воинов, но не идеалистов.

***

   Франческо, Джеронимо и Клементино сидели у костра на берегу реки и ели похлёбку из котелка. Их кони, мокрые от осеннего непрекращающегося дождя, бродили по лугу и щипали пожухшую траву; спутанные гривы коней вяло развевались под порывами ветра. Огонь под котелком вспыхивал и угасал, обдавая трёх друзей едким дымом.
   - Да, хорошо бы сейчас оказаться дома перед очагом, погреться, поесть настоящей еды, выпить молодого вина, - мечтательно произнёс Джеронимо, облизывая ложку. - А ещё лучше, - пойти к мадонне Лие, послушать её медовый голосок, насладиться пением и стихами. А, Франческо? Хотел бы ты сейчас оказаться у мадонны Лии?
   Франческо, задумчиво глядя на костёр, ничего не ответил.
   - Мадонна Лия божественна, - подхватил Клементино, - она королева нашего города. Я готов выполнить любое её желание.
   - Ты и так выполнял, - заметил Джеронимо. - Помнишь, как ты бегал за персиками для мадонны?
   - А ты тогда изображал по её желанию осла. Мне говорили, что это было очень смешно, - сказал Клементино. - Или забыл?
   - Не осла, а ослика, - возразил Джеронимо.
   - Какая разница? - удивился Клементино.
   - Большая! - отрезал Джеронимо.
   - Никакой разницы, - что осёл, что ослик! - заспорил Клементино.
   - Это только для тебя! - не соглашался Джеронимо.
   - Ну уж! - возмутился Клементино. - А ты как считаешь, Франческо? - он толкнул его в бок.
   Франческо очнулся от своих мыслей и вопросительно посмотрел на приятелей.
   - Ты слышал, о чём мы говорили? - сказал Клементино. - Опять витал в облаках? О чём ты всё время думаешь?
   Франческо вздохнул, покачал головой и нехотя ответил:
   - Не даёт мне покоя наша служба рыцарю Гвалтьеро. Разве это то, чего мы хотели?
   - Э, брат, да ты опять за своё, - протянул Джеронимо. - В который раз начинаешь этот разговор.
   - Но вы всегда отмахиваетесь от него, - возразил Франческо. - Нет, вы не морщитесь, давайте, всё-таки, поговорим, - решительно сказал он, - потому что нам пора сделать окончательный выбор: останемся ли мы с рыцарем Гвалтьеро или уйдём от него.
   - Уйдём?! - разом удивились Джеронимо и Клементино. - С какой стати? Для чего же мы вытерпели столько? Тут тебе и грубость, и учения до изнеможения, и жажда, и голод, и холод, - и ещё сколько всего! Для чего мы терпели всё это?
   - Вот я и спрашиваю вас - для чего? - Франческо с невесёлой усмешкой взглянул на них.
   - Будто ты сам не знаешь: мы пришли к рыцарю, чтобы выучится воинскому делу, сражаться с врагами веры Христовой и добыть себе славу, - сказал Джеронимо.
   - А также рыцарское звание, - прибавил Клементино.
   - Сражаться с врагами веры Христовой, добыть себе славу и рыцарское звание, - повторил Франческо. - Да, это так. Но есть ли это в отряде Гвалтьеро? Нет, вы не спорьте, подождите! Возьмём наше сегодняшнее задание: для чего мы сидим здесь, на берегу реки?
   - Чего притворяешься? Забыл, что ли? - пробурчали Джеронимо и Клементино. - Мы должны разведать броды и найти незаметный путь к селению Сан-Стефано.
   - Правильно, - кивнул Франческо. - А что будет дальше? Гвалтьеро разорит это селение, как разорил другие такие же. А во имя чего? Где вы видите тут битву с врагами веры Христовой, воинскую славу, рыцарское благородство? Разве об этом мы мечтали? - Франческо поворошил хворост в костре, и огонь вспыхнул с новой силой. - Вспомните, как отправляясь в отряд Гвалтьеро, мы пели старинную рыцарскую песню:
  
   Увы! Любовь, зачем ты мне велела
   В последний раз переступить порог
   Прекраснейшей, которая умела
   Так много лет держать меня у ног!
   Но вот настал разлуки нашей срок...
   Что говорю? Уходит только тело,
   Его призвал к себе на службу Бог,
   А сердце ей принадлежит всецело.
  
   Скорбя о ней душой осиротелой,
   В Святую Землю еду на Восток,
   Не то Спаситель горшему уделу
   Предаст того, кто Богу не помог.
   Пусть знают все, что мы даем зарок:
   Свершить святое рыцарское дело
   И взор любви, и ангельский чертог,
   И славы блеск стяжать победой смелой!
  
   Господь сидит на царственном престоле,
   Любовь к нему отвагой подтвердят
   Все те, кого от горестной юдоли
   Он спас, прияв жестокий смерти хлад.
   Простит он тех, кто немощью объят,
   Кто в бедности томится иль в неволе,
   Но все, кто молод, волен, и богат,
   Не смеют дома оставаться в холе.
  
   Потоки слез мне щеки бороздят, --
   Я еду вдаль, предавшись божьей воле,
   Я не боюсь страданий и преград,
   Одна любовь причина тяжкой боли...
  
   - И что теперь? С чем мы вернёмся домой? - продолжал он. - Смогут ли наши родные гордиться нами? Не проклянут ли они на нас за насилие и бесчестие, которые мы творили? - Франческо подбросил сухие ветки в огонь, они весело затрещали и языки пламени взвились к самому небу. - А мадонна Лия? Не отвергнет ли она с презрением наше служение ей, не сочтёт ли нас недостойными её милости? Даме сердца приятно, когда во имя её совершаются подвиги, но есть ли на свете хоть одна дама, которая будет радоваться низости своего возлюбленного? - сказал Франческо.
   - Возлюбленного? - Джеронимо быстро глянул на него.
   - Ну или рыцаря, - смущённо ответил Франческо. - Наконец, вы забываете о главном, о служении Господу! - с чувством воскликнул он. - Разве грабежи и насилие могут быть угодны Богу? Христос учит нас доброте и милосердию, он пошёл на крест из-за любви к людям, - а мы сотворяем им зло!.. Когда я был в плену в Перуджи...
   - Проклятые перуджинцы! Нет гнуснее народца во всём мире! - вскричали Джеронимо и Клементино.
   - Они не лучше и не хуже других, - возразил Франческо.
   - Да что ты! Перуджинцы ядовитее гадюк, хитрее лисиц и подлее хорьков! Всем это известно, - не согласились Джеронимо и Клементино.
   - Когда я был у них в плену, - терпеливо продолжал Франческо, - я каждый день рассказывал своим товарищам по несчастью истории о святых мучениках, которые слышал в детстве от мамы. Сперва меня слушали хорошо, затем я заметил, что начинаю надоедать, а после они стали кидать в меня чем попало, лишь бы я замолчал. Но я продолжал свои рассказы и тогда было решено, что я тронулся умом. Я не сдавался и со временем увидел, что меня слушают уже не просто так, для развлечения, а с большим вниманием и сочувствием к делам Господним, к пострадавшим за него. В результате, выйдя из заточения, мои товарищи прониклись благочестием, - они сделались лучше, чем были прежде. Меня даже уговаривали принять священнический сан, чтобы читать проповеди в церкви.
   - А чего, у тебя получилось бы! - воскликнул Джеронимо.
   - Еще бы! - поддержал его Клементино.
   - Я хочу сказать, - продолжал Франческо, - что каждый из нас, каждый из людей является образцом для остальных. Мы смотрим друг на друга и делаем так, как поступают и говорят те, кто нас окружает. И если кто-нибудь, хотя бы один человек творит добро, то другой человек тоже захочет творить добро по его примеру; а если кто-нибудь сотворит зло, то найдётся и другой, кто захочет сотворить зло. От нас зависит - следовать плохому примеру или хорошему или быть плохим примером или хорошим. Так неужели мы станем плохим примером для людей? В Писании сказано: "Этот мир не может прожить без зла, но горе тому, через кого оно входит в этот мир". Остановимся, пока не поздно. Поедем домой, пока мы не запятнали себя злодеяниями, - Франческо замолчал, ожидая, что ответят его друзья.
   Джеронимо потёр нос, а Клементино почесал затылок.
   - А что же, пожалуй, ты прав, - сказал Джеронимо.
   - Конечно, он прав, - кивнул Клементино.
   - Где оно, это рыцарское служение? Заслужим ли мы рыцарское звание таким служением? - покачал головой Джеронимо.
   - А вот головы можем потерять. Если нас захватят за разбоем, тут темницей не отделаешься, - подхватил Клементино. - Не говорю уже о побоях, - помните, как мужики отдубасили любимчиков Гвалтьеро, когда те грабили деревню Сан-Себастьяно? - засмеялся он. - Народ там был смелый и, видать, привычный к нападениям, - как они задали нашим воякам! Да и сам Гвалтьеро едва ноги унёс.
   - Точно, было такое, - засмеялся вслед за ним Джеронимо.
   - Значит, решено? Домой? - спросил Франческо.
   - Домой! Домой! - отозвались его друзья. - Вот сейчас похлёбку доедим и сразу отправимся.
   - Доедайте, я сыт, - Франческо убрал ложку за голенище сапога, поднялся и пошёл на луг, где паслись лошади.
   - Сарацин! Сарацин! Иди ко мне! - подозвал он своего коня. Послушный, как верная собака, Сарацин подбежал к Франческо и ткнулся губами в его лоб.
   - Сарацин, мой Сарацин, - Франческо погладил коня и дал ему хлеба. - Давай я тебя оседлаю и поедем в Ассизи. Не быть нам рыцарскими оруженосцами, - да и ладно! Авось, послужим другому господину, повыше, - загадочно произнёс он, а потом, сняв шляпу, помахал ей куда-то вдаль: - Прощай, славный рыцарь Гвалтьеро де Бриенне!
  

Надлом

  
   - Рыцарь, рыцарь! Сын Пьетро Бернардоне вернулся с победой! Дорогу рыцарю! - кричали ассизские мальчишки, бежавшие за Франческо всякий раз, когда он выходил в город. - А где твой меч, Франческо? Покажи нам свой знаменитый меч! Ты же рыцарь, у тебя должен быть меч! Этот им ты победил ужасного великана, злого карлика и страшного дракона? Нет, дракона он заколол копьём - оно у него дома лежит, также как и меч! Они их спрятал, что никто не видел!
   Франческо молча шагал по улице; с тех пор, как он возвратился домой без побед и славы, насмешкам не было конца. Его друзьям скоро простили незадачливое возвращение, но ему простить не могли, - слишком велико было разочарование ассизцев, когда человек, с которым они связывали такие большие надежды, вернулся в родной город ни с чем. Даже Джованна, мать Франческо, была огорчена бесславным окончанием его рыцарского служения, лишь отец был искренне рад этому. Пьетро кстати и некстати вспоминал притчу о возвращении блудного сына и напоказ соседям устроил роскошный пир по случаю приезда Франческо, зажарив для всеобщего угощения тучного тельца.
   Дав Франческо отдохнуть неделю, Пьетро запряг его в работу: он торопился передать как можно больше дел старшему сыну, дабы накрепко и навсегда привязать его к семейному предприятию. У Франческо совсем не оставалось времени на развлечения, ему с трудом удавалось найти часок, чтобы заглянуть к мадонне Лие; сейчас он шёл к ней, раздумывая, как бы избавиться от назойливых мальчишек. На глаза Франческо попалась скобяная лавка; её хозяин терпеть не мог ребятню, гнал от своего дома и грозил выдрать ремнём, если кто-нибудь из них попадётся ему. Задняя дверь лавки выходила в общий дворик, а из него можно было попасть на соседнюю улицу, - Франческо так и сделал: он зашёл в лавку, купил у хозяина какую-то мелочь, а затем вышел из задней двери во дворик и через него - на другую улицу. Таким образом, мальчишки, которые дожидались его у передней двери на почтительном расстоянии, были обмануты.
   Вздохнув при мысли, что ему приходится передвигаться по городу с такими хитростями, Франческо быстро зашагал к дому мадонны Лии.
   - Мой милый Франчо! Как долго я тебе ждала! - воскликнула она, обнимая его и покрывая его лицо поцелуями. - Я так скучала по тебе, а ты всё не шёл и не шёл... Скидывай же скорее плащ, снимай шапку и садись к огню. Дай мне твои руки, я согрею их своим дыханием, - боже, какие они холодные! Мой милый Франчо, ты замёрз?
   - Нет, на улице не так уж холодно, - сказал он, - но мне пришлось спасаться от мальчишек - они мне проходу не дают; я почти бежал, чтобы скрыться от них. Мне жарко, а руки застыли от ветра, - ветер сегодня сильный. И как эти мальчишки не мерзнут, целый день шатаясь по городу?
   - Да бог с ними, с мальчишками! - в сердцах проговорила Лия. - Они, как попугаи, повторяют то, что услышали... А может быть, ты хочешь принять ванну? Я помылась перед твоим приходом и вода ещё не остыла. Хочешь, я сама вымою тебя?
   - Разве я ребёнок? - смутился Франческо. - Я никогда не слышал, чтобы женщина мыла мужчину. Что скажет твоя служанка, если увидит такое?
   - Не беспокойся, в доме никого нет, - улыбнулась мадонна. - Я отпустила служанку на праздник в её деревню. Мы крепко запрём дверь - и можем делать всё что хотим. Ну же, не противься, снимай камзол и штаны, глупенький мальчик... Ах, какой ты правильный, как боишься греха! Хотя бы на время забудь то, чему учила тебя твоя мать и чему тебя учат в церкви...
   Вымытый и обессиленный Франческо лежал на роскошной кровати Лии и медленными глотками пил вино из чаши. Мадонна лежала на боку возле него и шаловливо щекотала его.
   - Что, хорошо тебе было? - спрашивала она, смеясь. - Запретный плод самый сладкий. Святые отцы отлично это знают, потому и запрещают вкушать запретные плоды, - если все начнут лакомиться этими плодами, то кому нужны будут молитвы?
   - Перестань, - лениво сказал Франческо. - Мало на тебя накладывали епитимью?
   - Ах, как мне всё это надоело! - в сердцах вскричала Лия, садясь на кровати и прикрываясь одеялом. - Почему я не могу жить так, как хочу? Священник в церкви говорит обо мне бог весть что; ассизцы шарахаются от меня, как от прокажённой.
   - Выходи за меня замуж, - Франческо взял её руку. - Толки разом прекратятся, ты станешь почтенной жительницей города.
   - Ты опять о своём, - Лия выдернула руку. - Сколько раз тебе говорить, что замуж за тебя я не пойду. Твой отец никогда не согласится на наш брак, а твоя мать проклянет и меня, и тебя, если мы женимся.
   - В крайнем случае, мы можем жениться без их благословения, - заметил Франческо.
   - И бежать из Ассизи? - Лия лукаво поглядела на Франческо.
   - Пусть так, - твёрдо сказал он. - В мире есть и другие города.
   - Но на что мы будем жить? Моих денег надолго не хватит, - я привыкла жить, ни в чём себе не отказывая, - продолжала дразнить его Лия.
   - Ты ни в чём не будешь нуждаться, - ответил Франческо. - Я буду работать день и ночь, я сумею обеспечить тебя.
   - Ты мой золотой! Вот как ты меня любишь! - Лия взъерошила его волосы и поцеловала в лоб. - Но замуж за тебя я не пойду; я уже была замужем, - ничего хорошего.
   - Сравнила, - сказал Франческо. - Твой старый муж, - и я!
   - Да, ты был бы не просто мужем, но любимым мужем, но я вовсе не желаю взвалить на себя обязанности жены, а тем более, матери, - возразила мадонна. - Мои подруги, которые вышли замуж почти одновременно со мной, теперь превратились в старух. Им ещё нет двадцати пяти, но они одряхлели и состарились от частых родов; их извели постоянные заботы по дому; они стали сварливыми и злыми от проделок своих мужей. А посмотри на меня, - она откинула одеяло, - кто скажет, что я не стройна, не красива, что я не подобна богине любви? А моя кожа? Погладь её, - чувствуешь, какая она шелковистая, упругая и гладкая? Все мужчины нашего города сходят от меня с ума, - а кто из моих замужних подруг может похвастаться тем же?
   - Но разве ты не хочешь иметь детей? Что может быть важнее этого для женщины? Разве не в этом её главное предназначение, установленное Господом? - спросил Франческо.
   - Дети? - переспросила Лия. - Да, мне хочется иметь детей, но не сейчас. Когда-нибудь, позже...
   - Смотри, чтобы не было слишком поздно, - сказал Франческо.
   Мадонна засмеялась:
   - Ты говоришь, совсем как моя мать: она тоже убеждает меня выйти во второй раз замуж и рожать детей, пока не поздно. Однако у меня есть и другая наставница - моя тётка. Ты не поверишь, но она вышла замуж, когда ей было уже под сорок, а в сорок три родила двойню. До этого тётушка вела развесёлую жизнь, в которой было много мужчин; последний любовник был на двадцать лет её моложе. Теперь она заделалась ханжёй, не вылезает из церкви и всё время талдычит о нравственности, - но я сомневаюсь, что она сильно переменилась. Кто знает, не грешит ли она тайком и не наставляет ли рога мужу? Я почему-то не верю в воскрешение её души.
   - Прекрасная наставница, - усмехнулся Франческо.
   - Нет, нет, нет, - затрясла головой Лия. - Ты меня не так понял. Я говорила лишь о том, что она родила на пятом десятке лет. Возможно, и я обзаведусь ребёнком в этом возрасте, но до тех пор я хочу пожить в своё удовольствие. Я тебе рассказывала о венецианских куртизанках? Где ещё женщина может быть такой же свободной, где ещё её так обожают и боготворят?
   Франческо вздохнул, встал с кровати и стал одеваться.
   - Куда ты? - спросила мадонна. - Ты уже уходишь?
   - Да, пора. Мне надо сверить торговые счета, да и мать просила меня не задерживаться, - ответил Франческо, избегая взгляда Лии.
   Она поднялась вслед за ним и обняла его:
   - Ты расстроился?
   - Если Богу было бы угодно, мы могли бы прожить долгую счастливую жизнь вдвоём, - сказал он.
   - Если бы Богу было угодно, - повторила мадонна и прибавила. - Но Бог не желает этого. У тебя свой путь в жизни, а у меня - свой.
   - Да, мой путь хорош, - вздохнул Франческо, - с утра до вечера я не вылезаю из конторы, а ночью проверяю счета. Сказать по правде, всё это начинает мне порядком надоедать.
   - Ты больше не хочешь быть богатым и знаменитым купцом? Бедный мальчик, - Лия шутливо погладила его по щеке.
   - Мне кажется, я взрослею, - ответил он. - Я игрался в купца, игрался в рыцаря, но чувствую, что время игр прошло.
   - Милой мой, - Лия поцеловала его. - Поверь мне, что всё у тебя будет хорошо.

***

   Франческо проснулся рано и с трудом открыл глаза. Голова у него разламывалась, тело ломило так, будто его всю ночь молотили на току, горло жгло и щипало, так что больно было глотать. С кряхтением поднявшись с постели, Франческо кое-как принялся одеваться. Он не мог сегодня остаться дома: отец уехал на неделю, а из Рима должен был прибыть синьор Сильвио для покупки очередной партии сукна.
   Жадно выпив полкувшина воды, Франческо вышел на улицу и поплёлся в контору. Утро было мрачным и сырым, под ногами хлюпала грязь, образовавшаяся после выпавшего вчера мокрого снега. Дым от печных труб стелился над городом, заполняя его едким запахом непросушенного, плохо горевшего хвороста. По дороге к конторе Франческо повстречал мальчишку из числа своих обидчиков и, сморщившись, подумал, что тот опять начнёт дразнить его. Однако мальчишке было не до него, - он спешил куда-то по своим делам и только бросил на Франческо презрительный взгляд.
   У конторы уже стоял синьор Сильвио.
   - Опаздываете, молодой человек. Долго спите, - сказал он с крайне недовольным видом. - Дневная стража сменила ночную полчаса назад и городские ворота давно открыты. В эту пору все порядочные люди работают, как велел нам Господь, а спят одни бездельники.
   - Виноват, синьор Сильвио, - прохрипел Франческо, - но я немного заболел: простыл, видно.
   - Эх, юноша, мне бы ваши болезни! - перебил его синьор Сильвио. - Я насквозь болен, но не жалуюсь и не опаздываю на важные встречи. Впрочем, если разговор со мной вам в тягость, я могу и уйти, - он повернулся, показывая, что уходит.
   - Извините, синьор Сильвио, - схватил его за рукав Франческо. - Я весь к вашим услугам. Пойдёмте на склад, я покажу вам сукно...
   Когда они вышли со склада, площадь заполнилась народом. Торговцы мелким товаром раскладывали его на лотках, лавочники сняли засовы с дверей и отворили свои заведения.
   - Видите, все люди трудятся, никто не бездельничает, - проворчал синьор Сильвио. - А вы спите до полудня. Да и сукно у вас нынче не очень хорошее, - где вы такое взяли? Десять сольдо, - и ни гроша больше!
   - Помилуйте, синьор, - запротестовал Франческо, откашлявшись и с трудом глотая, - это такое же сукно, какое вы брали у меня в прошлый раз, и его ровно столько же, сколько вы брали. Тогда вы заплатили нам четырнадцать золотых сольдо.
   - Нет, это сукно хуже, - упрямо сказал синьор Сильвио. - Мне ли не знать, каким бывает сукно, - я им торговал, когда вас ещё на свете не было.
   - Клянусь муками Спасителя, это сукно такое же, как в прошлый раз, - Франческо перекрестился. - Клянусь святым Иеронимом, у нас честная торговля, мы никогда не обманываем покупателя, - а тем более, такого уважаемого покупателя, как вы, синьор Сильвио.
   - А я клянусь слезами Богородицы, что нынешнее сукно хуже прежнего, и я не дам за него больше десяти золотых сольдо, - продолжал упираться синьор Сильвио. - Я и в прошлый-то раз переплатил, а уж в этот переплачивать не собираюсь.
   - Нет, это я отдал вам, уважаемый синьор Сильвио, в прошлый раз сукно по дешёвке, себе в убыток, - возразил Франческо. - Отец после сильно ругал меня за это.
   - Какое мне дело до того, что вас ругал отец? - возмутился синьор Сильвио. - Не могу же я из-за того, что вас ругает отец, покупать у вас сукно втридорога?
   - Да пусть отец меня совсем убил бы, но я отдал бы вам сукно даром, если хотите знать, - просипел Франческо, утирая нос. - Разве я не говорил вам, что вы для меня учитель в торговых делах и образец для подражания, которому я всей душой хотел бы следовать?
   - Э, нет, молодой человек, на такие штуки вы меня не возьмёте! - погрозил ему пальцем синьор Сильвио. - Не пойму, как вам удалось это тогда, но сегодня я на вашу удочку не попадусь.
   - На удочку? Боже мой, синьор Сильвио, о чём вы говорите! - воскликнул Франческо, вытирая слёзы на глазах. - Известно ли вам, что о вас ходят легенды в Умбрии? Не только в Ассизи, но даже в Перудже рассказывают о вашей находчивости, предприимчивости, изобретательности, о вашем непревзойдённом умении вести торговлю. Я слышал это собственными ушами, когда был в плену у перуджинцев. Говорят, что вы поставляете сукно самому святейшему папе, он не берёт его ни у кого, кроме вас.
   - Да, это правда, - кивнул синьор Сильвио, смягчившись. - А я и не знал, что так известен в Умбрии.
   - Вы?! - изумился Франческо. - О, вы чересчур скромны, синьор Сильвио! Как для рыцарей святы и велики имена славных участников первого Крестового похода - графа Раймунда Тулузского, князя Боэмунда Тарентского и его племянника Танкреда, братьев Готфрида Булонского, Эсташа Булонского и Балдуина Булонского, графа Роберта Фландрского, графа Роберта Нормандского, графа Стефана Блуаского и Гуго Вермандуа, сына Анны Киевской и младшего брата короля Франции, - так для людей торгового сословия велико ваше имя, синьор Сильвио! Поверьте, я был в рыцарях, я знаю, что говорю.
   - Вы преувеличиваете, молодой человек, - скривил рот в некое подобие улыбки синьор Сильвио.
   - Нисколько! - запротестовал Франческо. - Вы очень уважаемый человек в Умбрии, а уж как вас уважают в Риме, я и представить не могу.
   - Но всё же четырнадцать золотых сольдо, - это слишком много за ваше сукно, - пробормотал синьор Сильвио, явно начиная сдаваться.
   - Да нет же синьор! Оно стоит гораздо дороже, и я буду не я, если вы не продадите его в Риме с хорошим барышом, - Франческо хотел сказать ещё что-то, но тут рядом послушался гнусавый голос нищего:
   - Подайте ради Христа, сколько сможете, добрые люди. Хотя бы на кусок хлеба...
   Франческо в бешенстве обернулся к нему. Это был местный пьяница, вечно выпрашивающий деньги на выпивку.
   - Пошел вон, дурак! - закричал Франческо. - Ты не видишь, мы заняты делом?!
   Нищий проворчал что-то себе под нос и побрёл по площади.
   - В Ассизи разве нет законов, запрещающих нищим попрошайничать, где придётся? - спросил синьор Сильвио. - В Риме они могут просить милостыню лишь в определённых местах.
   - Нет, у нас им дозволяется попрошайничать повсюду, но только если они не мешают добропорядочным горожанам и не пристают к ним, - ответил Франческо. - Этот бродяга пропил последние остатки ума, коли осмелился встрянуть в наш разговор.
   - Вы, ассизцы, слишком добры к подобному отребью, - назидательно заметил синьор Сильвио. - Вот немцы, как я слышал, с ними не церемонятся: хватают и посылают в чёрные работы. А кто не желает, - тех вешают вдоль дорог для назидания остальным.
   - Да, немцы - молодцы... - протянул Франческо, провожая нищего взглядом. - Так что, почтенный синьор Сильвио, вы берёте наше сукно за четырнадцать сольдо?
   - Что с вами поделаешь, беру, - сказал синьор Сильвио, а его лицо снова стало недовольным. - Из-за своей доброты я всегда терплю убытки.
   - Когда прикажете получить деньги? - спросил Франческо.
   - Придётся подождать. Не думаете ли вы, что я ношу такие деньги с собой? - сказал синьор Сильвио. - Мой зять и слуга ждут меня на постоялом дворе. Деньги, как всегда, у них под охраной.
   - Да, ваш зять, я помню, - улыбнулся Франческо. - Так я не прощаюсь с вами?
   - Я скоро буду, - кивнул синьор Сильвио и ушёл.
   Франческо убрал расчётную книгу, вытер лоб и тяжело вздохнул. Облокотившись о стену дома, где была контора, он принялся рассматривать площадь. Нищий пьяница по-прежнему шатался по ней, выпрашивая подаяние. Он был грязен и оборван, торговцы гнали его прочь столь же грубо, как прогнал Франческо.
   "А чем он хуже меня и всех этих людей? - вдруг подумалось Франческо. - Его жизнь пуста, бессмысленна и убога, - а наша лучше? Или всё дело только в деньгах и положении в обществе? Если бы меня попросили дать деньги от имени какого-нибудь знатного господина, я бы не отказал. А этот нищий попросил меня Христа ради, и я прогнал его... Да, он пьёт и попрошайничает, а мы торгуем и наживаем деньги, - не знаю, что хуже... Где у нас Бог; есть ли он у нас?".
   Повинуясь внезапному порыву, Франческо достал из кошелька горсть серебра, бросился к нищему и высыпал ему в руку. Нищий испугался:
   - Зачем это, синьор? Я не занимаюсь тёмными делами: если надо кого-нибудь убить, - это не ко мне.
   Франческо нахмурился:
   - Я даю тебе просто так, ради Христа. Ты часто вспоминаешь его и за это заслуживаешь награды.
   Нищий недоверчиво посмотрел на Франческо, а потом воровато засунул серебро за пазуху.
   - Благодарю вас, синьор! Да спасёт вас Бог! Пусть Господь принесёт вам счастье!
   - Ступай, - сказал Франческо и пошёл к своей конторе.
   "Пьяный, видать, - подумал нищий. - Пьяные - они добрые".

***

   Франческо метался в бреду: вскрикивал что-то, с кем-то говорил, порой вставал на постели и невидящим взором смотрел на свою мать, которая не отходила от него все дни болезни. Джованна плакала, прижимала его голову к своей груди, но Франческо вырывался, снова падал на постель и продолжал спор с тем, кого видел он один.
   В комнату вошёл Пьетро.
   - Как он? - Пьетро дотронулся до лба Франческо. - Горячка ещё не прошла?
   - Где там, - со слезами отвечала Джованна, - бредит день и ночь, ничего не ест. С трудом заставляю его выпить снадобье, которое прописал лекарь.
   - А, лекари! - презрительно махнул рукой Пьетро. - Я на них не надеюсь; я верю в силу молодости. Франческо поправится, вот увидишь.
   - Дай-то Бог! - перекрестилась Джованна. - Я молю его, чтобы он оставил мне сына, - было бы слишком жестоко забрать у нас Франчо.
   - Молись, это не помешает, - рассеянно произнёс Пьетро. - Не могу себе простить, что уехал из Ассизи, - прибавил он с досадой и сожалением. - Я заметил, что с Франческо что-то не так ещё до отъезда, но подумал: "Пустяки, пройдёт". А он, видимо, уже тогда был болен, и отсюда его странные поступки. Анджело донёс мне, что Франческо отдал целую кучу серебра какому-то нищему на базаре. Я решил, что Анджело врёт, - он так завидует Франческо, что готов возвести на него напраслину. Он желает ему зла, точно тебе говорю. Уж не Каина ли мы с тобой вырастили, жена?
   - Типун тебе на язык! Перекрестись и проси прощения у Бога за эти слова! - воскликнула Джованна. - Я, - она подчеркнула "я", - растила своих сыновей богобоязненными и смиренными.
   - Анджело врёт, решил я, - продолжал Пьетро, - но теперь вижу, что он говорил правду. Франческо был болен: он не понимал, что творит, и принял нищего за одного из наших клиентов из числа тех, кому мы иногда одалживаем деньги.
   - Деньги, деньги, деньги! - раздражённо сказала Джованна. - Ты можешь говорить о чём-нибудь другом, - хотя бы в том момент, когда наш сын серьёзно болен?!
   - Да нет, это я просто вспомнил, - виновато пробормотал Пьетро. - Ладно, пойду, меня ждут... А Франчо поправится, обязательно поправится, - он погладил сына по голове. - Я знаю, что наследником торгового дома Бернардоне будет именно он, я уверен в этом, - Пьетро вышел из комнаты.
   - О, господи! - вздохнула Джованна. - Вот уж, действительно, муж дан жене для испытания её кротости.
   "Кротости, кротости, кротости, - отозвалось в воспалённом мозгу Франческо. - Что есть кротость?". Как наяву, Франческо увидел рыцаря Гвалтьеро. Тот сидел на огромном вороном коне, который был выше самой высокой колокольни. Из ноздрей коня вырывалось пламя, из глаз сыпались искры; он выдыхал дым и бил копытом в землю, заставляя её содрогаться. Рыцарь Гвалтьеро тоже был громаден и высок: его шлем призрачно блистал в тёмной вышине неба, копьё проткнуло тяжёлые тучи, а рука в стальной перчатке грозно простиралась над миром.
   Сверкнула молния и озарила страшную картину земного грехопадения, - такую, какой видели её святые Антоний, Иероним и Эгидий. Изысканно одетые священники справляли чёрную мессу; к нечестивому причастию спешил грешник с кабаньим рылом и в чёрном плаще, а из чрева земли выходила поющая группа чудовищ во главе с бесом, играющим на арфе, - что было явным издевательством над пением ангелов на небесах.
   А на другом краю картины метались по небу, подобно нетопырям, тучи крылатых бесов, среди которых были и перепончатые жабы, и зубастые слизняки, и змееголовые крысы, - а внизу совершался немыслимый разврат в открытом для всеобщего обозрения публичном доме; к нему направлялась процессия иных бесов, уже в человеческом облике, но с дьявольскими харями, а возглавлял эту процессию бес в митре и мантии священника, рядом же с ним - олень в красном плаще.
   Франческо содрогнулся: каждый христианин знает, что олень является символом верности души и его появление с бесом - неслыханное кощунство.
   Но и это было не всё. В центре картины стоял город с острыми неровными башнями, угловатыми домами и гигантскими переплетёнными деревьями, растущими сверху вниз, так что корни их упирались в небосвод, а кроны - в землю. Из ворот города вышла обольстительная дьяволица; она была совершенно нагая и лишь прикрывала ладонью низ живота. Груди её были упругими, как большие смоквы; сосцы подобны спелому винограду; плечи нежны и округлы, как водяные лилии, шея тонка и бела, как хрупкий цветок настурции; щёки свежи, как весенняя заря, а губы томные, как летний вечер. Под ногами дьяволицы вышагивали павлины с распущенными хвостами, а возле неё стоял единорог, - и это было ещё одним искушением, ибо всем известно, что это животное является символом непорочности и девственности.
   Дьяволица призывно глядела на Франческо; её влажные губы раскрылись, показывая жемчужные зубы, грудь вздымалась от страстного дыхания. Истома прошла по телу Франческо и плоть его ожила. Он бросился было к искусительнице, но здесь явились перед ним, будто из воздуха, всё те же святые - Антоний, Иероним и Эгидий. Франческо никогда не видел их изображений, но сразу понял, что это были именно Антоний, Иероним и Эгидий.
   Они показали на что-то за спиной Франческо; он обернулся и увидел Спасителя, страдающего на кресте. Лоб его был покрыт кровавым потом, увенчанная терновым венцом голова упала на плечо.
   "Помни о Сыне Моём, положившим Себя за вас", - раздался голос с небес. Святые Антоний, Иероним и Эгидий преклонили колена; пал на колени и Франческо. "Не попадёт в рай тот, кого не искушали. Отними искушение - и никто не обретёт спасения", - сказал святой Антоний. "Что бы ты ни делал, не забывай о трубном гласе Страшного суда", - сказал святой Иероним. "Пусть не будет у тебя таких тайных грехов, в которых ты не смог бы признаться даже самому себе", - сказал святой Эгидий.
   "Да будет так!" - от всего сердца вскричал Франческо. В то же мгновение картина окружающего мира переменилась. Обольстительная дьяволица завизжала, осклабилась, закрутилась и превратилась в мерзкую ведьму. Вскочив на единорога, обратившегося в чёрного козла, она вначале взвилась к небу, а потом рухнула наземь и провалилась. Вслед за ней с ужасным грохотом ушли под землю и город с острыми башнями, и публичный дом; бесы же и священники, справлявшие кощунственную службу, стали лопаться один за другими, словно мыльные пузыри, разбрызгивая пену столь зловонную, что даже в бреду Франческо сморщил нос.
   Рыцарь Гвалтьеро затрясся, будто в лихорадке, зашатался на своём вороном коне, а тот встал на дыбы, заржал, захохотал, как человек, а затем сбросил рыцаря под копыта и растоптал его, причём, рыцарь разлетелся на куски с поразительной лёгкостью, - так обычно разлетается тыква, попавшая под колеса. Вороной конь, совершив это, съёжился, уменьшился и превратился в мелкого чёрта. Хихикнув напоследок, он бросился в какую-то щель и пропал.
   Небо посветлело и засияло солнце. Чувствуя необыкновенную лёгкость в душе, Франческо уселся возле святых, и они запросто заговорили с ним. "Служи Богу и будь прост. У кого открыто сердце, тот прост и весел. Не бойся веселить Господа, стань его шутом", - сказали святые. Франческо засмеялся и тут же закашлялся; он набрал побольше воздуха в грудь, - и очнулся от забытья.
   Оглядевшись, он увидел мать, сидевшую на стуле возле его постели.
   - Так хочется есть, - проговорил он, улыбаясь ей.
   - Франчо, сынок! О, Франчо! - воскликнула мать, с тревожной радостью глядя на него. - Тебе легче?
   - Да, - ответил он. - Дай же мне еды, я готов съесть целого барана.
   - Сейчас принесу всё, что имеется на кухне! - Джованна мигом вскочила со стула. - Тебе, правда, легче?
   - Да, - кивнул Франческо. - Иди же за едой, не то я умру от голода.
   - Иду! - заторопилась Джованна. - Пьетро, Пьетро! Франческо пришёл в себя, слава Пречистой Деве! Он хочет есть, - раздался её голос уже из-за дверей. - Пьетро, да где же ты? Неужели ушёл в контору? О, Господи, прости меня!.. Анджело, Анджело, твой брат пришёл в себя, он хочет есть! Ты слышишь меня Анджело? Ты где?..

***

   Ясным весенним днём три пожилых ассизца сидели у трактира, пили белое вино и говорили о безобразиях, творимых Франческо Бернардоне.
   - С тех пор как он бесславно вернулся из Крестового похода, - говорил один старик, слепо глядя на раскричавшихся на площади воробьёв, - этот Франческо будто с цепи сорвался...
   - А? - переспросил второй старик. - С какой охоты он вернулся и кто сорвался у него с цепи?
   - Разве он был в Крестовом походе? - удивился третий старик. - Я-то думал, что он был в отряде рыцаря Гвалтьеро де Бриенне. Какой аппетит у этого рыцаря, какой желудок! Я видел собственными глазами, как Гвалтьеро съел целиком здоровенного барашка, поливая его чесночным соусом и можжевеловой подливой, после этого одолел ещё двух жирных каплунов, нашпигованных гребешками и зажаренных на вертеле, а их густо сдобрил оливковым маслом с протёртыми сыром и яйцами, - под конец же своей трапезы он проглотил трёх карасей в сметане с луком. Не говорю уж о вине, которого он выпил пять или шесть кувшинов, без разбора, красного и белого. Вот это утроба! А я утром съел немного манной каши, пожевал пресную лепёшку, да выпил горохового киселя, - так всё это встало на пути к желудку и полдня не может до него дойти. Одна надежда на винцо, хотя сказать по правде, пью его и боюсь, - не наделало бы оно мне вреда!
   - Где же ты видел, как ест рыцарь Гвалтьеро? - спросил первый старик, стараясь разглядеть лицо третьего. - Он в Ассизи никогда не был, а ты отсюда никуда не выезжаешь.
   - Да, - третий старик почесал голову, - ты прав. Наверное, я перепутал его с каким-то другим рыцарем. Голова у меня совсем не варит, памяти не осталось, а ещё внутренности болят, дыхание сдавливает, кашляю, а вчера целый день ныла левая нога, - ох, видно скоро смерть придёт!
   - Придёт! - радостно закивал второй старик, напряженно прислушивающийся к их разговору. - Лето скоро придёт, а там и новый урожай поспеет, слава Богу!
   - С тех пор как Франческо вернулся из отряда рыцаря Гвалтьеро, - продолжал первый старик, - он вроде бы свихнулся...
   Второй старик хотел что-то переспросить, но первый, уловив его движение, повысил голос и заговорил быстрее:
   - Раньше он был истинным христианином, постоянно ходил в церковь, не пропускал ни заутреню, ни обедню, ни вечерню, - священник на него не мог нарадоваться, - соблюдал все посты, подавал милостыню нищим, дома молился вместе со своей матерью, которая хоть и болтушка, но в благочестии ей не откажешь. Франческо был образцом для нашей молодёжи, он вёл себя, как подобает юноше, воспитанному в лучших традициях нашего города. Франческо не участвовал в разгульных пирушках, выпивал в день не более двух стаканов вина и не посещал женщин, которые могут, следуя примеру своей праматери Евы, совратить мужчину, то есть лишить его божьей благодати.
   - Какие женщины? - приложил ладонь к уху второй старик. - Как они его совратили?
   - Он о Еве говорит! - прокричал ему третий старик. - Ева совратила Адама!
   - А-а-а, - протянул второй старик. - Ну, это старая история. Мне послышалось, что он рассказывает что-то новенькое.
   - Но с тех пор, как Франческо вернулся из своего неудачного похода, его будто подменили, - продолжал первый старик. - Он пустился во все тяжкие. Начал пить, сквернословить, задираться по малейшему поводу, бросаться на людей с кулаками; в церкви он вообще не появляется, зато не вылезает от непотребных женщин, которых, непонятно почему, всё ещё терпят у нас в Ассизи.
   - Ты сказал "непотребные женщины"? - второй старик снова приставил ладонь к уху. - Почём, говоришь, они теперь у нас в Ассизи?
   - Нет, это невозможно! - вскричал первый старик. - Не буду больше ничего рассказывать!
   - Ну, ты убедился, что он малость того? - прошептал второй старик третьему и постучал себя пальцем по лбу. - Сам же завёл разговор о непотребных женщинах, сам же утверждал, что они теперь дешевы в Ассизи, и тут же кричит: "Это невозможно"! Мысли перепутались у него в голове, как клубок ниток, которыми поигралась кошка: не поймёшь, где кончается одна и начинается другая.
   - Ладно, я всё же доскажу до конца, - решительно проговорил первый старик. - А ты лучше молчи, если не дослышишь! - завопил он на ухо второму. - Я не буду тебе повторять!
   - Почему это я не дослышу? - обиделся второй. - Может, какие отдельные слова и не разберу, а так всё слышу.
   - Так вот, - продолжал первый, - посещая непотребных женщин, Франческо окончательно предался дьяволу: сатана не может захватить душу, если раньше не испачкает ее и не развратит грехом. При этом нечистый издавна принимает женский облик, чтобы искушать мужчин, - начав с Евы, он не остановился даже перед Христом. Правда, для преодоления соблазна Бог приставил к каждому человеку ангела-хранителя, но Сатана точно так же приставил демона-искусителя. Ангел - справа, дьявол - слева, поэтому мы и плюём через левое плечо, чтобы отогнать нечистого, - но видел ли кто-нибудь из вас, чтобы Франческо Бернардоне плевался через левое плечо?
   - Нет, не видели, - ответил третий старик за себя и за второго старика, который тоже покачал головой.
   - Тот-то и оно, - многозначительно произнёс первый. - А зачем ему плеваться через левое плечо, если он сам служит нечистому? Это наивернейший признак - кто не плюётся через левое плечо, тот связался с дьяволом.
   - Помилуй нас Бог! - перекрестился третий старик, и второй вслед за ним.
   - В то же время все стали замечать, что Франческо часто бормочет что-то себе под нос и даже разговаривает сам с собой, - стало быть, сатана искушает его видениями, - первый старик сделал паузу и потряс растопыренными пальцами в воздухе, дабы произвести большее впечатление на своих приятелей. - Мы знаем, как хитёр Люцифер. Он не чуждается средств простых и грубых, действуя по обстоятельствам. Святому Антонию, бывшему богачу, сатана бросил под ноги слиток серебра, чтобы напомнить о покинутых богатствах. Изголодавшемуся святому Иллариону, ранее тратившему большие деньги на пиры, он подставлял вкусные кушанья. Святую Пелагею, бывшую актрису и куртизанку, дьявол дразнил любимыми ею прежде драгоценностями: перстнями, ожерельями и запястьями.
   - Да, да, да, - дружно повторяли второй и третий старики, заметно побледнев при рассказе о дьяволе.
   - Если простые средства не действуют, дьявол переходит к более сложным, - зловеще хрипел первый старик. - Не сумев искусить святого Иллариона изысканными блюдами, сатана пугал его волчьим воем и визгом лисиц; звери скакали и прыгали вокруг Иллариона и даже ползали по нему, подобно тараканам. А однажды ночью его оглушили плач детей, блеяние стад, мычание быков, рыкание львов, вопль женщин, - великий шум, как бы от военного лагеря. Едва он крестом прогнал это чудо, как вот, новое: летит на него, при лунном сиянии, военная колесница, запряженная бешеными конями. Хорошо, что Илларион не растерялся и произнёс имя Христово, - колесница провалилась сквозь землю.
   - Господи! - перекрестился третий старик.
   - Боже мой! - сказал второй.
   - Что касается женщин, то они, как учит нас церковь, есть отверженные рая, соблазн сатаны, яд душ, меч сердец, - строго сказал первый старик, подняв указательный палец. - Они есть долгогривые прелестницы, совы, волчицы, ненасытные пиявки.
   - Ненасытные, ох, ненасытные! - воскликнул второй старик. - В этом ты прав.
   - Замолчи, - толкнул его третий старик, а первый продолжал:
   - Часто с целью плотского искушения дьявол сам принимает вид женщины и является к святым отшельникам в пустыню либо заблудившейся красавицей, либо грешницей, ищущей покаянья, либо благочестивой девицей, жаждущей приобщиться к аскетическим подвигам. По человеколюбию или слишком твердой уверенности в своей добродетели, пустынножитель принимает обманную деву в тесной своей келейке и обыкновенно в самом непродолжительном времени погрязает в грехопадении. Истории такого рода бесчисленны.
   - Какие истории? - насторожился второй старик. Первый и третий шикнули на него, и первый сказал:
   - Но верно и обратное: как женщина искушает мужчину, так и мужчина искушает женщину, - и здесь-то дьявол приходит ему на помощь. Дьявол большой повеса и щеголь, - недаром говорят: "Вертляв, как черт". А ещё говорят: "Чертовски красив, дьявольски хорош", - а внешность, как вы знаете, многое значит для женщины. Разве не то же самое мы видим у бездушных тварей? Павлины распускают свои хвосты, чтобы привлечь самок, оперение селезней привлекает к ним уток.
   Если мужчина красив, он уже завладел вниманием женщины, а прибавьте к этому изящество, остроумие, умение одеться, как того требуют предписания нынешнего времени; прибавьте любезное обхождение, в котором дьявол и его слуги не знают себе равных. Каждому известно, что проявляя достаточно настойчивости и терпения, можно покорить любую женщину. Почему? Да потому что женщина по природе своей хочет довериться надежному человеку, а, проявляя настойчивость и терпение, мужчина тем самым создает образ надежного человека. Женщины это ценят, они вообще по достоинству смогут оценить ваше упорство в достижении цели, то есть в завоевании своей персоны.
   - Как, как? - переспросил второй старик, но третий сильно толкнул его локтём в бок.
   - В ход идут также проницательные взгляды, игривые улыбки, будто бы случайные прикосновения, - первый старик сам разволновался от своего рассказа. - Вы нежно убираете выбившуюся прядь её волос; можно невзначай поправить рукавчик её платья. Во время всего этого вы ведёте легкую непринужденную беседу, ни в коем случае не о любовных отношениях. Женщина, очарованная вашими речами, вашей чуткостью и вашей доверительным отношением к ней, скоро растает. Ну, а дальше? Дальше - милые подарки, стихи о любви, прогулки в саду, поцелуи в тени олеандров, страстные встречи под луной. Всё это должно быть похоже на сказку, - подарите женщине сказку, и женщина вам покорится. А после этого будь вы хоть сам дьявол, будь вы его слуга, - как Франческо Бернардоне, - женщина найдёт себе оправдание: "Он такой очаровательный, меня к нему тянет", - скажет она.
   - К кому её тянет? - спросил второй старик, с жадным вниманием прислушиваясь к словам первого старика.
   - Больше ничего не скажу, - обидевшись, отрезал первый старик, а третий с кряхтением расправился, потрогал свой живот и сообщил:
   - Я тоже кое-что слышал о проделках Франческо Бернардоне, но прежде всего хочу сказать: не правы те, кто полагает, будто Франческо раньше был праведником и лишь потом предался дьяволу. В тихом омуте черти водятся; Франческо только прикидывался смиренным христианином, а сам вытворял такое, что не приведи Господи! Вы знаете, конечно, как он соблазнил мадонну Лию?
   - Мадонну Лию? - первый старик вгляделся в лицо третьему, пытаясь определить, не шутит ли он. - Молодую вдову с Цветочной улицы? На которую дважды накладывали епитимью? Бог с тобой, она сама кого хочешь соблазнит!
   - Ты ошибаешься, - возразил третий старик. - Да, она молода и красива, но раньше была не склонна к греху.
   - За что же она несла епитимью? - недоверчиво спросил первый.
   - Мадонну оклеветали. Зависть, - коротко ответил третий и затем пояснил: - У нас в городе многие люди неправильно питаются и от этого испортили себе печень. Желчь заливает их внутренности, боль в правом боку не даёт спать, - вот почему они злы на весь мир и особенно раздражаются при виде здорового человека. Уж мне-то знакомо такое состояние, - я сам страдал от печени, пока лекарь из Падуи не вылечил меня смесью овса, бешеной вишни (иначе называемой белладонной, потому что её используют женщины для того чтобы расширить зрачки глаз и сделаться более привлекательными), конского каштана, а также курчавого чертополоха, - вся эта смесь была настояна на моче молодого трёхлетнего бычка. Кстати, этой же смесью с добавлением крошечной доли ореха святого Игнатия я лечил свой почечуй и почти вылечил его, но проклятые запоры опять вернули его мне. Итак, если будете лечиться от почечуя, друзья мои, не забывайте, ради Бога, о слабительном, иначе всё лечение пойдёт насмарку, - третий старик тяжко вздохнул.
   - Ты говорил о мадонне Лии, - прервал его вздохи первый старик.
   - О чём он говорил? - спросил второй.
   - О мадонне Лии! - крикнул ему первый старик. - Франческо Бернардоне соблазнил её!
   - Ах, так, - оживился второй старик. - Расскажите, это очень интересно!
   - Мадонна не была склонная к греху, - повторил третий. - В её доме собирались, правда, компании молодых людей, но нельзя осудить их поведение. Молодых тянет друг к другу, они любят повеселиться, - и пусть себе веселятся, пока здоровы. Когда их начнут одолевать болезни, будет не до веселья. Какое веселье, когда болит и тут, и там, - когда...
   - Ты говорил о мадонне Лии, - перебил его первый старик.
   - Да, о мадонне Лии. Она держалась целомудренно и никому не позволяла никаких вольностей. Кое-кто из молодых людей пытался приударить за ней, но она ни-ни! Я точно это знаю, мой внучатый племянник тоже ходил в дом мадонны Лии и был в числе её воздыхателей, но ничего не добился от неё, так же как остальные поклонники, - старик закашлялся, перевёл дух и продолжал: - Однако дьявол силён, он возбуждает греховные желания, перед которыми трудно устоять. И вот к мадонне заявился Франческо; напрасно вы думаете, что он жил одними молитвами, - он был одержим плотским влечением: в Ассизи не было другого мужчины, столь же охочего до женщин. Мадонна сопротивлялась, как могла, но Франческо не просто слуга дьявола, - он сам дьявол, сущий дьявол! Уж кто-кто, а Франческо Бернардоне умеет уломать женщину! - третий старик многозначительно вскинул брови. - Он просто-таки рождён для соблазнения женщин: ходят слухи, что едва он вылез из колыбели, женщины не могли противиться ему. Я слышал, что мужское естество Франческо ожило вместе с его первыми шагами и не унимается с той поры ни на мгновение. Как голодный волк, рыскает Франческо повсюду и ищет женщин, с которыми может удовлетворить своё неистовое влечение; бедная мадонна Лия, бедная овечка, - она попалась этому голодному зверю и была съедена им!
   - Он съел её?! - изумился второй старик.
   - Хуже. Из этой чистой благородной женщины он сделал куртизанку, - отрезал третий старик.
   - Да ты что? - удивился первый старик. - А я об этом не знал.
   - Весь город знает, а ты не знаешь, - сказал третий. - Видно, у него и впрямь что-то с головой, - пробормотал он про себя и прибавил вслух: - Слушай же, я расскажу тебе.
   - И мне, и мне тоже! - взмолился второй старик.
   - И тебе тоже, - обреченно вздохнул третий. - Вкрадчивыми, льстивыми речами, нежным обхождением и дорогими подарками Франческо сумел покорить сердце мадонны; она сдалась и взошла с ним на ложе любви. Раз за разом он торжествовал над ней, он заставил её забыть стыдливость, он отбросил прочь всякие приличия. Бедная мадонна Лия, - она переступила порог дозволенного, она вошла во врата разврата и не смогла вернуться назад! Если бы она была больной и старой, она спаслась бы, может быть, но будучи молодой и здоровой, мадонна погубила свою душу. Хорошо быть молодым и здоровым, но в этом есть и опасные стороны, - назидательно заметил третий старик. - Имея такого наставника, как Франческо Бернардоне, мадонна Лия - былой образец чистоты и целомудрия - стала одержима дьявольской похотью. Скоро ей уже мало показалось одного мужчины, скоро она захотела испробовать любовь многих. Ремесло куртизанки всё больше привлекало мадонну Лию. И вот, наконец, результат: она уехала из Ассизи в Венецию и там вступила в цех жриц любви, окончательно забыв про вечное спасение. Мой внучатый племянник сразу после Пасхи ездил в Венецию по своим делам и видел в этом ужасном городе мадонну Лию. Она пользуется необыкновенным успехом у тамошних синьоров; она и сама одевается как знатная синьора, а драгоценностей на ней столько, что от их сияния слепит глаза, - так мне рассказывал мой племянник... Кто же в этом виноват? Конечно, Франческо Бернардоне. А вы толкуете, что он был праведником, - хорош праведник, нечего сказать! - закончил третий старик.
   - Да, - протянул первый. - Действительно, в тихом омуте черти водятся... А мы-то надеялись, что Франческо прославит Ассизи, - представляю, как он нас прославит! Гнать его из города, пока не поздно. Гнать, пока он не соблазнил всех ассизских девушек!
   - Неужели он соблазнил всех ассизских девушек? - спросил второй старик, чмокая губами. - Какой позор!
   - Гнать, пока не поздно, - согласился третий старик. - Молодой, сильный и здоровый, Франческо Бернардоне может наделать ещё много бед в Ассизи.

***

   Тем же вечером в том же трактире, около которого днём сидели и вели глубокомысленную беседу три ассизских старика, собралась шумная компания молодых людей. Вино текло рекой, трактирщик не успевал открывать бутылки, но весенний вечер и без вина наполнял хмельной радостью юные сердца; вскоре кому-то пришла в голову прекрасная идея - взять цитры и мандолины и пойти по улочкам петь любовные песни под окошками милых девушек.
   - Франческо! Франческо! - закричали Джеронимо и Клементино. - Твой голос будет первым, ты запоёшь, а мы подхватим. Какая девушка устоит против такого пения?.. Эй, Франческо, хватит грустить! Ты один не весел среди нас; ты, что, не можешь забыть мадонну Лию? Пошли же, Франческо, на воздух, здесь нечем дышать.
   - Да, пойдём, - сказал Франческо. - Вы правы: дышать у нас тяжело.
   Все вышли на площадь; с шутками и хохотом молодые люди направились по улице к дому, где жила одна молодая красотка, но вдруг кто-то заметил, что Франческо нет.
   - Чёрт возьми, куда он подевался? Кто задержал его в этот чудесный вечер? - воскликнули Джеронимо и Клементино и отправились на поиски друга.
   Они нашли его в начале улицы, у самого первого дома. Франческо стоял, прислонившись к косяку двери, и отрешённо смотрел куда-то вдаль.
   - О чём ты задумался, Франческо? Может быть, прелестная девушка пленила твоё сердце? - Джеронимо хлопнул его по левому плечу, а Клементино - по правому.
   Франческо недовольно посмотрел на своих друзей.
   - Нет, не девушка, - он вдруг повернулся и зашагал прочь.
   - Куда ты, Франческо? Что с тобой происходит, дьявол тебя забери?! - возмутились Джеронимо и Клементино.
   - Вы идите, а мне надо прогуляться. Тут, недалеко... - проговорил Франческо, ускоряя шаг.
   - Святые угодники! Да куда же ты? - крикнули ему вослед Джеронимо и Клементино. - Нет, он явно не в себе. Эх, мадонна Лия, мадонна Лия, - вот до чего довела человека несчастная любовь!.. Ну, пошли, что ли, слышишь, нас зовут, - они бросились догонять весёлую компанию.
   А Франческо спешил к городским воротам, их скоро должны были закрыть на ночь. Он хотел уйти из города, уйти подальше, вверх по течению реки, - туда, где начинались горные отроги.
   Стражники, уже собиравшиеся наложить засовы на створы ворот, с изумлением поглядели на молодого человека, умолявшего выпустить его из города.
   - Хорошо, иди с богом, коли тебе неймётся, - сказал один из них, приоткрывая ворота. - Но, смотри, коли попадёшь в лапы разбойников или к нечистой силе, на нас не обижайся.
   - Благодарю вас, добрые люди, - ответил Франческо и выскользнул из города.
   - Ты не узнал его? - спросил стражник у своего товарища. - Это же Франческо Бернардоне. Его выгнали из рыцарей за буйное поведение, а теперь он пустился в загул у нас, в Ассизи. Поди, направился в какоё-нибудь злачное местечко за городом и будет там развлекаться до утра. А чего ему: отец - богатый купчина, ни в чём ему не отказывает. Денег у этого Франческо - куры не клюют, может купить всё, что захочет: вино, еда, гулящие девки - всё к его услугам.
   - Господи Иисусе, такой молодой, - с тайной завистью перекрестился второй стражник.
   ...Франческо быстро шёл по горной тропинке. Кусты шиповника, барбариса, жимолости, заросли терновника и ветви старого плюща покрывали склон горы по обе стороны тропинки, но Франческо знал, что дальше они расступятся, и за лугом, за Кривой речкой, среди низких корявых сосён он найдёт заброшенную лачугу, - именно к ней он шёл.
   На горных вершинах ещё сверкал снег, но уже звонко пели птицы и с густым жужжанием пролетел шмель. Франческо остановился и в то же мгновенье в лесу запел соловей, - первый соловей в этом году. Франческо прислушался, и вновь раздалась соловьиная трель, - сначала короткая, а потом длинная, раскатистая, переливающаяся. Ему стало хорошо, он вдохнул полной грудью и прочёл стихи:
  
   Зелёной весною, тропинкой лесной,
   Густою зелёною чащей
   Иду я, и птицы свистят надо мной
   Свой старый, свой новый, до муки родной
   Напев, мне душу щемящий.
  
   Ах, пой же, мой славный дружок соловей!
   Все птахи в лесу присмирели.
   Смолк говор, смолк шорох, смолк шепот ветвей -
   Все внемлет божественной песне твоей,
   Твоей торжествующей трели.
  
   А я иду далеко-далеко,
   То горной тропой, то долиной.
   И лёгок мой путь, и сердцу легко,
   Когда парит широко, высоко
   Ликующий свист соловьиный.
  
   Франческо добрался вовремя: сумерки сгустились и наступила ночь, - ещё немного, и он мог бы заблудиться в темноте. Он отворил висевшую на одной петле дверь хижины, бросил на землю плащ и улёгся на него. Ночь была тихой и тёплой; вначале Франческо лежал неподвижно, ни о чём не думая, с наслаждением вдыхая воздух, наполненный свежими запахами ранних трав. Потом он обратился мыслями к Богу, к земному миру и тому миру, который вечен. Непонятно почему, эти мысли в этот раз не принесли Франческо радости и как-то незаметно перешли в воспоминания последних лет: он вспомнил плен у перуджинцев, службу у рыцаря Гвалтьеро, опостылевшую торговлю в отцовской лавке, но, главное, так внезапно и странно прервавшиеся отношения с мадонной Лией.
   Франческо застонал, ему сделалось неудобно лежать на земле; он зашевелился, чтобы лечь поудобнее, и тут до него донеслись какие-то звуки из ночной тьмы. Франческо привстал и прислушался; волей-неволей он вспомнил истории, которые рассказывали о ночных существах. Демоны и когорта дьяволов выходили на землю по ночам; лесные духи и тролли, приспешники Люцифера, изгнанные вместе с ним из рая, также любили ночь и совершали под её покровом свои злые проделки; кроме того, в горах и лесах жили жуткие создания с лицом женщины, телом свиньи и ногами лошади, - не говоря уже о коварных оборотнях, человеках-волках и человеках-медведях. А когда в бурную ночь проносился ураган, это был след Дикого Охотника, мчавшегося со сворой лающих псов по лесам, горам и долинам. Он был ужасным бестелесным призраком и убивал всё на своем пути.
   Франческо стало страшно, он уже пожалел, что ушёл из города. Выйдя из своего ненадёжного убежища, он закутался в плащ и тревожно вглядывался в кромешную тьму.
   И здесь случилось чудо - на восточном склоне горы ударил колокол. Там стояла маленькая церковь святого Дамиана, полуразрушенная и редко посещаемая. Кому понадобилось звонить в колокол ночью, кто был этот неведомый звонарь, - Франческо не знал, но колокольный звон рассеял его страхи и вернул к мыслям о вечности, к мыслям о Боге. Франческо рассмеялся, - что были все демоны, оборотни и вампиры, что была нечистая сила во главе с Сатаной по сравнению с всемогущим Богом. В небесах сияли звёзды: их свет был лучезарной улыбкой Господа, доброй и милостивой. Всё низкое, уродливое терялось перед ней и растворялось во тьме, - чего же было бояться тому, кто сам желал стать светильником Божьим?
   - Да, так, - сказал себе Франческо. - Я выбрал свой путь и не сверну с него.
   Он вернулся в хижину, подстелил плащ, лёг на него и крпко заснул.

***

   Утром Франческо пошёл к дамиановской церкви. Дверь церкви была открыта настежь. Никаких следов присутствия людей не было, - напротив, всюду царило запустение: крыша прохудилась, пол был засыпан прошлогодними листьями, в углах висела паутина. Кто мог ночью забраться по шаткой лестнице на колокольню и ударить в колокол, так и осталось загадкой.
   Опустившись на колени перед потрескавшимся распятьем в алтаре, Франческо принялся молиться. Он молился долго, - и час, и другой, и третий. Обессилев, он упал на пол и сквозь пелену в глазах всё смотрел на распятье. Вдруг ему показалось, что черты Господа оживают, губы шевелятся и голос возглашает:
   - Франческо, почини дом мой. Ты видишь - он почти разрушен.
   Франческо вздрогнул всем телом. Он ещё раз взглянул на Господа, но господние черты обрели неподвижность. Между тем, голос Иисуса всё так же звучал в ушах Франческо: "Почини дом мой...". Он поднялся с колен и задумался. Ремонт церкви стоил дорого: тех денег, что Франческо накопил, помогая отцу в конторе, явно не хватило бы. "А если..." - подумалось ему, и он сам испугался этой мысли. "Но как ещё..." - подумал он в следующее мгновение и решился. "Будь, что будет, но я добуду деньги", - он вышел из церкви и побежал в Ассизи...
   В конторе отца копошились приказчики, Анджело покрикивал на них.
   - Мне нужно двадцать золотых сольдо, - сказал Франческо, приняв деловитый вид.
   - Ого! - отозвался Анджело. - Зачем тебе столько?
   - Есть выгодная партия сукна, её продают по соседству, в Фолиньо. Нельзя упустить такую возможность; отец будет недоволен, если мы опоздаем с этой сделкой, - объяснил Франческо, стараясь говорить как можно убедительнее.
   - Но у меня нет ключа от ларца с деньгами. Отец мне не доверяет, - криво улыбнулся Анджело.
   - Зато мне он доверяет, - ответил Франческо, а на его лице промелькнуло странное выражение. - Вот ключ, - он достал из-за воротника цепочку. - Сейчас я открою ларец.
   - Открывай, - пожал плечами Анджело. - Отцовский любимчик, - прошептал он себе под нос.
   ...Прижав к груди мешочек с золотыми монетами, Франческо помчался к священнику - преподобному отцу Фредерико. Церковный приход отца Фредерико охватывал восточные окрестности Ассизи, - таким образом, церковь святого Дамиана находилась в его ведении.
   Отец Фредерико мирно закусывал после заутрени.
   - А, Франческо! - воскликнул он. - Что ты так рано? Ты, видно, тоже был на утренней службе, молился в своей церкви? Это похвально. В городе о тебе ходят разные слухи, но я всем говорю: не верьте сплетням. Уж кто-кто, а Франческо Бернардоне - достойный молодой человек, я знаю его с пелёнок... Хочешь разделить со мной трапезу?
   - Нет, благодарю вас, святой отец. У меня нет времени, я пришёл к вам по важному делу, - отказался Франческо.
   - По делу? - поднял брови отец Фредерико. - Но я не покупаю и не продаю сукно.
   - Это дело другого рода, - замялся Франческо.
   - Уж не исповедоваться ли ты хочешь? - отец Фредерико ловко подхватил с тарелки большой кусок окорока, отправил его в рот и запил стаканом вина. - Это очень хорошо, - сказал он с набитым ртом, - но дай мне прежде поесть, а после я приму твою исповедь.
   - Нет, я пришёл не исповедаться... Я хотел поговорить с вами о церкви святого Дамиана, что находится на восточном склоне горы, - выпалил Франческо.
   - Это ты мне рассказываешь, где она находится? Ты забыл, что она в моём приходе? - улыбнулся отец Фредерико. - Горько видеть, как разрушается храм Божий, - вздохнул он, - Прихожане нынче стали скупы, не хотят жертвовать на его восстановление. Говорят: "Зачем он нам? Кто в нём будет молиться? Кому охота лазить каждый день по горам, рискуя свернуть себе шею?".
   - Я принёс деньги на ремонт этого храма, - прервал Франческо святого отца.
   Отец Фредерико подавился окороком и выпучил глаза:
   - Ты принёс деньги? Вот уж поистине неисповедимы пути Господни!.. Но тебе известно, во сколько обойдётся ремонт? Тут не отделаешься мелкой монетой...
   - Держите, - Франческо передал отцу Фредерико мешочек с деньгами. - Здесь двадцать золотых сольдо.
   Отец Фредерико посинел, а потом побагровел.
   - Двадцать золотых сольдо, - просипел он. - Боже правый, да откуда у тебя такие деньги? Ни за что не поверю, что твой отец дал их на благотворительность.
   - Берите, не думайте об этом, - сказал Франческо. - Клянусь всеми святыми, что я отработаю своему отцу эти двадцать сольдо.
   - Так ты взял их без его ведома? Ах, Франческо, Франческо, ты поступил нехорошо, - покачал головой отец Фредерико. - Я не возьму твой дар. Подумай только, что скажет твой отец? Его нрав известен: Пьетро поколотит тебя, - пожалуй, и меня заодно с тобою... Нет, я не возьму твоё золото, - отец Фредерико вздохнул и налил себе вина.
   - Выходит, даминиановская церковь никому не нужна, кроме меня?! - вспылил Франческо. - Кроме меня и Господа...
   - Не кощунствуй, - строго заметил отец Фредерико. - Не бери на себя слишком много.
   - Тогда вот так! - вскричал Франческо и выбросил мешочек с деньгами в окно. - Пусть эти деньги берёт, кто хочет... Разрешите мне, хотя бы, молиться в церкви святого Дамиана, - прибавил он устало и безнадёжно.
   - Это - пожалуйста, - согласился отец Фредерико, поглядывая в окошко. - Этого тебе никто запретить не может. А ещё я хочу заметить... - продолжал он, но в этот момент дверь со стуком открылась и на пороге появился взбешённый Пьетро.
   - Люди сказали, что ты пошёл сюда! - увидев Франческо, закричал он от порога. - Анджело доложил мне, что ты взял двадцать золотых сольдо - двадцать золотых сольдо! - чтобы купить какое-то сукно! Какое сукно, я тебя спрашиваю? Откуда взялось сукно в Фолиньо, где куска холстины не купишь? Отвечай, - иначе я за себя не ручаюсь, клянусь Богом!
   - Я взял эти деньги, чтобы отдать отцу Фредерико на ремонт церкви святого Дамиана, - проговорил Франческо с дрожью в голосе.
   - Что?! - Пьетро подумал, что ослышался. - Ты утащил у меня двадцать золотых, чтобы отдать их на ремонт какой-то там церкви?! Это твоя мать тебя надоумила или ты сам догадался? А может, это вы, святой отец, навели его на эту мысль? - Пьетро повернулся к отцу Фредерико.
   - Нет, нет! - поспешно ответил он. - Клянусь спасением души, я ничего не просил у вашего сына!
   - Дайте мне стакан вина, - сказал Пьетро, - у меня в груди что-то сдавило, - выпив, он перевёл дух и уже более спокойно произнёс. - Если бы я в твои годы, Франческо, совершил что-нибудь подобное, твой дед так избил бы меня, что никакие лекари не помогли бы... Где деньги?
   - Он выбросил их в окно. Они и сейчас там лежат, - всё так же поспешно отвечал отец Фредерико.
   - Двадцать золотых валяются под окном, как мусор! - воскликнул Пьетро. - Ну, сын, обратился он к Франческо, - видит Бог, долго я терпел твои чудачества, но теперь этому пришёл конец. Я запру тебя в чулане под лестницей и ты будешь сидеть там до тех пор, пока не излечишься от своих безумств, одумаешься и решишь, наконец, жить по-человечески... Ступай за мной и не возражай. Нам ещё надо подобрать золотые, а то, не ровен час, их подберёт кто-нибудь другой... А вы, святой отец, простите меня, я погорячился, - поклонился он отцу Фредерико.
   - Бог простит, - ответил он, благословляя Пьетро и подставляя ему руку для поцелуя.

***

   Ассизцы спешили в замок, где раньше жил наместник императора, а теперь размещался городской Совет, канцелярия, суд и прочие учреждения. Мужчины вели под руку своих жен, молодёжь норовила протиснуться вперёд. Сегодня должно было состояться знаменательное событие: по требованию Пьетро Бернардоне в здании суда разбиралось дело его сына Франческо, - того самого, что был в рыцарях, бесславно вернулся из похода, вёл распутную жизнь, проявил непослушание отцу и, по слухам, даже обворовал его.
   "Дело нашего Франческо, славного Франческо, что бы там не болтали", - вполголоса добавляла молодёжь, солидные же люди рассказывали следующее.
   Пьетро Бернардоне запер сына в своём доме, но будучи вынужденным уехать по делам, оставил Франческо на попечение жены. Эта Сорока, - вздорная, пустая женщина, - не успел Пьетро отъехать от дому, выпустила Франческо, а он и был таков! Когда Пьетро вернулся, то не обнаружил птички в клетке; он принялся всюду разыскивать сына и нашёл его в церкви святого Дамиана. Никому не нужны эти развалины, но Франческо взялся восстанавливать её. Конечно, он не мог найти в Ассизи средства для ремонта, - кто бы ему дал! - и тогда он пошёл по окрестным селам и стал петь Лазаря. Зевакам, которые собирались вокруг него, он говорил, что просит во имя Господа помочь ему в благоустройстве церкви: кто, де, принесет камень, получит от Господа награду, кто принесет два камня, получит двойную награду, кто принесет три - тройную. Находились такие, кто приносили камни; безумный Франческо таскал эти камни на гору к церкви святого Дамиана и, вооружившись молотком и мастерком, сам трудился над её ремонтом.
   Увидев сына за таким занятием, Пьетро Бернардоне совсем расстроился. Он умолял Франческо вернуться, обещал ему забыть былое, потом ругал и проклинал его, - всё впустую! Говорят, что Франческо, преисполнившись гордыней, ответил отцу: "Я не боюсь твоего гнева. Вяжи меня, избивай, запирай меня в темницу, делай, что хочешь: какую ты ни придумаешь муку, я с радостью пострадаю из любви к Иисусу".
   Франческо - избранник Божий, скажите на милость, что придумал! Хорошую шутку отпустил его брат Анджело, - юноша достойный, примерного поведения. Увидев Франческо в грязи и поту, Анджело сказал ему: "Ты раньше хорошо умел торговать, а сейчас что можешь продать? Может быть, продашь немного своего пота?". Дерзость Франческо не знала границ, он ответил брату: "Свой пот я по хорошей цене продал Господу нашему Иисусу". Каков нахал! А всё плоды неправильного воспитания: Сорока распустила и избаловала своего старшего сына, но и Пьетро тоже хорош: если бы он построже с ним обходился, не пришлось бы нынче мучиться.
   Потеряв всякое терпение и надежду образумить сына, Пьетро Бернардоне обратился в городской Совет и потребовал, чтобы Франческо был привлечен к суду. Пьетро говорил, что поступкам его старшего сына нет никакого оправдания; Франческо обуян злобой и черной неблагодарностью. Но Франческо не пожелал предстать перед Советом и городскими судьями, - нет, вы подумайте только! - и обратился к суду епископа. Его преосвященство согласился выслушать обоих Бернардоне, и сегодня сделает это в здании городского суда, потому как другого места у нас нет, - наш епископ лишь по названию епископ, а живёт хуже простого священника, в доме его не развернуться. Что ни говорите, но наш Ассизи это вам не Перуджа, будь она проклята, где у епископа есть свой дворец, - но какова честь этому наглецу Франческо! Сам епископ будет судить его, как вам это? До чего мы дожили, куда мы катимся, что за времена теперь настали?
   ...В зале суда было не протолкнуться, все скамьи были заняты, а опоздавшие стояли в дверях. Вездесущие мальчишки стремились пролезть под ногами, но стражники гнали их прочь, - судебное заседание было не предназначено для детских глаз. Духота в зале была невыносимой, ассизцы изнывали от неё и нетерпеливо посматривали на двери, откуда должен был появиться епископ. Вот, наконец, он вышел и занял своё место в кресле на возвышении, где обычно сидели судьи; вот он подозвал к себе Пьетро Бернардоне и сказал, что готов его выслушать. Ассизцы навострили уши.
   - Ваше преосвященство, господин епископ, - с должным почтением начал свою речь Пьетро, - вы знаете, зачем я сюда пришёл. Мой старший сын Франческо, подобно Хаму, сыну Ноя, надсмеялся над своим отцом, забыв о чести, приличии и сыновнем долге. Я долго прощал Франческо его дикие выходки, но всему есть предел. Я простил ему, когда он, забросив наше семейное дело, отправился к рыцарю Гвалтьеро в поисках приключений и легкой добычи. Всем известно, чем это окончилось: Франческо вернулся без денег и без славы. Другой отец не пустил бы его на порог, но я, как в той истории о блудном сыне, заколол быка по случаю возвращения Франческо и устроил богатый пир для всех горожан. Чем же отблагодарил меня Франческо? Неуважением ко мне и полным пренебрежением к занятию, которым мы зарабатываем на жизнь, - а ведь я мечтал, что он станет моей надёжной опорой в делах, преемником нашего семейного предприятия и утешением в моей старости.
   И это ещё не всё. Я мог бы рассказать, ваше преосвященство, о таких поступках Франческо, за которые его по закону следовало бы посадить в тюрьму, но не стану этого делать, потому что мне стыдно за своего сына. Наверное, я плохо его воспитывал; наверное, я был слишком мягок с ним и испортил его своим попустительством, - но что теперь об этом думать? Во всяком случае, он не может упрекнуть меня за строгость и жестокость. Наоборот, я всегда старался, чтобы ему жилось хорошо, лучше, чем мне в его годы, - а как я жил в молодости, как со мной обращался мой отец, могут рассказать старики, находящиеся в этом зале.
   - Да, старый Бернардоне был суров и не терпел неповиновения, бедному Пьетро приходилось туго, - подтвердили из зала.
   Епископ кивнул:
   - Продолжай, Пьетро.
   - Вот я и говорю, - я был чересчур мягок со своим сыном, и от этого теперь мои беды, - вздохнул Пьетро. - Но я надеюсь, что ещё не поздно всё исправить. Я хотел обойтись домашними средствами, однако, воспользовавшись моим отсутствием, он бежал из дома. Я разыскал Франческо и убеждал его вернуться, но он вёл себя грубо и дерзко. К тому же, он постоянно ссылается на Господа нашего и утверждает, что действует по его воле. Я же считаю, - а кроме меня, и многие наши горожане, - что это сумасбродство и гордыня.
   - Правильно, Пьетро! - крикнули из зала.
   - Тише! - епископ стукнул посохом по полу.
   - Ваше преосвященство, верните мне сына, пока не поздно. Только вы можете его образумить, - твёрдо проговорил Пьетро, переждав шум. - Мои требования разумны, справедливы и законны. Клянусь распятием, я не накажу сына за то зло, которое он мне причинил. Если он исправится, возьмётся за ум и будет помогать мне в делах, как прежде, я прощу его и забуду все обиды,
   - Ты всё сказал? - спросил епископ.
   - Всё, ваше преосвященство, - поклонился Пьетро.
   - Хорошо, а сейчас послушаем твоего сына. Франческо, выйди на середину, - позвал епископ.
   Франческо встал на указанное место. Он был бледен, но решителен, его глаза лихорадочно блестели. Облизнув пересохшие губы, он сказал:
   - Ваше преосвященство, я полностью признаю свою вину. Да, я виноват перед моим отцом, - я плохо отплатил ему за заботу обо мне, за моё воспитание, за то внимание, которое он мне оказывал. Он был хорошим отцом и я всегда буду вспоминать его по-доброму.
   - Ты говоришь так, будто я уже умер, - бросил Пьетро.
   - Хочу лишь заметить, что он напрасно обвиняет меня за уход к рыцарю Гвалтьеро. Я отправился к этому рыцарю вовсе не за приключениями и не за лёгкой добычей. Я сам хотел стать рыцарем, то есть воином Господним, - сражаться за Господа, за нашу веру, защищать слабых и помогать несправедливо обиженным. Когда же я обнаружил, что мессир Гвалтьеро, хотя и является рыцарем, но служит иным целям, я ушёл из его отряда, - а вместе со мной мои друзья, Джеронимо и Клементино. Они здесь, в зале и могут подтвердить мои слова.
   - Видит Бог, это так! Гореть мне в аду, если это неправда! - раздались голоса Джеронимо и Клементино.
   Епископ кивнул.
   - Также напрасно мой отец указывает на то, что без меня ему некому помочь, некому поддержать его в старости, некому продолжить его дело, - мягко возразил Франческо. - Мой младший брат Анджело имеет склонность к торговым делам и не помышляет о других занятиях. Он будет помощником отцу, - он уже сейчас ему помогает, - а в будущем, если на то будет отцовская воля, станет преемником всего нашего дела.
   - Сравнил карася со щукой, - сказал Пьетро.
   - Дай ему досказать. Тебя мы слушали, не перебивая, - укоризненно заметил епископ
   - Ты ещё упрекнул меня за то, что я говорю так, будто ты уже умер, - повернулся Франческо к отцу. - Прости, но ты действительно умер для меня, отныне я принадлежу Отцу Небесному. Иисус призывал: "Оставь отца своего и мать свою, и ступай за Мною, если хочешь служить Мне". Я поступаю по его приказу. Это не сумасбродство и не гордыня, я всегда стремился к Богу всем сердцем, а теперь жить по-другому просто не могу. Отныне я иду за Иисусом; я не сверну с этого пути.
   - Неблагодарный! - воскликнул Пьетро, задыхаясь и разрывая на себе воротник. - Я лишу тебя наследства, я отниму у тебя всё, что дал! Я продам твоего коня, твоего Сарацина, - нет, лучше я подарю его Анджело! Я всё отберу у тебя!
   - Правильно! Пусть Франческо останется голым, если бросает своего отца! Пусть останется голым, пусть попробует! - закричали в зале.
   - Тише, тише! - епископ снова постучал по полу. - Ты закончил? - спросил он Франческо.
   - Да, ваше преосвященство, - ответил Франческо, вздрагивая, как от холода, но прямо и ясно глядя в глаза епископа. - Я сказал всё как есть, - как я это понимаю и чувствую.
   Епископ задумался, народ в зале напряженно ждал его решения.
   - Из того, что я здесь услышал, я решил следующее, - громко и отчётливо проговорил епископ. - Ты, мессир Пьетро, не имеешь права мешать сыну следовать по пути, назначенному Господом, - посему отступись от своих намерений. А ты, Франческо, если и вправду хочешь следовать за Господом, откажись от всего земного. Такова Божья заповедь.
   - Верно! Очень хорошо! - раздались возгласы в зале. - Пусть от всего откажется! Пусть останется голым! Вот, вот, пусть останется голым!
   - Вы хотите, чтобы я остался голым?! - сверкнув глазами, вскричал Франческо. - Что же, смотрите, - и он стал срывать с себя одежду.
   - Не надо! - крикнула синьора Фульгенция, сидевшая на первой скамье. Она была старой девой, известной в Ассизи своей застенчивостью, равно как и необыкновенным целомудрием.
   Франческо снял верхнюю одежду и остался в одних штанах.
   - Боже святой, не надо! - в ужасе воскликнула синьора Фульгенция, закатывая глаза.
   Франческо снял штаны и остался совершенно нагим.
   - Возьми это, - сказал он, бросив одежду потрясённому Пьетро. - Я отказываюсь от всего, что ты мне дал. Теперь я полностью принадлежу Богу.
   Зал замер. В тишине раздался стук упавшего тела - синьора Фульгенция, не выдержав такого зрелища, свалилась в обморок. Тогда толпа закричала, захохотала, а молодёжь захлопала в ладоши.
   Епископ встал с кресла, подошёл к Франческо и прикрыл его наготу своей мантией.
   - Ну, вот, ты нищим вступаешь в служение Господу, - сказал епископ. - Тебе будет непросто, но я буду молиться, чтобы Бог помог тебе.
   Пьетро стоял, как оглушённый. До последнего момента он верил, что ему удастся вернуть Франческо, - и вот теперь всё пропало!
  

Госпожа бедность

  
   Франческо поселился у Кривой речки, в хижине, где ему открылась истина, - однако он не ожидал, что так скоро найдёт себе собратьев, также желающих жить в уединении и бедности. Одним из них был разорившийся купец Сабатино, который после потери всего своего состояния подумывал о самоубийстве, но узнав об уходе Франческо от мира, предпочел завязать верёвку не на шее, а на поясе, то есть сделаться отшельником. "Терять мне нечего, и уж коли бедность сама пришла ко мне, то лучше принять её, чем звать смерть, от которой всё равно не уйти. Повеситься-то я всегда успею", - решил Сабатино и присоединился к Франческо.
   Третьим их братом стал рыцарь по имени Филиппо, вернувшийся из Крестового похода. Поскольку поход был неудачным, рыцарю по возвращении домой пришлось продать последнее имущество для того чтобы рассчитаться с долгами. Хуже всего, что пришлось отдать кредиторам родовой замок, построенный ещё при Карле Великом. Ничего, что замок обветшал и главная башня его обрушилась, - он был семейной гордостью, он был славой семьи. Продав его вместе с могилами предков, Филиппо почувствовал себя предателем, недостойным носить семейное имя. Вначале он хотел постричься в монахи, но монастыри были переполнены: в это нелёгкое время много было лишившихся средств к жизни. Тот, кто не мог внести хотя бы малую лепту в монастырскую казну, был для монастыря обузой, а рыцарь, к тому же, ничего не умел делать, - он ничего не знал, кроме военного искусства, и ничем не мог быть полезен монахам.
   У Филиппо осталось три пути: стать бродягой, стать разбойником, или умереть. Первый путь запрещала рыцарская честь; второй был возможен, так как многие рыцари теперь занимались разбоем, но в душе Филиппо сильны были религиозные заповеди, запрещавшие разбой. Третий путь, то есть смерть, был ужасно обидным; одно дело - принять смерь в праведном бою, другое дело - умереть под забором, как бездомный пёс. Тем не менее, бедный рыцарь был уже близок к смерти, когда услыхал про Франческо. Возблагодарив Господа за то, что он отверз ему очи, Филиппо пришёл к Франческо и был принят в братство отшельников.
   Судьбы этих собратьев, купца и рыцаря, не особенно удивили Франческо, но вот судьба ещё одного брата была поразительной. Им был молодой юрист Паоло, блестяще окончивший Болонский университет и удачно начавший свою карьеру в Перуджи. Вообще, юристы, подвизавшиеся в Умбрии, не отличались глубокими знаниями юриспруденции. Ремесло юриста передавалось по наследство точно так же, как любое другое ремесло, и держалось на опыте, а не на знаниях. Глава юридической гильдии в Перуджи не знал даже основ права, не имел представления о римских, франкских, каролингских и прочих кодексах; плохо разбирался он и в современных законах. Судебные дела он вёл исходя из незыблемого принципа выгоды: кто получал наибольшую выгоду от данного дела, тот и был прав. Если обе стороны получали одинаковую выгоду в случае выигрыша дела, юрист обращался к мнению властей и почтенных горожан. В чью пользу они высказывались, тот и добивался успеха. При таком подходе люди бедные и незнатные не могли найти правду в суде, но ведь суд существует не для того, чтобы искать в нём правду, - суд существует для поддержания установленного порядка. Поскольку этот порядок держится на превосходстве высшего сословия над низшим и само благоденствие высшего сословия основано на таком превосходстве, то суд должен действовать исключительно в интересах высшего сословия, - это было понятно каждому человеку, непредвзято относящемуся к данному вопросу.
   Молодой болонец, прибыв в Перуджи, рьяно взялся за дело; вскоре он заткнул за пояс всех местных юристов. Он с лёгкостью разбирал самые запутанные и кляузные дела и так представлял их в суде, что решение суда было предопределено, - судьи просто не могли принять иное решение. При этом Паоло действовал в строгом соответствии с законом, искусно связывая его с понятием о справедливости и здравым смыслом.
   Болонец прибыл в Перуджу как раз в то время, когда постоянные судебные победы людей богатых и облечённых властью вызвали растущее недовольство граждан, не принадлежавших к избранному кругу. Не находя поддержки в суде, последние преисполнились недобрыми замыслами против существующего порядка. Следовательно, во имя сохранения спокойствия в обществе надо было хотя бы изредка принимать решения в пользу людей низшего сословия, - однако судьи не способны были на это, ибо сами относились к сословию высшему. Но молодой болонец использовал законы как раз для защиты людей низшего сословия, - из лучших побуждений, для сохранения всё того же спокойствия в обществе. И тут молодость сыграла с ним дурную шутку: он увлёкся и всерьёз стал полагать, что может устанавливать новые правила судопроизводства. Это была ошибка - пока люди из низшего круга выигрывали ограниченное количество дел, власти не вмешивались в деятельность болонца, однако стоило ему перейти некую черту, как власть переполошилась. В самом деле, если плохо было не давать никаких уступок низшему сословию, то ещё хуже было дать ему слишком большие уступки, ибо в таком случае низшее сословие сравнялось бы с высшим.
   Болонцу сделали неофициальное, но внятное предупреждение, - он не послушался; ему во второй раз указали на недопустимость его действий, - он и во второй раз не послушался. Тогда облечённые властью люди, хорошенько поразмыслив, нашли прекрасный способ избавиться от молодого упрямца. Известно, что в любом юридическом деле есть казусы, которые при желании можно трактовать как отступление от принятых норм, - встает вопрос, во имя чего делаются эти отступления? Во имя законности, справедливости, или во имя удовлетворения тщеславия и корысти юриста, ведущего дело? Было решено, что болонец руководствуется в своей деятельности последними побуждениями; быстро были найдены и доказательства этого - нашлись свидетели, прямо обвинившие болонца в алчности, продажности, в пренебрежении законами (каковых толком никто не знал), в неуважении к властям и народу.
   Напрасно Паоло пытался оправдаться, - его лишили должности, отобрали у него все накопления и приказали покинуть город. Не останавливаясь на этом, болонцу сказали, что сообщат повсюду о его преступном поведении, дабы больше нигде он не мог творить зло. Потрясённый Паоло, враз потерявший работу, деньги, репутацию и идеалы, направился было в Ассизи, но несмотря на то, что ассизцы ненавидели перуджинцев, они его не приняли, потому что уже получили соответствующие известия о нём. Тогда Паоло побрёл куда глаза глядят, - так он и шёл, не останавливаясь и не разбирая дороги, пока не наткнулся на неприметную хижину у Кривой речки, где его встретил Франческо со своими собратьями. Разочаровавшийся в жизни и людях Паоло с мрачным исступлением отказался от всего мирского; он заявил, что справедливость можно найти лишь у Господа, что Господь является верховным судьёй всего сущего, и что отныне он будет служить одному только Господу.

***

   Собравшись таким образом вместе, братья принялись за свою службу. Они поставили в хижине крест, перед которым молились по семь раз в день, вспоминая деяния и муки Спасителя. Имущества у них не было никакого, одежда была бедной: Франческо в точности следовал словам Иисуса: "Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха". Они носили подпоясанные верёвками рясы из грубой холстины, а ходили босиком.
   До зимы было ещё далеко и от холода отшельники не страдали, но голод начал сильно мучить их. Они питались ягодами и съедобными кореньями, которые находили в лесу; помимо этого, Джованна, мать Франческо, тайком присылала им иногда хлеб, горох и чечевицу. Выяснилось, однако, что для пропитания четырёх здоровых мужчин этого крайне мало; дошло до того, что мысли о еде стали вытеснять у них мысли о Боге. Особенно сильно страдал Сабатино, - в былой жизни он отдал богатую дань чревоугодию.
   - Знали бы вы, братья, как кормят в Страсбурге! В Страсбурге правит епископ, а он любитель покушать. Я провернул там выгодное дельцо, а после специально задержался на недельку, чтобы поесть вволю, - грустно говорил он перед сном. - Таких пирогов больше нигде не готовят. Лучшие страсбургские пироги начиняют гусиной печёнкой, а гусей сперва откармливают в клетках отборным зерном, чтобы увеличить им печень. Кроме гусиной печёнки в пирог добавляют говядину, рябчиков, лук, яйца, трюфеля, кусочки сала, вино и мускатные орехи, которые специально привозят с Востока. А подают пирог со сладким соусом из яблочного пюре со смородиной, или с маринованной грушей, или с каштановым пюре. О, что это за вкус, - такой пирог просто тает во рту, - вздохнул Сабатино.
   - Спи, - раздражённо бросил ему Филиппо. - К чему ты завёл этот разговор?
   - Да, лучше спать, - согласился Сабатино, - во сне забываешь о еде, - он повернулся на бок, а затем с ещё более тяжким вздохом сказал: - Если бы в Страсбурге готовили одни только пироги, стоило бы туда съездить, - но как там умеют готовить окорок! Нежнейшую свинину засаливают с можжевельником и, опять-таки, с восточными пряностями, а после тщательно коптят. Окорок получается таким мягким, что режется ножом, как масло, и проскакивает кусок за куском. Я съедал за один присест целую свиную ножку и мог съесть ещё. Эх, сейчас поглодать бы хоть кости от этого окорока, вот было бы счастье!
   - Спи, говорят тебе, - толкнул его Филиппо.
   - Сплю! Чего толкаешься? - ответил Сабатино, натягивая рясу на голову.
   Наступила тишина, но потом из-под рясы раздался глухой голос Сабатино:
   - А телятина с овощами? Её крупно режут, обжаривают с морковью и луком, а после тушат с капустой. Перед тем, как подать на стол, поливают растопленным сливочным маслом и посыпают зеленью. Бывает, что добавляют чернослив и тёртый лесной орех... А пробовали вы "макаронис"? Нет? О, вы много потеряли! Это ленточки из теста, их отваривают и подают с оливковым маслом и чесноком, но можно добавлять и другие соусы. Говорят, что "макаронис" готовили ещё в глубокой древности, - что же, язычники знали толк в еде. Но только теперь "макаронис" научились готовить так, что пальчики оближешь. Я читал книгу Мартина Корно (он был поваром), - боже ты мой, какие рецепты приготовления "макаронис" он приводит! Эта книга написана ещё за сто лет до Крестовых походов, а сейчас искусство приготовления "макаронис" шагнуло ещё дальше: я ел их в Генуе, там "макаронис" делают с начинкой из мяса или овощей. А после того, как их отварят, поливают сырным соусом, - нет, вы не представляете, какая это вкуснятина! Местная поговорка гласит: "Если Адам соблазнился яблоком, что же он мог бы сделать за тарелку "макаронис"?.. Форма "макоронис" бывает причудливой: говорят, что некий молодой повар вылепил их в виде женского пупка, подсмотрев пупок жены своего хозяина, которая спала обнаженной...
   - Замолчи! - воскликнул Филиппо. - Зачем ты нас искушаешь?
   - Нет, правда, а что мы будем есть завтра? Опять ягоды? - вмешался Паоло. Он сел и обнял колени. - Я равнодушен к еде, но без неё мы долго не протянем. Сам Господь завещал нам питаться хлебом и вином, но у нас нет ни того, ни другого. Пришлёт ли нам что-нибудь твоя мать, Франческо? А если не пришлёт, что будем делать?
   Франческо тоже поднялся с земли и с улыбкой сказал:
   - Вы забыли, что говорил Иисус? "Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?.. Итак не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом... Не заботьтесь о еде, питье и одежде, потому что душа не больше ли пищи, и тело одежды?"
   - Святые слова, - перекрестился Филиппо. - В походе против неверных мы часто терпели голод и жажду, но превыше этого были наше рвение к Господу и желание сразиться за него.
   - На голодный желудок много не навоюешь, - пробурчал Сабатино из-под рясы.
   - Боже мой, какой ты несносный! - с досадой воскликнул Филиппо.
   - Не ссорьтесь, братья, - Франческо положил одну руку на плечо Филиппо, а другую - на плечо Сабатино. - Завтра я пойду и добуду еды.
   - Куда ты собрался? - спросил Паоло.
   - Схожу в монастырь святого Верекундия, попрошу у монахов хлеба. Они не откажут тем, кто, подобно им, служит Господу, - ответил Франческо.
   - Я пойду с тобой, - сказал Паоло.
   - Нет, я пойду один, - покачал головой Франческо. - Мне легче будет просить у них, потому что они знают меня. Моя мать постоянно отправляла этому монастырю различные припасы, а порой одаривала деньгами. Монахи не откажут мне в хлебе, а по дороге я буду просить подаяние. Вот увидите, люди помогут нам. Людские души открыты для добра... А вы пока снова наберите ягод и кореньев и ждите моего возвращения. Потерпите немного.
   - Дай Бог, чтобы всё совершилось, как ты говоришь. Мы, конечно, потерпим, но так ли уж добры люди? Видел я их доброту... - мрачно произнёс Паоло
   - Покайся, брат, и забудь о зле, которое тебе причинили, - мягко заметил ему Франческо. - Помни о Спасителе, принявшем неслыханные страдания за людей, но не переставшим любить их.
   - Мы потерпим, - сказал Филиппо. - По мне лучше умереть от голода здесь, с образом Господа в душе и молитвой на устах, чем жить в греховном мире. Мы потерпим... Потерпим? - он толкнул Сабатино.
   - Чем я хуже вас? - обиженно отозвался Сабатино, откинув рясу с лица. - Я потерплю.
   - Спасибо вам, братья, - с глубоким чувством сказал Франческо. - Нет в мире крепче уз, чем узы духовного родства.

***

   Утром, спустившись с горы, Франческо зашагал в сторону монастыря святого Верекундия. Идти босиком по острым камням было неудобно; вдобавок Франческо распорол левую ногу и она сильно кровоточила, так что на тропинке оставались кровавые следы.
   На полпути к монастырю находилась деревня, носившая столь неблагозвучное название, что его остерегались произносить вслух. К счастью, в деревне была маленькая церковь в честь святого Гонория, поэтому жителей деревни называли просто гонорийцами, а их деревню - Гонорией. Тем не менее, старое неблагозвучное название, над которым потешалась вся округа, отравляла жизнь гонорийцев, и они отличались раздражительностью и вздорным нравом.
   Едва Франческо вошёл в деревню, к нему потянулись её жители.
   - Глядите, ещё один бродяга, - говорили они. - Мало их шляется у нас, встречайте нового гостя! Он, к тому же, больной, - посмотрите на его ноги. Нет, на левую, - видите, она вся в кровавой коросте; он, наверное, прокажённый. Гоните его прочь, паршивую собаку! Не хватало, чтобы он заразил всех нас.
   - Добрые люди, не бойтесь, я не болен, - сказал Франческо. - Я служу Господу нашему Иисусу Христу. Хожу босиком, потому что он не велел нам носить обувь. Ногу я ободрал о камень, а иду просить милостыню во имя Христа для себя и своих духовных братьев.
   - Умник нашёлся! Ишь, как рассуждает! - раздались голоса в толпе. - Не верьте ему, люди, он проходимец. Давеча такой же "служитель Господа" попросил воды напиться у бабки Теодоры, а потом спёр у неё медный таз. А бывает ещё хуже - воруют детей; высмотрит днём такой бродяга пригожих детишек, а потом придёт ночью и украдёт их. Гоните его вон, гоните, люди! Дайте мне камень, я брошу в него!
   - Бог с вами, добрые сельчане, - поспешно проговорил Франческо. - Не берите грех на душу. Я ухожу из вашей деревни, мне ничего не надо от вас.
   - Вот, вот, убирайся быстрее! Давай, не задерживайся! - крикнули ему. - А лучше, всё же, было бы прибить этого мерзкого пса, - как бы он не вернулся и не наделал нам бед. Чёрт с ним, пусть проваливает, - мы же христиане, в конце концов. Наш святой Гонорий учил милосердию... Правильно, пусть этот бродяга проваливает... Но если он вернётся, мы его прикончим! Если вернётся, прикончим, - надо подумать о наших детях, которых он погубит... Слышишь, недостойный, не вздумай возвращаться, а не то мы тебя убьём!
   - Благодарю вас, добрые люди, - сказал Франческо, ускоряя шаг. - Я не вернусь, я буду теперь обходить вашу деревню стороной.
   - А, ты понял, что с нами лучше не связываться! Что, не вышло у тебя? Не на тех напал, собака! - прокричали ему вслед.
   ...Морщась от боли и хромая, Франческо кое-как доковылял к вечеру до монастыря святого Верекундия. Он долго стучал в ворота, пока в них не открылось окошко и не прозвучал хриплый голос:
   - Кто ты и что тебе надо?
   - Я Франческо, сын Пьетро Бернардоне из Ассизи. Моя мать - Джованна Бернардоне, вы её знаете, - ответил Франческо.
   - Ну и что? - сказали ему. - Чего ты хочешь?
   - Пустите меня, ради Христа. Я голоден, мне негде остановиться на ночь, я поранил себе ногу, - взмолился Франческо.
   - В монастыре святого Хериберта тоже сжалились над одним таким голодным, бездомным и больным. Его впустили, а вместе с ним ворвалась шайка разбойников: они ограбили монастырь дочиста, утащили даже серебряную раку Хериберта, - возразили из-за ворот.
   - Но вы знаете мою мать! Она приносила щедрые дары вашему монастырю и ещё принесёт, если это будет угодно Богу, - не сдавался Франческо.
   За воротами призадумались.
   - А ты не врёшь? Ты точно сын Джованны Бернардоне? - спросили его.
   - Раньше я поклялся бы чем угодно, что я её сын. Но с тех пор, как я посвятил себя Господу, я не клянусь, ибо Господь повелел нам: "Говорите "да", когда хотите сказать "да", и "нет", когда хотите сказать "нет"; а что сверх этого, то от лукавого". Поэтому я скажу попросту - да, я сын Джованны Бернардоне, - ответил Франческо.
   - Смотри-ка, какой умный, - проворчали из-за ворот. - Ладно, я тебя впущу, но если за твоей спиной прячется кто-то, пусть останется на улице, - если он вздумает войти, я огрею его дубиной.
   - Да нет же, я один! Впустите меня и сами убедитесь в этом, - улыбнулся Франческо.
   - Смотри-ка, какой весёлый, - пробурчали из-за ворот. - И чего ты пришёл в монастырь, когда такой весёлый? Здесь тебе не балаган.
   Ворота приоткрылись и Франческо прошмыгнул вовнутрь. Ражий привратник, держа дубину наготове, подозрительно оглядел его.
   - Да, на разбойника ты не похож, - сказал он, - скорее, на бродягу. Твой отец богатый человек, отчего же ты ходишь в таком виде? За какие твои преступления отец отказался от тебя?
   - Я сам ушёл от своего отца, чтобы служить другому отцу - Отцу Небесному, - ответил Франческо.
   - Смотри-ка, ушёл от отца, - неодобрительно проговорил привратник. - Бросил старика - и радуется; по монастырям ходит, выпрашивает подаяние! Вернулся бы ты лучше к отцу, покаялся бы, - он бы тебя и простил.
   - Я готов отработать свой хлеб, - сказал Франческо. - Любую работу дайте, я на всякую согласен.
   - Смотри-ка, он согласен, - ухмыльнулся привратник. - А ты знаешь, сколько таких согласных приходит к нам каждый день? Времена теперь тяжёлые, люди готовы за кусок хлеба продать душу дьяволу, - прости меня, Господи!.. Твоё счастье, что наш настоятель уехал; он не любит бродяг, при нём я тебя ни за что не впустил бы. Ладно, иди за мной, - переночуешь в дровянике, он сейчас наполовину пустой; я принесу тебе воду и тряпки, чтобы ты промыл и перевязал свою рану. А утром мы с братией подумаем, какую работу тебе дать.
   - Господь вознаградит тебя за доброту, - поклонился Франческо привратнику.
   ...На следующий день Франческо велели натаскать воды на кухню, наколоть дрова, вычистить большие кухонные котлы, а после - вывезти мусор и закопать на пустыре за монастырём. Когда он закончил все эти работы, ему дали миску жидкой просяной похлёбки, луковицу и пресную лепёшку.
   - Святые отцы, не могли бы вы налить эту похлёбку в тыквяную бутыль и дать мне её с собой? - попросил Франческо. - А если бы вы добавили ещё немного еды, я с превеликой охотой выполнил бы самую тяжёлую работу, какая у вас имеется.
   - Зачем тебе ещё еда? - спросили у него.
   - Для моих братьев во Христе, - ответил он. - Они уже два дня ничего не ели, всю еду я отнесу им.
   - Мы не можем прокормить всех, кто уверяет, что служит Господу, - сказали ему. - Бери, что заработал, и ступай с Богом. Впрочем, бутыль мы тебе дадим, - можешь налить в неё свою похлёбку.
   Франческо поклонился монахам до земли, забрал еду и ушёл из монастыря.

***

   Франческо не хотел идти в Ассизи, но другого выхода у него не было: Сабатино, Филиппо и Паоло, голодные, ждали его. Что он им принесёт? Немного похлёбки, лепешку и луковицу, - слишком мало для троих.
   С неприятным чувством подходил Франческо к родному городу: он помнил, как встретили его ассизцы после неудачного возвращения от рыцаря Гвалтьеро, а что же будет сейчас? Однако вначале казалось, что его предчувствия не оправдались, - в разгар дня горожане были заняты своими делами и лишь мельком бросали взгляды на Франческо, да иногда шептались за его спиной. Он направился к друзьям - к Джеронимо и Клементино.
   - Кто там? Кого чёрт принёс? - раздался недовольный голос за дверью дома Джеронимо.
   Франческо усмехнулся: Джеронимо жил со своим дядей, грубый нрав которого был известен всему городу.
   - Это Франческо Бернардоне. Дома ли Джеронимо? - сказал Франческо.
   - Если бы он и был дома, я не открыл бы тебе, клянусь преисподней! Франческо Бернардоне - это не то имя, перед которым открываются двери. Ты нечестивец, безбожник и отцеубийца. По тебе плачет виселица и ты будешь болтаться на ней, - гореть тебе в аду! - из-за двери раздались ругательства.
   - Значит, Джеронимо нет дома? Благодарю вас, - вежливо ответил Франческо и отправился к своему второму другу.
   - Кто там? - раздался тонкий голосок за дверью дома Клементино.
   - Франческо Бернардоне. Дома ли Клементино? - Франческо узнал тётю своего друга, женщину набожную, но пугливую, вечно всего боящуюся.
   - Как?! Ты сбежал из тюрьмы? Зачем же ты пришёл к нам? - охнула тётя и запричитала: - О, Пресвятая Дева Мария, о, святые Анна и Елизавета, заступитесь за нас! Теперь решат, что мы твои пособники; у нас отнимут дом, нас выгонят из города, нас продадут берберам! Зачем ты погубил нас, - разве мы плохо к тебе относились? - она заплакала.
   - Не бойтесь, никто не сажал меня в тюрьму и никто не запрещал приходить в Ассизи, - пытался успокоить её Франческо. - Я не преступник, я свободен. Я могу стучаться в какие угодно двери.
   - Поклянись святым Руфином, - недоверчиво сказала тётя сквозь слёзы.
   - Я не могу поклясться: Господь запрещает нам клятвы. Но каждое моё слово - правда, - отвечал Франческо.
   - Так я и знала, - безнадёжно проговорила тётя. - Если бы Клементино был дома, он бежал бы вместе с тобой. Может, вам удалось бы спастись, - а мне всё равно пропадать. Что же делать, я своё отжила, - она заплакала ещё горше.
   - Я ухожу, - поспешно сказал Франческо. - Я ухожу, как будто меня и не было.
   - Поздно, - всхлипнула тётя. - Мы погибли...
   Франческо дошёл до конца улицы и в нерешительности остановился. Нет, он не мог покинуть Ассизи, не раздобыв еды! Подумав немного, он направился на рыночную площадь. Он встал в её дальнем углу, на противоположной стороне от конторы своего отца. Протянув руку, Франческо стал просить подаяние.
   Сперва на него не обращали внимания, потом по площади прошёлся шумок, - на Франческо начали показывать пальцем, некоторые смеялись, другие осуждающе качали головой. Ему показалось, что из конторы вышел Анджело и тут же исчез. Франческо распрямился и стал громко просить подаяние, поминая Христа и милость его.
   Вдруг рядом заулюлюкали и с насмешкой закричали:
   - Эй, смотрите, какой у нас Лазарь объявился! Благородный рыцарь, сбежавший из похода; достойный сын своего отца, обворовавший папашу; святоша, который не ходит в церковь! Поглядите на него: одежда разорвана, волосы взлохмачены, борода отросла, - смотреть страшно. Он связался с бродягами, он наг и беден, - его все презирают. Поделом ему, - вот к чему приводит гордыня!
   Франческо оглянулся - это торговцы с площади, семь или восемь человек, насмехались над ним. И вновь ему показалось, что среди них мелькнул Анджело.
   - Добрые люди, - сказал Франческо, - я не сержусь на вас и охотно прощаю вам насмешки. Но подайте мне, ради Христа, хотя бы кусок хлеба. Вам зачтётся ваша доброта.
   - Нет, вы слышали, - он прощает нас! Ай, спасибо, ай, утешил! - зло засмеялись ему в ответ. - Ты просишь подаяние? На, получи! - в его руку бросили сухую коровью лепёшку: - Ешь на здоровье, это самая подходящая еда для тебя.
   - Господи, прости им, - прошептал Франческо. - Они забыли твои слова: "Какой мерой вы мерите, такой и вам отмерится".
   - Что он там шепчет? Поминает Господа? - крикнули в толпе. - Конечно, мы для него неподходящие собеседники; куда нам до него, - он разговаривает только с Богом. А ну-ка, окрестите этого бродягу поперёк спины, - и камнями его, камнями!
   От сильного толчка в спину Франческо упал на землю, на него посыпались камни. Он закрыл голову руками:
   - Добрые люди, зачем вы это делаете? Чем я провинился перед вами?
   - Вот так, будет знать! - продолжали кричать в толпе. - Что, получил милостыню?
   Откуда-то прибежали мальчишки; радуясь неожиданной забаве, они бросали в Франческо грязью и сквернословили. Их никто не сдерживал, - наоборот, поощряли одобрительными возгласами.
   Невольный стон вырвался из груди Франческо.
   - Лучше бы мне не видеть всего этого, - выдохнул он.
   Внезапно раздался громовой голос:
   - Эй, вы! Что, не можете найти себе другого развлечения?! Пошли вон! Пошли вон, сказано вам!
   Чья-то мощная рука стала раскидывать сгрудившихся над Франческо людей, как котят, давая им в то же время тумаки и затрещины. Первыми бросились наутёк мальчишки, - затем разбежались и остальные, потирая ушибы и вопя:
   - Ну, ну, полегче! Размахался! Для тебя же старались, решили проучить твоего непутёвого сына.
   Франческо поднял голову: над ним стоял его отец.
   - Жив? - с невесёлой усмешкой спросил Пьетро. - Вот до чего довело твоё сумасбродство... Вставай и пошли за мной.
   Франческо молча повиновался.
   - Как ты исхудал, - сказал Пьетро, оглядывая сына. - А почему хромаешь? Что с твоей ногой?
   - Пустяки, порезал о камень. Заживёт, - беспечно отозвался Франческо.
   - Чему ты радуешься? Оборванный, босой, голодный, пораненный и избитый, - такую жизнь ты выбрал себе? - сурово произнёс Пьетро.
   - Я доволен своей жизнью, отец, - с улыбкой ответил Франческо. - Господь мой со мною, всегда со мною, - и я счастлив этим.
   - Что же он не защитил тебя там, на площади? - возразил Пьетро. - А если бы я не подоспел вовремя, что было бы? Кто-то подговорил этих негодяев, - они могли искалечить тебя.
   Франческо невольно вспомнил лицо Анджело, промелькнувшее в толпе, и сказал:
   - Нет, никто не подговаривал их. Они напали на меня сами, - от скуки и от желания поглумиться над кем-то, кто слабее их. Жизнь этих людей пуста, они не ведают Бога. Но рано или поздно они придут к нему.
   - Рано или поздно, - повторил Пьетро, покачав головой. - Так ты не думаешь возвращаться домой? - спросил он.
   - Нет, отец. Прости меня, но то, что я сказал тебе тогда, на суде, останется навсегда, - ответил Франческо. - Я служу Господу. Я служу лишь ему одному, - и никому и ничему больше.
   - С твоим характером, с твоей волей, с твоим умом ты мог бы подняться так высоко, что трудно даже вообразить, - вздохнул Пьетро.
   - Я уже высоко поднялся и надеюсь, что поднимусь ещё выше, - с коротким смешком отвечал Франческо.
   - Они и видно, - проворчал Пьетро, бросив выразительный взгляд на сына. - Ладно, - сказал он, - мы почти пришли, но в мой дом тебе хода нет. Я поклялся, что ты больше никогда не переступишь его порог, и сдержу клятву. Кроме того, я не хочу расстраивать твою мать, - каково ей будет увидеть тебя эдаким оборванцем? Она каждый день молится о тебе, - ну, и пусть молится! Сама избрала себе такую жизнь! Сорока - она и есть сорока, - не сдержался Пьетро. - Однако у меня есть долг, который я обязан тебе вернуть, - прибавил он. - Я продал твоего коня, Сарацина. - Пьетро остановился и поглядел на сына.
   Лицо Франческо окаменело.
   - Для твоего брата этот конь - слишком жирный подарок, - после паузы продолжал Пьетро. - К тому же, я не забираю назад то, что подарил. Сарацин - твой, но поскольку ты отказался от всего, что я тебе дал, я продал его. Деньги по праву принадлежат тебе.
   - Я понял, отец, - с трудом проговорил Франческо.
   - Ты мог бы долго похваляться своим Сарацином, ты мог бы красоваться на нём во многих городах Италии и в городах иных стран. Став во главе нашей компании, ты мог бы купить себе ещё десять таких коней, но ты выбрал себе другую участь! - не сдержавшись, воскликнул Пьетро.
   - Я знаю, отец, - сказал Франческо.
   - Но я не хочу, чтобы про меня говорили, будто я отнял деньги своего сына, пусть и блудного, - с горечью произнёс Пьетро. - Стой здесь, я сейчас вернусь, - он зашагал к дому.
   - Мой Сарацин, мой бедный Сарацин, Прости меня, и пусть у тебя будет хороший хозяин, - прошептал Франческо. - Тяжело отказываться от прошлого, - прибавил он, - мы оставляем там плохое, но оставляем и то, что было нам дорого...

***

   В ближайшей деревне Франческо купил хлеб, просо, ячмень, овощи, вяленую рыбу и вдобавок две бутыли сидра, дабы окончательно развеселить своих духовных братьев. Более того, он договорился с крестьянами, что вместе с братьями придёт работать на виноградниках: наступал сбор урожая и крестьянам не хватало рук, чтобы справиться с работой. Правда, вид Франческо несколько насторожил крестьян, но поскольку у этого человека водилась монета, а на разбойника он был не похож, они решили, что перед ними пилигрим, имеющий деньжата, но давший обет смирения.
   Сложив провизию в тележку, купленную в этой же деревне, Франческо пошёл к Кривой речке. Странное дело, пораненная нога, ужасно болевшая в деревне святого Гонория, в монастыре Верекундия и в Ассизи, почти прошла: Франческо тянул тележку в гору, лишь слегка прихрамывая. Птицы вокруг пели пуще прежнего, бабочки порхали и кружились над тропинкой; на солнечной лужайке Франческо заметил любопытного оленёнка, вышедшего из тени деревьев, чтобы лучше рассмотреть человека, а мать-олениха стояла на опушке леса и тревожно пряла ноздрями. Камень вырвался из-под колеса тележки и с грохотом покатился вниз; оленёнок подпрыгнул на всех четырёх ногах и бросился вслед за оленихой в глубь леса. Франческо рассмеялся: "Не бойтесь, милые, я вас не обижу".
   "Все мы божьи создания, все мы живём благодаря Богу, - сказал он себе затем. - Как он милостив к нам, так и мы должны быть милостивы друг к другу". Ему вспомнилась старая песня о святом Мартине, которую он слышал в детстве:
  
   Рано проснулся, рано встал
   Добрый святой Мартин.
   Сел на коня и поскакал
   Добрый святой Мартин.
  
   Вдруг видит добрый святой Мартин:
   Старик - борода по грудь -
   Сидит у дороги и говорит:
   "Дай мне хоть что-нибудь".
  
   Снял с себя рваный, дырявый плащ
   Добрый святой Мартин.
   "Возьми. Мне больше нечего дать.
   Только вот - плащ один".
  
   И молвит нищий седой старик:
   "Ты отдал мне всё, что мог.
   Но я не старик, святой Мартин,
   Увы - я всего лишь Бог".
  
   "Добрый святой Мартин", - повторил Франческо, поднатужился и потащил тележку дальше; до лачуги у Кривой речки оставалось всего ничего.
   ...Уже издали он услышал весёлые голоса и громкий хохот. Франческо не поверил своим ушам: он узнал Джеронимо и Клементино.
   - А, вот и он! - закричал ему Джеронимо, едва он показался из-за сосен, окружавших хижину. - А мы уж думали, что не дождёмся тебя.
   - Да, ещё немного, и ушли бы. Вот была бы досада! - подхватил Клементино.
   - Долгонько же ты ходил, но, как я погляжу, тебе хорошо подавали, - сказал Джеронимо.
   - Ого, полную тележку привёз! - воскликнул Клементино. - А мы тоже принесли вам подарки. Хотели вас порадовать.
   - Вы нас порадовали, - вмешался Филиппо. - Смотри, Франческо, сколько они нам всего принесли, - он кивнул на два больших мешка, лежавших на земле. - Здесь и хлеб, и крупа, и овощи, и рыба.
   - И я также всё это купил, - сказал Франческо. - Теперь нам надолго хватит.
   - Купил? - удивился жующий что-то Сабатино. - Откуда у тебя деньги? Неужели монахи дали?
   - Нет, не монахи. Деньги дал мой отец, - ответил Франческо.
   - Что? Твой отец? - на этот раз удивились Джеронимо и Клементино. - Он с тобой помирился?
   - Нет, он отдал мне деньги, вырученные за моего коня, - сказал Франческо.
   - За Сарацина?! Так он его продал? Ах, какой был конь! - вскричали Джеронимо и Клементино.
   Франческо отвернулся и вытер внезапные слёзы на глазах.
   - А что же монахи? - спросил молчавший до сих пор Паоло.
   - Монахи дали мне вот это, - Франческо достал из тележки суму с лепёшкой, луковицей и бутылью с похлёбкой.
   - И это всё? - Паоло усмехнулся.
   - Не осуждайте, да не осуждаемы будете, - ответил Франческо. - А я ведь был у вас дома, - обратился он к Джеронимо и Клементино.
   - Да? Значит, мы разминулись. Мы пошли сюда, к тебе, - сказали они.
   - Представляю, как принял тебя мой дядя, - протянул Джеронимо.
   - Мою тётю удар хватил, наверное, - хмыкнул Клементино.
   - Не осуждайте, - повторил Франческо.
   - Да-а-а, - снова сказал Джеронимо, разглядывая хижину, - А скажи мне, Франческо, как вы собираетесь жить?
   - Да, объясни нам толком, что у вас будет такое, - новый монастырь, что ли? - спросил Клементино.
   - Братство для служения Господу, - вроде рыцарского ордена, но мирное, - ответил Филиппо вместо Франческо.
   - Духовная божеская обитель, - сказал Паоло.
   - Да, обитель, вроде братства, - прибавил Сабатино.
   - Нам не нужен монастырь, - пояснил Франческо, - ибо каждый монастырь имеет постройки, хозяйство и прочее, что якобы нужно для монашеской жизни. В результате, часто монахи заботятся больше о мирском внешнем, чем о божественном внутреннем мире. Мы же будем жить в бедности и молитвах, - только так можно очистить душу для восприятия откровения от Господа. Мы откроем ставни, которыми закрыта душа от божественного света, а самые крепкие, самые глухие ставни, закрывающие душу - это богатство. Разве не об этом говорил святой Иероним: "Нет никакой пользы в деньгах, когда бедна душа. Что пользы для богача в обладании всеми благами, когда он не обладает Богом - высочайшим благом"? Разве не об этом говорил святой Григорий: "Золото - такая же ловушка для людей, как сеть для птиц"? Но лучше всех было сказано Иоанном Златоустом: "В погоне за богатством мы не помышляем о коварстве дьявола, который через малое лишает нас великого; дает грязь, чтобы похитить небо; показывает тень, чтобы отвратить от истины; обольщает сновидениями (а ничто иное настоящее богатство), чтобы, когда настанет день, показать нас беднее всех".
   Сказано было им же: "В самом деле, есть ли какой ещё столь постоянный и ненасытный враг, как богатство? Если ты желаешь быть богатым, то никогда не перестанешь мучиться, потому что любовь к богатству бесконечна, и чем дальше ты будешь идти, тем дальше будешь отстоять от конца, и чем больше будешь желать чужого, тем сильнее будут увеличиваться мучения. Подлинно, не столько бедный желает необходимого, сколько богатый - излишнего.
   Не находя потребного столько, сколько бы ему хотелось, человек бывает подавляем скорбью, печалью и унынием; он напрягает большие усилия, чтобы достигнуть довольства и обилия. По этой причине иной делается вором, явным или тайным, иной - разбойником, насильно отнимающим чужое, иной - лихоимцем, неправедным обманщиком. Отсюда же зависть, предательство, клевета, враждование, споры, наветы, ложь, клятвопреступничество, убийство, - потому что избежать скудости в настоящей жизни едва ли возможно без хищений, неправды и лихоимства. И если даже теперь, когда обладающие деньгами не могут смело положиться на них и видят, сколько из-за них возникает злых козней, - то кого они пощадили бы, от чего отказались бы, если бы к богатству присоединились ещё прочность и безопасность?
   Сделавшись же богатыми, люди делаются гордыми и тщеславными. Далее же что последует? Вот что: Бог гордым противится, и они зрят туда же, куда попал отступник от Бога - дьявол".
   - Так, так, - кивал Филиппо.
   - И ещё сказано Иоанном, - продолжал Франческо, - "Подобно тому как красота распутных женщин, наведённая притираниями и подкрашиванием, на самом деле лишена красоты, но некрасивое в действительности и безобразное лицо кажется для обманутых красивым и благовидным, так точно и богатство обнаруживает вместо чести бесчестие. Не смотри на те похвалы, которые расточаются открыто вследствие страха и лести, а раскрой совесть каждого из тех, которые так льстят тебе, и увидишь тысячи обвинителей, которые в душе вопиют против тебя, отвращаются от тебя и ненавидят хуже злейших твоих врагов и неприятелей. И если когда-нибудь приключившаяся перемена обстоятельств удалит и изобличит личину, образуемую страхом, подобно тому, как яркий луч солнца - подкрашенные лица, тогда ты ясно увидишь, что в предшествовавшее время ты был в крайнем бесчестии у тех, которые услуживали тебе, и пользовался, как ты думал, честью со стороны людей, которые более всего тебя ненавидели и желали видеть тебя в крайнем несчастии".
   - Так, так, - кивали Филиппо и Паоло одновременно.
   - А ещё Иоанн говорил: "Как человек есть животное ничтожное, подверженное гибели и кратковременное, так и богатство таково же; вернее же сказать, даже и того ничтожнее", - разошёлся Франческо, - "Часто богатство погибает даже не вместе с человеком, а еще раньше человека; и вы все знаете, сколь многочисленные примеры преждевременной гибели богатства здесь вы наблюдали. И часто владелец остается в живых, а состояние погибает, - и, о, если бы оно погибало одно только, а не губило вместе с собой и владельца!".
   - Да, да, так, так, - кивали теперь все его слушатели.
   - И далее Иоанн говорит: "С удовольствием спросил бы я умерших: где богатство?" - восклицал Франческо. - "Все мы только пользуемся, и никто не владеет. Хотя бы в течение всей нашей жизни богатство оставалось у нас, не подвергаясь никакому несчастному случаю, мы волей-неволей при кончине уступаем его другим и переселяемся в загробную жизнь, будучи наги и ничего не имея... Слышали ли вы глас апостола Петра, - Петра, который ничего не имел и был богаче облечённых в диадему? Что же говорит он? "Серебра и золота нет у меня". Что может быть достойнее этих слов? Что может быть блаженнее и довольнее? Тогда как другие хвалятся противоположным, говоря: я имею столько-то талантов золота, бесчисленное количество десятин земли, дома и рабов, - он хвалится тем, что лишен всего, и не только не стесняется и не стыдится своей бедности, но даже гордится ей!
   Так-то неимеющий ничего может владеть всем, так-то он может обладать благами всех; если же мы будем обладать благами всех, то всего лишимся. Кто совсем ничего не имеет - ни дома, ни стола, ни лишней одежды, но всего лишился ради Бога, - тот пользуется общим достоянием, как своим собственным, и от всех получит всё, что пожелает. Не имеющий ничего, таким образом, обладает благами всех!", - Франческо сорвал голос и закашлялся.
   - Здорово сказано! Ещё бы! - воскликнули Джеронимо и Клементино.
   - Вот потому мы и пошли за ним, - проговорил про себя Филиппо.
   - Да уж... - протянул Сабатино.
   - Но ответь, всё-таки, чем вы собираетесь жить - подаянием? - спросил Джеронимо.
   - Где вы возьмёте хлеба? Постись - не постись, а на четверых вам надо немало еды, - прибавил Клементино.
   Продолжая кашлять, Франческо замахал руками, показывая, что не может говорить.
   - Мы будем работать, мы не чуждаемся никакой работы, - готовы на самую грязную и тяжёлую, - ответил за него Паоло. - Денег за работу просить не станем: сколько дадут, тому и будем рады. А дадут едой, - тоже хорошо, тоже славу Богу... Так и станем жить, - в молитвах и работе, в работе и молитвах, - верно, Франческо?
   - Да, верно, - откашлявшись, сказал он. - Просить подаяние мы больше не будем, - незачем искушать людей. Они думают: "А может быть, это обманщики? А может быть, им не очень-то и нужно моё подаяние?". Зачем отягощать людские души сомнением? А если попадёшь, к тому же, на скупца, зачем увеличивать грех его скупости?.. Да, мы будем работать, я уже договорился с крестьянами из ближайшей деревни, - мы поможем им при сборе винограда.
   - Отлично! - обрадовались Филиппо и Паоло, и даже Сабатино изобразил на своём лице улыбку.
   - Вот теперь понятно, как вы будете жить, - сказал Джеронимо. - А то у нас в городе болтают разное.
   - Да, разное болтают, - подхватил Клементино. - Многие смеются над вами.
   - Пусть смеются, - смех делает людей добрее, - улыбнулся Франческо. - Мы постараемся, чтобы не только люди, но сам Господь веселился, глядя на нас. Мы станем шутами Господа, - мы будем веселить его! Поглядите-ка на нас: разве не смешно - благородный рыцарь, учёный юрист, бывший торговец и я, сын богатого купца, живём впроголодь, ходим в рубище, спим на голой земле, - и нипочём не желаем прислушиваться к мудрым советам. Да, мы шуты Господа, и желаем оставаться ими до конца своих дней!..
  

Кларисса

  
   В Ассизи близ церкви святого Руфина стоял дом мессера Фавароне ди Оффредуццо, благородного ассизского рыцаря, и его жены мадонны Ортоланы. Дом их украшали четыре дочери, - милые, как весенние цветы. Старших дочерей, которым было семнадцать и пятнадцать лет, звали Кларисса и Агнесса; младших, двенадцати и одиннадцати лет, - Пененда и Беатриче. Фавароне не успел до своей кончины устроить будущее дочерей, и это больше всего огорчало его на смертном одре как христианина и как человека благородного воспитания.
   После кончины мужа мадонна Ортолана оказалась в затруднительном положении: это не шутка - выдать замуж двух дочерей, а по прошествии некоторого времени - ещё двух. Одного приданого надо невесть сколько, а ещё попробуй сыскать хороших женихов, - легко ли это в наше время? К счастью, старшая дочь Кларисса была хоть куда: изящная, золотоволосая, стройная, она привлекала к себе всеобщее внимание. К тому же, мадонна Ортолана готова была дать ей в приданое целых десять золотых сольдо, не считая пуховых подушек, стеганных шёлковых одеял, перины и всякой домашней утвари, - включая серебряный ночной горшок. Главное было выдать замуж старшую дочь, с остальными было бы легче, - поэтому мадонна Ортолана не скупилась на приданое Клариссе.
   Так же думал когда-то и Фавароне, отец Клариссы, - чтобы ещё больше возвысить свою старшую дочь в глазах женихов, он дал ей прекрасное образование. Клариссу обучили читать, писать, играть на музыкальных инструментах, а также её научили пению, поэзии, этикету и искусству составлять музыкальные композиции; её обучили арифметике, в некоторой степени латыни. Помимо этого, она научилась верховой езде, танцам, игре в шахматы; её обучили сочинять и рассказывать истории, - а также искусству вышивки и прядения. Само собой, Кларисса воспитывалась в духе скромности и жертвенности; ей постоянно внушалось то, что называется "блюсти себя", - ведь она должна была достаться своему мужу чистой и непорочной.
   В то же время, Фавароне и Ортолана понимали, что будущий муж Клариссы вряд ли будет доволен, если получит в жёны недотрогу, не знающую таинств любви и не умеющую угодить своему супругу в постели. Поэтому в служанки к Клариссе наняли некую Бону ди Гвельфуччо, дважды успевшую побывать замужем и отлично понимающую мужские прихоти. Ей было известно, что каждый мужчина хочет получить в жёны целомудренную супругу, - но лишь при свете дня, а ночью требует, чтобы она вела себя, как куртизанка, искушённая в любовных утехах. Что делать, таковы потребности мужчин, шептала Бона на ушко мадонне Ортолане, и та соглашалась с ней, не забывая креститься и посылать проклятия на грешные мужские головы.
   Далеко не последнюю роль играло и умение преподнести себя, а наиглавнейшее значение при этом имело искусство наведения красоты. Когда Господь создал женщину из ребра Адама, он даровал ей вечную, неувядающую красоту. Но женщина утратила её по вине дьявола, после того как отведала запретного плода, - и то был для неё великий позор. Значит, следовало вернуть женщине то, что даровал ей Господь, а для этого все средства были хороши. Напрасно проповедники в церквах поучали: "Красота - явление быстротечное, попытки приукрасить будущий труп тщетны", - так же как в случае с желанием женщин одеваться красиво и привлекательно, они были бессильны изменить женскую натуру. Более того, под влиянием женского пола сами проповедники были вынуждены признать, что белокурая юная красавица с вьющимися волосами, убранными в пышную прическу или заплетёнными в косы, красавица, блистающая прелестью лилейно-белой кожи, - свидетельствует о своей чистоте и ангельском характере.
   Бона ди Гвельфуччо в совершенстве познала искусство наведения красоты; благодаря заботам Боны щёки Клариссы горели румянцем, а её губы были подобны сочным вишням. Брови были чернёнными, изогнутыми дугой и очень тонкими; переносица как бы нависала над прямым носом, правильным и тонким. Высокий лоб Клариссы тоже не сам собой дался: на волосы у корней ей накладывалась едкая смесь из аурипигмента и негашеной извести. После того, как кожа была очищена, Бона наносила Клариссе на лоб составы, призванные воспрепятствовать росту волос, - кровь летучих мышей или лягушек, сок цикуты или золу, предварительно вымоченную в уксусе. Для обретения густой шевелюры собственно на голове Бона натирала Клариссу порошком, включавшим истолчённые крылышки пчел и шпанской мухи, орехи и пепел от сожжённых ежовых иголок.
   Иногда Кларисса не выдерживала всех этих мучений, призванных сделать её красивой, - она начинала плакать и молить о пощаде. Тогда изобретательная Бона читала ей описание красавицы из историй о славном короле Артуре и рыцарях Круглого стола: "Черты лица девушки были правильны и прекрасны, а волосы были ещё более золотисты, чем оперение крыльев иволги. Лоб её был высок, чист и бел, брови же - черны и изогнуты дугой и превосходнейшим образом очерчены; они были столь хороши, что можно было подумать, что какой-то великий мастер нарисовал их от руки. В глазах её светились столь глубокий ум и проницательность, что, вероятно, стрела её взгляда могла бы пронзить не только толщу золотых монет достоинством в пять экю, но и сердце того, кто вздумал бы закрыть от сего оружия свою грудь столь невиданным щитом и таким образом одержать над ним победу.
   Уверяю вас, взора столь проницательного стоит опасаться и лучше избегать, ибо никто не смог бы устоять против него, никто не смог бы не воспылать к его обладательнице пылкой любовью!..
   Ланиты юной красавицы были свежее и розовее, чем лепестки дикой розы. Следует добавить, что если она отличалась хорошеньким личиком, приятным для взоров всех людей, то и станом она обладала стройным и гибким. У сей девицы были прекрасные покатые плечи, красивые и тонкие руки, которые никогда не оставались безвольно лежать на коленях или покорно висеть вдоль тела, когда представлялась возможность подать их для поцелуя".
   Истории о благородных рыцарях и прекрасных дамах имели чудесное действие на Клариссу: она переставала плакать и покорно сносила от своей служанки всё то, чему она подвергала её.
   Однако единственным, что приносило Клариссе подлинное удовольствие, было купание в ванне, - от купания она никогда не отказывалась и готова была купаться хоть по три раза в день. В доме её отца была сделана особая встроенная ванна размером двенадцать локтей на семь. Она была выложена гладким шлифованным камнем, а заливалась тёплой водой из котла, установленного в соседней комнате; вода лилась в ванну из отверстий в форме львиных и медвежьих голов. На стене над ванной располагались мраморные полки для душистых растираний, мягких губок и прочих ванных принадлежностей; Кларисса была охоча для всяческих изобретений по части купания.

***

   Сидя в ванне и позволяя растирать свои плечи, шею и руки ароматическими маслами, Кларисса слушала очередные наставления Боны.
   - Моя госпожа, - говорила она, - вы должны знать, что как бы ни сильна была к вам привязанность вашего будущего супруга, подкреплённая вашим умением доставить ему удовольствие, но основная ваша цель - это рождение сына для него, наследника состояния. О, я не сомневаюсь, что вы способны родить ребёнка! Вы, моя госпожа, можете родить много детей, - уж я-то знаю, поверьте мне! Но не подведёт ли вас муж, - это вопрос. Бывает так, что мужчина, с виду здоровый и молодой, не способен к продолжению рода, - то ли из-за проклятья, то ли от сглазу, то ли от других причин. Что же делать, если ваш муж не способен зачать ребёнка? - Бона остановилась и со значением посмотрела на Клариссу.
   - Что тогда делать? - переспросила она.
   - Есть способ, разрешённый законом, - озираясь по сторонам, хотя в ванной комнате никого кроме них не было, шепнула Бона. - Если супруг не способен зачать ребенка, в дело вступает "брачный помощник". Закон гласит, что ваш незадачливый супруг должен созвать своих родственников и попросить их найти того, кто зачнёт ребенка. А вы будете обязаны воспользоваться заменой, противно вам это или нет, - вы должны лечь и позволить совершить над собой то, что необходимо для исполнения вашего долга. После того, как всё свершится, ваш муж подаст вам жареную курицу, схожую со свадебной, которой лакомятся новобрачные на супружеском ложе. Это блюдо обязательно должен подать ваш муж, подтвердив, что зачатие выполнено с его согласия, и детей, зачатых таким образом, он готов считать своими.
   - Зачем ты мне это рассказываешь? - густо покраснев, спросила Кларисса.
   - Мало ли, - может быть, пригодится, - загадочно сказала Бона.
   Кларисса пристально посмотрела на неё:
   - Ты что-то не договариваешь.
   - Нет, это я просто так, - ответила Бона с нарочитой беспечностью.
   - Бона, скажи мне, в чём дело? Ты для меня не только служанка, ты моя подруга. Мы столько лет вместе, - неужели ты станешь меня обманывать? Бона, милая, расскажи мне, что ты знаешь? - Кларисса крепко сжала её руку.
   - Ладно, - сказала Бона. - Я не хотела говорить раньше срока, но вы всё равно узнаете. Ваша матушка нашла вам жениха. Это Гвидо, сын старика Квинтавалле. Он очень богат, отец отписал ему половину всего имущества. Ваша матушка уже сговорилась о помолвке, а мне велено подготовить вас к смотринам.
   - К смотринам? - растерялась неприятно поражённая Кларисса. - Когда будут смотрины?
   - Сегодня, - объявила Бона. - Ваша матушка желает сделать дело поскорее.
   - Но так нельзя! - воскликнула Кларисса. - Я совсем не знаю Гвидо Квинтавалле! Я не хочу за него замуж. Я люблю... - она испугалась, что сказала лишнее, и с испугом взглянула на Бону.
   - Отчего бы вам не пойти за Гвидо Квинтавалле? - проговорила не заметившая её смущения служанка. - Он молод, знатен и по-настоящему богат. Да, красавчиком его не назовёшь, и силой он обижен, - хиловат, по правде сказать, - но зато он будет вам верным мужем. Дай бог, чтобы его хватило на вас, куда ему смотреть на других женщин! - хихикнула Бона, но тут же спохватилась: - Кому нужны силачи и красавцы? Одни лишь глупенькие девочки грезят о них, а спросите любую опытную в брачных делах женщину, и она вам подтвердит, что лучше всего выходить замуж за мужчину невзрачного, не пользующегося женским вниманием. Нет, Гвидо Квинтавалле - очень хороший жених! Ну, а если вам будет чего-то не хватать в браке с ним, вспомните то, о чём я вам говорила, - а можно найти и другие способы, - многозначительно произнесла Бона.
   - Перестань! Это всё не для меня, - оборвала её Кларисса. - И вообще, у меня есть свои... - она опять запнулась. - Ну, в общем, я хочу по-своему устроить мою жизнь.
   - А ваша матушка? О ней вы подумали? - поджав губы, спросила Бона.
   - Бог меня простит, и она тоже, - сказала Кларисса.
   - Ну, не знаю, - сами с ней толкуйте, - не скрывая раздражения, проговорила Бона. - Мне велено подготовить вас к смотринам и я это исполню. Так что, заканчивайте купание и будем одеваться!
   - Но я не хочу...
   - Толкуйте со своей матушкой, - повторила служанка. - Давайте вылезать из ванны...
   Парадное платье, которое заказала для своей старшей дочери мадонна Ортолана, и которое сейчас в первый раз надевала с помощью служанки Кларисса, было сшито по восточному образцу. Такие платья стали модными во Франции после первых Крестовых походов; позже эта мода дошла до Северной Италии, а ещё позже - до Ассизи. Таким образом, когда в Париже подобные платья уже не носили, а в Риме их можно было увидеть лишь изредка, в Ассизи они были признаком роскоши и хорошего вкуса.
   Платье Клариссы было пошито из крепа и газа индийской работы; расширенные, спускающиеся ниже пальцев рукава были из муслина, а шею и грудь закрывал китайский платок из расшитого золотом шёлка. Платье было сильно обужено по образцу восточных одежд и к нему пришлось пришить воздушные петли для того чтобы застегнуть его на пуговицы спереди.
   Непременным дополнением к такому платью был золотой пояс, но поскольку мадонне Ортолане надо было выдать замуж не одну дочь, а четырёх, то золотой пояс для Клариссы она заменила на серебряный позолочённый. Пояс стягивал длинную тунику, которая имела разрезы на груди и ниже пояса, на ногах; туника была надета на платье, а украшена по краям разрезов вышивкой и такими же, как пояс, позолоченными серебряными накладками. Поверх туники Бона надела Клариссе тонкий шерстяной плащ, подбитый мехом и разноцветной тканью, обшитый каймой и жемчугом (впрочем, дешёвым, - речным, а не морским). На плаще был вышит герб ди Оффредуццо, честно заслуженный дедом Клариссы, а от него перешедший к её отцу.
   В последнюю очередь на голову Клариссы, - так, чтобы оставить открытым большой лоб с удалёнными с его верхушки волосами, - Бона водрузила высокий колпак с прозрачным покрывалом. Колпак держался на каркасе, задрапированным парчой и шёлком столь искусно, что казался лёгким и невесомым.
   Отступив, Бона с удовлетворением оглядела Клариссу:
   - Ох, какая вы красивая, госпожа! Гвидо Квинтавалле как увидит вас, так умом тронется! Вот повезло ему, счастливчику, - иметь такую жену.
   - Я не пойду замуж за Гвидо Квинтавалле, - твёрдо сказала Кларисса. - Ваши с матушкой усилия напрасны.
   - Посмотрим, - усмехнулась Бона. - Я тоже не хотела выходить замуж в первый раз: вот ещё, - подчиняться мужу! Да зачем он мне нужен, думала я, - ведь за мной тогда много парней ухлёстывало! А ничего, - вышла и не пожалела... А уж во второй раз пошла с превеликой охотою: в супружеской жизни есть очень приятные вещи.
   - Перестань, - оборвала её Кларисса. - Я уже говорила тебе - не рассказывай мне гадости.
   - Почему же гадости? Ну, ладно, не буду, - пожала плечами Бона. - Но подумайте: семья, муж, дети, - разве не этого хочет каждая девушка? И пусть меня покарает Бог, пусть от меня отвернётся Пресвятая Дева Мария, если Гвидо Квинтавалле плохой жених для вас! Подумайте: разве мы с вашей матушкой зла вам желаем, разве мы отдадим вас замуж за плохого человека? Вы же сами называли меня своей подругой, я столько лет при вас нахожусь, - да разве я хочу, чтобы вы были несчастной? - служанка всхлипнула.
   - Нет, я так не думаю, - покачала головой Кларисса, поглаживая Бону по плечу. - Я не думаю, что вы хотите зла для меня: просто вы не знаете, чего хочу я.
   - Но чего же вы хотите? - Бона укоризненно покачала головой. - Всё у вас какие-то загадки.
   - Скоро ты узнаешь, чего я хочу, - неопределенно сказала Кларисса. - Ладно, пойдём в гостиную, - слышишь, матушка уже зовёт нас. Я покажусь Гвидо, если такова её воля, но замуж за него не пойду.
   - Ах, госпожа, лучше бы вы не упрямились; только понапрасну себя измучаете, - возразила служанка, беря её руку.

***

   Гвидо Квинтавалле с нетерпением ждал выхода Клариссы. Он тщательно подготовился к встрече с ней, и первое, чем он стремился поразить девушку, было его платье. В начале года Гвидо побывал в Париже; отец устроил ему эту поездку под видом паломничества к мощам святой Женевьевы. Прибыв в город в разгар рождественских праздников, Гвидо сразу же сошёлся с развесёлой компанией студентов из богословской школы. Он так бурно проводил с ними время, что забыл поклониться святой Женевьеве в день её почитания, но зато перенял многие студенческие обычаи.
   Студенческая жизнь настолько понравилась Гвидо, что он и сам захотел поступить в богословскую школу. Отец с радостью дал ему своё благословение в надежде, что из сына выйдет хоть что-нибудь путное. Однако взявшись за книги и начав посещать лекции, Гвидо вскоре почувствовал непреодолимое отвращение к учёбе; не проучившись и двух месяцев, он устроил на прощание для своих товарищей-студентов буйную недельную попойку, после чего вернулся в Ассизи.
   Несмотря на короткий срок пребывания в богословской школе, Гвидо считал себя настоящим студентом: он ходил в сдвинутом на левое ухо берете с пышными перьями, носил короткую разноцветную куртку, подбитую льняным полотном на плечах и на груди, а вместо штанов надевал их некое подобие, состоящее из двух отдельных штанин, привязанных шёлковыми верёвками к широкому поясу. Между штанин была пропущена крапчатая полоска ярко-красного бархата; сзади она застёгивалась на поясе с помощью медных пуговиц, а спереди закреплялась булавками. Когда Гвидо Квинтавалле в первый раз вышел на улицу в этом наряде, ассизцы были поражены, но потом попривыкли, и у Гвидо даже появились последователи. Правда, люди, бывавшие в городах, где учились студенты, утверждали, что студенческая молодёжь так не одевается, но Гвидо лишь презрительно усмехался в ответ: уж кто-кто, а он-то знал, как живут настоящие студенты!
   Одеваясь для встречи с Клариссой, Гвидо дополнительно украсил свою одежду пёстрыми ленточками, которые он прикрепил, в том числе, на штанины. Этими ленточками, как своим особенным изобретением, Гвидо очень гордился: он считал, что в будущем они широко войдут в моду.
   ...Увидев Клариссу, Гвидо сорвал берет с головы, церемонно поклонился, а затем сделал три-четыре замысловатых прыжка, то приближаясь к Клариссе, то удаляясь от неё.
   - Как пышный цветок вянет без ярких лучей солнца, так я прозябал без вас, несравненная дама Кларисса! - произнёс он заранее приготовленное приветствие. - В моих мечтах вы были прекрасны, как утренняя заря, но в действительности вы ещё прекраснее.
   - Благодарю вас, синьор, за то, что вы посетили наш дом, - сухо поклонилась ему Кларисса.
   Её матушка, мадонна Ортолана, которая сидела тут же, на кресле, подхватила разговор:
   - Какой великолепный у вас наряд, синьор Гвидо! Сразу видно, что вы побывали в Париже и приобщились к высоким манерам. Вы так учтиво изъясняетесь, - в Ассизи нет столь изящного молодого человека, как вы.
   Гвидо громко расхохотался:
   - Где же взяться в Ассизи другому такому, как я? Ведь кроме меня, никто у нас не обучался в Париже. А уж я-то там многому научился!
   - Сколько же времени вы учились, синьор? - спросила Кларисса.
   - Сколько времени? - смешался Гвидо. - Ну, как бы вам это сказать...
   - Время не имеет значения для умного человека, - вмешалась мадонна Ортолана. - Иной может годами учиться и ничему не выучиться, а умный человек за самое короткое время выучится всему.
   - Вот, вот! - обрадовался Гвидо. - Вот я и выучился всему.
   - Это сразу видно, - заметила Кларисса.
   Мадонна Ортолана поджала губы и бросила на дочь колючий взгляд, но Гвидо был польщён словами Клариссы.
   - По вас видно, что вы умеете оценить истинный ум и благородные манеры. Не то что некоторые наши девушки, которым бы всё хихикать, да отпускать язвительные словечки, - сказал он ей. - Ах, дама Кларисса, вы выше всяческих похвал! Я принёс вам стихи, сейчас я их прочту, - он достал перевязанный тесьмой лист тонкого пергамента, развернул его и прочитал:
  
   Кто эту даму знал, все для того понятно:
   Ведь целый свет еще не знал милей
   Такой красавицы - приветливой и статной.
  
   - Браво! - захлопала в ладоши мадонна Ортолана. - Какая прелесть! Это вы сами сочинили?
   - Ну, как вам сказать, - скромно потупился Гвидо.
   - По-моему, я где-то читала эти стихи, - возразила Кларисса.
   - Ты что-то путаешь, - матушка бросила на неё ещё один колючий взгляд.
   - Нет, это возможно, - неожиданно согласился Гвидо. - Стихи, надо вам сказать, приходят в голову многим людям, а поскольку мы все пользуемся одними и теми же словами, то что удивительного, когда эти слова складываются похожим образом? Если бы во всём мире я один сочинял стихи, они были бы у меня ни на что не похожи, но из-за того, что сочинителей в мире существует много, стихи у всех получаются почти одинаковыми.
   - Какое превосходное рассуждение! - поразилась мадонна Ортолана. - Вот что значит учёный человек.
   Гвидо улыбнулся и вдруг подмигнул ей:
   - О, когда вы меня узнаете получше, вы поймёте, что ещё и не то могу!
   - Да, конечно, - смешалась мадонна Ортолана. - Однако мы хотели поговорить кое о чём, касающемся моей дочери... Кларисса, мессер Гвидо Квинтавалле просит твоей руки, - произнесла она тоном, не допускающим возражений. - Его отец согласен на этот брак, я - тоже. Насчёт приданого мы договорились, так что в воскресенье состоится помолвка, а после Рождества Пресвятой Девы Марии - свадьба. Вопрос решённый; вы с мессером Гвидо отличная пара, я рада, что твоя судьба так благополучно устроилась.
   - Да, матушка, - ответила Кларисса, не поднимая глаз.
   Мадонна Ортолана глянула на неё с подозрением, а Гвидо подпрыгнул от радости и воскликнул:
   - Мы будем славной парочкой: что за жених, что за невеста - словно выпечены из теста! Это экспромт... Я такую свадьбу закачу, что и через сто лет в Ассизи будут помнить о ней!..
   Наскоро переодевшись, Кларисса оставила Бону укладывать парадное платье в сундук, а сама побежала к своей сестре Агнессе. Младшие сёстры, Пененда и Беатриче, ушли с няней в церковь; Агнесса была одна и с нетерпением ждала Клариссу.
   - Ну, что? Как тебе Гвидо Квинтавалле? - спросила она, едва Кларисса вошла в комнату.
   - Так ты уже знаешь? - удивилась Кларисса.
   - Мне Бона рассказала, пока ты была у матушки с этим Гвидо. Быстро они тебя окрутили, - не успеешь оглянуться, как станешь синьорой Квинтавалле. А потом подойдёт и моя очередь, - но меня им не удастся окрутить: я скорее умру, чем выйду замуж, - возмущённо сказала Агнесса. - Если бы ты знала, как отвратительны мне мужчины, эти грубые, грязные, вечно жующие и пьющие скоты! Позволить, чтобы это животное взяло власть надо мною, приказывало мне, что делать; чтобы оно принуждало меня жить с ним, - да ещё рожать от него детей?! Ну уж, нет! Лучше я уйду в монастырь и посвящу себя Богу. Какая тихая, светлая, благостная жизнь в монастыре, а весь этот мерзкий, жестокий, мужской мир пусть останется за его стенами; внутри - рай, снаружи - ад!
   - Тише, не кричи, - сказала Кларисса. - Я знаю, что замужество не для тебя. Но я тоже не пойду замуж. Я не пойду замуж за Гвидо Квинтавалле...
   - Замуж за Гвидо Квинтавалле? - переспросила Агнесса. - А за кого ты хочешь выйти? А, я поняла!.. Но он же...
   - Да, не все мужчины таковы, какими ты их себе представляешь, - перебила её Кларисса. - Есть такие, любить которых - большое счастье. Ах, милая сестрица, знала бы ты, что такое настоящая любовь! - Кларисса слабо улыбнулась и прочла на память:
  
   Полна любви молодой,
   Радостна и молода я,
   И счастлив мой друг дорогой,
   Сердцу его дорога я --
   Я, никакая другая!
   Мне тоже не нужен другой,
   И мне этой страсти живой
   Хватит, покуда жива я.
  
   - "Сердцу его дорога", - повторила Агнесса. - Ты ему открылась?
   - Нет, - вздохнула Кларисса, - но теперь откроюсь. Медлить больше нельзя: матушка назначила на воскресенье мою помолвку с Гвидо.
   - Но ведь твой Франческо почти что монах. Про него разное говорят: кое-кто говорит, что он живёт, как святой отшельник, но большинство - что Франческо связался с бродягами и разбойниками.
   Кларисса невольно рассмеялась:
   - И ты этому веришь? Франческо - бродяга и разбойник? Франческо?.. Никогда!
   - Но верно, значит, что он святой отшельник, - как же тогда быть с твоей любовью? - спросила Агнесса.
   - Вот это я и хочу выяснить, - сказала Кларисса. - Прямо сейчас, не откладывая... Я иду к нему, он живёт у Кривой речки. Ты пойдёшь со мной?
   - Пойду, я не отпущу тебя одну в горы, - решительно ответила Агнесса. - Но если он откажет тебе, что ты будешь делать? До воскресенья осталось всего три дня.
   - Я не вернусь домой. Или я стану женой Франческо Бернардоне, или... - Кларисса запнулась.
   - Или?.. - Агнесса внимательно посмотрела на неё.
   - Там видно будет, - ответила Кларисса. - Пойдём же скорее, пока здесь никого нет.
   - Сейчас идём, я только возьму с собой что-нибудь из одежды, - Агнесса задумалась, а потом решительно сказала: - Нет, я ничего не буду брать. Я тоже не вернусь больше домой, - так уйдём же, как есть, в этих простых платьях и с пустыми руками.

***

   Крестьяне, у которых работали Франческо и его товарищи, относились к ним по-разному. Франческо они жалели, считая его безобидным юродивым, человеком не от мира сего; слушая его речи о Боге и божьих заповедях, они вздыхали и говорили: "Да, это так. Воистину так. Оно, конечно, правильно". Женщины при этом тайком шептались: "А он ничего... Мог бы хорошую девушку взять за себя. Такой молоденький, бедняжка, и вот вам... Ох, грехи наши тяжкие!".
   Филиппо крестьяне почему-то побаивались - возможно, из-за его постоянно сурового вида и привычки изъясняться резко и коротко, по-военному. Но к нему же они шли за советом, стараясь запомнить слово в слово, что он говорил, и переспрашивая, если чего-нибудь не понимали.
   Паоло крестьяне невзлюбили. Они настороженно воспринимали всё, что от него исходило, - дельные, подкреплённые знанием законов советы Паоло по житейским вопросам и по тяжбам, которые были у крестьян, они выслушивали так, будто искали здесь какой-то подвох. За глаза они называли Паоло "грамотеем" и "законником", что имело для них особое значение, не очень хорошее, близкое к таким понятиям, как "хитрость" и "мошенничество".
   Зато к Сабатино крестьяне относились запросто, по-свойски. Они подтрунивали над ним, отпускали шуточки насчёт его полноты и явного интереса к женщинам, но больше всего их веселила страсть Сабатино к вкусной и обильной еде. Как он ни старался избавиться от чревоугодия, у него ничего не получалось: стоило Сабатино увидеть тушёную свиную ножку или варёную телячью грудку, или жареную баранью лопатку, или запечённый куриный окорочёк, или копчёную гусиную шейку, - он терял голову и мгновенно забывал о воздержании и посте.
   Тайком от Франческо крестьяне соблазняли Сабатино, чтобы вволю посмеяться над толстяком.
   - Эй, монашек, смотри, что мы принесли, - шептали ему, показывая завёрнутую в холстину телятину в можжевельнике.
   Сабатино сглатывал слюну, сердито отворачивался и продолжал собирать виноград.
   - У-у-у, как пахнет! - сладостно говорили соблазнители. - А вкус какой: свежая нежнейшая телятина, только что приготовленная, еще тёплая, - а к ней хлебушек прямо из печки, и сыр, на котором тает слеза, и молодое винцо. Неужели не попробуешь? Не бойся, никто не увидит, твои друзья пошли за пустыми корзинами. Ну, съешь хоть кусочек, ну, выпей хоть глоточек! Выпей за наше здоровье, не обижай нас, - тут и греха-то никакого нет, ведь мы тебя наняли на работу, и, стало быть, мы твои хозяева. А хозяева обязаны кормить и поить своих работников, - так исстари заведено, так повелел Господь; не станешь же ты нарушать то, что установлено Богом?
   - Да, правда, - начинал сдаваться Сабатино. - Франческо рассказывал нам притчу о работниках на винограднике. Помнится, хозяин с ними хорошо расплатился, даже с теми, кто пришёл последними. Вот, не помню только, дал он им покушать или нет?
   - Само собой, дал, - убеждённо говорили крестьяне. - И покушать, и выпить. Хороший хозяин не оставит работника голодным, - кому нужен голодный работник, он и трудиться-то не сможет.
   - Получается, что я просто обязан съесть эту телятину, хлеб и сыр, и запить кувшином доброго винца, - почёсывая голову, заключал Сабатино. - В былые времена, когда я сам был хозяином, работавшие на меня люди не знали недостатка в еде и питье: как-то раз я поставил грузчикам, перетаскавшим мои товары на корабль, целых две бочки отличного вина!
   - Вот, видишь, - говорили крестьяне, - ты был правильный хозяин. И мы тоже правильные хозяева, - так неужто ты откажешься от нашего подношения? Ах, какая телятина, ах, какой сыр, ах, какой хлебушек, - а винцо какое в этом году!
   - Давайте сюда! - поспешно отвечал Сабатино, забирая всё, что ему принесли. - Ух, как вкусно! - мычал он через мгновение, жадно пережёвывая мясо. - Ах, какое наслаждение!
   - Ешь, ешь, монашек, - покатывались со смеху крестьяне. - Ей-богу, ты настоящий монах! Видели, знаем...
   Не замечавший подвоха Сабатино наслаждался едой и вином, вздыхая, чмокая губами и закатывая глаза к небу...
   Едва он заканчивал свою трапезу, крестьяне продолжали комедию.
   - Смотри, толстячок, - толкали его в бок, - смотри, какая милашка идёт, - вон она, несёт на голове корзину с виноградом! Какие бёдра, какие ноги, какая грудь! Из-под платка выбиваются кудряшки, а глаза, как две маслины, - и как блестят! А губы пухленькие, сладенькие, - вот бы впиться в них поцелуем... Это Анита, её не повезло с мужем, - бедняга и месяца не протянул с нею, такими жаркими были её ласки, - но зато она теперь может сама выбрать себе дружка. Хотел бы ты провести с ней часок? Это легко можно устроить.
   - Тьфу на вас! - плевался Сабатино. - Господи превеликий, святые угодники, спасите и сохраните меня от греха. Изыдите, бесы, замолкни, сатана!
   - Чего ты ломаешься? Такой здоровый крепкий мужик, как ты, должен желать женщину, - продолжали подталкивать его крестьяне. - Поди, в прошлой жизни много их у тебя было?
   - Что было, то было, - соглашался Сабатино. - Я умел найти подход к дочерям Евы; от того и не женился, что не мог остановиться на одной женщине. Но с этим покончено, больше я не грешу.
   - Брось, - говорили крестьяне, - знаем мы вас, монахов... Ты хочешь быть святее всех? Это, брат, гордыня, - наш сельский священник тебе растолкует, коли своим умом дойти не можешь. Свят не тот, кто не грешит, а тот, кто согрешив, покается.
   - Верно, - кивал Сабатино, - Франческо тоже так учит.
   - Ну, так чего же ты ждёшь? - удивлялись крестьяне. - Иди к Аните, поговори с ней, полюбезничай, и она тебе не откажет. А хочешь, мы замолвим перед ней за тебя словечко? Уж она тебя пожалеет, бедолагу.
   Сабатино начинал кряхтеть и мяться:
   - Франческо должен скоро вернуться...
   - Успеешь, если по-быстрому, - говорили крестьяне. - Иди, что ли? Чего сидишь, как пень.
   И Сабатино опять сдавался, и шёл к Аните. Она привечала его, а крестьяне стояли возле сарая, где закрылись Сабатино с Анитой, прислушивались, отпускали солёные шутки и смеялись в кулак:
   - Ай да, толстячок, ай да, монашек!..
   В конце концов, Франческо узнал о проделках Сабатино. Вечером у костра, в окружении своих друзей Франческо завёл разговор о грехах, коими дьявол искушает душу человека.
   - Братья, есть восемь грехов, которые касаются наших чувств и которых мы должны опасаться более всего, - сказал Франческо. - Грехи эти: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Первый из них, чревоугодие, есть корень зла, ибо оно вызывает рост остальных грехов. Кто постится, кто презрел страсть к еде, то поборет и другие страсти; кто поддался чревоугодию, тот беззащитен перед другими страстями. От этого в Писании сказано: "Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством". А что такое чревоугодие? Оно бывает двух видов: чревобесие и гортанобесие. Чревобесие - это обжорство; гортанобесие - лакомство, услаждение гортани.
   - Слышишь? - Филиппо хлопнул Сабатино по спине. - Бесы проникли в твоё чрево и в твою гортань.
   - Господи, господи, господи, - вздыхал и крестился Сабатино.
   - Да, бесы проникают в нас, когда мы поддаёмся чревоугодию, - продолжал Франческо. - А между тем, постом и воздержанием мы можем их изгнать, чтобы спастись от более тяжких грехов. Недаром за чревоугодием следует блуд, - тот, кто предаётся чревоугодию, и в особенности любит мясную пищу и вино, растит в себе похоть и готовит себя для блуда. Блуд так силён, что найдёт себе выход, - не счесть, сколько у него форм. Блуд - это самая дьявольская из всех наших страстей, ибо он преисполнен такого соблазна, что Адам с Евой предпочли ему райское блаженство. Дьявол знал, чем увлечь людей, на что они способны променять самого Бога. Но блуд и есть дьявол, потому что за его прелестью скрывается обман, - не верьте обещаниям дьявола, он обманет вас. Далее, - тот, кто постится и подавляет блуд, тот смиренен и кроток, но кто поддался чревоугодию и блуду, тот гневен, тщеславен и горд, однако всё это сменяется печалью и унынием, потому что душа опустошается страстями, и в ней, как в выжженной пустыне, становится мрачно и страшно. Вот что несёт нам чревоугодие, вот что несёт нам блуд.
   - Господи, господи, - крестился Сабатино.
   - Ты попал прямо в лапы к дьяволу, брат, - зловеще произнёс Филиппо, обращаясь к Сабатино.
   - Господи! - вскричал он, падая на колени.
   - Ты прав, Франческо, - сказал Паоло. - Но ответь мне, зачем Господь разделил людей на мужчин и женщин? И зачем он создал их такими, что мужчине нужна женщина, а женщине - мужчина? А не будь этого, род человеческий угас бы. Кроме того, ответь мне, Франческо, что такое любовь? Нет, не божественная, но земная? Может ли быть любовь без вожделения, но вожделение - это разве не блуд?
   Франческо долго смотрел на огонь, прежде чем ответить.
   - Что тебе сказать, брат? - наконец, сказал он. - Милосердный Бог создал Еву для Адама, чтобы тому не было одиноко, - значит, даже в раю мужчине было плохо без женщины. Мне не ведом замысел Божий, но, может быть, люди были разделены на мужчин и женщин, чтобы вместе пройти длинный путь познания и, в конце концов, отринуть низменные страсти во имя высшей духовной жизни. Тогда духовная любовь заменит плотскую, ибо что может быть выше духовной любви? Любовь есть Бог, сказано в Писании, - достигнув высшей духовной любви, люди достигнут Бога, вернутся к своему отцу, подобно блудному сыну, прошедшему через тяжёлые испытания и познавшему, что нет ничего лучше отчего дома. Земная любовь - это веха на пути к Богу; духовная - долгожданный и радостный конец пути.
   - А наш Сабатино сбился с дороги и упал в яму, - строго проговорил Филиппо. - Весь в грязи, как свинья.
   - Господи, - заплакал Сабатино.
   - Не будем осуждать его, - возразил Франческо. - Он изрядно рассмешил Господа своими проделками, - разве это не смешно: отринуть высокое ради низменного? Будем считать, что это просто шутовская выходка. Но помни, Сабатино, всякая шутка хороша в меру, - если ты и дальше будешь продолжать в том же роде, то Господь прогневается на тебя.
   - Клянусь, я больше не стану грешить! Верьте мне, братья! - воскликнул Сабатино, размазывая слёзы по щекам.
   - Не клянись, это тоже грех, - сказал Франческо. - Помолимся вместе, братья, - он встал на колени рядом с Сабатино.
   Паоло и Филиппо последовали его примеру.

***

   На следующий день Франческо не пошёл со своими товарищами в деревню, на виноградник. Он направился к церкви святого Дамиана, которую своими силами начал восстанавливать ещё до окончательного отказа от прежней жизни. Кое-что уже удалось сделать, но до окончания ремонта было далеко, а Франческо хотел успеть до наступления зимы, - зимой строительство вести трудно.
   Он ходил по церкви, прикидывая, за что теперь браться, а что можно оставить на потом, и сколько денег на это понадобится. Он подсчитал, что остатка средств, полученных от отца за продажу Сарацина, хватит для основных работ.
   Занятый своими мыслями Франческо не сразу услышал женские голоса у входа в церковь:
   - Ну, и куда мы пришли? Я говорила тебе, надо было идти по левой тропинке, а ты пошла по правой. Надо возвращаться, а дома нас наверняка уже хватились: начнут разыскивать, схватят и приведут назад. Нет, ты как хочешь, а я домой не вернусь!
   - Не отчаивайся. Мы найдём Франческо, я чувствую, что сегодня увижу его...
   - Не меня ли вы ищете? - весело, чтобы не испугать девушек, спросил Франческо.
   - Ой, тут кто-то есть! - вскричали они. - Кто здесь?
   Франческо вышел из церкви.
   - Пресвятая Дева, да это Франческо, - с изумлением произнесла младшая из девушек, в которой он узнал Агнессу ди Оффредуццо. - Мы пришли туда, куда надо.
   - Так и должно было случиться, - сказала её старшая сестра Кларисса.
   - Может быть, вы объясните мне, что должно было случиться, и почему вы пришли, куда надо? - улыбнулся Франческо. - Не смущайтесь, ведь мы знаем друг друга с детства. Помните, как я возил вас на спине, когда вы были совсем маленькими?
   - Кларисса, объясни. Ну же, чего ты ждёшь? Другой возможности у тебя не будет, - сказала Агнесса. - Я отойду в сторону, чтобы не мешать вашему разговору.
   Франческо с той же доброй улыбкой смотрел на Клариссу.
   - Я расскажу, - преодолевая застенчивость, проговорила она, - только, пожалуйста, не перебивай меня и не задавай вопросов.
   - Ладно, я помолчу, - кивнул Франческо. - Не бойся, - чтобы это ни было, ты не услышишь от меня ни слова осуждения.
   - Меня хотят выдать замуж за нелюбимого человека. Жених не нравится мне, он мне противен. Это Гвидо Квинтавалле - дурак, зазнайка и болтун, - начала Кларисса.
   Франческо хотел было что-то сказать, но вовремя спохватился и промолчал.
   Кларисса по-своему поняла его:
   - О, да, многие девушки выходят замуж не по любви: они идут под венец, потому что так надо, потому что девушка должна выйти замуж, стать женой и матерью, потому что девушка, не вышедшая замуж, подобна засохшей смоковнице, как говорит священник в церкви. У меня есть подруги, которые вышли замуж не по любви, но живут со своими мужьями не хуже других; есть и такие, которые полюбили своих мужей уже после свадьбы.
   Мне семнадцать лет, ещё два-три года, и я выйду из возраста невест, женихи перестанут обращать на меня внимание, - поэтому матушка торопится с моим замужеством; она не спрашивает моего согласия, которое и не требуется по закону и обычаям. Если я стану сопротивляться, матушка всё равно заставит меня пойти за жениха, которого она выбрала, - ты знаешь, у родителей есть много способов заставить девушку исполнить их волю.
   - Я знаю. Одну девушку, принуждая её выйти замуж, так высекли, что отбили ей почки, - сказал Франческо и, спохватившись, зажал себе рот. - Прости меня, я нарушил данный тебе обет молчания.
   - Моя матушка вряд ли стала бы меня сечь, - продолжала Кларисса, сделав ему знак, что не сердится. - Она считает, что розги слишком жестокое наказание для девочек, и никогда не била сама и не позволяла бить отцу ни меня, ни сестёр. Однако розги не единственное средство, чтобы настоять на своём... Впрочем, я пошла бы замуж безо всякого принуждения даже за этого Гвидо, - пошла и была бы ему верной хорошей супругой. Если бы Богу было угодно, чтобы я стала женой и матерью, я беспрекословно несла бы свой крест до конца жизни. Однако Бог не хочет этого... Бог не хочет, чтобы я вышла замуж за Гвидо Квинтавалле, - Кларисса запнулась, её лицо покрылось краской, - потому что я люблю другого человека, - отчаянно продолжала она. - Я люблю его так сильно, что мне ничего не страшно; я ушла из дома, я не вернусь к матери. Я готова всё сделать для человека, которого люблю, - что бы он ни сказал, я сделаю! - Кларисса замолчала и закрыла лицо руками.
   Франческо подождал немного.
   - Ты закончила? - спросил он затем.
   Кларисса кивнула, не показывая лица.
   - Мне тяжело быть советчиком в таком деле, - как можно мягче произнёс Франческо. - Я сам ещё молод, - разве я похож на умудрённого опытом старика? - он слегка улыбнулся. - Не обижайся, я смеюсь не над тобой. Просто вчера мы с братьями тоже говорили о любви, - говорили, какое сильное это чувство, и для чего Господь дал любовь человеку.
   Тебе же я могу ответить следующее: если ты уверена в своей любви, если ты любишь по-настоящему, если твоя любовь сильнее всех остальных привязанностей, сильнее всего, что у тебя есть в жизни, - то это действительно дар Господа. Прими этот дар, не дай осквернить его, втоптать в землю, - сражайся и добейся победы, невзирая на все препятствия. В сражении за любовь женщина сильнее мужчины, потому что мужчина не может любить так, как любит женщина... Я не спрашиваю, кто твой избранник, - я уверен, что он достойный человек, ибо ты не полюбила бы недостойного. Доверься ему, иди к нему: если вы будете вместе, никто вас не разлучит.
   - Я уже пришла, - сказала Кларисса, опустив руки от лица. - Вот я стою перед тобою, - распорядись моей жизнью.
   - Пришла ко мне? Значит, я тот, кого ты... - не договорил потрясённый Франческо. - Бедная Кларисса! - воскликнул он затем. - Будь я предназначен для обычной земной жизни, я не мог бы желать лучшей жены, чем ты! Но я отрёкся от мира, я служу Господу и принадлежу одному ему. Что же нам делать?.. Я не знаю...
   Они долго молчали.
   - Это из-за неё? - печально спросила Кларисса, смахивая слезинки с глаз
   - Из-за кого? - не понял Франческо.
   - Из-за твоей Лии. Ты любил её? - вздохнула Кларисса.
   - Тогда мне казалось, что любил. Но я отрёкся от мира не из-за неё, - возможно, это было одной из причин, но не главной, - задумчиво произнёс Франческо.
   - Я не вернусь домой, - голос Клариссы зазвенел. - Если ты служишь Богу, то и я буду служить ему. Как Мария Магдалина пошла за Иисусом, так я пойду за тобою.
   - Я не Господь, а ты не блудница, - возразил Франческо.
   - Она любила Иисуса и пошла за ним; она была с ним даже на Голгофе, когда все ученики отреклись от него, - упрямо продолжала Кларисса. - Она ничего не боялась, потому что по-настоящему любила Иисуса.
   - Ты говоришь о Господе как о зёмном человеке, - с лёгкой укоризной сказал Франческо.
   - Магдалина стала отшельницей, и я стану, - решительно произнесла Кларисса. - Агнесса! Агнесса! - позвала она.
   - Вы поговорили? - спросила Агнесса, подойдя к ним.
   - Да, - ответила Кларисса. - Мы с Франческо не можем быть вместе, потому что он принадлежит Богу. Ты хотела постричься в монахини? Я постригусь с тобою.
   - Подумай хорошенько. Ты не торопишься? - забеспокоился Франческо. - Моё решение было осознанным, я долго шёл к нему.
   - Ты полагаешь, что если мы принадлежим к женскому полу, то не способны принять осознанное решение? - язвительно спросила Агнесса. - По-твоему, только мужчины могут полностью отдать себя Богу?
   - Нет, я так не думаю, - виновато ответил Франческо. - Я лишь хотел...
   - Скажи, лучше, в какой монастырь нам пойти? - перебила его Агнесса. - Ты, наверное, знаешь все монастыри в округе.
   Франческо в задумчивости потёр лоб.
   - Идите в Бастию, в монастырь святого Павла, - сказал он. - Бенедиктинские монахини содержат больницу, им не хватает сестёр милосердия для ухода за страждущими. Кроме того, бенедиктинские монастыри поддерживают начинания Клюнийского аббатства, - они заботятся о духовном совершенстве ушедших от мира и отвергают вмешательство светской власти в монастырские дела. Если вы успеете принять постриг в монастыре святого Павла, никто не сможет заставить вас вернуться домой.
   - Ты плохо знаешь нашу матушку, - сухо рассмеялась Агнесса.
   - Да? - Франческо недоверчиво посмотрел на неё. - Хорошо, я придумаю что-нибудь, обещаю.
   - Пошли, сестра, - Агнесса тронула Клариссу за локоть. - Надо торопиться, пока нас не нашли. Мы бывали в Бастии, мы найдём дорогу.
   - Прощай, Франческо, - сказала Кларисса и не смогла сдержать слёзы.
   - Но мы ещё увидимся, - ласково возразил он.
   - Как брат и сестра, - ответила она, отвернувшись от него, взяла под руку Агнессу и зашагала с ней по дороге.

***

   - ...Отец Фредерико, - обращаясь к священнику, говорил Франческо, - но вы же понимаете, что это недопустимо. Две лучшие ассизские девушки, Кларисса и Агнесса решили посвятить себя Богу, - и что же? Когда мадонна Ортолана, их матушка, узнала, что они удалились в монастырь, она настолько разгневалась, что снарядила специальный отряд, который должен был вернуть её дочерей домой. Мадонна Ортолана не может понять, что в жизни девушки возможен другой идеал, кроме плетения кружев, ухаживания за цветами, любви и семьи, - с улыбкой пояснил Франческо. - Отряд, снаряжённый мадонной Ортоланой и возглавляемый её братом Мональдо, ворвался в монастырь святого Павла, - продолжал он. - Они даже не побоялись взломать дверь монастырской часовни, где спряталась от них Кларисса. Девушку спасло то, что она успела принять постриг: когда её схватили, покрывало спало с её головы, обнажив следы пострига. Преследователи были вынуждены отступить, не решившись увести монахиню.
   Однако Агнесса только готовилась к священному обряду, поэтому Мональдо схватил её, связал и выволок из обители; он тащил девушку, словно мешок, у себя на спине. О том, что случилось дальше, мне рассказала сама Агнесса: когда Мональдо потащил её, она так вцепилась ему в шею, что он взвыл и бросил девушку наземь. Охваченный диким гневом он замахнулся, чтобы ударить Агнессу, но его рука одеревенела. Тут похитители в ужасе бежали, оставив девушку лежать на земле.
   Бедная Агнесса сильно ушиблась и не могла подняться; прибежавшая Кларисса подняла её со словами: "Вот как начинается наше служение Богу! Я знала, что нам не простят уход из дома". "Сестра, я молилась за нас, - отвечала Агнесса, - и Бог исполнил мою молитву, - мы свободны. Пойдём: Господь ждёт тебя и меня".
   - Как трогательно, - сказал отец Фредерико, вытирая глаза рукавом рясы. - Воистину, неисповедимы пути Господние.
   - Воистину, - согласился Франческо. - Но что бедным девушкам делать дальше? Я пока отвёл их в монастырь святого Ангела - это здесь, неподалёку.
   - Я знаю, что ты мне объясняешь, - обиделся отец Фредерико.
   - Однако кто поручится, что Мональдо не разыщет их там и вновь не попытается похитить? Во второй раз чудо может не произойти, - сказал Франческо.
   - Кто измерит чудеса Божии? - перебирая чётки, благочестиво произнёс отец Фредерико. - А ты что предлагаешь? - спросил он.
   - Как мне передали, Мональдо кричит на всех углах, что это я одурачил несчастных девушек. Он ругает меня последними словами и грозит всяческими карами, - сообщил Франческо.
   - О, будь с ним осторожнее, - протянул отец Фредерико. - Он убивает быка одним ударом кулака. А буйный какой, этот Мональдо, - как что не по нему, сразу лезет драться!
   - За себя я не волнуюсь: Господь мой защитник и охранитель, - махнул рукой Франческо. - Но судьба девушек меня сильно беспокоит, поэтому я придумал вот что. Мы с братьями вскоре надеемся закончить работу в церкви святого Дамиана; если эту церковь потом обнести оградой, то получится неплохое место для обители. А что если отдать её Клариссе и Агнессе? Я не сомневаюсь, что к ним захотят присоединиться и другие женщины, желающие посвятить себя Господу. Если Кларисса станет настоятельницей монастыря, никто не посмеет подступиться к ней или её сестре.
   - Отдать? Это не так просто, - с некоторым неудовольствием сказал отец Фредерико. - Это надо прежде с епископом обговорить, - да и он вряд ли разрешит без благословения святейшего папы... Знаешь, что, сын мой, - тебе надо побывать в Риме. А что, замечательная мысль, - оживился отец Фредерико, - тебя обязательно надо предстать перед папой. Ты со своими друзьями сейчас не пойми что - то ли вы монахи, то ли бродяги. Девушки эти также в непонятном положении - бежали из дома, нарушили материнскую волю, - а ты говоришь, церковь им отдать! Пусть его святейшество благословит вас и одобрит создание вашей общины, а также и женской обители, - вот тут-то мы всем рот заткнём, попробуй тогда Мональдо ругаться и размахивать кулаками! Иди в Рим, Франческо, иди, не медля! Вот тебе мой совет, - отец Фредерико, чрезвычайно довольный своими словами, откинулся на спинку кресла.
   - Спасибо, святой отец, - Франческо поклонился и поцеловал руку отцу Фредерико. - Медлить я не стану, - завтра же с утра отправлюсь.
   - Да сохранит тебя Господь, - отец Фредерико начертал над Франческо крест в воздухе. - А я буду молиться о тебе.
   ...Торопливо пробираясь через Ассизи, Франческо слышал, как один старик говорил своему внуку:
   - Вот пример для тебя! Это Франческо Бернардоне, - он тоже не слушался старших. Посмотри, какой он худой и бледный, - вот до чего доводит непослушание! И за одеждой своей надо следить, не рвать её, быть опрятным, а не то будешь ходить таким же оборванцем, как он.
   - Дедушка, я буду слушаться, - отвечал малыш, крепко держась за дедушкину руку и с испугом косясь на Франческо.
   - ...Ты опять пришёл в город? - раздался голос Пьетро.
   Франческо обернулся и увидел отца.
   - Я приходил к отцу Фредерико и уже ухожу, - сказал Франческо. - А как мама?
   - Что ей сделается? Она здорова, - буркнул Пьетро. - Она теперь своими бреднями пытается затуманить голову твоему брату, однако на него где сядешь, там и слезешь... А у тебя как дела?
   - Слава Богу. Мы с братьями заканчиваем ремонт церкви святого Дамиана.
   - Важное дело, - вставил Пьетро, и непонятно было, говорит он серьёзно или с издёвкой.
   - Но они закончат его без меня - я завтра отправляюсь в Рим, - сказал Франческо.
   - Зачем? - спросил Пьетро, насторожившись.
   - Иду к святейшему папе просить благословения, - коротко пояснил Франческо.
   - Ах, так! - Пьетро призадумался. - Что же, это неплохо, его решение будет окончательным. Если он благословит тебя, - так тому и быть. Кто знает, может быть, тебе предстоит возглавить какую-нибудь монашескую общину, а не то и орден, - Пьетро усмехнулся. - А если папа не даст своего благословения...
   - Он даст его, - возразил Франческо. - Он поймёт меня.
   - Посмотрим... - сказал Пьетро. - У тебя есть деньги на дорогу? Или всё потратил на святого Дамиана? - спросил он.
   - Это не важно, - ответил Франческо. - Я пойду от монастыря к монастырю, буду работать. Мне мало что нужно: кусок хлеба, глоток воды, да какая ни наесть крыша над головой. Я дойду до папы.
   - Не сомневаюсь, - сказал Пьетро и вздохнул. - Прощай, Франчо, Кое-чему я тебя научил, всё-таки.
   - Прощай, отец, - повинуясь внезапному порыву, Франческо обнял его. - Я помню твоё добро.
   - Ступай же! - Пьетро нахмурился и оттолкнул его. - Тебе нельзя задерживаться в городе.
   - Прощай, отец, - повторил Франческо и зашагал к городским воротам.
  
  

В Риме

   На протяжении многих веков Рим подвергался непрерывным завоеваниям и разорениям. Некогда величайший и красивейший на Земле город ныне представлял собой почти сплошную груду развалин, но даже эти развалины были величественны. Все эти строения, в языческие времена принадлежавшими императорам, консулам, сенаторам и префектам, блистали когда-то украшениями из золота, серебра и бронзы, из слоновой кости и драгоценных камней, - однако и сейчас, в руинах, они были великолепны и вызывали общее изумление, в особенности у пилигримов, которые при виде их приходили в неописуемый восторг.
   Со времён язычества в Риме сохранились и мраморные изваяния, - как пришельцы из иного мира, они продолжали стоять на своих местах, окруженные развалинами терм и храмов. Об этих изваяниях ходило множество легенд: говорили, что какой-то юноша, шутя, надел мраморной Венере кольцо на палец и она, как бы в знак состоявшегося обручения, удержала это кольцо в своей руке, - а ночью пришла к юноше в постель и задушила его в своих объятиях. В другой легенде говорилось о несметных сокровищах, зарытых на Марсовом поле, - их охраняла статуя, которая указывала пальцем на землю, а на голове имела надпись: "Стучись здесь (hic percute)". Один премудрый человек разгадал тайну статуи, откопал сокровища и неслыханно разбогател.
   Ещё одна легенда гласила, что Ромул, основатель Рима, поставил в своём дворце собственное золотое изображение с изречением: "Не упадёт, пока дева не родит", - и эта статуя низверглась, как только родился Спаситель. Ну и, конечно, все в Риме знали о статуях на Капитолии, которые накануне катастроф и больших несчастий страшно стонали и скрежетали зубами.
   На некоторых языческих руинах были построены христианские церкви, но они выглядели бледно по сравнению с храмами и дворцами, существовавшими в древнем Риме. Для того чтобы придать церквам особое значение, - а иначе было нельзя в городе, являющемся обиталищем понтифика, - в них привозили со всего света мощи святых и другие реликвии; кроме того, выставляли в церквах те реликвии, которые удавалось отыскать в самом Риме. Количество обретённых святынь всё возрастало и возрастало, - не удивительно, что в Риме появилось немалое число людей, которые зарабатывали на жизнь, показывая их паломникам.
   Как только Франческо вошёл в ворота Рима, к нему тут же привязался один из толпившихся здесь нищих:
   - Добрый человек, - сказал он, - я вижу, ты паломник. В Риме ты найдёшь великие святыни. У нас есть колыбель младенца Иисуса; стол, за которым сидели Христос и апостолы во время Тайной вечери; полотенце, которым Иисус отирал ноги своим ученикам. У нас есть лестница, по которой Христос восходил на суд к Пилату; нерукотворный образ Спасителя, отпечатавшийся на полотенце, поданном ему во время восхождения на Голгофу; терновый венец, надетый на его голову во время распятия; части Креста Господня и табличка с этого креста с надписью INRI, что означает, как тебе известно, "Иисус Назарянин, Царь Иудейский". У нас есть губка, на которой солдаты подносили уксус к губам распятого Иисуса; копьё, которым римский воин Лонгин пронзил его; полотно, которым была обернута голова уже мертвого Иисуса; земля с Гроба Господня. Кроме того, у нас есть мерило Иисуса - это навес на четырех ножках, позволяющий увидеть какого роста был Спаситель. Помимо этого, ты сможешь увидеть частицы мощей Иоанна Крестителя и Марии Магдалины, останки апостолов Андрея, Симона и Иуды, - не того Иуды, который предал Христа, а другого, называемого Фаддеем. Ты сможешь увидеть также останки Иоанна Златоуста, Григория Богослова и Григория Двоеслова, - и царицы Елены, матери императора Константина... А ещё я покажу тебе, коли ты захочешь, вериги, в которые был закован апостол Пётр за свои проповеди о Христе; столб, к которому были прикованы в темнице Пётр и Павел, и часть посоха Павла; я покажу тебе источник, чьей водой Пётр смог окрестить в христианство двух тюремных надзирателей и почти полусотню заключённых, а также камень, где отпечатался лик Петра; я покажу тебе части крестов, на которых были распяты Пётр и Андрей Первозванный. Я покажу тебе место казни апостола Павла, - после того, как его голова скатилась с плахи, она трижды ударилась о землю и в тех местах забили три источника, которые бьют и сейчас. Я покажу тебе мощи Павла и Петра...
   - Как? Разве мощи Петра найдены? - удивился Франческо. - Я слыхал, что папа Григорий Великий так надежно их спрятал в своё время, опасаясь набегов лангобардов, что эти мощи до сих пор найти не могут.
   - Найдены, - не моргнув глазом, ответил нищий. - Чудесно обретены; они лежали в гробнице, а на ней была надпись "Это Пётр". Я покажу тебе их и всё остальное, о чём сказал, а возьму с тебя за это всего десять медных монет. Дешевле никто не покажет тебе наши святыни, даже не надейся.
   - Я не пожалел бы для тебя и десяти золотых сольдо, добрый человек, но у меня нет ни гроша, - развёл руками Франческо.
   - А где ты оставил свою суму и свой посох? - не отставал нищий. - Есть такие хитрецы, что зашивают монеты в твёрдое дно сумы или выдалбливают в посохе отверстие и прячут туда свои денежки.
   - У меня нет ни сумы, ни посоха, - улыбнулся Франческо, - так что и спрятать в них я ничего не могу.
   - Да у тебя и сандалий нет, босиком ходишь - нищий взглянул на ноги Франческо. - А, я понял! - хлопнул он себя по лбу. - Ты пришёл в Рим попрошайничать. Ну, брат, это напрасно, - здесь и без тебя хватает попрошаек. Да будет тебе известно, что в Риме нельзя просить милостыню где угодно, а все места, где можно, поделены между ватагами нищих, которые не допускают чужих на свою территорию: я, например, принадлежу к ватаге Якопо, - мы промышляем на Аппиевой дороге и у Соляных ворот. У нас есть ещё местечко возле замка Святого Ангела, но за него приходится бороться с нищими из ватаги Карло. В прошлый раз они нам здорово наваляли, - он потёр бока и поморщился.
   - Вы дерётесь за то, чтобы просить именем Христа? - удивился Франческо.
   - А просто так тебе никто своего места не уступит, - запальчиво возразил нищий. - Знаешь, какие отчаянные ребята у Карло?.. Вот я тебе расскажу несколько историй. Как-то раз один из людей Карло попал под суд. "Ты говоришь, что человек, требующий твоего осуждения, имеет на тебя зуб? - спросил судья. - Да, ваша честь, - ответил этот нищий. - Когда я был слепым, он приноровился таскать медяки из моей тарелки, а когда я был хромым, он удрал вниз по улице с моей сумой. - Это всё? - Нет, ваша честь. Когда я был глухонемым, он взорвал у меня под ногами хлопушку".
   В другой раз человек, бросивший подаяние в тарелку слепого из ватаги Карло, заметил, как тот выгреб монеты и засунул их в карман. "Что вы кривляешься, изображая из себя слепого? - возмутился прохожий. - Ты такой же слепой, как я! - О синьор, я только заменяю настоящего слепого, того, что всегда сидит здесь. Он пошел домой обедать и попросил меня посидеть за него. А сам я не слепой. Я немой".
   А вот ещё история, - продолжал словоохотливый нищий. - Одна синьора даёт нищему из ватаги Карло пять медяков и говорит ему: "Ты мог бы и поблагодарить! - Вы что не видите, что я глухонемой? - отвечает он. - И вы хотите, чтобы за пять медяков произошло чудо?!". И еще история... - разошёлся нищий, но Франческо прервал его:
   - Достаточно, я понял. Я не собираюсь просить милостыню в Риме.
   - Чем же ты станешь кормиться? - спросил нищий, подозрительно глядя на Франческо.
   - Найду какую-нибудь работу.
   - Ну, брат, - неодобрительно протянул нищий, - я смотрю, ты за деньги на всё готов.
   - Прощай, добрый человек, - поклонился ему Франческо и пошёл прочь.
   - Ещё один сумасшедший, - проворчал нищий.

***

   - Ты сумасшедший? - обращаясь к Франческо, спрашивал солдат из охраны папского дворца. - Кто же тебя пустит к его святейшеству! Думаешь, у него других дел нет, кроме как встречаться с каждым, кто хочет его видеть. Откуда ты прибыл?.. Из Ассизи?.. А это где?.. Около Перуджи, говоришь?.. Ну, про Перуджу я слышал, - это такой городишко в горах. Ассизи рядом с ним находится, да?.. Ну, и зачем ты спустился со своих гор? Вы, горцы, странный народ, - слишком много о себе полагаете. Был у меня один знакомый горец: полунищий, ходил чёрт его знает в чём - вот, как ты, - но гордости в нём было хоть отбавляй! Смотрит на тебя, будто император, и слова ему поперёк не скажи, сразу за меч хватается. У вас до сих пор в почёте кровная месть, и у моего приятеля тоже был кровник, - не знаю, что они не поделили, но стоило им встретиться, тут же начинали драться. И как они бились - любо-дорого посмотреть! Мечи так и сверкали, так и жужжали над головами - вжик-вжик, вжик-вжик, а потом - бум! - ударялись друг о друга! Но удивительное дело, крови ни капли; мой приятель говорил, что горцы заговорённые и даже смерть им нипочём. Врал, наверное, но дрался хорошо, - что было, то было... А ты, случаем, не сражаешься на мечах? Ну да, куда тебе, - у тебя и меча-то нет... И чего тебя к нам занесло; ты оглядись кругом - таких, как ты, в Риме хоть пруд пруди. А чтобы папу увидеть, люди неделями ждут, - только увидеть, издали, - а ты прямо к нему во дворец прёшься! Эх, ты, деревня! Шёл бы ты обратно, к себе в Ассизи; скажу тебе откровенно, дружок, - у тебя нет никаких шансов попасть к его святейшеству. И ничего мне про Бога рассказывать, - мы тут все добрые католики, потому как магометане к папе не ходят... Давай, давай, иди отсюда! Проваливай, а не то огрею алебардой, коль по-хорошему не понимаешь!
   Франческо в глубокой задумчивости шёл по улице: действительно, попасть к папе было совсем не просто, - это как-то не пришло ему в голову, когда он покидал Ассизи.
   - Поберегись! Поберегись! - закричали позади него. Франческо не успел увернуться и получил сильнейший удар в бок от проехавшей рядом повозки. Он рухнул навзничь на мостовую, ударившись ещё и головой об камень.
   - Боже мой! Мы убили его! - услышал он женский возглас. - Да остановись же, надо помочь этому несчастному!
   - Будем вам печалиться, синьора! Это обыкновенный бродяга, - возразил грубый мужской голос. - Сам полез под колеса; я ему кричал, а он, как глухой. Клянусь святым Антонием, этот парень из тех, что специально бросаются под повозки богатых синьоров, а после клянчат деньги. Киньте ему пару медяков, если вы такая добрая, - и будет с него.
   - Нет, мы должны помочь ему, - не соглашалась женщина. - Помоги мне выйти, - я посмотрю, сильно ли он поранился.
   Франческо перевернули на спину и отёрли рану на его голове.
   - Великий Боже, Пресвятая Дева, да ведь это Франчо! - воскликнула женщина. - Франчо, милый, ты жив? Скажи мне что-нибудь!
   Франческо приоткрыл глаза:
   - Кто вы, добрая синьора? Разве мы встречались раньше? Я в первый раз в Риме.
   - Франчо, очнись, - голос женщины задрожал. - Неужели ты не узнаёшь меня?
   Франческо пригляделся.
   - Лия? - прошептал он, не веря своим глазам. - Или я брежу?
   - Да, это я, - счастливо засмеялась Лия. - Надо же было так случиться, что ты попал под мою повозку.
   - Какая хорошая синьора, какая милосердная синьора! Как хлопочет около этого бедняги! - раздались голоса в толпе, успевшей уже собраться около Франческо и Лии. - Синьора, давайте мы отнесём его в приют при монастыре Скорбящих Дев, - это здесь, рядом. Синьора, всего десять медяков и всё будет улажено!
   - Я сама позабочусь о нём, - сказала Лия. - Положите его в мою повозку: вот вам деньги за труды.
   - Вы ангел, синьора! - закричали в толпе, а грубый мужской голос, принадлежавший, видимо, кучеру, глухо возразил: - Ангелы денег не дают...
   Лишь на третий день Франческо окончательно пришёл в себя; всё это время Лия трогательно ухаживала за ним, поместив его в своём доме.
   - Как ты оказалась в Риме? - спрашивал он её. - Говорили, что ты уехала в Венецию и там стала...
   - Куртизанкой, - закончила за него Лия с некоторым смущением. - В Ассизи мне не было житья, наш священник метал громы и молнии за моё якобы недостойное поведение.
   - Это моя вина, я должен был жениться на тебе, - грустно сказал Франческо. - Но я тогда решил переменить свою жизнь; я шёл к Господу, чтобы отдать ему всего себя. Я обязан был объяснить это тебе, но в то время ещё не был уверен, что сумею выдержать испытание.
   - Не вини себя, Франчо, у каждого из нас свой путь, - она зажала ему рот ладошкой. - Замуж за тебя я не пошла бы, я тебе говорила. Я хотела стать куртизанкой и стала ею; ты искал Господа и нашёл его. Но вот мы опять встретились, - не может быть, чтобы это было случайностью, я верю в судьбу.
   - Но как ты оказалась в Риме? - переспросил он.
   - Я приехала с кардиналом Ринальдо. Не слышал о нём? Он влиятельный человек, его ценит сам папа. Кардинал ездил в Венецию с поручением от папы, и венецианцы устроили Ринальдо роскошный приём, чтобы ублажить его. Меня попросили присутствовать на пиру в честь кардинала и проявить к нему внимание. Ринальдо влюбился в меня без памяти, - Лия озорно улыбнулась. - В конце концов, он предложил мне переехать в Рим, купил для меня этот дом и выплачивает приличное содержание. А что? В Риме многие женщины так живут, и это не считается зазорным.
   - Рим, Рим! - вздохнул Франческо. - Но ты... Как же ты...
   - У каждого свой путь, - перебив Франческо, повторила она. - Господь милостив ко всем людям.
   - Нет, я не осуждаю тебя; я буду молиться, чтобы ты тоже пришла к Богу, - Франческо запнулся.
   - Что такое? - насторожилась Лия.
   - Видишь ли, мне необходимо встретиться с папой, чтобы поговорить с ним о моих братьях и сёстрах во Христе, которые решили посвятить себя Господу. Однако попасть к его святейшеству невозможно: боюсь, что я годами буду ждать встречи с ним, но так и не дождусь. Не знаю, плохо я делаю или нет, но что если я через кардинала Ринальдо... - Франческо не досказал, потому что Лия опять перебила его:
   - Конечно, я попрошу Ринальдо и он мне не откажет. Можешь не сомневаться, - в ближайшее время ты встретишься с папой.
   Франческо улыбнулся.
   - Ну, а сейчас ты чему улыбаешься? - спросила Лия.
   - Поистине, я шут Господа, - ответил он. - Пришёл в Рим, чтобы поговорить с папой; убедился, что это невозможно, - и вдруг добился своего, попав под повозку моей бывшей возлюбленной! Я так много говорил о целомудрии, а получается, что я достиг цели через твою постель.
   - Франчо, мой дорогой Франчо, - Лия со смехом принялась тормошить и целовать его. - Ах, если бы не твой обет Богу, я охотно изменила бы кардиналу!
   - Ну, это была бы шутка, которая вряд ли порадовала бы Бога, - Франческо погладил Лию по щеке. - У каждого из нас свой путь, и не будем сходить с него.

***

   Папский престол сотрясался под ударами еретиков, которых в последнее время становилось всё больше и больше. Против еретиков, объединявшихся в большие богатые общины и распространявших свою власть над целыми государствами, папы предпринимали более или менее удачные военные походы, однако труднее было бороться с теми еретиками, которые осуждали пышность, богатство и неапостольское могущество римской церкви не протестным словом, но личным примером бедности и нестяжательства. "Задавленный нуждой народ видит, как презираемая бедность возведена на алтарь и поставлена в сиянии небесной славы", - говорили папе кардиналы из числа тех, что были умнее прочих, и папа должен был с этим согласиться. "Что же, - отвечал он, - если прежние рыцарские чувства потеряли в наше время своё значение, то, может быть, новыми рыцарями и защитниками веры станут эти нищие, которые так любят Господа, что готовы без раздумий отдать себя ему. Где бы нам только найти подходящего человека, чтобы он возглавил этих юродивых? Как бы ни ошибиться с выбором, - бед потом не оберёшься".
   - ...Ещё один пророк или блаженный? Этого только не хватало - всегда найдутся два-три десятка дураков и дур, которые последуют за ним. Они начнут кликушествовать, безобразить, - а то и воровать, а то и убьют кого-нибудь, - а мне потом отдувайся, - говорил папа кардиналу Ринальди, упрашивающему его принять Франческо.
   - Нет, он производит хорошее впечатление.
   - Это хуже всего. Самую большую опасность представляют те, кто производит хорошее впечатление, - проворчал папа. - Да, пожалуй, мне придётся поговорить с ним. Зови его сюда.
   - ...Поднимись и скажи коротко и внятно, чего ты хочешь, - сказал папа, когда Франческо, упав к его ногам, совершив положенный ритуал приветствия.
   - Я слуга Господа, меня зовут Франческо. Я пришёл из Ассизи просить вашего благословения для моих братьев и сестёр во Христе.
   - Ага, ты уже имеешь последователей! Так я и думал, - язвительно улыбнулся папа. - Сколько их у тебя: двадцать, тридцать, или уже перевалило за сотню?
   - У меня три духовных брата и две духовные сестры, - спокойно ответил Франческо, не желая замечать издевательского тона папы.
   - Сколько? Три брата и две сестры? - удивился папа. - И ты из-за пяти человек решился придти ко мне? В уме ли ты, сын мой?
   - Каждая человеческая душа ценна и неповторима, - всё так же спокойно продолжал Франческо. - Наши души, как звёзды в небесах, - есть похожие, но нет одинаковых. И если погаснет хотя бы одна звезда, небо сделается темнее.
   - Ты, наверное, сочиняешь стихи, - сказал Папа. - Признайся, ты поэт?
   - Нет, я не сочиняю стихов, но люблю их, - ответил Франческо.
   - Какие стихи ты любишь? О чём? - продолжал допытываться папа.
   - Обо всём. О цветах, птицах, деревьях, о реках и ручьях, о небе и облаках, о Солнце и Луне, о людях и их чувствах, о Боге. Я не стараюсь запоминать стихи, но они сами приходят мне в голову, когда душа требует их, - ответил Франческо.
   - Ты поэт, - то ли с осуждением, то ли с одобрением заключил папа. - А чем ты занимался в мирской жизни?
   - Торговал сукном, потом хотел стать рыцарем, потом снова торговал сукном, - отвечал Франческо.
   - Ты торговал сукном? - рассмеялся папа. - Рыцарем - это я ещё понимаю, но тебе ли торговать сукном? Ты странный человек, сын мой.
   - Я шут Господа, - пояснил Франческо с застенчивой улыбкой. - Я веселю его своими выходками.
   - Да ты, к тому же, дерзок. В сущности, мы все шуты Господа, только не признаемся в этом, а ты говоришь в открытую, - возразил Папа. - Не кажется ли тебе, что ты присвоил себе высокое звание безо всяких на то прав?
   - Всё вышло само собой, - виновато сказал Франческо. - Порой мне не понятно, я ли шучу перед Господом или он шутит надо мной.
   - Да, ты дерзок, - повторил папа, - но оставим это. Скажи, что ты проповедуешь, к чему призываешь? Каковы твои идеи?
   - У меня нет своих идей и я не призываю ни к чему новому. Я всего лишь следую словам Спасителя, которые были обращены к его ученикам: "Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха", - ответил Франческо.
   - Значит, ты прославляешь бедность, - сказал папа. - А чем вы живёте - подаянием?
   - Нет, работой. Мы стараемся не просить подаяние. Зачем искушать людей, - они думают, не мошенники ли перед ними?
   - Ишь ты, - искушать! Христиане обязаны давать милостыню, не раздумывая, ибо если они подают только тем, кто действительно нуждается в помощи, то какая в этом заслуга? Даже животные, не имеющие души, помогают своим попавшим в беду собратьям, - желчно возразил папа. - Дающий милостыню даёт её прежде всего для себя, чтобы доказать, что не имеет греха сребролюбия. А тот, кто берёт милостыню, пусть сам позаботится о своих грехах: если он просит во имя Христа, не имея в том особой нужды, он губит свою душу, - но тем более достоин жалости и сострадания... Так ты проповедуешь бедность? Это и хорошо, и плохо. Что ты на меня так смотришь?.. Хочешь знать, почему это плохо? Потому что Церковь всегда поддерживала, поддерживает и будет поддерживать богатых, ибо какая польза от бедных, и чем станет Церковь, если потеряет свои богатства, а вместе с ними могущество и влияние? Боюсь, что твоё подвижничество станет благим намерением, которое приведёт нас в ад. Не разрушишь ли Церковь, вместе того чтобы укрепить её?
   Франческо, потрясённый до глубины души откровенностью папы, не знал, что ответить.
   - Молчишь? Что же, ты можешь ничего не говорить: твоя душа - открытая книга, - улыбнулся папа. - Нет, ты, конечно, не причинишь зло Церкви, - ты не способен причинить зло кому бы то ни было. Но вот те, кто пойдут за тобою, - а я предрекаю, что таковых будут тысячи, - те, кто пойдут за тобою, не принесут ли они вред нашей матери Церкви? Молчишь?.. Не знаешь?.. И я не знаю... Но с другой стороны, - взгляд папы стал острым и цепким, - мне постоянно приходится слышать от моих кардиналов, что народ задавлен нуждой и хотел бы, чтобы презираемая ныне бедность была возведена на алтарь. Богатство сейчас не пользуется уважением, богатых ненавидят.
   Ты любишь стихи, так я прочту тебе стихотворение, которое мне подросили недавно, оно называется "Богатый и нищий":
  
   Нищий стучится в окошко:
   "Дайте мне хлебца немножко!"
   Но разжиревший богач:
   "Прочь убирайся отсюда!.."
   Вдруг совершается чудо:
   Слышится ангельский хор,
   Суд беспощаден и скор.
   Нищий, моливший о хлебе,
   вмиг поселяется в небе.
   Дьяволы, грозно рыча,
   в ад волокут богача.
  
   Брюхо набил себе нищий
   лакомой райскою пищей -
   у богача неспроста
   слюнки текут изо рта.
   Нищий винцо попивает,
   бедный богач изнывает:
   "Хоть бы водицы глоток!.."
   ...Льют на него кипяток.
  
   А вот ещё острее; называется "Взбесившийся мир":
  
   Блуд и пьянство
   в христианство
   золотой привнес телец.
   Мир разврата
   в Тартар рухнет наконец.
   Наши души
   ночи глуше,
   наши хищные сердца
   осквернили,
   очернили
   Всемогущего Отца.
  
   Блудодейство,
   лиходейство,
   воровство, разбой и мор!..
   Мир греховный!
   Суд верховный
   грозный вынес приговор...
  
   Есть подобные стихи и о Церкви, - особенно, о наших монахах и монастырях. Я не стану читать эти стихи, чтобы не вводить тебя в смущение... А недавно у меня было видение, - продолжал папа, - я увидел, как Латеранская базилика рушится: её колонны подламываются, а своды осыпаются. Но внезапно является кто-то в бедной одежде, - он растет и растет, достигает гигантских размеров и подставляет спину падающей базилике... Может быть, именно ты, Франческо, станешь защитником веры вместо рыцарства, потерявшего своё былое рвение. Твои ученики, добровольно принявшие обет бедности, смогут словом и делом доказать, что чистое служение Господу возможно. Возможно, это укрепит Церковь, а твои ученики сделаются её новыми апостолами. Вот почему твоя проповедь бедности хороша... Что же, дерзай! - папа хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. - Я даю тебе благословение, божий человек Франческо, и желаю тебе успеха в той миссии, которую ты на себя возложил.
   - Мы можем создать общину? - спросил Франческо.
   - Можете.
   - И обитель для сестёр? - продолжал спрашивать Франческо.
   - Можете.
   Франческо явно хотел спросить ещё что-то, но не решался.
   - Ну, говори, - улыбнулся папа. - Чего тебе бояться?
   - Если мы будем служить Господу самостоятельно, по своему разумению, без чьей-либо помощи и чьего-либо вмешательства, нам понадобятся такие же права, как у священников, - ибо кто будет исповедовать и причащать нас и пришедших к нам, и отпускать наши грехи и грехи тех, кто придёт к нам?
   - Ты хочешь получить право на совершение таинств и на отпущение грехов? Но такое право даётся, не считая священников, только тем, кто отправляется в Крестовый поход - освобождать Гроб Господень. Мои кардиналы вряд ли согласятся, если я предоставлю это право тебе, - папа призадумался, а после спросил: - На сколько лет ты просишь это право?
   - Мне нужны не годы, а души для того чтобы привести их в рай, - отвечал Франческо.
   - Да, твоя просьба необычна... Ну, хорошо, я постараюсь утвердить её в курии, - согласился папа.
   - Благодарю вас, ваше святейшество, - Франческо низко поклонился и собирался удалиться, но папа остановил его:
   - Послушай, святая простота, куда же ты идешь без документа, удостоверяющего моё разрешение?
   - Мне довольно вашего слова, - сказал Франческо. - Мне не нужно бумаг. У меня вместо бумаг - Пресвятая Дева Мария, вместо нотариуса - Христос, вместо свидетелей - ангелы.
   - Да, разумеется, - улыбнулся папа, - я забыл, с кем имею дело. С такими бумагами, с таким нотариусом и с такими свидетелями тебе не страшен земной суд. Ступай, божий человек, но смотри, никому не рассказывай, о чём мы здесь говорили, - пусть это останется нашей тайной.
   - Я буду молить Господа, чтобы он не оставил вас, - горячо произнёс Франческо.
   - Ступай, - махнул ему рукой папа. - Может быть, Бог уже пришёл ко мне вместе с тобою, - прошептал он, когда за Франческо закрылись двери.

***

   Как ни сопротивлялся Франческо, но перед его отъездом Лия решила устроить прощальный ужин. Слухи о благосклонном приёме, оказанным папой молодому ассизцу, быстро распространились по Риму. Богатое угощение тоже сыграло свою роль, - Лия знала, чем привлечь гостей: громадный стол в парадном зале её дома был весь заставлен винами и закусками; здесь были и такие блюда, которые можно было попробовать лишь во дворцах знатных господ.
   Франческо не притронулся к еде, но гости ели и пили с большой охотой, причём, лица духовного звания нисколько не отставали от мирян. Вскоре за столом начали рассказывать забавные истории вольного содержания. Один краснощёкий аббат поведал, как папа принял двух евреев, изо дня в день ходивших к нему. "Ходят они, ходят, к папе их не пускают, но они всё равно ходят, - рассказывал аббат. - Целый год так ходили, и, наконец, его святейшеству доложили об этих евреях. Заходят они в папские покои.
   - Здравствуйте.
   - Здравствуйте.
   - Вы папа?
   - Мы папа.
   Один из евреев достает из кармана какой-то листок:
   - Вы кого-нибудь из этих людей знаете?
   Папа смотрит в бумажку, а там нарисована "Тайная вечеря".
   - Разумеется. Это наши святые: апостол Пётр, апостол Павел... А вот - Иисус... Да, я знаю их всех...
   Другой еврей тоже достает из кармана какую-то бумажку:
   - Тут мне от моих предков счет остался. Ваши тогда за обед не заплатили".
   Гости встретили эту историю громким хохотом, - точно так же, как и другие подобные истории, которые, по мнению Франческо, были кощунством. Он чувствовал себя крайне неловко; к тому же, гости то и дело спрашивали его, в чём смысл служения бедности и косились на его нищенское одеяние. При этом все восторгались словам Франческо, а какие-то две пышные синьоры следовали за ним по пятам и непрестанно повторяли: "Пресвятая Дева, как это прекрасно! Вы открыли нам глаза, - о, боже, вы великий проповедник, такой же, как Иоанн Златоуст!". Не ограничиваясь восхвалением, эти синьоры норовили прижаться к Франческо, - одна справа, а другая слева, - и порой они зажимали его так сильно, что у него сдавливало дыхание.
   Кардинал Ринальдо, тоже присутствовавший на ужине, вначале присматривался к Франческо с изрядной долей ревности, но убедившись, что тот далек от мирских соблазнов, перестал видеть в нём своего соперника. Кардинал настолько расслабился, что принялся полушутя, полусерьёзно нахваливать Франческо перед Лией:
   - Какая твёрдость духа, какая стойкость у вашего земляка! Смотрите, эти две синьоры просто-таки из платьев рвутся, а он ухом не ведёт! Другой на его месте не устоял бы; вот что значит человек истинной веры и духовного призвания.
   - Перестаньте, ваше высокопреосвященство, - недовольно сморщилась Лия. - Франческо смолоду избегал греха.
   - Однако же вы были близки? - кардинал посмотрел на Лию.
   - Ваше высокопреосвященство, когда мы уезжали из Венеции, вы поклялись, что никогда не попрекнёте меня моим прошлым. Недолгим оказалось ваше обещание, - заметила Лия.
   - О, простите меня, моя мадонна! - кардинал принялся целовать ей руки. - Я не желал обидеть ни вас, ни его. Хотите, я предложу ему своё покровительство? Как вам известно, оно кое-чего стоит.
   - Хочу. Искупите свою вину, - ответила Лия. - Я сейчас приведу его к вам. Эти две синьоры совсем совесть потеряли, - как можно так вести себя на глазах у всех, да ещё с божьим человеком!
   - ...Вы понимаете, что удостоились великой милости? Не каждому удаётся попасть на приём к папе и получить благословение его святейшества, - говорил кардинал, когда Лия привела к нему Франческо. - Короли, герцоги, графы и прочие земные правители добиваются этой милости, но далеко не каждый из них получает её. Папское благословение открывает простор для вашей деятельности, но в то же время накладывает на вас большие обязательства. Вы понимаете это?
   - Я служу Богу и с ним сверяю все свои поступки, - ответил Франческо, преодолевая сильнейшую головную боль.
   - Это гордыня. Без помощи Церкви вам не обойтись, - назидательно произнёс кардинал. - Я готов оказать вам покровительство, - высокопарно прибавил он. - Вы уже составили устав вашей общины?
   - Устав? - болезненно потирая лоб, переспросил Франческо. - Зачем он нам? Все правила, которые должен соблюдать христианин, есть в Писании. Что может быть лучше этого?
   - Лучше ничего не может быть, - согласился кардинал. - Однако в делах общины, объединяющей духовных братьев или сестёр, возникает много вопросов, на которые вы не найдёте ответов в Писании. Не мог же Господь заниматься каждой мелочью! - с усмешкой пояснил он.
   - Мелкие вопросы можно решить по ходу дела, исходя из общего духа Писания. Нам не нужен устав, у нас вместо бумаг - Пресвятая Дева Мария, вместо нотариуса - Христос, вместо свидетелей - ангелы, - со слабой улыбкой повторил Франческо то, что говорил накануне папе.
   - Ну, не будем же мы обращаться к ним по любому поводу! Вы обязательно должны составить устав, - упрямо продолжал кардинал, - а потом пришлите его мне. Если понадобится внести какие-то правки для того чтобы утвердить его в курии, я внесу, с вашего позволения.
   - А надо будет ещё утверждать наш устав в курии? Зачем это? - с недоумением спросил Франческо.
   Кардинал расхохотался:
   - Вы, стало быть, хотели проповедовать, как вам хочется, исходя из собственных соображений? Вы хотели создавать обители на основе своих принципов - и прочее, прочее, прочее? Нет, это потрясающе! Вы мне нравитесь, ассизец, - мне нравится ваша наивность.
   - Но я получил благословение папы, - возразил Франческо.
   - О, я уже говорил вам, что папское благословение - это великая вещь! Милость его святейшества безгранична, - кардинал перекрестился. - Но благословение это всего лишь благословение, - прибавил он. - Да, оно даёт простор для вашей деятельности, но разрешить её может только курия. А для разрешения вы должны предоставить нам устав, - теперь вам понятно?
   - Понятно, - страдая от боли, сказал Франческо.
   - Советую вам также подумать вот о чём: не чрезмерна ли проповедуемая вами бедность? Не искушаете ли вы тем самым Бога, желая, чтобы он позаботился о каждом из ваших собратьев после того, как они отказались от того, что матерински даровано им Провидением? Не стоит ли смягчить эту строгость?.. И не затягивайте с уставом; помните, пока он не утверждён, вы действуете на птичьих правах: прямо по Писанию, - как птицы небесные, - усмехнулся кардинал.
   - Это неплохо, - еле вымолвил Франческо, чувствуя, что головная боль стала невыносимой. Он хотел ещё что-то сказать, но кардинал Ринальдо прервал его:
   - Итак, жду, когда вы пришлёте мне устав... А где же наша несравненная мадонна Лия? Я должен её найти.
   - ...Тебя ищет кардинал, - сказал Франческо, который нашёл Лию раньше, чем Ринальдо.
   - Пусть ищет, - беспечно ответила она. - А почему у тебя такой болезненный вид? Что случилось?
   - Ничего, - улыбнулся ей Франческо. - Голова немного болит... Я пойду.
   - Куда пойдёшь? - не поняла Лия. - Отдохнуть?
   - Нет, я пойду домой, в Ассизи, к моим братьям, - сказал Франческо, потуже затягивая верёвку на своей потрёпанной рясе.
   - Как, прямо сейчас? На ночь глядя? Отчего так внезапно? Тебя кто-нибудь обидел в моём доме? - взволновалась Лия.
   - Нет, напротив, все были добры со мною. Но моя душа истосковалась по дому, а он там, где мои братья и сёстры. Пора... - Франческо неловко поклонился Лие. - Спасибо тебе за помощь и гостеприимство.
   - Прощай, Франчо, снова мы расстаёмся, - она поцеловала его в лоб. - Это поцелуй сестры, на прощание.
   - Прими и мой прощальный поцелуй, братский поцелуй, - он тоже поцеловал её.
   - Возьми с собой хоть что-нибудь на дорогу, хотя бы хлеба, - сказала Лия.
   - Да у меня и сумки нет, куда я его положу? - улыбнулся Франческо. - Прощай же, сестра.
  

Признание

  
   Жарким летним днём три пожилых ассизца сидели в тени у трактира, пили разбавленное белое вино и говорили о Франческо.
   - Глядите, опять кто-то идёт в гору, - говорил первый старик, приподнимая себе веки, чтобы лучше видеть. - Не иначе, как ищут нашего Франческо. И почему все они думают, что он живёт на этой горе?
   - А где ещё жить святому человеку? - возразил третий старик. - Это мы, - слабые, немощные, больные, - истлеваем во прахе, а святой человек крепок по милости Божьей и может жить даже на горе, - несмотря на дующие там сильные ветра и палящее солнце.
   - Это вы о ком говорите? - спросил второй старик. - У кого голова хитра и открыто оконце?
   - Я всегда говорил, что Франческо достигнет небывалой святости, - продолжал первый старик. - Пусть я плохо вижу, но зато тонко чувствую; меня не обманешь.
   - Ну, меня тоже туда не заманишь! - воскликнул второй старик. - В этом я с тобой согласен: зачем лезть через оконце, когда можно войти через дверь?
   - С тех пор, как его святейшество благословил Франческо, наш город стал знаменит, - сказал первый старик, будто второго не было. - А вы знаете, что Франческо Бернардоне хотели сделать кардиналом в Риме? Уже сшили для Франческо кардинальскую мантию и отвели ему особые комнаты вблизи комнат самого папы. И вот однажды ночью лежит Франческо в своей роскошной комнате и слышит голос, который ему говорит: "Франческо, за кем лучше следовать: за хозяином или слугой? - За хозяином, - отвечает Франческо. - Зачем же ты тратишь силы, следуя за слугой, а не за хозяином? - Чего ты желаешь от меня, Господи? - Возвращайся в Ассизи. Твой путь - иной". На следующее утро Франческо Бернардоне отказался от кардинальства и вернулся к нам, - вот он какой, наш Франческо!
   - Папа хотел сделать его своим слугой? А Франческо повернулся к нему спиной? - изумлённо спросил второй старик. - Вы подумайте, я и не знал!
   - А чего хорошего, - жить в Риме? - сказал третий старик. - Я ни за что не согласился бы. Большой город, много людей, тьма приезжих из других городов и дальних стран, - а значит, сплошные болезни. Я слышал, что в Риме нельзя пить воду из реки, - да что там воду, даже пойманную в реке рыбу нельзя есть! Я слыхал, что один наш ассизец искупался в Тибре, а после поужинал пойманной рыбой, - так с несчастного слезла кожа от шеи до пяток; он после так и ходил до конца жизни без кожи, кутаясь в длинный плащ, чтобы скрыть свой позор. Трудно понять, отчего с нашим ассизцем приключилась эта беда: то ли от купания в Тибре, то ли от съеденной рыбы. Мало того, я слыхал, что воздух в Риме такой мерзкий, что непривычный человек, глотнув его, начинает кашлять и не может остановиться. Специально для приезжих римляне продают бурдюки, наполненные чистым воздухом, чтобы хотя бы в первое время можно было дышать, а иначе - верная смерть! Лучше всего в Риме живётся могильщикам - люди мрут, как мухи, поэтому могильщики в Риме очень богатые и каждый римлянин, даже из числа знатных синьоров, мечтает стать могильщиком.
   А сколько в Риме разбойников, и какие они свирепые, - наши просто овечки по сравнению с ними! На Франческо Бернардоне, кстати, тоже напали римские разбойники, когда он возвращался домой с богатыми дарами от папы. Они отняли у Франческо всё до последнего гроша, - а папа одних только золотых сольдо насыпал ему три корзины, - обобрали разбойники Франческо до нитки и бросили в ров. При этом они смеялись над ним: вот, де, ты говоришь, что ты вестник великого царя, так получи пышные одежды! Но Франческо не растерялся: он проклял их и разбойники в тот же миг заболели: одного поразила чесотка, другой затрясся в жестокой лихорадке, а третий получил заворот кишок. Будут знать, как связываться с божьим человеком!
   - Про овечек ты неправильно рассказал, - вмешался второй старик, которому не терпелось поведать свою историю про Франческо. - Никакие они не римские, а было это у нас, в Ассизи, - я лично знаю человека, в хлеву которого всё это произошло. Дело было так: стоило овце в этом хлеву разрешиться ягнёнком, как утром его находили мёртвым. Что такое, никто понять не мог, - тогда решили обратиться к Франческо. Он пришёл, посмотрел и сразу определил причину: это, говорит, виновата свинья, которая живёт здесь же, в хлеву, - она свирепая и кусает новорождённых ягнят до смерти. Хозяин овчарни взмолился: сделай же с ней что-нибудь, святой отец, дабы ягнята, наконец, обрели покой. Франческо, вспомнив о другом Агнце, оплакал перед всеми мертвых ягнят: "Увы, братья ягнята, невинные животные, живые символы, всегда нужные людям! Да будет проклята та нечестивая, что убила вас, и пусть никто, ни человек, ни животное не ест её мяса!". В ту же минуту злобная свинья вдруг почувствовала себя плохо и сдохла, как того и заслужила. Затем ее бросили в около монастыря святого Верекундия, где она долго оставалась и, наконец, ссохлась, как деревяшка, и даже самый голодный не смел её тронуть... Вот как было дело, а римские овечки тут ни причём, - закончил чрезвычайно довольный своим рассказом второй старик.
   - Овцы, свиньи, - это ещё что! Послушайте-ка историю про Франческо и волка, - сказал первый старик. - Перед тем как Франческо вернуться из Рима, жители Губбио тряслись от страха: огромный волк постоянно совершал на них набеги, терзая людей и животных, так что люди чувствовали себя в безопасности, лишь крепко затворившись за городской стеной. Узнав о возвращении нашего Франческо, жители Губбио позвали его на помощь, и он, конечно, откликнулся на их зов. Он вышел за городские стены; навстречу ему кинулся волк, но Франческо остановил его движением руки и сказал: "Брат волк, ты плохо поступаешь, убивая людей и животных. Правда, тебя на это толкает голод, но с сегодняшнего дня мы устроим иначе. Ты пойдёшь со мной в Губбио и будешь ходить по городу, никому не причиняя вреда. А люди позаботятся о твоём пропитании. Согласен?" Волк сделался послушным, как ягненок, и протянул Франческо лапу в знак согласия... Сейчас этот волк живёт в Губбио среди людей, никому не причиняя вреда; они кормят его, а он играет с ребятишками. Можете сами пойти и посмотреть на него, а не то и поиграть с ним.
   - Волк - это ещё не так удивительно, - возразил третий старик, а о свинье и говорить нечего, - он выразительно глянул на второго старика.
   - Вот спасибо, - довольно ответил тот. - Но вы меня перехваливаете, - друзья есть друзья.
   - Я расскажу вам историю о Франческо и льве, - сказал третий старик.
   - О льве? - удивился первый. - Разве у нас водятся львы?
   - Ты, что же, не знаешь, что Франческо побывал в Африке после того, как ушёл из Рима? Не сразу он вернулся в Ассизи, но успел добраться до Марокко и там победил султана в споре о вере. Султан был так поражён святостью и искусством речи нашего Франческо, что едва не принял христианство, - в последний момент его удержали магометанские попы.
   - Правда, - закивал второй старик. - От Франческо магометанские попы едва убежали, я тоже об этом слышал.
   - В Африке и случилась эта история, - упорно продолжал третий старик. - Франческо поселился на некоторое время в нетронутом сарацинами монастыре, - и вот однажды в этот монастырь пришёл больной лев. Он был хром, крив на левый глаз, плохо слышал и страдал одышкой. Все монахи разбежались при виде этого льва, но Франческо пожалел его: молитвами и правильным уходом он вылечил животное. После этого благодарный лев стал его постоянным спутником. Монахи обратились к Франческо с просьбой заставить льва работать, чтобы лев так же, как они, сам зарабатывал себе хлеб насущный. Франческо согласился и заставил льва стеречь монастырского осла, когда тот возил дрова. Но однажды лев отошёл по каким-то своим делам и осёл остался без охранника. Оставленного без присмотра осла украли разбойники, - в Африке разбойников не меньше, чем в Риме, - и продали каравану купцов, которые его увели. Вернувшись, лев не нашёл осла и, глубоко опечаленный, пошёл обратно в монастырь.
   Монахи решили, что лев съел осла, и во искупление греха приказали ему делать работу, предназначавшуюся ослу. Лев повиновался и стал смиренно трудиться. Но однажды лев увидел пропавшего осла в караване и в качестве доказательства своей невиновности привёл его обратно в монастырь. Франческо, который всё это время уверял монахов, что лев, встав на путь добра, не мог съесть осла, оказался в большом почёте... А ещё говорили...
   - Постой, - перебил первый старик, - почти такую же историю я слышал о святом Иерониме.
   - Так что же? Ты думаешь, что в Африке живёт всего лишь один лев? - ехидно заметил третий старик. - Понятно, что Франческо выходил другого льва, чем святой Иероним. Если бы всех святых, которые жили на свете и ещё будут жить, отправить в Африку лечить львов, то и тогда на каждого святого нашёлся бы свой больной лев.
   - Нет, ты не прав! - вскричал второй старик. - Не каждого больного исцелял святой Лев! Да и о каком Льве ты говоришь - о Катанском или Римском? Впрочем, всё равно: и тот, и другой исцеляли только тех, кто верил в Господа, - а уж пришли они из Африки, или из какой другой области, это значения не имело.
   Первый и третий старики с сожалением посмотрели на него, а потом первый старик сказал:
   - Да, много чудес совершил наш Франческо, и это знак его святости. Ныне она признана по всей Италии: проклятые перуджинцы - и те должны были признать её. Вначале они насмехались над Франческо и называли его "ассизским сумасбродом", но данное ему папское благословение заставило их прикусить языки. Впрочем, втайне перуджинцы продолжали издеваться над Франческо Бернардоне, - до тех пор пока чудо, свершившееся во время молитвы в нашем соборе святого Руфина, заставило их поверить в святость Франческо. Вы помните, как это было? Франческо пришёл в Ассизи вместе со своими братьями для того чтобы помолиться; во время молитвы он стал как бы растворяться в воздухе и окутался чудесным сиянием. Как оказалось, в тот же самый час перуджинцы молились в соборе у себя в Перуджи и вдруг увидели Франческо на блистающей колеснице, от которой во все стороны исходил сверхъестественный свет, - колесница трижды объехала их большой собор, после чего исчезла из виду. Перуджинцы задрожали от страха и пали ниц перед Господом: они поняли, что он таким образом прославил своего раба Франческо.
   - Ох, уж эти перуджинцы, зловредная нация! - в сердцах приговорил второй старик. - Ишь, чего захотели, - чтобы Франческо служил у них в соборе! Не дождутся: мы им нашего Франческо не отдадим.
   - Никогда! - в один голос сказали первый и третий старики.
   - Франческо Бернардоне - наша слава и гордость, - изрёк первый старик.
   - Умереть мне в страшных муках и без покаяния, если он не прославит Ассизи на весь мир, - прибавил третий.

***

   Луг около Кривой речки, раньше густо покрытый травой и цветами, превратился теперь в вытоптанное поле. Каждый день десятки людей приходили сюда, чтобы увидеть Франческо из Ассизи, отмеченного божьей благодатью и папским благословением. Кое-кто останавливался у Кривой речки на постой, были и такие, кто жил здесь по месяцу и более.
   Помимо паломников к Франческо шли люди, желающие войти в его братство. К хижине, в которой вначале нашли себе приют он и трое его духовных братьев, была пристроена ещё одна, затем ещё и ещё, - так возник небольшой посёлок отшельников. Впрочем, места всё равно не хватало: братия спала на нарах, поставленных в три яруса, но из-за постоянного притока новообращённых и это не помогло разместить всех. Вниз по склону горы находилась другая хижина; её заняли было двенадцать братьев, пришедших в последнее время, но тут явился пастух, которому она принадлежала, и прогнал их. Ссылки на святость Франческо не помогли: пастух грубо ответил, что ему нет дела до Франческо Бернардоне, - пусть, де, этот Франческо занимается чем хочет, а ему, пастуху, надо овец пасти.
   Отчасти положение спасало желание братьев пойти с проповедью в мир: многие ушли с Кривой речки, чтобы провозгласить бедность основой любви к Господу. "Paupertas cum laetitia", - говорили они, - "бедность с радостью", - и поясняли, что это источник блага, указанный Спасителем как первое из девяти блаженств. Слышно было, что ученики Франческо не только разошлись по всей Италии, но перешли горы и достигли дальних стран; сколько у него было учеников, никто не считал, но на последнем собрании его последователей у Кривой речки было не меньше пяти тысяч человек.
   По правде сказать, Франческо не знал, радоваться этому или огорчаться, потому что такое количество братьев нуждалось в практическом руководстве, одного духовного наставления было уже недостаточно. Кроме того, чем больше у него становилось последователей, тем больше они отходили от бедности. Казалось бы, если пятеро бедных, ничего не имеющих людей могут как-то прокормить себя, то пяти тысячам это сделать будет очень трудно, - следовательно, чем больше учеников у Франческо, тем беднее они становятся. Однако в жизни выходило по-другому: когда количество учеников выросло, к ним начали поступать средства, достаточные для безбедного существования. Первыми дары принесли монахи из монастыря святого Верекундия: они молили Франческо забыть неласковый приём, который когда-то ему оказали, и просили как о великой милости, чтобы Франческо с братией согласились каждую неделю принимать от них провизию в количестве, достаточном не только для насельников обители у Кривой речки, но и для приходящих сюда паломников. Затем дары посыпались, как из рога изобилия: едва ли не каждый день приходили люди, которые непременно желали что-нибудь пожертвовать в пользу Франческо.
   Однажды к нему пришли его мать и брат, а с ними двое слуг, с трудом притащившие какой-то тяжёлый мешок.
   - Сынок, как я горжусь тобой! Я знала, что рано или поздно ты весь отдашься Господу и он отметит тебя своей благодатью, - сказала Джованна. - Можно мне обнять и поцеловать тебя, или я этого не достойна?
   - Ну что ты, мама, - ласково отвечал её Франческо, сам обнимая и целуя её. - Разве не ты в муках произвела меня на свет?
   - Здравствуй, брат, - подошёл к нему Анджело. - Да, мы гордимся тобой: благодаря тебе семья Бернардоне стала известна, с нами хотят иметь дело многие уважаемые люди.
   - Здравствуй, Анджело, - приветствовал его Франческо. - Вижу, что после смерти отца ты с успехом продолжаешь семейное предприятие.
   - Конечно! - воскликнул Анджело, не заметив иронии в словах брата. - На днях я собираюсь поехать во Францию, - надо восстановить отцовские связи и заключить новые договоры на поставку сукна.
   - Бедный Пьетро, - вздохнула Джованна. - Я до сих пор не могу поверить, что он покинул нас. Он был таким крепким мужчиной, - не помню, чтобы он когда-нибудь болел, - и вдруг умер! Я даже не заметила, как это произошло: с вечера он лёг спать, хорошо поужинав и в добром здравии. Мы с ним немного поспорили насчёт некоторых замечаний священника, сделанных в воскресной проповеди, после чего Пьетро повернулся на бок и заснул. Ночью я почувствовала, как он стаскивает с меня одеяло, и сквозь сон сказала, что мне холодно, чтобы он прекратил безобразничать. Утром я встала, смотрю: Пьетро лежит, свесившись с кровати на пол и раскинув руки. Я тут же послала за лекарем, но было поздно: как оказалось, Пьетро умер задолго до рассвета и его душа отлетела к Господу, - Джованна заплакала. - Боже, даруй Царствие Небесное рабу твоему Пьетро Бернардоне!
   - Матушка, ты сто раз рассказывала, как умер отец, - недовольно заметил Анджело. - Между тем, мы пришли к Франческо по делу.
   - Да, - Джованна утёрла слёзы. - Франческо, мы, во-первых, принесли тебе деньги. Твой отец не раз говорил, чтобы после того, как он уйдёт в мир иной, мы передали тебе тысячу золотых сольдо. Вот эти деньги, в мешке, - она сделала знак слугам и они поставили мешок к ногам Франческо.
   - Можешь не пересчитывать, здесь всё до единой монеты, - процедил Анджело, с вожделением глядя на мешок.
   - Мне ничего не надо, - Франческо помрачнел и замахал руками. - Возьмите эти деньги себе, а лучше того, раздайте тем, кто действительно испытывает в них нужду.
   - Нет, сынок, мы отдадим деньги тебе, а ты поступай с ними, как хочешь, - решительно проговорила Джованна. - Тебе виднее, что делать с этими золотыми, - ты поступишь с ними, как того хочет Бог!
   - Да уж, - протянул Анджело, - ты поступишь с ними, как того хочет Бог.
   Франческо внимательно посмотрел на брата:
   - Хорошо, во имя тебя, Анджело, я приму эти золотые сольдо. Я знаю, как тебе дороги деньги, как ты их любишь, - и то, что ты отдаёшь мне целую тысячу золотых, тяжёлое испытание для тебя. Пройди же его с честью: заставь замолчать жадность, возрадуйся тому, что через меня ты подаёшь милостыню нуждающимся.
   - Так велел отец, - глухо произнёс Анджело, пряча глаза.
   Франческо вздохнул.
   - Будем надеяться, что Господь вразумит тебя, - сказал он.
   - Но у нас есть и второе дело, - странно усмехнувшись, проговорил Анджело. - Матушка? - он взглянул на Джованну.
   - Ах, да! - встрепенулась она. - Сынок, я не знаю, как тебе сказать... - Джованна остановилась.
   - Скажи прямо, чего ты мнёшься? - раздражённо воскликнул Анджело.
   - Женщине трудно жить одной, после смерти твоего отца я места себе не нахожу, - Джованна вытерла вновь хлынувшие из её глаз слёзы. - Вы с Анджело выросли: ты служишь Богу, твой брат продолжает отцовское дело, - а я чувствую себя такой одинокой! Но Господь говорит, что женщина должна прилепиться к мужу и идти за ним, как нитка за иголкой. А Церковь дозволяет женщине вновь идти замуж после года траура по первому мужу. Не знаю, поймёшь ли ты меня, но я... Я согласилась... - Джованна запнулась.
   - Она согласилась выйти замуж за синьора Лучиано из Губбио, - выпалил Анджело. - Это богатый вдовец, - к тому же, он наш торговый партнёр. Если мы объединим наши деньги, контора Бернардоне станет самой богатой в Умбрии.
   - Ты стремишься к Богу, отдаёшь деньги бедным, а замуж выходишь за богатого? -сказал Франческо матери, не сумев сдержать невесёлую усмешку. - Прости меня, матушка, не мне судить тебя! - в следующую минуту он опустился на колени и поцеловал ей руку. - Прости меня, - повторил он с глубоким раскаянием.
   - Я не сразу согласилась выйти замуж за синьора Лучиано, я долго думала, - ответила смущённая Джованна. - Да и свадьба состоится только после того, как пройдёт год траура по Пьетро.
   - Поступай, как знаешь, - сказал Франческо.
   - Значит, ты одобряешь это замужество? - спросил Анджело.
   - Я не осуждаю его, но какое это имеет значение? Разве я не отошёл от всего мирского? - в свою очередь спросил Франческо.
   - Если бы твоё мнение не имело значения, зачем мы пришли бы к тебе? - буркнул Анджело.
   - Не смей так говорить с Франчо! - одёрнула его Джованна. - Он святой человек, и мы пришли к нему, чтобы приобщиться его святости!..

***

   Не успел Франческо проводить их, как к нему пришли ещё более неожиданные гости: мадонна Ортолана, мать Клариссы и Агнессы, со своим братом Мональдо.
   Франческо насторожился: он помнил, каким скандалом сопровождался постриг обеих сестёр в монахини. Теперь они жили в женской обители, возникшей около восстановленной церкви святого Дамиана; настоятельницей обители стала Кларисса, её сестра во всём ей помогала. К ним шли девушки, желавшие посвятить себя Господу и не боявшиеся бедности и лишений: Франческо слышал, что Беатриче, младшая сестра Клариссы и Агнессы, тоже присоединилась к ним. Он ждал, что Ортолана и Мональдо будут требовать, чтобы она вернулась домой, но разговор принял другой оборот.
   - Святой отец, - начала Ортолана.
   - Не называйте меня так, - сказал Франческо, но она продолжала:
   - Святой отец, три мои дочери ушли в монастырь, а чётвертую, Пененду, я выдала замуж. Я осталась одна, совсем одна, ведь мой муж давно умер, - мадонна Ортолана заплакала.
   - Женщине трудно жить одной, вы не находите себе места и хотите вновь выйти замуж? - спросил её Франческо, вспомнив Джованну.
   - Выйти замуж?! Ну уж нет! - воскликнула мадонна. - Мой муж был очень хорошим человеком, - ах, каким мужчиной был мой Фавароне, если бы вы знали! - но и с ним моя жизнь не казалось мне мёдом. О, я достаточно узнала мужчин и чувствую к ним одно лишь отвращение! Я хотела выдать замуж своих дочерей, поскольку такова наша женская доля: главное в жизни женщины - семья. Я не хотела, чтобы мои дочери остались девками-вековухами, а тем более, стали монахинями, но если оно так вышло, что же, - пусть так оно и будет. Я смирилась, я не ропщу, я покорилась судьбе, - мало этого, я также хочу стать монахиней: что мне делать одной, в пустом доме?
   - Ну, так и шла бы в монастырь, к дочерям, - проворчал Мональдо. - А то ведь она хочет передать свой дом обители с тем, чтобы самой остаться жить в нём, - сообщил он Франческо. - Мечтает обучать молодых послушниц, - жить не может без того, чтобы кто-нибудь не слушал её наставления.
   - Ты несёшь чушь! - раздражённо возразила мадонна. - Я же ясно говорю: хочу уйти от мира, от мужского мира. Для меня есть только один мужчина - Господь-Бог.
   - Сильно сказано, - удивился Франческо.
   - Вот, вот, она и дочерей своих так воспитала, - закивал Мональдо. - Уйму денег потратила для того, чтобы наилучшим образом подготовить их к замужеству, а сама всё время внушала им ненависть к мужчинам, - ну, не дура ли?!
   - А ты - грубиян, - отрезала мадонна Ортолана. - Где ты воспитывался, интересно, - на скотном дворе?
   - У нас с тобой одно воспитание, - заметил Мональдо. - Наши родители были людьми простыми и воспитывали нас по-простому.
   - Ты лжёшь, - сказала мадонна. - Да, наши родители были небогаты, но из благородного сословия. Наш дом был типичным дворянским домом.
   - Враки! - возразил Мональдо. - Ходили слухи, что наша бабка путалась с каким-то рыцарем, но до тех пор, пока ты не охмурила своего Фавароне, никто не рискнул бы утверждать, что у нас есть дворяне в роду.
   - Я устала с тобой спорить, - вздохнула мадонна. - Мы сейчас говорим не об этом. Святой отец, - обратилась она к Франческо, - зная ваше влияние, я хотела попросить вас замолвить за меня слово перед епископом, - лишь он может рассудить меня с братом. Я хочу отдать свой дом обители, в которой посвятили себя Господу мои дочери, а брат противится этому.
   - Ещё бы! - вставил Мональдо.
   - Но какое право ты имеешь на этот дом? Он достался мне от мужа! - воскликнула мадонна Ортолана.
   - Твой муж перед смертью просил меня приглядеть за домом и имуществом. Он знал, что тебе нельзя довериться, - отрезал Мональдо. - Хорошо, он не увидел, что сталось с его дочерьми.
   - Ты опять обманываешь! - перебила его Ортолана. - Мой муж просил тебя приглядеть за домом? Сказки! Фавароне тебя терпеть не мог, называл грубым мужланом, - и он был прав! Пресвятая Дева, Фавароне назначил тебя душеприказчиком?! Надо было выдумать такое! И что тебе за дело до моих дочерей?
   - У меня есть свидетели, - упрямо продолжал Мональдо. - Что касается твоих дочерей, то неужели я для них чужой? Разве я им не родной дядя? Вспомни, к кому ты обратилась, когда Кларисса и Агнесса убежали из дому!
   - Я теперь жалею об этом: ты всё испортил, - тут же нашлась мадонна Ортолана. - Хорош дядя - не хочет отдать бедным девочкам принадлежащий им дом! Нет, ты им не дядя, ты хуже злого отчима.
   - Замолчи, женщина, а то не посмотрю, что ты моя сестра, - как двину, искры из глаз посыпятся, - Мональдо насупился и сжал кулаки.
   - Святой отец, защитите меня от этого разбойника! - закричала мадонна. - Просто удивительно, что он родился в нашей благородной дворянской семье! Наверно, его подкинули нам, а мои родители по своей доброте взяли его на воспитание.
   - Сама ты подкидыш, - возразил Мональдо. - Поглядите на неё, святой отец, - в ней есть что-то цыганское.
   - Тише, - Франческо встал между ними, предупреждая возможную потасовку. - Как бы там ни было, но вы в самом деле из благородного семейства. Вам не годится вести себя, как торговцы на базаре, - не смешите людей. Мадонна! Синьор Мональдо! Примиритесь, прошу вас.
   - Это он довёл меня, - сказала мадонна Ортолана. - Он вывел бы из себя даже святого Мартина. Поневоле забудешь о дворянском поведении.
   - Помолчала бы! Тоже мне, дворянка, - пробурчал Мональдо.
   - Я не буду ни о чём просить епископа, пока вы не договоритесь между собой, - решительно прервал их Франческо.
   - Что, получила? - захохотал Мональдо. - Чья взяла?
   - Всё равно будет по-моему, я своего добьюсь, - ответила мадонна. - Святой отец, хоть вы не хотите совершить доброе дело, но у нас кое-что есть для вас, - язвительно сказала она Франческо. - Я не держу на вас зла, - напротив, я жервую вам сто золотых сольдо на благотворительность, - она сделала знак Мональдо и тот угрюмо подал Франческо мешок с деньгами. - Столько же я внесу на обитель, где спасаются мои любимые дочери, когда сама стану смиреной монашкой, - она опустила глаза и испустила громкий вздох.
   - Мне ничего не надо, - второй раз за сегодняшний день попытался отказаться Франческо.
   - Нет уж, возьмите, святой отец, вы обязаны взять, - вмешался Мональдо. - Весь город потешается над нами: люди не могут забыть, как мы с вами поссорились. А если вы возьмёте деньги, стало быть, вы нас простили.
   - Возьмите же эти деньги на благотворительность, святой отец, - с милой улыбкой поддержала брата мадонна Ортолана.
   - Что же, возьму, - обречённо согласился Франческо. - Пусть этот дар не совсем искренний, но он и впрямь ведёт к прощению. Облегчим свои души.
   - За сто золотых сольдо можно искупить все грехи на свете, - проворчал Мональдо.
   - Ты опять?! - дёрнула его за рукав мадонна Ортолана.
   - Молчу, - Мональдо зажал рот рукой.

***

   Едва Франческо проводил их, к нему пришли его друзья - Джеронимо и Клементино.
   - Ну, ты стал знаменит! - издали закричал Джеронимо. - В городе полно приезжих, которые хотят тебя видеть.
   - Мы пошли по короткой дороге, чтобы всех обогнать, - прибавил Клементино, - но у тебя и так не протолкнуться.
   - Поговоришь с нами? - спросил Джеронимо, подойдя к Франческо. - Или нам подождать?
   - Скажи прямо, мы не обидимся, - сказал Клементино.
   Франческо вздохнул:
   - Кроме вас мне, пожалуй, сейчас не с кем поговорить. Только отойдём подальше, а не то кто-нибудь из моей братии, или какой-нибудь грамотей из пришлых станет подслушивать и записывать. Вначале меня это смешило, потом стало сердить, но в конце концов я смирился. С самого начала я повёл себя неправильно: мне надо было уйти в пустыню и жить там наедине с Богом, а я обзавёлся товарищами. Куда теперь от них деться? А их становится всё больше...
   - Да, мы заметили. Здесь у тебя целый монастырь, - сказали Джеронимо и Клементино, а после переглянулись, и Джеронимо тайком вытащил из-за пазухи маленький мешочек. - Десять золотых. Всё, что смогли, - шептали они. - Не отказывайся. Возьми для своей братии.
   - Это самый дорогой подарок сегодня, - растроганно проговорил Франческо. - Спасибо вам, друзья, - я знаю, что эти десять золотых нелегко вам дались.
   - Да чего там! - махнул рукой Джеронимо.
   - Расскажи нам лучше, как живёшь, - спросил Клементино.
   - Как шут, шутки которого неудачны, - Франческо снова помрачнел. - Я шутил с Богом, а он пошутил со мной. Я хотел жить в бедности, а он дал мне богатство. Что же, Господин может себе позволить пошутить над своим шутом.
   Джеронимо и Клементино удивлённо уставились на него.
   - Ты живёшь в богатстве? Ты, должно быть, опять шутишь?
   - Вот, видите, до чего я дошутился: теперь не поймёшь, где шутка, а где нет, - подхватил Франческо с грустной улыбкой. - Но не будем обо мне; расскажите лучше, что у вас нового?
   - Что может быть нового в Ассизи? - возразил Джеронимо. - Если бы не твоя известность, город умер бы от скуки.
   - Да, приезжие оживляют Ассизи, - кивнул Клементино. - Тот француз, скажем...
   - Ах, француз! - Джеронимо взглянул на Клементино, Клементино взглянул на Джеронимо, и оба рассмеялись.
   - Что за француз? - встрепенувшись, спросил Франческо.
   - Понимаешь, приехал к нам недели две назад француз, - принялся объяснять Джеронимо.
   - Приехал, чтобы услышать твоё золотое слово, - перебил его Клементино.
   - О, господи! - покачал головой Франческо.
   - Да, твоё золотое слово, - подтвердил Джеронимо, - но в первый же день пошёл в трактир...
   - ...И так и сидит там до сих пор, - подхватил Клементино. - Вина он выпил море!
   - Целую бочку, не меньше, - вставил Джеронимо. - А какие уморительные штуки выделывает!
   - Какие истории рассказывает! - расхохотался Клементино. - Все наши помирают со смеху.
   - А песня его! - с восторгом воскликнул Джеронимо. - Он горланит её по десять раз на дню. Как там в ней поётся...
   - Я запомнил, - перебил его Клементино. - Значит, так:
  
   Был я молод, был я знатен,
   был я девушкам приятен,
   был силён, что твой Ахилл,
   а теперь я стар и хил.
  
   Был богатым, стал я нищим,
   стал весь мир моим жилищем,
   горбясь, по миру брожу,
   весь от холода дрожу.
  
   Хворь в дугу меня согнула,
   смерть мне в очи заглянула.
   Плащ изодран. Голод лют.
   Ни черта не подают.
  
   Люди волки, люди звери...
   Я, возросший на Гомере,
   я, былой избранник муз,
   волочу проклятья груз.
  
   Зренье чахнет, дух мой слабнет,
   тело немощное зябнет,
   еле теплится душа,
   а в кармане - ни шиша!
  
   До чего ж мне, братцы, худо!
   Скоро я уйду отсюда
   и покину здешний мир,
   что столь злобен, глуп и сир.
  
   - А когда француз её поёт, он смеётся или плачет, - сказал Джеронимо.
   - А иногда смеётся и плачет одновременно, - прибавил Клементино.
   - Смеётся и плачет? - переспросил Франческо. - Так возьмите же эти деньги, - внезапно прибавил он, пнув ногой мешки, полученные от Джованны и Ортоланы, - и отдайте их вашему французу. Здесь тысяча сто золотых.
   - Тысяча сто золотых! Целое состояние! - Джеронимо и Клементино открыли рты и выпучили глаза. - За что ему, пьянчуге?
   - Для того чтобы он не смог сказать "ни черта не подают", - Франческо вдруг подмигнул своим друзьям.
   - Но зачем?! Объясни! - взмолились Джеронимо и Клементино.
   - Он шёл ко мне за помощью и он её получит, - сказал Франческо. - Так и объясните ему: это, мол, помощь от Франческо, он слышал о тебе и велел передать эти деньги. Если француз спросит, как вы сейчас, за что они даны ему и на что он их должен истратить, отвечайте - тебе лучше знать. Вот увидите, он распорядится ими так хорошо, что все будут приятно удивлены и имя его будет благословенно.
   - Да, но... - замялись Джеронимо и Клементино.
   - Просто возьмите эти деньги и отдайте французу, - настойчиво сказал Франческо. - А за те деньги, что вы принесли мне, не беспокойтесь: обещаю, они пойдут на благое дело.
   Джеронимо и Клементино в нерешительности продолжали стоять на месте.
   - Прощайте, друзья, - Франческо обнял каждого из них. - Мне пора идти к братии.
   - Прощай, Франчо, прощай, друг... Но как же?..
   Он отвернулся от них и пошёл к хижинам своей братии.

***

   - Паоло, прими пожертвование, - Франческо передал ему мешочек. - Десять золотых сольдо. Они даны нам хорошими людьми, от чистого сердца.
   - Сколько же у нас всего золота? - поинтересовался Сабатино и его глаза жадно сверкнули. - Даже когда я был купцом, у меня не было такого богатства.
   - Когда ты был купцом, твоё богатство принадлежало только тебе и никому больше не приносило радости, - возразил Паоло. - А это золото принадлежит всей нашей братии и пойдёт на благие цели.
   - А где же наша бедность? - спросил находившийся здесь же Филиппо. - Разве не её мы воспевали?
   Франческо с интересом ждал, что ответит Паоло.
   - Разве мы не бедны? - Паоло показал на нищую обстановку хижины. - Разве мы живём в роскоши, носим тонкую одежду, вкушаем изысканную пищу? Кто упрекнет нас, что мы забыли обет бедности?
   - Я знавал одного скупца, который имел несколько сундуков с золотом, но жил хуже последнего нищего, - сказал Филиппо. - Он был беден или богат, как ты считаешь?
   - Он был мёртв, - отрезал Паоло. - Он умер для мира, а мы живы, ибо живем для других.
   - А ты что скажешь, Франческо? - Филиппо обернулся к нему.
   - Я? - растерялся Франческо. - Не знаю... Я выбросил бы всё наше золото в реку, но мне жаль всех тех нищих, обездоленных, нуждающихся, вдов, сирот и калек, что приходят к нам. Порой одна золотая монета значит для них больше, чем тысяча слов утешения. Я не знаю... Может быть... - он запнулся, а затем неожиданно добавил после паузы: - Я ухожу.
   - Куда? - Паоло, Сабатино и Филиппо изумлённо посмотрели на него.
   - Куда-нибудь, где нет людей. Мне надо побыть одному; не беспокойтесь обо мне и не ищете меня. Обещаю, я вернусь.
   - Погоди, а как же с ответом кардиналу Ринальдо? - остановил его Паоло. - Мы так и не выслали в Рим наш устав, кардинал ждёт. Я набросал примерный текст, послушай: "Соблюдать святое Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, живя в послушании, без собственности и в чистоте; носить одну рясу с капюшоном, а кто вынуждаем необходимостью, может носить обувь", - Паоло прервался и взглянул на Франческо. - Трудно ходить без обуви, особенно на большие расстояния, а ещё труднее обходиться без обуви в северных странах. Наши братья, которые босиком пошли в такие страны с проповедью, болели и умирали. Вот почему я думаю, что можно разрешить носить обувь.
   - Тебе виднее, ты учёный человек, - равнодушно ответил Франческо, думая о чём-то своём.
   - "Братья не должны принимать никаких денег ни для себя, ни для другого лица", - продолжал Паоло.
   Филиппо удивился, Сабатино изумленно открыл рот.
   "Однако для нужд больных и для того, чтобы одеть других братьев, - читал Паоло, - пусть возьмут столько, сколько им покажется необходимым".
   - Что это означает? - прервал его Филиппо. - Не брать деньги или брать можно?
   - Да, я тоже не понял, - сказал Сабатино.
   Паоло покосился на Франческо, но тот, казалось, не слышал этих вопросов.
   - Слушайте дальше, - проговорил тогда Паоло: "Те братья, кому Господь дал благодать работать, пусть работают верно и благочестиво, но так, чтобы, лишившись враждебного душе досуга, не угасили бы дух святой молитвы и благочестия, которому должно быть посвящено все преходящее. Из платы же за работу пусть возьмут необходимое для телесных нужд себе и своим братьям, - смиренно, как подобает рабам Божиим и последователям святейшей бедности".
   Филиппо опять хотел спросить что-то, но Паоло предостерегающе поднял руку и продолжал:
   - "Братья, словно странники и пришельцы в этом мире, в бедности и смирении Господу служащие, пусть без смущения ходят за подаянием, и не следует им стыдиться, потому что Господь ради нас сделался бедным в этом мире".
   - За подаянием? Будем ходить за подянием? - возмутился Филиппо. - Разве мы не отвергли подаяние? Разве не решили зарабатывать свой хлеб?
   - Да, но теперь мы уже берём подаяние, разве нет? - возразил Сабатино.
   - А ты что скажешь, Франческо? - спросил Филиппо.
   Франческо вздрогнул и хотел что-то ответить, но Паоло перебил его:
   - Позвольте, я закончу. "Вот та вершина высочайшей бедности, каковой предавшись всецело, ничего другого вовеки под небом не желаем стяжать, и которая, сделавшись нашей долей, приведет нас к земле живых". И ещё тут у меня говорится: "И, где бы ни были и ни находились братья, пусть считают друг друга членами одной семьи. Пусть безбоязненно открывает один другому свою нужду, потому что, если мать питает и любит сына своего во плоти, насколько больше должен каждый любить и питать брата своего духовного? И если кто из них впадет в немощь, другие братья должны ему служить, как хотели бы, чтобы им самим служили"... Далее я пишу о нашем повиновении святейшему папе, о великом почтении, которое мы к нему испытываем... По слухам, кардинал Ринальдо, наш покровитель, может быть избран новым папой после нынешнего, а тот, передают нам из Рима, очень плох и скоро отойдёт в мир иной.
   - Кто передаёт? Уж не сам ли Ринальдо? - спросил Филиппо. - Он хочет взять нас под свою руку.
   - Как твоё мнение, Франческо? - не обращая внимания на Филиппо, спросил Паоло. - Ты одобряешь наш устав?
   - Разберись сам, брат. Ты же учёный человек, - с едва приметной улыбкой повторил Франческо. - Ну, а мне надо идти. Простите, братья.
   - Но ты вернёшься? - не удержался Филиппо.
   - Я же сказал, что вернусь. Пока прощайте, - Франческо поклонился им до земли и зашагал прочь.

***

   Перед тем как взобраться высоко в горы, он отправился в женскую обитель, возглавляемую Клариссой.
   Он шёл по тропинке и впервые за последние месяцы душа его была спокойна, а сердце счастливо. Он как будто снял со своих плеч тяжёлый груз, который его заставляли нести помимо воли. Солнце ярко светило, в синем небе лениво плыли пышные облака; в лесу пели птицы, гудели пчёлы, перелетавшие с цветка на цветок; на опушку вышел молодой олень, склонил голову набок и тряхнул ею от избытка сил. Франческо вспомнил, как на этом самом месте видел молодого любопытного оленёнка. "Уж не тот ли это оленёнок?", - подумал Франческо. Он не удержался и свистнул; олень вздрогнул всем телом, в то же мгновение, сделав огромный прыжок, с треском помчался через кустарник в чащу леса. "Ого-го-го!", - крикнул Франческо, чем напугал всех лесных обитателей: кто-то из них сразу же затих и притаился, а кто-то, напротив, страшно переполошился и принялся истошно кричать. Франческо засмеялся так, как давно не смеялся, и продолжал свой путь легко и радостно.
   ...Кларисса вышла к нему немедленно, стоило попросить привратницу позвать её.
   - Здравствуй, сестра, - сказал Франческо.
   Кларисса хотела пасть к его ногам, но он не позволил:
   - Не надо, если не хочешь, чтобы я тоже встал перед тобой на колени.
   - В твоём лице я поклоняюсь Богу, - возразила она.
   - Тогда тебе надо поклоняться каждому человеку, или - никому, - ответил он. - Ибо божья частица есть в каждом человеке, но никто не свят так, как Бог.
   - Твои слова будто исходят из его уст, - проговорила Кларисса, вдруг смутившись и покраснев.
   - Не надо меня обожествлять. Я всего лишь шут, который немного повеселил Господа и весь белый свет, но теперь мои шутки стали несмешными, - сказал Франческо.
   - Ты шут?! - Кларисса приложила руки к груди и умоляюще взглянула на него.
   - Да, я шут, неудачный шут, я шут, отвергнутый Господом, но теперь я хочу вернуться к нему. Я очень люблю Бога и надеюсь, что он возьмёт меня к себе. Моя душа истомилась в этом мире, она рвётся в небесные выси, - Франческо болезненно улыбнулся. - К тебе я пришёл вот для чего: во-первых, я хочу проститься. Я знаю, что эта наша встреча - последняя. Я хотел попросить, чтобы ты, именно ты омыла моё тело и облачила его для погребения, когда моя душа отойдёт к Богу. Тебе не будет это трудно или противно?
   - Франчо! - выдохнула Кларисса сквозь спазмы, сдавившие ей горло. - Конечно... - больше она не могла говорить и заплакала.
   - Благодарю тебя, сестра, - он поклонился ей. - Во-вторых, я хочу предостеречь тебя от снисходительности по отношению к тем, кто приносит тебе дары. Не принимай их, сестра, умоляю, не принимай! Пусть бедность, в которой вы пребываете, останется с вами, - только так вы сможете истинно служить Богу.
   - Мы жили, живём и будем жить в бедности, - отвечала Кларисса сквозь слёзы.
   - Я дал тебе этот совет лишь потому, что у тебя будет много соблазнов, - сказал Франческо, извиняясь. - И один из них ждёт тебя в ближайшем будущем: твоя матушка хочет поступить в твою обитель. Мало того, она собирается пожертвовать вам изрядную сумму денег, а ещё отдаёт свой дом в городе.
   - Пречистая Дева! - всплеснула руками Кларисса, а слёзы вмиг высохли на её глазах - Только этого нам не доставало! Я и две мои родные сестры не для того ушли из дома, чтобы этот дом пришёл к нам. Прости меня, Господи, за гордыню и суесловие, - она перекрестилась.
   - Пусть Бог поможет тебе принять правильное решение, - Франческо тоже перекрестился. - Что же, прощай, сестра.
   - Прощай, брат, - глухо проговорила она, но тут же встрепенулась: - Нет, подожди! Если мы прощаемся, если мы больше не увидимся на этом свете... - она страстно и сильно обняла Франческо и горячий поцелуй обжёг его губы. - Вот так. Можешь осуждать меня.
   - Я не осуждаю, - тихо произнёс Франческо. - Я могу лишь повторить то, что уже говорил тебе: будь я предназначен для земной жизни, я не мог бы желать для себя лучшей спутницы, чем ты.
   - А в другой жизни? В той, что за гробом? - почти выкрикнула она.
   - Может быть, - сказал он. - Нам не дано знать.
   - Мы будем вместе, - с отчаянной убеждённостью проговорила Кларисса. - Мы будем счастливы - там, у Господа.
   - Может быть, - вновь сказал он. - Прощай же, мне пора идти.
   - До свидания, - возразила она. - Мы встретимся в иной жизни, я это чувствую.
   Франческо пошёл по дороге, ведущей к горному перевалу. Кларисса долго, пока он не скрылся из виду, смотрела ему вслед.
  

Эпилог

  
   Кончина Франческо вызвала глубокую скорбь братии. Собравшись вокруг его останков, они оплакивали его, как сироты. Тем не менее, им было чем утешиться: тело Франческо стало таким прекрасным, оно сияло такой великой чистотой, что видом своим доставляло утешение. Все его члены, поначалу окоченелые, стали мягкими и обрели гибкость, свойственную телу младенца.
   Когда в Ассизи узнали о кончине Франческо, там зазвонили колокола; известие о его смерти, переходя из уст в уста, мгновенно разнеслось по окрестностям. Жители Ассизи хлынули к Кривой речке поклониться его телу. Приоры города даже выслали отряд солдат, чтобы оградить останки Франческо от чрезмерных проявлений благочестия.
   В огромной толпе, собравшейся здесь, рассказывали о том, как Франческо провёл последние месяцы жизни. Покинув братию, он вначале ушёл на высокую гору, где жил в пещере в полном одиночестве. Господь даровал ему последние испытания, дабы Франческо смог совершенно очиститься от грехов и предстать перед Отцом Небесным с ничем не запятнанной душою. Болезнь глаз ужасно мучила Франческо, так что он должен был прервать своё уединение и обратиться к лекарю.
   Лекарь сказал, что болезнь опасна и надо прибегнуть к крайней мере - мучительной операции, которая состояла в лицевом прижигании, согласно последним достижениям хирургии. Тот, кто испытал на себе нож хирурга, знает, что это за пытка, но Франческо без колебаний согласился на неё как на новое доказательство любви к Христу. Хирург долго водил раскалённым железом по щеке, ища вену. Раздавалось шипение, едкий дым наполнял комнату, но Франческо терпел всё это с улыбкой.
   После операции братья всматривались в лицо больного, надеясь, что здоровье его поправится и совершится чудо, которого все так желали. Однако скоро надежды угасли, как угасает луч, случайно прорвавшийся через завесу туч. Человеческими средствами не одолеть болезнь от Бога. Кто насылает болезнь, тот ей и хозяин, захочет - возьмёт обратно, захочет - оставит, лучше уж положиться на Божью волю.
   Франческо явно слабел, началось кровотечение, однако, несмотря на телесную муку, он пел. Братья, служившие ему, были изумлены - не покажется ли радость Франческо чрезмерной и неуместной? Не сочтут ли её дерзкой перед лицом строгой смерти? Но Франческо отвечал им: "Позвольте мне, братья, радоваться в Господе и восхвалять его в моих недугах".
   Дням его жизни приходил конец, встреча с избавительницей смертью была недалеко, однако истинный рыцарь не может умереть, как лавочник, в четырех стенах дома. Его душе нужен простор, там она возвратится к Богу. Франческо попросил доставить его в пещеру в горах, где в тишине он мог бы напоследок послушать пение птиц и шум листвы. В этой горной пещере Франческо ждала блаженная кончина. До последних минут возле него находилась его братия, а также Кларисса и бедные затворницы обители святого Дамиана, горько его оплакивающие. Это плач тронул бы и камни - это был плач дев о человеке, за которым они пошли в совершенной преданности ему, привлечённые его примером и силой воздействия. Франческо послал им благословение и краткое увещание - хранить верность бедности.
   Потом мысли его улетели далеко. Он вспомнил Рим и некую женщину, благочестиво давшую ему приют в своём доме. Франческо просил написать ей благодарственное письмо, но у него не хватило сил на последний рыцарский жест, - слишком ослабла плоть...
   Пробил последний час на Божиих часах. Была пятница, но Франческо утратил представление о времени: ему казалось, что ещё четверг, и он просил прочитать ему то место из Евангелия, где говорится о Страстях Христовых, потом благословил хлеб и раздал его присутствующим в память Тайной вечери.
   В субботу смерть, наконец, явилась за ним. Солнце заходило, пылал закат, яркой серебряной лентой вилась внизу река. Шумела листва, миром дышала вся равнина, пребывавшая в трепетном ожидании.
   Франческо запел 141-й Псалом: "Господи! к Тебе взываю; поспеши ко мне, внемли голосу моления моего, когда взываю к Тебе". В этот миг он снова ощутил в себе борения, которые, как он надеялся, давно утихли в нем. Страх напал на него, он почувствовал отвращение к смерти. Умирание бренной плоти, которого он так желал в прошлом, сам же её умерщвляя, сейчас предстало ему как нечто ужасное и сотрясающее. Лукавый прилагал все силы, чтобы вызвать в Франческо отчаяние, чтобы представить ему, как бесполезные, все перенесённые страдания, всё содеянное добро, все заслуги перед Господом и частые, ощутимые встречи с Богом; всю свою злобную волю лукавый употреблял на то, чтобы сломить сопротивление Франческо.
   Франческо в скорби стенал: ""Я воззвал к Тебе, Господи, я сказал: Ты прибежище мое и часть моя на земле живых. Избавь меня от гонителей моих, ибо они сильнее меня". После этих слов искушение, внезапно напавшее, так же внезапно исчезло. Смерть предстала Франческо как избавительница, едва лишь он увидел, что перед ним тот же путь, которым прошёл Христос, вознёсшийся к славе Отца. И тогда мир сошёл в душу Франческо, он почувствовал, что возносится в высшие пределы, куда не достигает земная суета. Ему казалось, что он идёт по цветущей тропе к свету, сияющему все ярче...
   Сердце его перестало биться - и внезапно в сумерках послышались движения многих крыльев: это жаворонки слетелись к пещере Франческо и запели свою песню. В тот же миг в чистой синеве неба зажглись первые звезды.

***

   На следующее утро тело Франческо перенесли в Ассизи. В церкви святого Руфина отслужили панихиду, тело уложили в углубление в массивном камне, поверху плотно привинтили узкую решетку, - после чего опустили под алтарь.
   Около Кривой речки скоро возник большой монастырь, который сделался центром ордена нищенствующих братьев. По всем провинциям Италии и в других странах и даже у сарацинов возникли общины ордена. В самом непродолжительном времени он сделался столь влиятельным, что с ним считались епископы и кардиналы, графы, герцоги, короли и даже сам император.
   Новый папа, им стал кардинал Ринальдо, утвердил орденский устав, согласно которому братья могли избрать генерального министра для принятия решений по текущим делам. В уставе особо подчёркивалось, что генеральный министр обещает послушание и почтение папе, который является руководителем, покровителем и наставником этого братства; прочие же братья обязаны подчиняться генеральному министру.
   Первым генеральным министром ордена нищенствующих братьев был избран Паоло, способствовавший столь славному возвышению этого ордена. Помимо всего прочего, Паоло написал воспоминания, легшие в основу жития Франческо.
   Сабатино занимался материальным обеспечением ордена, братья в шутку называли его отцом-казначеем.
   Филиппо ушёл из общины, утверждая, что Франческо учил жить по-другому. Филиппо ничего не написал и ничем не прославился, его след затерялся во времени.
  
  

Савонарола или проповедь против богатства

  
   За городской заставой в сторону от большой дороги уходил едва приметный просёлок, заросший жёсткой травой и полынью. Он шёл через заброшенное кладбище, мимо развалин старинного монастыря к глухому лесу, - и там терялся среди колючих кустов шиповника и валяющихся на земле полусгнивших дубовых стволов. Дальше только тот, кто знал путь, мог пробраться на поляну, на которой стояла сложенная из толстых жердей, покрытая дёрном и валежником хижина. В ней собирались нищие, бродяги и прочие вольные люди, они здесь сбывали добычу, пили и гуляли; нередко между ними случались драки и поножовщина, бывали и убитые, - их зарывали в лесу.
   В хижине постоянно жил лишь один человек, - верзила по имени Марио, чьё лицо было выжжено палачом, а правая рука отрублена. Он был здесь и сторожем, и кашеваром, и вышибалой; его авторитет подкреплялся невероятной силой - левой рукой Марио управлялся не хуже, чем когда-то правой, так что имеющие обе руки не могли с ним справиться. Вольные люди отдавали ему часть добычи, зная, что всегда найдут в хижине кров и стол, а в случае опасности Марио укажет такое убежище, где беглецов сам чёрт не сыщет...
   - Эй, Марио! Откуда ты узнал, что мы придём сегодня? - войдя в хижину, крикнул рыжий Пьетро. - Запах мяса разносится по всему лесу, мы чуть не захлебнулись слюной, пока шли сюда. О, да у тебя и вино приготовлено! Ну, ответь, как ты узнал, что мы придём?
   - Тоже мне, загадка, - проворчал Марио. - Нынче базарный день, торговлю начинают с восхода, - стало быть, к полудню вы уже обчистили простаков и стащили то, что плохо лежало. Значит, к обеду надо вас ждать; кроме твоих ребят ведь никто не работает на базаре.
   - Пусть попробуют сунуться, - с угрозой сказал Пьетро, - костей не соберут.
   - Это ваши дела, - возразил Марио, - меня они не касаются... Что ты мне принёс?
   - Держи, - Пьетро протянул ему холщёвый мешочек.
   Положив мешочек на стол, Марио зубами развязал его и достал янтарные чётки с серебряным крестиком на узелке.
   - Я взял их у немецкого монаха, - сообщил Пьетро. - Святой отец так увлечённо спорил о чём-то с нашим монахом на своей проклятой латыни, что не заметил, как чётки оказались у меня. Я дал ему урок смирения: если бы он умерил свою гордыню и не вступил в спор, то не лишился бы своего сокровища.
   - Мне плевать, откуда ты взял чётки, но вот куда я их дену, - об этом ты подумал? - недовольно проговорил Марио. - Они такие заметные, что трудно будет их продать. Разве что сделать из них бусы?
   - Не боишься божьего гнева? - расхохотался Пьетро. -- Осквернить священную вещь?
   - Нечего зубы скалить, - с вашими дарами одни проблемы, - сказал Марио. - Лучше бы вы приносили звонкую монету.
   - Эти чётки дорого стоят, - заспорил Пьетро.
   - Они стоили бы дорого, будь они куплены, - Марио бросил чётки обратно в мешок.
   - В следующий раз я принесу тебе деньги, клянусь преисподней, - заторопился Пьетро. -- А сейчас дай нам поесть и выпить: мы голодны, как собаки, и валимся с ног от усталости.
   - Я когда-нибудь отказывал вам? - Марио засунул мешочек с чётками под крышу. - Зови своих ребят.
   Пьетро вышел из хижины и свистнул. Через несколько минут вся шайка сидела за столом.

***

   В разгар пирушки, под громкий смех и непристойные возгласы весёлой компании кто-то завозился в куче тряпья, валявшейся в углу. Нечёсаный оборванный, грязный старик поднялся оттуда и, потирая глаза, уставился на сидевших за столом.
   - Это что за чучело? - с удивлением спросил Пьетро. -- Из какой он шайки? Я его никогда раньше не видел.
   - Никудышный человек, - презрительно проговорил Марио. - Он не из шайки, сам по себе. Одинокий бродяга, ничего не умеющий и ничего не знающий. Вот, набрёл на мою хижину, попросил хлеба.
   - Всего-то?! - за столом грянул дружный хохот. - Эй, друг, чтобы получить кусок хлеба, надо работать, а не шляться без дела! На дармовщинку хочешь прожить?
   - Я ему так и сказал, - кивнул Марио. - Пусть, де, он мне поможет, а потом дам ему поесть. С одной рукой мне нелегко приходится.
   - Да много ли от него пользы? Но тебе виднее... Я хочу поговорить с ним. Ты кто? - обратился Пьетро к старику. - Ты, часом, не соглядатай? - Пьетро подмигнул Марио.
   - Нет, я не соглядатай, - ответил старик, - и не способен к этому занятию.
   - А к чему же ты способен? - продолжал допытываться Пьетро. - Чем ты жил раньше?
   - Я? - переспросил старик и в глазах его промелькнуло что-то странное. - Раньше я был магистром философии и богословия Болонского и Падуанского университетов, и магистром права Пизанского университета.
   - Врёшь! Ты магистр?! - изумился Пьетро.
   - Да какой он магистр! - закричали за столом. - Перепил и крыша съехала.
   - А ну-ка изобрази что-нибудь на латыни, - сказал Пьетро.
   Старик улыбнулся.
   - Пожалуйста. "Infelicissimum genus infortunii est fuisse felicem".
   - Он может наболтать что угодно, - заметил Марио. - Мы всё равно ни черта не понимаем.
   - Хорошо, тогда вопрос посложнее, - не унимался Пьетро. - Если ты магистр богословия, скажи, как звали тех двух разбойников, которые были распяты вместе с Христом?
   - Дисмас и Гестас, - ответил старик.
   - Да, точно, - кивнул Пьетро.
   - Ну и что? - сказал Марио. - Что это доказывает?
   - То, что он действительно занимался богословием. Не каждый священник знает эти имена, не говоря уже о простом народе, - наш приходской священник, например, этого не знал. Я и сам-то узнал имена этих разбойников, когда мы держали у себя в шайке аббата и ждали, что его братия заплатит за него выкуп, - признался Пьетро. - Такой говорливый был аббат, столько рассказал всего интересного. Жаль, что его пришлось прирезать: выкупа мы так и не получили, - ну, и сколько можно было его кормить?.. Ладно, ещё вопрос тебе, старик. Скажи, кто из разбойников был распят по правую руку от Христа, а кто - по левую?
   - Дисмас - по правую, а Гестас - по левую. Дисмас раскаялся и вошёл в Царствие Небесное, а Гестас не пожелал раскаяться и был проклят Богом, но Христос просил за него, и Гестас всё же был прощён, - отвечал старик.
   - Надо же! И впрямь учёный человек! - воскликнули за столом.
   - Видал? - Пьетро повернулся к Марио. - Убедился, что он магистр? Всё знает о разбойниках.
   - Я тоже много чего о них знаю, - проворчал Марио, - но я же не магистр.
   - Иди к нам, старик, - Пьетро подвинулся на скамейке. - Ешь и пей, я угощаю. А в благодарность расскажи нам что-нибудь занятное.

***

   Сев за стол, старик съел кусок хлеба, немного вареных овощей и крошечный кусочек жареного мяса. Выпив глоток вина, он сказал:
   - Благодарю вас. Я сыт.
   - Мало же ты ешь, - заметил Пьетро. - Ты взял хорошего помощника, Марио. Уж не знаю, как он будет помогать, но его питание тебе дёшево обойдётся.
   - Поглядим, - буркнул Марио.
   - Если ты наелся, начинай рассказ, - Пьетро хлопнул старика по плечу. - Эй, ребята, тихо! Слушайте.
   - Хотите, я расскажу вам о человеке, которого я уважал, Это был хороший человек, но погиб на виселице, а перед этим его жестоко пытали, - сказал старик.
   - Он был вором или грабителем? - спросил Пьетро, а Марио невольно провёл рукой по своему изуродованному лицу.
   - Нет, наоборот, - ответил старик.
   - Что значит - наоборот?
   - Разрешите, я расскажу по порядку. Тогда всё будет понятно.
   - Давай, мы слушаем.
   - Этого человека звали Джироламо Савонарола...
   - Чего-то я о нём слыхал, - сказал Марио.
   - Пусть старик говорит, не будем ему мешать, - шепнул ему Пьетро. - Позабавимся.
   - Джироламо происходил из старинного падуанского рода, - продолжал старик. - Его дед, Микеле Савонарола, был известным врачом.
   - Был у нас в шайке один врач, - Пьетро не выдержал и перебил старика. - Любил закладывать за воротник, вот его и выгнали из цеха лекарей. Поскольку он больше ничего делать не умел, пришёл к нам, - и такой из него вышел разбойник, любо-дорого посмотреть! Кистенём орудовал мастерски... Пропал он всё из-за той же любви к выпивке: как-то перебрал в трактире и расхвастался о своих подвигах. Его схватили и повесили, - а перед смертью он сказал: "Вы казните меня за людей, которых я убил, будучи разбойником, но это лишь малая часть от тех, кого я умертвил, будучи врачом. Какая несправедливость - тогда вы благодарили меня, а теперь вешаете!".
   - Я могу рассказывать дальше? - спросил старик.
   - Валяй! - Пьетро хлопнул его по плечу. - Это так, к слову пришлось.
   - Джироламо тоже готовился стать лекарем, но его постигла несчастная любовь. Расставшись с мирскими соблазнами, он ушёл в монастырь.
   - Дурак, - отрезал Марио. - Если из-за каждой упрямой девки мы будем в монастырь уходить, кто работать станет?
   - Но тогда и монастырей не было бы! - расхохотался Пьетро. - Девки разве позволили бы, чтобы все парни от них в монастыри убежали? Они монастыри по камешкам разнесли бы!
   - Точно, разнесли бы! - подхватили за столом. - Нам без девок худо, а им без нас и вовсе житья нету.
   - Шпарь дальше, старик, - сказал Пьетро.
   - В монастыре он вёл суровую жизнь, - терпеливо продолжал старик, - и посвящал время, свободное от молитв, учению Отцов Церкви. Увидев такую праведность и набожность, настоятель поручил Савонароле обучать новичков и возложил на него обязанность проповедника. Вскоре Джироламо отправили проповедовать в Феррару, а потом приказали отправиться во Флоренцию.
   - Вспомнил! - вмешался Марио. - Это тот самый Савонарола, что перевернул вверх дном весь город. Да, я о нём слыхал.
   - Не мешай слушать, - попросил его Пьетро. - Говори, старик.
   - Во Флоренции правил тогда Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным. Городской Совет полностью подчинялся ему и даже отдал Лоренцо государственную казну, которой тот распоряжался как личной собственностью.
   - Ого! Ловкий парень! - воскликнул Пьетро. - Попробуй кто-нибудь в воровской шайке присвоить себе общие деньги, его тут же прирезали бы.
   - Ещё бы! - подхватили за столом. - Надо соблюдать законы.
   - Но у богатых свои законы, - с некоторой завистью произнёс Марио. - Вернее, богатым плевать на любые законы, кроме тех, что идут им на пользу.
   - Это точно, - согласился Пьетро, - вот оттого там полный беспредел. Я не взял бы в шайку богатенького, - разве можно на него положиться?
   - ...Лоренцо использовал общественные деньги для того, чтобы поддержать философию, литературу, скульптуру и живопись, - рассказывал старик.
   - Вот идиот, - прошептал Марио.
   - При нём в городе работали знаменитые живописцы и скульпторы...
   - Какая это работа?! - фыркнул Пьетро.
   - Он и сам писал стихи, рассказы, а также учёные трактаты...
   - Экий бездельник! Хорошо устроился! - вскричали за столом.
   - Всё бы ничего, - упорно продолжал старик, - однако роскошь и удовольствия значили для Лоренцо куда больше, чем заповеди Спасителя. То же могу сказать о флорентийской Церкви: храмы были красивы и роскошны, но Бога в них не было; священники пользовались всеми благами земной жизни, но забывали о жизни вечной. Простой же народ плохо жил при Лоренцо. Глядя на его прекрасные дворцы, слыша о его несметных богатствах, люди не могли не думать, что ради этого великолепия у них отбирают последние гроши. Действительно, Лоренцо искал всё новые и новые способы увеличения поборов с народа, и многие из них были нечестными.
   - Да уж, ловкач, - заметили за столом. - Куда нам до таких...
   - Ещё бы! Мы честные грабители, - согласился Пьетро.

***

   Старик откашлялся, перевёл дыхание и продолжал:
   - В эту пору Джироламо приехал во Флоренцию. Он сразу поставил себя в независимое положение по отношению к Лоренцо Медичи, отказавшись явиться к нему с выражением почтения; Лоренцо пришлось уступить.
   - Молодец, - сказал Пьетро. - Важно сразу показать, кто ты есть.
   - Мало того, когда Лоренцо тяжко занемог, он призвал Джироламо, чтобы тот исповедал его. Однако Джироламо убеждал Лоренцо возвратить флорентийцам свободу и отдать всё несправедливо приобретённое имущество; Лоренцо отказался, и Джироламо ушёл, не дав умирающему отпущения грехов.
   - Ишь ты, - покачал головой Марио, то ли осуждая, то ли одобряя этот поступок.
   - ...Прошло немного времени, и Джироламо стал так любим народом, что его слушались более, чем раньше Лоренцо Медичи... Как он проповедовал, - с какой страстью, с каким чувством, как убедительно! - глаза старика блеснули. - "Всякое зло и всякое благополучие государства зависит от его главы, - говорил Джироламо. - Тираны неисправимы, ибо горды, ибо любят лицемерные похвалы, ибо не хотят возвратить обратно захваченное несправедливо. Они предоставляют общественное управление дурным чиновникам, склоняются на лесть, не выслушивают несчастных, не судят богатых... Богачи присваивают себе заработную плату простонародья, - ещё говорил Джироламо, - все доходы и налоги, а бедняки умирают с голода. Всякий излишек - смертный грех, так как он есть достояние бедных".
   И он не только говорил, но и действовал: когда большинство мест в Городском Совете досталось его друзьям, были приняты законы об освобождении заёмщиков от уплаты долгов, а затем был учреждён один-единственный заёмный банк, где с заёмщиков брали маленькие проценты, ссужая деньги на большой срок. Все прежние банкиры, бравшие большие проценты, были изгнаны из Флоренции.
   Были приняты законы и против ненужной и вредной для дела Христова роскоши Церкви... "Изображение святых и мадонны яркими красками в живописных одеждах - разве это не грех? - убеждал нас Джироламо. - Надо любить их такими, какими они предстают на первых рисунках и изваяниях христиан - простыми, незамысловатыми, ибо важно не изображение, но смысл, заложенный в него...
   Ливни, землетрясения, град и бури призывают людей мира сего к покаянию, а они не хотят слушать; наводнения, эпидемии, страшные язвы, голод - всё это по очереди взывает: "Покайтесь!" -- однако люди мира сего не внимают, - говорил Джироламо. - В Церкви не осталось ни на йоту любви; где же старые учители и старые святые, где христианская любовь, чистота минувших времён? - спрашивал он и сам же отвечал на свои вопросы: - Посмотрите на человека благочестивого, мужчину или женщину, в котором преобладает дух Божий. Посмотрите на него, говорю я, когда он молится, когда его согревает божественная красота, когда он кончает молитву: небесная прелесть светится в его лице, вид его уподобляется ангельскому".
   Слова его падали, как семена на вспаханное поле, и прорастали добром в людских душах. Тысячи людей следовали его проповедям, и Флоренция преобразилась; Иисус Христос был объявлен её синьором...
   - Вот что я тебе скажу, старик, - хорошо, что твоего Савонаролу вздёрнули, - прервал Марио этот рассказ. - Ведь на что он покусился? Богатства не нужны, роскошь не нужна, удовольствия под запретом, - живи себе в бедности, да читай молитвы? Да кому это понравится?.. Погляди на моё лицо, погляди на мою отрубленную руку, - палач поработал надо мной как раз за то, что я хотел получать удовольствия от жизни, а для этого мне нужны были деньги. И ты хочешь вместе с твоим Савонаролой убедить меня, что мои муки были напрасными? Да идите вы к дьяволу с вашими проповедями!.. Эй, ребята! - крикнул он сидевшим за столом. - Хотели бы вы всю жизнь провести в бедности и молитвах?
   - Ещё чего! - засмеялись они в ответ.
   - Нет, потрясти богатеев, - это неплохо, - заспорил Пьетро. - Но, конечно, жить так, как призывал этот Савонарола, глупцов немного сыщется.
   - Вот тот-то и оно, - кивнул Марио.

***

   Старик вздохнул.
   - К сожалению, вы предугадали судьбу Джироламо. Толпа изменчива в своих настроениях, а людские пороки неистребимы... Ещё недавно Джироламо носили на руках, но скоро против него ополчились почти все жители Флоренции. Составилась целая партия, которая решила во что бы то ни стало уничтожить его. У неё были мощные союзники, - ведь в своих обличениях Джироламо не щадил никого, включая самого папу.
   Чтобы испытать справедливость учения Джироламо, был назначен суд Божий, испытание огнем: Джироламо должен были пройти сквозь костры и остаться невредимым. Он отказался; не потому, что испугался, но дабы избежать искушения, подобного искушению Христа в пустыне.
   В один миг народ разочаровался в Джироламо, обвиняя его в трусости. На другой день Джироламо был схвачен и заключён в темницу; папа учредил следственную комиссию, в которую вошли враги Джироламо. Его допрашивали с применением жесточайших пыток, заставляя впадать в противоречия и вынуждая признаться, что все его проповеди - ложь и обман. Но Джироламо всё же не был сломлен, - в темнице на переплёте Библии он написал свои последние послания к людям. До меня не дошли эти послания, я не видел их, но кое-что мне пересказали. "Беги из этой земли, - писал Джироламо, - где тот называется благоразумным, кто грабит бедного, вдову и сироту; тот считается мудрым, кто думает только о накоплении богатств; тот благочестивым, кто грабит другого с наибольшим искусством! Нигде ничего не видно, кроме нечестия, ростовщичества, грабежа, грубого богохульства, хищничества, содомства и распутства; зависть и человекоубийство, гордость и честолюбие, лицемерие и ложь, нечестие и беззаконие господствуют повсюду. Я вижу разрушенным весь мир, безнадёжно попранными добродетели и добрые нравы; нигде нет живого света и существа, стыдящегося своих пороков... Но у меня есть ещё надежда, которая спасает меня от окончательного отчаяния: я знаю, что в другой жизни будет ясно тем, чья душа была благородна и высоко возносилась в своих порывах".
   Джироламо был повешен, - прилюдно, на площади. После повешения его тело было сожжено, а прах развеян по ветру... Вот и весь мой рассказ.
   - Нет, не весь, - возразил Пьетро. - Ты ничего не рассказал о себе. Ты говорил, что уважал Савонаролу, - стало быть, ты знал его?
   - Какая разница, знал он его или нет? Кому нужен этот старик? - грубо перебил его Марио.
   - Нет, пусть доскажет. Мне интересно, - Пьетро взглянул на Марио. Тот отвернулся, показывая, что его это не интересует.
   - Рассказывать особенно нечего... Я был с Джироламо, помогал ему по мере моих сил, пока не убедился, что "deest remedii locus, ubi, quae vitia fuerunt, mores fiunt", - невесело усмехнулся старик.
   - Опять ты со своей латынью, - сказал Пьетро. - Скажи попросту, чтобы мы тебя поняли.
   - Я отошёл от Джироламо, когда он был ещё на вершине своей славы, - поэтому, наверное, остался жив, хотя и лишился всего, что имел. Не самый худший исход. "Nihil habeo, nihil curo".
   - Да брось ты эту проклятую латынь! - вскричал Пьетро. - Значит, ты теперь нищий? Понятно... Хочешь, мы возьмём тебя к себе? - внезапно предложил он. - Нет, не в шайку, куда тебе!.. Будешь просить милостыню в базарные дни, а выручку поделим пополам. Не бойся, тебя никто не обидит, - на базаре мы главные, нас уважает даже его смотритель.
   - Да, старик, с нами будешь сыт. Как сыр в масле будешь кататься, - подхватили за столом.
   - Благодарю, но это не для меня, - сказал старик.
   - Брезгуешь нами? - прищурился Пьетро. - А просить хлеба у Марио не брезгуешь? А есть наши харчи не побрезговал?
   - Хлеба я попросил Христа ради, но денег не стал бы просить никогда. К тому же, наш добрый хозяин велел мне отработать мой хлеб, чем очень меня обрадовал, - улыбнулся старик. - Что касается вас, то вы угостили меня за мой рассказ, я окупил им ваше угощение.
   - Что же дальше - будешь работать у Марио? - ухмыльнулся Пьетро.
   - Я передумал, мне такой помощник без надобности, - вставил Марио.
   - Видишь, тебя выгоняют, - сказал Пьетро. - Последний раз предлагаю нашу помощь.
   - Благодарю, - старик поднялся со скамьи и оправил своё ветхое платье. - Я пойду, - он направился к двери.
   Марио притянул к себе Пьетро и шепнул ему на ухо:
   - Нельзя выпускать его. Он может донести на нас.
   Пьетро заколебался.
   - А, перестань! - махнул он рукой. - Этот старик не доносчик.
   - Как знать, - протянул Марио. - Я уже побывал у палача и не хочу снова попасть к нему, - он достал из-под крыши острый кривой нож и пошёл вслед за стариком.
   - Пропал старик. Ну, видно, судьба у него такая, - сказали за столом. - Эй, Пьетро, садись, чего вскочил? Смотри, сколько вина и мяса осталось. Погуляем, как положено.
   Пьетро постоял, подумал и сел к столу.
   - Смешной был старик, - он налил себе вина. - Пусть покоится с миром!
  
  
  

Страсть и вера

  
   В XVI веке Европа содрогалась от религиозных войн; христиане убивали христиан из любви к Богу. Как все это началось, как жили, любили и умирали те, кто с именем Христа на устах восстал против Церкви? Истоки Реформации, соотношение между религиозными принципами и жизнью - показаны в романе через призму простых человеческих чувств.
  
  

Пролог. Предсказание св. Афанасия

Византия. IV век н.э.

  
   Склоны горы были покрыты толстыми многолетними плетями плюща. Его побеги лезли отовсюду, поэтому Афанасий должен был каждую неделю пропалывать крохотную площадку перед входом в пещеру. Это занятие заставляло отшельника грешить: он раздражался и ничего не мог с собой поделать, - лишь в зимние месяцы, когда плющ переставал расти, Афанасий освобождался от греха раздражительности.
   Зимой дожди размывали горные тропы и к отшельнику никто не приходил. Афанасий боялся себе признаться, что от этого, главным образом, и пропадала его раздражительность: уж очень сильно досаждали ему паломники, бесцеремонно вторгавшиеся в его жизнь.
   Туманным зимним утром, помолившись усердно Богу в своей земляной келье, Афанасий уселся за трактат о власти и вере, который собирался нынче закончить. Но дьявол, не желая, чтобы этот трактат был написан, принялся смущать отшельника. В углу кельи что-то зашевелилось и Афанасий отчетливо увидел мерзкую рожу черта. Смиренно вздохнув, отшельник трижды прочитал "Отче наш"; черт пропал, но на лежанке появилась молодая блудница, исполненная соблазна. Афанасий вновь прочел молитву, - не помогло; блудница повела себя с еще большим бесстыдством. На такой случай у него были заготовлены камни, которые он и принялся кидать в сатанинское видение. Однако блудница с хохотом увертывалась от камней, а потом принялась порхать по келье, сбрасывая стоящие в нишах книги и нехитрую утварь отшельника.
   - Да что же это, Господи! - с отчаянием воскликнул Афанасий.
   Изловчившись, он все-таки попал в пакостницу, но камень пролетел сквозь нее прямо во входную дверь, которая тут же открылась сама собой.
   - О боже! - раздался снаружи мужской голос, а блудница шаловливо улыбнулась и исчезла.
   - Отец Афанасий, ради бога, что у тебя происходит? - произнес все тот же голос снаружи. - Не кидайся камнями, это я - Мафусаил!
   - Мафусаил? Как ты смог пройти по размытым тропам? - недоверчиво спросил отшельник.
   - С божьей помощью, отец Афанасий, с божьей помощью! - ответил Мафусаил, войдя в пещеру. - Но почему ты так странно смотришь на меня?
   - Прочти четвертый псалом Давида.
   - Четвертый псалом? Дай бог памяти...
   - Не можешь? - рука Афанасия нащупала камень.
   - Сейчас, сейчас! - заторопился Мафусаил. - Ага, значит так: "Когда я взываю, услышь меня, Господь правды моей! В тесноте ты давал мне простор. Помилуй меня и услышь молитву мою..."
   - Достаточно. Теперь из Екклесиаста, что-нибудь из второй главы.
   - Пожалуйста. "Не во власти человека и то благо, чтоб есть и пить, и услаждать душу свою от труда своего. Я увидел, что и это - от руки Божьей..."
   - Хорошо. Последние строки Откровения Иоанна Богослова?
   - "Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми нами. Аминь".
   - "Благодать со всеми нами"?
   - Ох, извини, оговорился! "Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь".
   - Мафусаил! Как славно, что ты пришел! - обрадовался отшельник. - Но как ты прошел по размытым тропам?
   - С божьей помощью, отец Афанасий, - повторил Мафусаил. - А ты зачем кидаешься камнями? У тебя все тут вверх дном. Опять мучают дьявольские наваждения?
   - Не дает мне покоя сатана, не дает, проклятый: то кошмары насылает, то соблазны! Уж я борюсь с ним, борюсь, - и божьем словом, и молитвой, и камнями, и клюкой, - не отступает он от меня, искушает меня за грехи мои, - пожаловался Афанасий.
   - Ну, твою душу ему, поганому, не получить! - уверенно сказал Мафусаил.
   Он снял мешок с плеч и стал его развязывать.
   - Я тебе принес немного еды. У меня здесь мука, горох, два кочана капусты и вяленая рыба.
   - Спаси тебя Бог, Мафусаил, за заботу, но не хлебом единым жив человек. К концу прошлой зимы у меня оставались лишь сушеные смоквы, да мед, - но ничего, не дал Господь умереть! И дух мой был бодр, и тело не ослабло, - с некоторой гордостью произнес отшельник.
   - Прими дары, отец Афанасий, - Мафусаил выложил продукты на полку в стене. - "Не осквернит в уста входящее".
   - Спаси тебя Бог! И тебе дастся, как ты даешь; и о тебе позаботятся, как ты заботишься!.. Ты лишь с тем пришел ко мне, чтобы еду принести?
   - Нет, отец. Хотя и ради одного этого я бы прополз сюда по краю пропасти, но у меня есть к тебе просьба от наших братьев и сестер. Гонения на нас усиливаются: патриарх уговорил императора издать особый эдикт против нашей веры, - и уже начались аресты и казни. Большинство наших восприняли гонения мужественно; с именем Господа на устах идут они в тюрьму и на плаху. Но есть и такие, кто смутился. "Там Бог, и тут Бог, - какая же разница, где и как ему поклоняться? - говорят они. - Разве мы язычниками станем, если признаем церковь иную, но с Богом тем же?". Спорим мы с ними, отец Афанасий, но нужно нам твое слово, дабы увещевать их.
   - Предвидел я жестокие гонения и мученические страсти, предвидел, что будет так с моей семьей духовной, - отшельник порылся в листках на столе, нашел нужный и зачитал:
   - "Зверством вооружась, лютостью подпоясавшись, выйдет враг свирепый на битву с нами и много прольет крови невинной. Не через долгое время то будет, а случится вскорости". Предвидел... Весной, как только просохнут тропы, уйду отсюда, - в мир вернусь! Хочу разделить с братьями и сестрами своими духовными участь их.
   - Во имя Спасителя не делай этого, отец! - вскричал Мафусаил. - Осиротеем мы без тебя, кто наставит нас на путь?
   - Бог наставит, - сурово ответил Афанасий. - Его слушайте, а не меня.
   - Нет, нет, отец, не покидай свое убежище! - продолжал протестовать Мафусаил с горячностью. - "Не каждому дано, но тому, кто вместит". Слово Божье для всех писано, но не всеми понято. В тебе же есть благодать Господа, ты избран для служения. Твоим старанием учение Спасителя от лживых измышлений очищается и, подобно сиянию утреннего солнца, озаряет тьму.
   - Ладно, не будем загадывать, - сказал Афанасий, смягчаясь. - Дни наши не нами сочтены, и жизнь наша принадлежит не нам... Значит, тебе нужно от меня послание к братьям и сестрам? Напишу. Многое уже написано; да, вот, хотя бы в этом трактате о власти и вере... Ты заночуешь у меня, Мафусаил?
   - Если ты успеешь написать послание сегодня, то я, с твоего позволения, сегодня и отправлюсь назад.
   - Сегодня? Но зимой быстро темнеет, как же ты пойдешь во мраке? Да по скользким склонам, да над обрывами? - Афанасий с сомнением посмотрел на Мафусаила.
   - Бог поможет. Дойду, - уверенно проговорил тот. - Пиши, отец, а я пока приберусь в твоей келье. Ишь, какой погром у тебя устроила дьявольская сила!

***

   В подземелье под развалинами старой крепости собрались сторонники Афанасия. Они едва узнавали друг друга в тусклом мерцании масляных плошек; кто-то радостно приветствовал своих единоверцев, а кто-то мрачно рассказывал об очередных жестокостях императора.
   - Ждать больше никого не будем. Пора начинать, - сказал Мафусаил. - Чем дольше мы здесь находимся, тем это опаснее, - по всему городу идут аресты. У меня послание Афанасия, слушайте, что он написал нам.
   Послание было ясным по смыслу, точным по содержанию и бодрым по настроению. Мафусаил читал его выразительно и энергично, делая упор на наиболее важные замечания Афанасия.
   Закончив чтение, Мафусаил обвел взглядом собравшихся, стараясь рассмотреть выражения их лиц, а потом спросил:
   - Что будем делать, братья и сестры?
   - А разве непонятно?! - крикнул Мелхиседек, юноша с копной черных волос на голове. - Сказано же в послании Афанасия, что сатана, которому не удалось одолеть Благую Весть кознями и казнями, решил одолеть ее внешним объединением церкви с государством. "И кто установил сей дьявольский порядок, кто? Император Константин, "святой Константин", до конца дней своих остававшийся грубым язычником, убивший сына своего Криспа и жену свою Фаусту. Он, этот убийца, председательствовал на Никейском соборе и устанавливал правила церковной жизни!" Так сказано у Афанасия, верно? Я запомнил дословно. А еще он говорит нам о церкви кафалической, церкви сатанинской: "Какая совместность храма Божия с идолами? Ибо вы храм Бога живого...".
   - Это не Афанасий сказал, а Павел, - поправил Мелхиседека старик Аввакум. - Афанасий приводит слова Павла.
   - Тем более! - не смутившись, продолжал Мелхиседек. - Сам апостол говорил, что храм Божий внутри нас, а мы принуждены ходить в их проклятые капища, которые дерзко и лукаво называют они божьими храмами. Там мы видим идолов, - в дереве и на дереве, в камне и на камне, - видим идолопоклонничество и суеверие. Нельзя того терпеть! Как далее сказано в послании, "вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха...".
   - Не в послании, а в Писании, - снова поправил юношу Аввакум. - Здесь Афанасий еще раз вспоминает слова Павла.
   - Тем более! - отмахнулся от старика Мелхиседек. - И уж если ты такой знаток Писания, то вспомни и то, что сказал Спаситель: "Не мир я принес вам, но меч". Разве не понятно, что нам делать? Завтра же соберем всех наших, кто есть в городе, до единого человека, - и пойдем громить их идолища! Да, мы погибнем, но обретем вечное спасение, а пример наш станет маяком, указывающим другим путь в океане мракобесия.
   - Ты сошел с ума, брат Мелхиседек! - возмутился Аввакум. - Афанасий не призывает нас к насилию, и не мог призвать, ибо весь дух нашей веры проникнут прощением и любовью. "А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас", - ты забыл заповедь Христа, Мелхиседек? Мы не бунтовщики, и Афанасий - не бунтовщик, он лишь удалился от мира, отделился от среды грешников, но зла им не желает. Если бы мы могли, то последовали его примеру, но у нас есть семьи, о которых мы должны заботиться. Поэтому нам надо воздавать кесарю кесарево, не роптать, не возмущаться, и, если надо, делать вид, что мы подчиняемся правилам кафалической церкви, - даже исполнять ее обряды.
   - Это ты с ума сошел, брат Аввакум! - вскричал Мелхиседек. - К чему ты нас зовешь?! К предательству, к отступлению от нашей веры?!
   - Нет, я не зову к отступлению от нашей веры, - возразил Аввакум. - Мы будем в точности следовать ее предписаниям. Афанасий нам пишет: "Вера должна прийти раньше крещения. Недопустимо, чтобы тело принимало таинства, в которых душа не участвует. Господь не повелел крестить в младенчестве. Окрестил ли Христос хотя бы одного младенца?.. Да и сам Спаситель в каком возрасте крестился? Или мы поставлены исправлять заветы Его? Или Он уже не пример для нас во всем? Господь повелел сначала научить. Вера должна прийти как следствие научения, а крещение - как подтверждение веры". Так мы и будем поступать. Истинное крещение для нас - после научения; но если станут нас заставлять крестить младенцев, то мы будем их крестить, но то крещение не признаем между собой за истинное. Так и во всем остальном, - внешне станем подчиняться, а втайне будем делать по-своему. И Господь наш, который видит все тайное, воздаст нам за крепость в вере нашей.
   - Ну, ты вывел, брат Аввакум, дальше некуда! - выпалил Мелхиседек.
   - Я вывел, куда надо, брат Мелхиседек, - обиделся Аввакум. - А ты молод и горяч.
   - Не вижу в этом ничего плохого, брат Аввакум, - отрезал Мелхиседек.
   - Братья! Братья! Если в своем доме беспорядок, то непрочен этот дом, - сказал Мафусаил.
   - А ты сам-то что предлагаешь? - спросил его Мелхиседек.
   - Я предлагаю не отступать от нашей веры ни на йоту. Братья и сестры, будем следовать Писанию во всех делах наших; всей жизнью своей докажем, что мы хотим уподобиться Христу, и он - пастырь наш! Ради него мы готовы на какое угодно поношение, на любые страдания, на самую жуткую смерть. Страдания наши пусть послужат учению его; не насилие, но кроткое служение наше да возвеличат имя его и распространят веру Христову по всей земле, - произнес Мафусаил с таким чувством и с такой убежденностью, что братья и сестры пали на колени и зашептали слова молитв.
   Молился и Мафусаил. Закончив молитву, он добавил:
   - И еще хочу вам сказать. В послании Афанасия есть пророчество, на которое вы не обратили внимание. Он пишет: "Было бы ошибкой полагать, что если церковью завладели заведомо невозрожденные люди и увели ее от слова Божьего, то Бог отказался уже, за отсутствием проповедующих, спасти верующих юродством проповеди. Нет! Бог никогда не отступал от спасения человечества, также, как никогда не лишался он верных свидетелей своих. Бог всегда находил людей, которые любили его больше, чем самих себя, больше всего на земле. Так было, и так будет. И чем гуще тьма лжеучителей застит свет, тем ярче воссияют во тьме факелы проповедующих свидетельство Божье. Грядет, грядет торжество веры нашей! Грядут те, кто найдут спасение в жертвенной крови Агнца и засвидетельствуют о том всем погибающим!". Вот о чем пророчествует Афанасий. Не нами достигнется торжество веры нашей, но мы подготовим приход тех, через кого она восторжествует. Да будет так, братья и сестры. Аминь.
  

Часть 1. Брошенные в землю семена

Германия, Франция. Начало XVI века

  

Готлиб

  
   Посреди могучего елового леса, над глубоким оврагом стоял монастырь. Внизу быстрая река несла свои воды, которые пенились около огромных валунов и кружились в запрудах, что были образованы стволами упавших деревьев. Склон оврага постоянно осыпался, верхняя кромка его была неровной, - то зияла пустотами от обрушившихся пластов земли, то нависала над обрывом ненадежными уступами, ощетинившимися изломанными корнями. Монастырь возник накануне светопреставления, ожидавшегося в семитысячном году от сотворения мира: понятно, что братия, пришедшая спасать свои души, не заботилась о том, рухнет их обитель в овраг или не рухнет. Конец света, однако, не наступил, а овраг продолжал разрастаться, и теперь нужно было или укреплять склоны, или переносить обитель дальше от обрыва, или положиться на волю Господа.
  
   - А что, брат Якоб, светопреставление, судя по всему, случится не раньше, чем через пятьсот лет? - говорил тощий монах толстому, спускаясь за водой по шаткой лестнице, ведущей от монастыря к реке.
   - Ох, не трави душу, брат Иоганн! - отвечал тот, медленно, по шажочку, следуя за тощим собратом. - Вина в подвале осталось самое большое на пару месяцев, а что делать дальше - ума не приложу.
   - Может быть, барон привезет нам пару бочек с нового урожая?
   - Привезет ли? Да и что нам пара бочек? Душу только растравливать. Ох, брат Иоганн, хоть бы скорее упасть с этой лестницы, да и отмучиться разом!
   - Не отчаивайся, брат Якоб, ибо отчаяние - это грех. Господь не даст нам пропасть.
   - Господь, Господь... Где он, Господь? - буркнул Якоб.
   Иоганн остановился и оглянулся на толстяка.
   - Окстись, брат! Страшно тебя слушать.
   - Ха! Страшно слушать! Будто я не вижу, как ты молишься. Разве так молятся, когда веруют?
   - Тсс, брат Якоб! Еще дойдет до аббата... Мало нам этой епитимьи?
   - Ты думаешь, что аббат верует по-настоящему? Сомневаюсь. Да есть ли у нас хотя бы один истинно верующий в монастыре? - скривил рот в усмешке Якоб.
   - Есть, брат! Взять Готлиба...
   - Ну, Готлиб! Готлиб, конечно, верующий, но вера его не наша. Он - еретик.
   - Да вот он спускается сюда. Тоже за водой идет. Эй, брат Готлиб, осторожнее, не так резво! Свалишься на нас - костей не соберем.
   - Мир вам, братья, - сказал Готлиб, догнав Иоганна и Якоба. - Медленно же вы ходите.
   - Куда торопиться?..
   Монахи спустились к реке, набрали воды и потащили ведра наверх.
   - Давайте передохнем! - взмолился Якоб, не дойдя и до середины лестницы. - Вам-то, худым, хорошо, - вас не мучает отдышка и жир не плавится у вас под кожей, заливая тело потом.
   - Ничего, будешь каждый день приносить по пятьдесят ведер воды - быстро сбросишь жир, - ехидно заметил Иоганн.
   - Святые угодники, мне этого не выдержать, - всхлипнул Якоб.
   - Аббат велел нам всю эту неделю приносить каждый день по пятьдесят ведер воды, - пояснил Иоганн, обращаясь к Готлибу.
   - В наказание за пьянство, чревоугодие и невоздержанность в словах, - добавил Якоб. - Как будто сам наш настоятель не грешит тем же. Подумаешь, пьянство, - пьянство не великий грех! Праведный Ной был пьяницей, великомудрый Соломон вино любил, и Христос вино не отвергал, и апостолы вкушали!
   - Молчи, молчи, брат Якоб! Твой язык и по сто ведер воды заставит тебя носить, - одернул его Иоганн.
   - А я искал здесь святости, - пробормотал про себя Готлиб.
   - Что ты говоришь? Я не расслышал, - спросил его Якоб.
   - Нет, ничего, - ответил Готлиб, нагибаясь, чтобы взять свои ведра.
   - Постой, брат, отдохнем еще немного, - остановил его Иоганн. - Ты не сказал нам, за что тебя отправили воду носить?
   - Я поспорил с настоятелем.
   - И о чем был ваш спор?
   - О посте.
   - Как это?
   - Я сказал аббату, что пост не нужен, бесполезен для веры и противоречит учению Христа.
   - Вот здорово! - вскричал Якоб. - Я с этим полностью согласен! Я и сам знал, что пост не нужен!
   - Помолчи, брат Якоб! - досадливо отмахнулся от него Иоганн и спросил у Готлиба:
   - Какие же твои аргументы? В таком серьезном вопросе без аргументов не обойтись.
   - Сказано в Евангелии от Матфея: "Не то, что входит в уста, оскверняет человека. Но то, что выходит из уст, оскверняет человека", - взгляд Готлиба возгорелся и впился в Иоганна. - Чревоугодие, конечно, грех (тут Готлиб посмотрел на Якоба), как и все излишества, и вообще все земные удовольствия, отвлекающие от мыслей о Боге и заменяющие их плотскими радостями. Но ни воздержание, ни голодание не откроют дорогу в рай, и не приблизят нас к Господу даже на полшага. Ибо не голодание и не воздержание приближают нас к Богу, но только постоянная связь души нашей с Господом приближает нас к нему. Не забудем, что Христос навечно искупил нас. Его страдания - это вечная жертва, удовлетворяющая божественную справедливость во имя тех, кто с твердой и несокрушимой верой уповает на нее... Съешь ли ты кусок мяса в страстную пятницу, или не съешь, - от этого никак не будет зависеть вера твоя и спасение твое. Вера твоя и спасение твое - в полной отдаче себя Христу, в соблюдении заветов Спасителя всегда и во всем!
   - Смело. Очень смело ты рассуждаешь, брат Готлиб, - произнес Иоганн то ли с одобрением, то ли с осуждением. - Но я догадываюсь, что возразил тебе наш настоятель: кроме Священного Писания, есть, ведь, и Священное Предание, установившее многие обычаи и обряды.
   - А чем оно священно? - живо спросил Готлиб.
   - Будто сам не знаешь? - Иоганн подозрительно покосился на него, чувствуя подвох в вопросе. - В Предание входят писания святых отцов церкви, а также великих богословов, чей авторитет в вопросах веры непререкаем. К тому же, все это утверждено решениями Вселенских Соборов и буллами святейших понтификов.
   - Святых отцов церкви? Святейших понтификов? - язвительно переспросил Готлиб. - А я-то, наивный, полагал, что лишь Иисус свят, а людей безгрешных не бывает! Не подумай, что я отрицаю заслуги тысяч и тысяч подвижников веры, страстотерпцев и мучеников, пострадавших во имя нее, - однако на них была только благодать Христа, но не святость его. Из всех живших на земле один Христос свят; он - Бог наш и Спаситель! Лишь его слово непререкаемо и безошибочно, брат Иоганн, а людское слово - обсуждаемо и оспариваемо, ибо оно может быть ошибочным.
   - Боже правый, такие рассуждения ведут на костер! - перекрестился Иоганн.
   - Кстати, осенять себя крестом Христос тоже не велел, - с усмешкой заметил Готлиб. - Если бы Спаситель захотел, чтобы мы осеняли себя крестным знамением, то после Воскрешения своего он бы заповедовал крестное знамение апостолам в память о муках своих и через них всем нам, - но об этом ничего не сказано в Божественном Писании.
   - Помилуй Бог! - Иоганн собрался снова перекреститься, но рука его дрогнула и опустилась.
   - А я и в этом согласен с Готлибом! - выпалил уставший молчать Якоб. - Я во всем с ним согласен! Если мы христиане, то жить должны по заветам Христа, а не каких-то там аббатов и богословов! Иначе, что же это получится: сегодня я ляпну что-нибудь одно о вере, завтра Иоганн - другое, послезавтра отец настоятель - третье, а через сто лет, положим, нас причислят всех троих к лику святых, - и разбирайся тогда, кто из нас был прав!
   - Ну, тебя-то к лику святых не причислят, можешь быть спокоен, - хмыкнул Иоганн.
   - Да, не причислят, - но если вдуматься, сколько мук я терплю в монашестве... Что далеко ходить за примером: скоро апостольский пост, и сколько бы брат Готлиб не убеждал настоятеля в том, что Христос поститься не велел и, стало быть, апостолы тоже не постились перед тем как пойти проповедовать Слово Божье, аббат все равно заставит нас голодать. Ох, братья, если бы вы оказались в моей шкуре и почувствовали, что значит для меня недоедание, вы бы поняли, как тяжко я страдаю во время поста! - простонал Якоб. - Где уж там размышлять о Боге, когда я только и мечтаю о свином окороке, розовом, нежном, с тонким слоем дрожащего желе на румяной корочке, политым чесночным соусом с перетертой зеленью да еще завернутом в капустные листья. Ах, братья, мои муки невыносимы!
   - Так уйди из монастыря, - сказал ему Готлиб.
   - Уйти в другой монастырь? Что в этом проку? Везде одно и то же, - безнадежно махнул рукой Якоб.
   - Я говорю о том, чтобы вообще бросить монашество.
   - Ты шутишь? Или издеваешься надо мной? - Якоб растерянно взглянул на Готлиба. - Ты предлагаешь мне стать расстригой?
   - Я тоже им стану.
   - Ты боишься мести аббата? - с пониманием спросил Иоганн.
   - Нет, не боюсь. Я не боюсь ничьей мести. Все мы в руках Господа, и судьба наша определена им. Без воли его ни один волос не упадет с головы человека, - убежденно отвечал Готлиб. - Не страх гонит меня из монастыря, а приверженность к Христу. Когда я приехал сюда, я надеялся найти здесь святость. Однако Бог привел меня в монастырь как раз за тем, чтобы я увидел, - ее тут нет, и быть не может. Именно благодаря жизни в монастыре, я прозрел и понял то, о чем вам уже сказал, - лишь Бог свят.
   Понял я и другое: монастырь - самое бесполезное и самое вредное установление. Бесполезное - оттого что сообща хорошо строить дом, или тушить пожар, или вытаскивать невод из реки, - то есть выполнять земные работы и обязанности. Однако спасение души - дело личное, определенное исключительно Богом. Поэтому, если вместе соберутся и сто, и тысяча, и сто тысяч человек, - они не смогут сделать для спасения своей души более, чем каждый из них в одиночку.
   Но ладно бы, если монастыри были только бесполезны, но они еще и вредны! Я не буду вспоминать о пороках монахов, вы и без меня об этом хорошо знаете, я скажу о вреде монашеской жизни в целом. Она богопротивна и оказывает разлагающее влияние на веру. Мы, монахи, бросили вызов самому Спасителю, ведь он жил среди людей, и апостолы его жили среди людей. Он пришел, чтобы спасти людей, а не обособиться от них, и апостолам своим наказывал жить в миру, заботясь об обращении человеков к истинной вере. Мы же, вопреки заветам Христа, отвергли мир земной во имя собственного спасения. Мы стали подобны тому зерну, которое не было брошено в землю во время посева, и потому само сохранилось, но всходов не дало!
   Скажу и больше: через монашество в мир входят многие грехи. Куда направляется согрешивший христианин, где он ищет искупления? А направляется он в паломничество по "святым обителям", оставляя там деньги и делая богатые вклады, - после чего, успокоенный, возвращается домой, препоручив нашей братии молиться о его душе. Что может быть вреднее для христианства, чем такое "искупление", чем перекладывание заботы о своем спасении на якобы особо приближенных к Богу угодников? Не удивительно, что христиане делаются легкой добычей сатаны, поддаются его соблазнам, грешат вновь и вновь! Мы, монахи, совращаем стадо христианское и прокладываем ему дорогу в ад... Вот отчего я решил уйти из монастыря и вас призываю к этому.
   - Я готов хоть сейчас! Я еще и первого ведра с водой наверх не поднял, а мне предстоит сегодня пятьдесят ведер поднять! - воскликнул Якоб. - Но прежде чем уйти, надо запастись едой, - что мы будем есть в пути? Я не могу...
   - В пути? А куда мы пойдем, ты не подумал? - перебил его Иоганн. - Кому мы нужны и чем будем жить?
   - За это не беспокойтесь, братья, Бог нас не оставит, - улыбнулся Готлиб. - В пути прокормимся милостыней, а пойдем мы в город, где я учился до того как принять постриг, и где по-прежнему живут мои родственники и друзья. Они помогут нам, но главное - мы будем служить Христу!
   - Это главное для тебя, - сказал Иоганн едва слышно.
   - Ну, что ты застыл? - дернул его за рукав сутаны Якоб. - Пошли, скорее! Не дай Бог, нелегкая принесет аббата... Пошли же, ну?
   - Что, в обитель даже и не зайдем? - спросил Иоганн.
   - Нет, зачем? Все наше с нами. Но давайте все-таки поднимем наверх эти ведра, что мы уже наполнили. Пусть они останутся братии.
   - Так и быть, поднимем, - согласился Якоб. - О-хо-хо, какая тяжесть! И как бы я носил по пятьдесят ведер ежедневно? Эх, аббат, аббат, - надо же было такое придумать!
  

Гийом

  
   Наутро после праздника Всех Святых в городе был полный бедлам. Улицы были завалены маскарадным хламом, черепками глиняной посуды, разбитыми бутылками, шкурками от копченых колбасок, соленым горохом, огрызками брюквы и луковиц.
   С рассветом десятки городских дворников и специально нанятых для этого случая уборщиков вышли на расчистку улиц. Их сопровождали стражники, которые прогоняли собирающих объедки бродяг и нищих, относили в "холодную" перепивших, не могущих подняться с земли горожан, а также отправляли в анатомический театр трупы тех, кто умерли минувшей ночью от пьянства или обжорства, или погибли в драках, или были убиты грабителями.
   К десяти часам улицы должны были принять свой обычный вид, поэтому уборка шла полным ходом, до ее окончания пройти по городу было почти невозможно. Тем не менее, небольшой отряд полиции упорно продвигался от центра города к одному из кварталов, расположенных за рекой. Обычно этот путь занимал полчаса, но сегодня полицейские шли уже более часа, а добрались только до моста. Здесь движение отряда остановилось, потому что к мосту привозили мусор со всех близлежащих улиц и сбрасывали в реку.
   Отчаянно ругаясь, возглавлявший отряд сержант пытался пробиться со своими людьми между тачками, тележками и колымагами мусорщиков, но устроил еще большую неразбериху.
   - Не кипятитесь, сержант, - сказал ему человек в штатском, сопровождающий полицейских. - Вы же видите, что люди заняты делом. Если до десяти часов они не расчистят улицы, то потеряют значительную часть своего вознаграждения. Поэтому ваши окрики и угрозы для них ничто; давайте подождем немного, а после спокойно перейдем на ту сторону реки.
   - Вам-то хорошо говорить, а у меня есть приказ, - возразил сержант.
   - У меня тоже есть приказ, и мы его, безусловно, выполним. Не волнуйтесь, - человек, которого мы должны задержать, никуда от нас не денется. Домой он вернулся поздно; я так полагаю, что он еще с постели не встал, - флегматично проговорил штатский.
   - Ну, не знаю, не знаю... Но пусть будет по-вашему, делать нечего, - сержант прислонился к перилам моста, показывая, что подчиняется обстоятельствам.
   ...Гийом одевался, когда в дверь дома постучали.
   - Кто там? - раздался сонный голос хозяйки.
   - Откройте, полиция! Нам нужен ваш постоялец. Он у себя?
   - Да, господа, проходите! А зачем он вам понадобился? Такой милый молодой человек...
   - Не ваше дело. Проводите нас к нему.
   Гийом схватил кошелек с монетами и спрятал его под камзол. В ту же минуту в комнату вошли хозяйка дома, сержант с полицейскими и человек в штатском.
   Хозяйка встала у порога, а сержант достал свиток бумаги, развернул его и показал Гийому:
   - На основании постановления городского суда мне надлежит задержать вас и препроводить для допроса.
   - Почему? В чем я провинился? - Гийом изобразил удивление.
   - Вы вчера участвовали в некоей акции, в ходе которой были допущены оскорбительные выпады в адрес святейшего папы? - сказал человек в штатском скорее утвердительно, чем вопросительно.
   - Я вас не понимаю.
   - Это ничего. В суде вам еще раз объяснят, в чем вас обвиняют. Мы проводим вас туда, но прежде мы обязаны произвести обыск в вашей комнате, - человек в штатском дал знак полицейским, и они принялись вытаскивать вещи из шкафа и из комода.
   - Мой бог! Такой милый молодой человек! Кто бы мог подумать? - заохала хозяйка дома.
   - Вы снимаете только эту комнату? - штатский посмотрел на Гийома.
   - Нет, еще и смежную, - ответила за молодого человека хозяйка. - Он у меня две комнаты снимает.
   - Во второй у меня кабинет, - пояснил Гийом.
   - Кабинет? Прекрасно... Обыскивайте кабинет, - приказал человек в штатском полицейским. - Книги, письма, рукописи, - забирайте все. Сержант, распорядитесь, пожалуйста.
   - Вы слышали? Оставьте эти тряпки, идите во вторую комнату! - прикрикнул на своих людей сержант. - Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь! Судьи, поди, заждались. Влетит мне из-за вас.
   - Мы-то тут причем? - проворчал один из полицейских. - Разве мы виноваты, что по городу пройти невозможно? Нашли время отправлять нас на задержание.
   - Да ты в любое время спишь на ходу. Смотри, выгонят тебя из полиции, что тогда будешь делать? - презрительно проговорил сержант.
   - А вы-то что будете делать, если вас выгонят, - пробурчал полицейский себе под нос.
   - Что? Что ты сказал?
   - Довольно препираться. Приступайте к обыску в кабинете, - терпеливо повторил штатский. - Я сам буду следить, чтобы вы не пропустили ничего важного. Хозяйка, вы тоже пройдите туда: будете свидетелем, что обыск производится по всей форме. Мы возьмем только бумаги господина Гийома.
   - Пресвятая Дева! Да я вам верю, господин тайный полицейский! Позвольте мне лучше пойти на кухню и развести огонь в очаге. Я еще не успела позавтракать, - заголосила хозяйка.
   - Придется потерпеть. Господин Гийом, прошу вас также пройти во вторую комнату. Будьте любезны.
   - Я не понимаю, что происходит. Но если вы настаиваете, извольте, - пожал плечами Гийом.
   ...Обыск продолжался недолго. Изъятые книги и бумаги были уложены в сундук, полицейские потащили его к выходу.
   - Я вам больше не нужна? - спросила хозяйка у штатского. - Теперь-то я могу поесть?
   - Да, пожалуйста.
   - Ах, господин Гийом, господин Гийом! - сказала хозяйка, выходя из комнаты. - Такой милый молодой человек.
   На улице послышался страшный грохот и тут же раздался крик сержанта:
   - А-а-а! Идиоты! Прямо на ногу уронили! Да оставьте вы меня, болваны, подбирайте бумаги: смотрите, их ветром уносит! Если потеряете что-нибудь, пеняйте на себя!
   - О, господи! Этого только мне не хватало! - вскричал человек в штатском, утратив свой флегматичный вид, и бросился на улицу.
   Гийом немедленно подскочил к окну, отворил свинцовую раму и выпрыгнул во внутренний дворик. В мгновение ока проскочив его, он перемахнул через забор в переулок и скрылся из виду.
   Видевшая все это из кухни хозяйка всплеснула руками:
   - Такой милый молодой человек! Кто бы мог подумать?..
  

Часть 2. Тесные врата

Швейцария. XVI век (здесь и далее)

  

Готлиб

  
   Дворец епископа внешне был непримечательным: длинное трехэтажное здание, выстроенное из массивных коричнево-серых кирпичей и лишенное каких либо украшений кроме резьбы на дубовых дверях, где были изображены сцены из Нового Завета. Зато внутри дворца роскошь была необыкновенная; войдя в двери, Готлиб оказался в нижнем зале - огромном, двухсветном, отделанном драгоценным мрамором, с плафонами на стенах и росписью на потолке. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, он прошел через длинную анфиладу столь же роскошных комнат; в библиотеке, где Готлиб должен был дожидаться его преосвященства, стояли десятки книжных шкафов из красного дерева, высоких, с дверцами из золотистого стекла, с панелями из яшмы, агата, янтаря и сардоникса. В простенках между шкафами были поставлены диваны, обтянутые бордовым сафьяном с рисунком стилизованных крестов, а между большими витражными окнами возвышались постаменты с бюстами Платона, Аристотеля, Сенеки и Марка Аврелия.
   - А, отец Готлиб! Ты пришел вовремя, что удивительно! - сказал епископ, появившись внезапно из какой-то потайной двери.
   Благословив Готлиба, он дал ему свою руку для поцелуя, а затем продолжил:
   - Не то удивительно, что ты пришел вовремя, а то, что ты пришел вовремя. Мои клирики приучили меня к своим вечным опозданиям: они заставляют ждать их по часу и более. Что же, я - смиренный раб рабов Божьих - не ропщу и не гневаюсь, я прощаю неуважение ко мне. Но все же неудобно не иметь возможности заранее планировать свой день. Из-за опаздывающих и я вечно опаздываю.
   Епископ подобрал полы своей алой шелковой сутаны и уселся на диван.
   - Твои родственники, а среди них немало моих друзей, рекомендовали мне тебя как человека образованного, красноречивого, искренне преданного нашей вере. Такой человек, конечно, нужен мне в моей епархии, особенно в наши смутные времена; однако прежде чем предложить тебе место в ней, я хотел бы кое-что уточнить. Ты окончил университет и получил степень магистра богословия, не так ли?
   - Да, ваше преосвященство.
   - А потом постригся в монахи?
   - Да, ваше преосвященство.
   - Довольно странно... То есть не то странно, что ты постригся в монахи, а то, что ты постригся в монахи, - спохватился епископ.
   - Я считал, что монах ближе к Богу, чем мирянин, - Готлиб не пожелал скрыть иронию. - Но я ушел из монастыря, потому что...
   - Нет, нет, меня не интересуют эти подробности! - прервал его епископ. - Я прекрасно знаю, что творится у нас в монастырях. Что поделать, - не каждому дано, но тому, кто вместит... Ты немец или француз?
   - Скорее немец, чем француз. В моих краях эти народы перемешались.
   - Это хорошо, что ты немец. В немцах есть основательность, которой так недостает нам, французам. Но паства твоя будет в основном французской, так что тебе придется нести ей Слово Божье не только с основательностью, но и с изяществом, иначе ты не будешь пользоваться успехом. Что поделать, - таковы французы, такими их создал Господь!
   - Моя паства? - Готлиб вопросительно посмотрел на епископа.
   - Да, твоя паства. Я хочу предложить тебе место священника в церкви Умиления Девы Марии.
   - Вы настолько мне доверяете?
   - Ты с первого взгляда произвел на меня благоприятное впечатление. Ты не опаздываешь, ты аккуратен, и сразу видно, что благочестив и умен. Чего же еще?..
   Но послушай, что я тебе скажу, и запомни это. Ты не должен пренебрегать ничем, что может способствовать увеличению доходов собора. Произнося проповедь с кафедры или принимая исповедь, ты должен наставлять верующих аккуратно платить десятину и все пошлины, чтобы твоя паства таким образом доказывала свою любовь к церкви. Ты обязан стараться умножать доходы от соборования больных, совершения месс и вообще от всякого церковного обряда. Что же касается причастия и заботы о пастве, то это тоже входит в обязанности священника, но их ты можешь возложить на кого-нибудь другого. Сам совершать причастие ты должен только для знатных лиц, и то лишь тогда, когда тебя позовут; ни в коем случае не следует причащать всех подряд.
   Кроме того, хочу особо обратить твое внимание на то, что собор Умиления Девы Марии пользуется заслуженной славой и почитанием среди верующих, поскольку в нем неоднократно происходили чудесные исцеления безнадежно больных, изгнание бесов из припадочных, - и тому подобные знамения Божьей благодати. Ты обязан постоянно напоминать об этом верующим, дабы поддерживать в них благоговение и трепет перед святыми мощами и чудотворными иконами, хранящимися в соборе. Чем больше будут почитать добрые христиане святыни храма, тем больше будет пополняться звонкой монетой церковная казна.
   Не забудь также о лестнице, ведущей в храм: ее следует содержать в надлежащем порядке, ибо, по поверью, тот кто проползет на коленях все ступеньки этой лестницы, - получит отпущение грехов от Отца нашего Небесного... Запомни же все, что я тебе сказал, и прими к исполнению неукоснительно.
   Готлиб молча выслушал наставления епископа, а затем произнес:
   - Благодарю вас, ваше преосвященство, за оказанную мне честь, но позвольте высказать свои соображения. Всегда и во всем для меня есть один высший авторитет, и авторитет этот - наш Спаситель. Жизнь Христа слишком долго была сокрыта от народа, поэтому я буду проповедовать по Евангелию от Матвея, руководствуясь только Священным Писанием. Я буду объяснять его глубину и в постоянной горячей молитве просить о том, чтобы Господь вразумил меня. Я буду служить исключительно во имя славы Господа и его единородного сына, для спасения душ и назидания их в истинной вере...
   - Прекрасно, - перебил Готлиба епископ. - Так и следует служить, да мы все так служим! Но не увлекайся нововведениями; не забывай, что ум человеческий беспокоен и мятежен и от этого легко поддается искушениям сатаны. Лишь вера является незыблемым оплотом против врага рода человеческого, а оплот веры - наша святая церковь; она же держится на камне первосвященства, заложенным в ее основание самим Христом. Мы все - частицы того камня, и ты был рукоположен не для того чтобы потрясти, но чтобы укрепить его. А для укрепления твердыни нужны деньги, - значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали: заботься, прежде всего, об увеличении доходов собора, это твоя главная обязанность как священника.
   Тут раздался мелодичный звон, - на огромных напольных часах, стоявших около дивана, открылась дверца над циферблатом: из нее появились и поехали по кругу раскрашенные фигуры Иисуса и двенадцати апостолов. Епископ взглянул на часы и поднялся.
   - Заболтался я с тобой, отец Голиб, - сказал он, потягиваясь, - а меня ждут мои клирики. То есть, это я думаю, что они меня ждут, а скорее всего, они опаздывают. Но все равно я должен быть вовремя, надо показать им пример точности и пунктуальности, - ах, если бы они были столь же точны и пунктуальны, как ты, Готлиб! Ну, прощай, и удачи тебе в твоем служении. Не забывай же: доходы, доходы, и еще раз доходы! По ним мы будем судить об успехе твоей деятельности.
  

Гийом

  
   Невиданные морозы, установившиеся на Рождество, замедлили жизнь города. Горожане отсиживались по домам, пытаясь согреться в силу возможностей своего кошелька: одни - кутаясь в меха и бросая в камин целые бревна; другие - прижимаясь друг к другу и закрываясь рваным тряпьем.
   В здании Городского Совета входная дверь примерзла к косяку, и Гийом лишь со второй попытки сумел открыть ее. В прихожей его встретил унылый, обмотанный шерстяными платками привратник, источающий сильный запах виноградной водки.
   - Мне к господину бургомистру. Он назначил мне встречу. Я... - начал объяснять Гийом, но привратник прервал его:
   - Да проходите вы скорее и закрывайте дверь! И так уже я кашляю, просто спасу нет. Сдохнешь на этой работе, а то, пожалуй, и замерзнешь насмерть у проклятой двери!
   - Но куда мне идти? Где кабинет господина бургомистра? - спросил Гийом, несколько удивленный поведением привратника.
   - Поднимайтесь на третий этаж, там найдете, - неопределенно махнул тот рукой и едва не упал на Гийома.
   Гийом поспешно отстранился от него и пошел к лестнице, слыша за своей спиной сначала невнятное бормотание привратника, а затем отчетливый стук бутылки о стакан и бульканье наливаемой жидкости.
   ...У кабинета бургомистра сидел секретарь, что-то писавший на длинном листе бумаги. Гийом назвал свое имя, секретарь кивнул и сказал:
   - Господин бургомистр ждет вас, - и снова занялся своими бумагами.
   Кабинет бургомистра был отделан просто и добротно: стены были обшиты панелями из мореного дуба, а пол выложен каменными плитами. Под стать отделке была мебель: два огромных шкафа из того же мореного дуба, а также длинный стол, с деревянными полукреслами с одной стороны, и одиноким бархатным креслом бургомистра - с другой. Единственным украшением кабинета была большая, выложенная синими изразцами печь, в которой сейчас весело потрескивали дрова.
   - О, герр Гийом! - бургомистр отложил приходно-расходную книгу, которую просматривал. - Прошу вас, присаживайтесь. Мы благодарны вам за то, что вы откликнулись на наше предложение. Вы - единственный человек, герр Гийом, кто откликнулся на него. Возможно, страшный холод - причина того, что к нам никто не едет. Да, герр Гийом, холод страшный, самые старые жители нашего города не помнят, чтобы были такие холода. Но перейдем к делу, герр Гийом, - вначале я хотел кое-что уточнить. Вы учились в университете?
   - Да, герр бургомистр.
   - На каком отделении?
   - На юридическом, герр бургомистр.
   - А после окончания университета вы получили место помощника советника в городском парламенте?
   - Да, герр бургомистр.
   - Очень хорошая должность для молодого человека! Что же вас заставило покинуть ее?
   - Религиозные преследования. Я осмелился высказать собственные мысли по поводу Священного Писания, кроме того, вместе со своими друзьями публично выступил против некоторых злоупотреблений римской курии, - твердо ответил Гийом, с вызовом глядя на бургомистра.
   - Однако, вы - смелый юноша, - бургомистр несколько смутился и отвел взгляд. - Впрочем, смелость и прямота должны быть в характере молодого человека. Но наряду с осторожностью и осмотрительностью, конечно. Да, герр Гийом, с осторожностью и осмотрительностью! В нашем городе немало людей, которые были вынуждены покинуть свои родные места из-за религиозных преследований. Многие из этих людей стали нашими достойными гражданами, но все они знают границу дозволенного. Они осторожны и осмотрительны, поэтому мы не имеем особых проблем с церковью, тем более что наше духовенство не позволяет себе такого наглого высокомерия и необузданного властолюбия, как представители римской курии.
   - Вы тоже смелый человек, герр бургомистр. Вы не боитесь высказываться подобным образом о Риме?
   - О нет! Чего бояться, когда сейчас все говорят об этом на каждом углу. Подождите, вот ослабеют холода, и наш город зажужжит, как растревоженный рой пчел в улье! Каждый наш горожанин, даже распоследний нищий, имеет свое собственное суждение о религии и необходимых изменениях в устройстве церкви. Дошло до того, что бесконечные дискуссии о вере стали мешать деловой жизни города, - бургомистр недовольно покачал головой. - Именно поэтому мы решили пригласить к нам сведущих в вере людей, умеющих проповедовать, дабы они успокоили бушующие у нас страсти и привели верующих к согласию. В числе прочих проповедников нам рекомендовали вас, герр Гийом. Скажу честно, ваше имя ничего нам не говорило, а ваша молодость внушала опасения в успехе предстоящей вам деятельности. Скажу вам еще, столь же откровенно, что мы ждали более опытных и солидных проповедников. Но уже при первой нашей встрече вы произвели благоприятное впечатление на Городской Совет, и он дал мне право привлечь вас к указанной деятельности. Я сообщаю вам, герр Гийом, что отныне вы можете проповедовать в нашем городе, - торжественно произнес бургомистр.
   - Благодарю вас, герр бургомистр, - склонил голову Гийом.
   - Но помните об осторожности и осмотрительности. Нам не нужны конфликты со святейшим папой. Хорошо бы, если бы вам удалось ослабить у нас влияние римской курии, но без конфликта с ней. Наша главная задача - восстановить деловую активность нашего города, в результате чего должны увеличиться доходы горожан, а значит, и городской казны. Не забывайте об этой главной задаче, герр Гийом.
   - Я понял вас, герр бургомистр.
   - Приятно беседовать с таким разумным и учтивым молодым человеком. Вы - француз?
   - Да, герр бургомистр.
   - Это хорошо, что вы француз. У нас, немцев, есть основательность, но не хватает изящества и легкости, свойственной французам. Основательность, однако, - тоже неплохо. Вы должны будете учесть, что среди тех, кто станет слушать ваши проповеди, большинство будут немцы. Их трудно убедить поверхностными рассуждениями, ваши доводы должны быть столь же основательными, как основательны наши добрые бюргеры. Впрочем, немец любит и пошутить; немцы ценят славную шутку не меньше, чем ваши французы. Учтите все это, герр Гийом.
   - Я учту, герр бургомистр.
   - Помните: решение вопросов веры без конфликта со святейшим папой, восстановление порядка в городе и, как следствие, возрастание деловой активности горожан и увеличение доходов городской казны, - вот цель вашей деятельности. В зависимости от того, удастся ли вам ее достичь, мы будем судить о вас.
   - Я прекрасно вас понял, герр бургомистр.
   - Вы приятный молодой человек, - сказал бургомистр. - Что же, я вас более не задерживаю.
   Гийом встал и низко поклонился ему.
   - Благодарю вас за доверие, герр бургомистр.
   - Приятный молодой человек, - повторил бургомистр.
  

Часть 3. Прозвучавшее слово

  

Готлиб

  
   - Трактирщик! Пива!
   - Пива больше нет.
   - Как это - нет пива? Говорят тебе, подай нам пива!
   - А я говорю вам, что пива больше нет.
   - Как это может быть, чтобы в трактире не было пива? Живо подай нам пива, мошенник!
   - Вы выпили последний бочонок, который у меня был. Пива больше нет.
   - Вот те раз! Ты думаешь, что нам на двоих достаточно бочонка? Да я один могу выпить целую бочку!
   - Я не сомневаюсь, судя по той скорости, с которой вы пьете. Но пива больше нет: все пивоварни в городе позакрывались, а крестьяне боятся к нам ехать. Чума, господа, чума, - или вы забыли?
   - Ну, так что же? Или во время чумы человека не мучает жажда, или ему не надо промочить горло? Чума не может отменить ни пива, ни колбасок, ни окорока, ни соленого гороха. Тот, кто умер, тот, конечно, ничего этого уже не хочет, но мы-то живы, дьявол меня забери, и, стало быть, хотим пить и есть.
   - Веселые господа! И чума вам нипочем! Но пива больше нет и съестные припасы у меня закончились. Сплошное разорение... Так что, будьте любезны, идите домой, я закрываю трактир.
   - Э-хе-хе, вот беда! Если закроются все трактиры, если в городе не останется никакой выпивки, - то и впрямь помереть можно. Водой, ведь, не напьешься, к тому же она вредна для утробы, - а нет ничего хуже, чем оставить брюхо в сухости. Сухие кишки тут же начинают слипаться и препятствуют нормальному кровообращению; кровь идет вспять и ударяет в голову, отчего человек сходит с ума или умирает. Поэтому-то все трезвенники - сумасшедшие. Я еще не встречал ни одного непьющего, который сохранил бы здравый рассудок. Поверь мне, трактирщик, трезвость - гораздо страшнее чумы. Я читал когда-то Гиппократа и Авиценну, и они в один голос говорят: хочешь погубить свое здоровье - не пей вина!
   - Веселые господа, спаси вас Бог! Ну, идите, я закрываю.
   Якоб и Иоганн вышли на улицу. Мимо них проехала погребальная телега, наполненная мертвыми телами. "Выносите ваших умерших! Выносите ваших умерших!", - раздавался загробный голос возницы.
   - Отмучились, сердешные, - сказал Якоб, с жалостью глядя на покойников.
   - Однако каждый из них согласился бы мучиться дальше, чем без забот лежать на кладбище, - возразил Иоганн. - А ты что предпочел бы: успокоиться навек или продолжать свою беспокойную жизнь?
   - Не знаю, брат Иоганн. Иной раз так, а иной раз эдак.
   - Угу, я вижу, как эдак! Еще в монастыре ты каждый день стонал, что лучше бы тебе умереть, чем так мучиться, - но ты не умер. Когда же мы ушли из монастыря (между прочим, ты первый порывался уйти) и скитались по стране, нищенствуя, ты каждый час повторял, что лучше бы тебе умереть, - но ты не умер. А когда мы пришли сюда без гроша в кармане, не имели крыши над головой и куска хлеба, ты твердил уже не переставая, что лучше бы тебе умереть, - но ты не умер! И вот, что я тебе скажу, брат Якоб: твои стенания о смерти нужны тебе только для того, чтобы усилить вкус жизни. Они - как соль, как приправа для пищи; без них еда пресная, но, с другой стороны, кому нужна приправа без еды?
   - Ох, брат Иоганн, чему удивляться, - я так люблю поесть! А в загробном мире что за еда? Дадут ли мне там сочного жареного мяса на сахарной косточке, рыбы, запеченной в тесте с луком и пряностями, омлета с поджаристыми сосисками, сыром и гренками, пышных пирожков с яблоками, с вишнями и абрикосами? Нальют ли мне там стакан терпкого рубинового вина или янтарного сладкого, нальют ли золотистого агатового бренди, наполненного ароматами теплой земли и дубовой бочки? А прочие радости? Пока мы прозябали в монастыре, я и забыл, что такое женская плоть, но стоило мне один лишь разочек поцеловать женские уста, погладить ножки, поласкать грудь, - как меня снова и снова тянет к женщинам! Мне кажется, я взорвался бы от внутреннего напряжения, если бы не наша соседка, вдова плотника, которая полна столь же сильного влечения к мужскому полу, как я - к женскому. Дай бог ей здоровья, - она и утром, и днем, и вечером, и ночью спасает меня от смерти!
   - Как быстро с тебя сошла монашеская святость, - ухмыльнулся Иоганн. - А как же геенна огненная? Не боишься воздаяния?
   - А кому я делаю зло? Да и есть ли она - геенна огненная?
   - Потише, брат Якоб. У тебя слишком длинный язык. В монастыре ты уже был наказан за него водой, а здесь тебя могут прижечь огнем, - и поверь, здешний огонь не менее жаркий, чем адский. Да и что сказал бы Готлиб, если бы услышал тебя сейчас?
   - Готлиб - не от мира сего.
   - Это правда. А нынче как бы ему в самом деле не отправиться в мир иной: вчера Готлиб был совсем плох, чума взяла его в свои цепкие объятия.
   - Да что ты? Пойдем же скорее к нему, - как-никак, но я разбираюсь в медицине. Если он умрет, что мы будем делать, чем жить?
   - Ага! Жить-то все же приятнее, чем умирать, брат Якоб? Ну, что я говорил?!
   - А я с тобой и не спорил.
   ...Готлиб болел десятый день: вначале у него вздулись подмышки и на них появились бубоны; потом бубоны пошли по всему телу, пульс участился; затем заболела спина и одновременно с ней - голова; наконец, поднялась температура, что сопровождалось приступами жесточайшей лихорадки. Все эти дни к Готлибу приходил хороший опытный врач, который аккуратно записывал симптомы болезни и утешал пациента тем, что болезнь развивается как надо, без каких-либо отклонений. На десятый день врач предпочел удалиться, дабы оставить больного один на один со смертью, не забыв, понятное дело, взять деньги за свои посещения. Вслед за врачом сбежал служка Готлиба, приставленный от храма, - так что за больным некому было теперь ухаживать, поэтому приход Иоганна с Якобом был как нельзя кстати.
   Готлиб лежал в кровати на сбитых простынях, укрывшись углом одеяла. Другой угол свисал на пол, и крысы, шнырявшие по комнате, взбирались по нему на кровать, чтобы проверить, жив ли человек, который там лежит, или умер. Самые нетерпеливые из крыс пытались залезть на голову Готлиба, чтобы уже сейчас обгрызть его лицо. Он слабо отмахивался от них, но они не обращали на это никакого внимания, и одна из них даже укусила его за руку.
   - Ах вы, проклятые твари! - закричал Иоганн.
   Схватив веник, он смахнул крыс с кровати и принялся лупить их на полу. Две крысы остались лежать замертво, остальные с писком разбежались и попрятались в норы.
   - Мерзкие создания. Если бы не они, куда меньше людей заболело бы, - сказал Иоганн. - Крысы бегают повсюду и разносят чуму быстрее ветра.
   - Нет, брат Иоганн, я с тобой не соглашусь, - возразил Якоб. - Наши врачи утверждают, что главная причина чумы - зараженная вода. Ох уж эта вода, все беды от нее! Любая болезнь чувствует себя в воде вольготно и свободно, а пусть бы попыталась какая-нибудь зараза поселиться, например, в крепком вине, - сдохла бы в один момент! Вот у меня, кстати, фляга с бальзамом, настоянным на крепчайшей виноградной водке. Ручаюсь, что в нем нет ни единого демокритового атома заразы. Сейчас будем тебя лечить, брат Готлиб.
   - Ты носил с собой водочный бальзам и не выпил его? - изумился Иоганн.
   - А, ты понял, чего мне это стоило! - вскричал Якоб. - Я берег его на крайний случай. Как знал, что он пригодится.
   - Спасибо, Якоб, - прошептал Готлиб, - но жизнь моя в руках Господа моего. Подчиняюсь воле его.
   - Ну, раз мы тут, то Бог, стало быть, допустил нас к тебе и не возражает против того, чтобы я тебя лечил... Скинь с больного одеяло, брат Иоганн, и сними с него рубаху. Да не бойся дотрагиваться до его язв, ты не заразишься, ведь остаток-то водки из фляги мы с тобой разопьем!.. А теперь во славу Господа, в которого ты так веришь, брат Готлиб, сначала я натру твое тело бальзамом, а после ты примешь стаканчик вовнутрь. Что ты дергаешься, брат Готлиб? Больно? Терпи. Христос терпел, и нам велел. А это хорошо, что ты чувствуешь боль: кто сохранил ощущения, в том жизнь еще не угасла. Но погоди, натереть-то, я тебя натер, но теперь еще зальем твои бубоны горячим воском от свечки.
   - Господь милосердный! - застонал Готлиб, кусая подушку.
   - Да ты, брат Якоб, палач, что ли? - возмутился Иоганн. - Не забывай, тебе надо лечить Готлиба, а не пытать его.
   - Э-э, брат Иоганн, ты не понимаешь, что между палачом и врачом не такая уж большая разница. Оба они мучают и убивают людей; палач, правда, честнее - он не скрывает этого. Оба причиняют боль для облегчения: один - души, другой - тела. Оба могут по небрежности прервать мучения жертвы до положенного срока. А в чем врачи и палачи, действительно, различаются, так это в том, что труд палачей ценится гораздо дешевле, чем труд врачей, да еще врачей уважают, хотя они убили куда больше народу, чем палачи... Так, а сейчас выпей бальзама, брат Готлиб.
   - Дыхание перехватывает, - закашлялся Готлиб, а потом сразу обмяк, затих и закрыл глаза.
   - Ты убил его! - с тревогой воскликнул Иоганн.
   - Нет, я же не настоящий врач. Он просто заснул. Ну, выпьем за его здоровье!
   - А что в этом бальзаме помимо водки? - подозрительно спросил Иоганн.
   - Травы, порошки, минералы, - много всего. Есть льняное семя, бадяга, конский каштан, корень чертополоха; есть перетертые рога молодого оленя и экстракт бычьей желчи; есть серебро и ртуть; есть синяя глина и дымчатый топаз, - мне долго пришлось бы перечислять, что там есть! Пей без опасения. Бальзам готовил брат Иммануил, - ты его помнишь, тот, что занимался у нас в монастыре алхимией.
   - Который внезапно скончался, - как говорили, от своих опытов? - Иоганн поперхнулся и отставил стакан.
   - Да бог его знает, от чего он умер! Но точно не от этого бальзама, потому что бальзам-то он принимал по нескольку раз в день в течение длительного времени и чувствовал себя от него все здоровее и здоровее. За Готлиба, брат Иоганн!
   - Ладно, выпьем твоего бальзама, брат Якоб. За Готлиба!.. А мы не заснем, как он?
   - Бальзам действует по-разному: некоторые от него засыпают, другие, наоборот, становятся бодры и веселы. Помнишь, как однажды брат Иммануил в страстную пятницу залез на колокольню и принялся вызванивать благовест? Вот и проверим, как бальзам подействует на нас.

***

   Собор был полон; вопреки обычаю верующие толпились в проходах между скамьями, под стенами и перед амвоном. Чума покинула город, поэтому прихожане толпами валили в храм, чтобы воздать Богу хвалу за спасение себя и своих близких и просить о милости к тем, кто отошел в мир иной.
   При виде Готлиба в толпе раздались восторженные возгласы. Он легко поднялся на кафедру и начал проповедь в продолжение вчерашней, о которой только и говорили в городе.
   - Грехопадение человека... - произнес Готлиб негромко и задумчиво. - Грехопадение человека... Велико ли оно? Да, велико, - и мы убедились в этом. Настолько велико, что все мы умираем под тяжестью своих беззаконий. Отчего же мы живы? Отчего не умерли мы все до единого хотя бы теперь, когда чума собрала такую страшную жатву у нас? Почему Господь не призвал нас к себе всех до единого человека, но оставил жизнь многим и многим? Кто наш заступник перед Отцом Небесным, отчего справедливо то, что мы живы?.. Оттого что Сын Божий искупил нас! Его страдания - это вечная жертва, принесенная ради искупления нашего и удовлетворяющая божественную справедливость, - голос Готлиба возвысился и окреп: - Крест Голгофы подобно неопалимой купине горит в вышине, озаряет нас и свидетельствует о Божьей благодати над нами! Но значит ли это, что благодать Божья дает нам право грешить? Нет! Даже если человек грешит бессознательно и не видит своей греховности, Бог-Судия грозно укажет ему перстом на грехи его! И не искупить греха в глазах Господа никакими благими делами, ибо не превзойти того благого дела, которое совершил сын его. Снова и снова скажу вам: единственное искупление, единственная совершенная жертва - страдания Христа!.. Так что же, спросите вы меня, не надо и добро творить, если не искупит оно грехи наши? А я вам отвечу, что те, кто спрашивают так, не пришли еще к вере нашей, но ходят где-то около. Ибо где есть вера, там есть Бог, а где Бог - там горячее желание творить добро. Кто пришел к Богу, пришел к добру, и будет творить добро не за награду и не в искупление, а во имя Божие! Если есть в вас жгучее желание совершать добрые дела только и исключительно во имя Божие, значит, вы - люди божие, если нет, значит, еще не пришли к нему, и тогда обратитесь к Христу, вспомните, как он вершил добро во имя Божье. Берите с Христа пример и подражайте ему во всем! И я, как пастырь ваш, к Христу хочу привести вас, к Христу - истинному источнику спасения!
   Душевное напряжение и нервный порыв Готлиба передались прихожанам. Когда он закончил проповедь, верующие со всех сторон бросились к нему.
   - Вы проповедник истины! - со слезами на глазах восклицали они. - Вы наш Моисей, вы выведете нас из мрака египетского плена!
   - Постойте, постойте, а у меня есть вопрос! - вскричал толстый лысый булочник, пробиваясь вперед. - Вы, отец, сказали, что наше спасение лишь во Христе, но как же мощи, реликвии, святые иконы? Как же наша Умиленная Дева Мария, - ведь к ней приходят молиться со всей страны? А лестница храма? Всем известно, что если проползти по ней на коленях, получишь полное прощение грехов! Наш старый проповедник говорил, что сей храм особенно свят, и Господь незримо пребывает здесь.
   Готлиб покачал головой:
   - Не думайте, что Бог пребывает больше в этом храме, чем в каком-либо другом месте. Где бы вы не находились, Господь рядом с вами и слышит вас. Могут ли долгие паломничества, жертвоприношения, иконы, взывание к Деве Марии или святым снискать для вас милость Божью? Нет! Какая польза от языческого идолопоклонничества, принявшего форму христианскую? Форма христианская, а суть по-прежнему языческая! Не в поклонении золоченым идолам, расписным доскам или костям умерших заключается сущность христианства, - напротив, все это отвращает нас от Христа. Господь смотрит на сердце человеческое, а сердца наши пока далеки от него!
   Лицо булочника вытянулось и сделалось недовольным. Не решившись возразить открыто, он угрюмо пробурчал что-то себе под нос.
   - Конечно, легче соблюдать обрядность и совершать паломничества, чем со строгостью заглянуть в сердце свое, дабы проверить, а есть ли в нем место для Христа? - сказал Готлиб. - Легче доверить заботу о своем спасении священникам, нежели самим стремиться к чистоте сердца.
   - Так, по-вашему, священники вообще не нужны? И храмы, и реликвии, и святыни - тоже не нужны? А святейший папа? С ним как быть? - осмелился все же спросить булочник. - Уж не уподобляемся ли мы тому немецкому монаху, который начал с отрицания индульгенций, а теперь не признает самого папу? Но мы не немцы, отец, и они нам - не указ!
   Прихожане возмущенно зашумели на булочника:
   - Ну и что немцы? А ты не француз. Твоя бабка согрешила с цыганом, всем это известно... Этот булочник сам рогоносец; проследил бы лучше за своей женой, чем делать замечания отцу Готлибу!.. Эй, булочник, где твоя жена сейчас? Ты здесь, в церкви, а она где?.. Кувыркается с каким-нибудь молодцом на кровати своего мужа, что ей еще делать!.. Смотри, булочник, выпекут они тебе кренделек или ватрушку, в которых не будет ни горсти твоей муки!
   - Друзья мои, друзья мои! - укоризненно увещевал разошедшихся прихожан Готлиб. - Злословие - большой грех. Вопросы, которые задал мне наш собрат, вполне обоснованные. Но не все сразу, - придет время, я отвечу на них. Идите по домам, и да не покинет души ваши Божья благодать!
  

Гийом

  
   На Пасху актеры показывали в наспех сколоченном балагане две пьесы: "Усечение главы Иоанна Крестителя" и "Страсти и Распятие Христово". В первой из них особенно хорош был Ирод, а Иоанн напротив, был тусклым и невыразительным. Ирод же определенно понравился зрителям своей энергичностью и своей громогласностью. Сразу объявив публике, дабы у нее не возникало сомнений, что именно он является царем Израиля и Иудеи, Ирод произнес напыщенный монолог, который заканчивался словами:
  
   Выражение моего лица так ужасно, что облака застывают
   на небе,
   И в благоговейном ужасе содрогается земля!
  
   При этом Ирод скривил такую рожу, что зрителям действительно стало страшно, и так громко прорычал "содрогается земля", что она, кажется, в самом деле содрогнулась. Весь дальнейший ход пьесы также оживлялся темпераментным поведением Ирода, так что симпатии публики определенно были на его стороне, он был награжден бурей аплодисментов.
   Помимо монологов иудейского царя интерес зрителей вызвали еще два момента в первой пьесе: танец Саломеи и отрубленная голова Иоанна. Танец понравился оттого что исполнявший его смазливый юнец выделывал такие пируэты, которым мог бы позавидовать любой акробат на ярмарке. А принесенная на блюде голова Иоанна выглядела настолько натурально, что зрители заспорили - настоящая ли это отрубленная голова или только муляж?
   Вторая пьеса была скучноватой, страсти Христовы изображались на сцене фальшиво. Бичевали Спасителя тряпичным кнутом, терновый венец был сделан из картона, гвозди в крест вбивались между пальцами Христа, - в общем, пьесе явно не хватало реализма.
   После окончания серьезного представления на сцену, как было заведено, вышли комики и показали шуточное лицедейство под названием "Я пришел поцеловать мою подружку". Комики, которые истосковались за время Великого Поста по работе, выделывали в "Моей подружке" такие штуки, что в зрительном зале не стихал гомерический хохот...
   - Ох, уж эти актеры! Дорого, ох, дорого они берут за свои представления! - вздыхал бургомистр, подписывая счета к оплате. - Вы посмотрите, герр Гийом, какие деньжищи они затребовали: "Причитается за исполнение ролей в пьесах: "Усечение главы Иоанна Крестителя", "Страсти и Распятие Христово", а также в буффонаде "Я пришел поцеловать мою подружку": Ироду - 10 серебряных монет, Иоанну Крестителю - 5 серебряных монет, Саломее и Иродиаде - по 3 серебряные монеты, Иисусу Христу - 10 серебряных монет, женам-мироносицам - 1 серебряная монета на всех, Богу - 1 серебряная монета, Дьяволу - 2 серебряные монеты; прочим персонажам, включая комиков и человека-оркестра - 5 серебряных монет на всех. Итого - 40 серебряных монет". Сорок серебряных монет! Ремонт ратуши обошелся нам дешевле! И что это за "человек-оркестр"? Был ли в представлении "человек-оркестр"?
   - Да. Тот что одновременно играл на флейте и барабане, - сказал Гийом.
   - Ах, да! Он, действительно, заслужил, старался до пота, - но объясните мне, почему Дьявол с Богом должны получить так много? Оба появились на сцене только на одну минуту, сказали по три-четыре слова и исчезли, а получить должны: Бог - столько же, сколько женщины-мироносицы, вместе взятые, а Дьявол - в два раза больше, чем Бог! Я пытался, было, указать актерам на эту несуразность в оплате, но они набросились на меня с воплями, как умалишенные. "Как, - кричали они, - заплатить Богу меньше одной серебряной монеты?! Разве это возможно?! А Дьявол, - вы только подумайте, какой грех взял на душу тот, кто исполнял эту роль! Что же вам двух монет за это жалко?!".
   - Театральные представления сами по себе сомнительны, герр бургомистр, - сказал Гийом. - Они являются, по сути, шарлатанством, а эффект, который ими производится, подобен эффекту пьянства.
   - Ну, герр Гийом, вы чересчур суровы! - рассмеялся бургомистр. - Это слишком строгая оценка театра.
   - Ничуть, герр бургомистр. На чем основаны все шарлатанства и мошенничества? На обмане людей и злоупотреблении их доверчивостью. В театре же обман стал искусством, актеры постоянно совершенствуются в том, как бы лучше обмануть зрителя, околдовать его действием на сцене настолько, чтобы он забыл реальность и поверил в вымысел. Но обмануть можно лишь того, кто верит в возможность осуществления обещания обманщика...
   - О, герр Гийом, как пунктуально вы изъясняетесь! Если бы я не знал, что вы француз, я бы подумал, что вы - немец, - бургомистр перевесился через стол и добродушно похлопал Гийома по плечу.
   - ...Следовательно, - продолжал Гийом, - зрители в театре обманываются как искусством актеров, так и своим собственным желанием быть обманутыми, - и это самое страшное! Вместо того чтобы искать правду в жизни, люди идут в балаган за обманом.
   - Но у нас актеры представляли Иоанна Крестителя и Иисуса, - вставил бургомистр.
   - Это полная бессмыслица. Зачем истинному христианину смотреть на то, как мерзкий фигляр изображает Спасителя? Читайте Евангелие, оно дает куда более яркие картины из жизни Иоанна и Христа, чем могут нам показать эти жалкие кривляки из балагана!.. А комическая пьеска, которую представили нам в заключение? Полнейшее неприличие и самый грубый разврат! Да я не то что не стал бы платить этим фиглярам, а приказал бы их высечь публично и отправил бы потом в рудники.
   - О, я должен снова повторить, что вы очень строгий молодой человек, герр Гийом! - захохотал бургомистр.
   - За нравственность надо бороться и жестоко карать тех, кто оскверняет ее чистоту, герр бургомистр... С вашего разрешения, я продолжу свои рассуждения о вреде искусства. Итак, мало того, что театральное лицедейство, - обман, но обман этот оказывает, как я уже сказал, эффект, подобный эффекту от выпитого вина. Вино вызывает деланное веселье, дает ничем не обоснованное успокоение от жизненных тягот и забвение их. Между тем, чтобы достичь подлинного спокойствия и уверенности в жизни, надо совершить гигантские усилия над собой и, прежде всего, сердце свое всецело отдать Христу! Но языческие чудища - отвратительный Бахус, лицемерная Мельпомена и циничная Талия - обещают радость без каких-либо особых усилий, если не считать, конечно, усилием проталкивание вина в глотку или приход в балаган. Однако когда опьянение проходит, - от вина или от театра, - то наступает похмелье, и жизнь без Христа кажется еще хуже, еще гаже, еще непереносимее, чем прежде. Поэтому, жалея людей, своих братьев и сестер во Христе, я бы посоветовал вам, герр бургомистр, запретить театральные представления в городе, также как и иные зрелища, обманывающие прихожан и отвлекающие их от христианского учения. Лишь в учении Спасителя найдем мы подлинное утешение, утешение высшей правды, утешение на все времена... Впрочем, для тех кто любит музыку, можно оставить хоровое пение. Пение псалмов очень хорошо действует на верующих, просто и доходчиво доносит до них истины нашей веры.
   - Не знаю, что вам и ответить, герр Гийом, - бургомистр растерянно ерзал на своем бархатном кресле. - Запретить театр, запретить зрелища? Не знаю, не знаю... Ну, а пьянство? Вы же не предлагаете закрыть все трактиры и запретить продавать вино?
   - Нет, не предлагаю. Я не мечтатель и не фантазер, витающий в облаках, я твердо стою на земле. С искусом пьянства справиться труднее, чем с соблазном искусства. Если вы завтра закроете театр, то самое большое, что случится, - соберется горстка недовольных, которые пошумят немного и разойдутся. Но если закрыть трактиры и запретить продавать вино, то может произойти бунт. Увы, Бахус так силен, что нам придется бороться с ним еще долго, очень долго! Однако уже сейчас мы можем, все-таки, принять некоторые меры: например, обязать трактирщиков следить за тем, чтобы в их заведениях люди не напивались допьяна; устроить публичные осуждения злостных пьяниц, приковывать их к позорному столбы, держать в колодках, - в конце концов, нещадно пороть, чтобы болью отбить охоту к возлияниям. Также, по моему разумению, мы должны ввести в городе культ бережливости и экономии, то есть всячески осуждать бездумные траты, роскошь и мотовство, чтобы людям стыдно было бросать деньги на ветер, в том числе тратить их на богомерзкое пьянство.
   - Экономия? - встрепенулся бургомистр. - Экономия - это очень хорошо.
   - Никакой роскоши, никакого расточительства. Трудиться и верить в Бога, - трудиться и верить, как нам заповедано Спасителем. Вера и труд должны стать основами нашей жизни, - жестко отчеканил Гийом. - Во исполнение этого я предлагаю следующее. Первое, я составил на основе Евангелия свод наиглавнейших правил и наставлений для верующих. Считаю, что эти правила нужно немедленно начать заучивать в школах и в университете, а помимо того, распространить среди всех прихожан. Второе, я разработал проект нового церковного устройства. Если говорить кратко, то основная идея проекта состоит в том, чтобы всемерно блюсти правильную веру и нравственную чистоту общины. Для этого все граждане должны подписать формулу исповедания и присягнуть ей. Отрекшиеся люди будут отлучены от церкви. Важное замечание: поскольку дьявол силен, нельзя оставлять человека один на один с ним. Следует помогать людям бороться с искушениями, для чего предлагаю установить постоянный надзор за частной жизнью граждан. Осуществлять надзор будут как проповедники, так и старейшины городского Совета. От них у людей не должно быть никаких секретов, поэтому проповедники и старейшины имеют право в любое время входить в дома горожан и смотреть, что там происходит. Хочу подчеркнуть, герр бургомистр, что наведение порядка в городе - это было ваше пожелание, но порядок в городе напрямую зависит от порядка в семьях, а во главе всего стоит порядок в вере.
   - Это так, но не всем понравится надзор, который вы предлагаете, герр Гийом, - покачал головой бургомистр. - Люди горды, заносчивы и своенравны; смирение тяжко им дается. Им не понравится, что кто-то будет наблюдать за их жизнью, входить в их дома. Такой вопль поднимется, - не приведи господи!.. Но многое в том, что вы мне сегодня сказали, достойно внимания. Мы обсудим ваши предложения на Совете, и я думаю, что наши бюргеры одобрят кое-что... О, герр Гийом, вы молодой человек, но вы далеко пойдете! Настанет время, когда мы все будем слушаться вас беспрекословно!
   Бургомистр захохотал, очень довольный своей шуткой.
   - Все что делается мною, делается во имя Христа. Не мне, а ему следует подчиняться беспрекословно, - сухо заметил Гийом.
  

Часть 4. Отступление

  

Готлиб

  
   С гор дул сильный ветер. Он стучал ставнями на окнах, срывал с веревок постиранное белье, сбрасывал с крыш куски черепицы и завывал в печных трубах - то протяжно и тонко, то отрывисто и басисто. Редкие тучи стремительно проносились по прозрачно-синему глубокому небу, изредка закрывая диск солнца, который сегодня был такой правильной круглой формы, как будто мастер-ювелир тщательно изготовил его и прикрепил к небесам для украшения. Когда очередная туча набегала на солнце, вдруг стремительно темнело и густо начинали сыпаться мелкие горошины снега. Но затем небо вновь прояснялось, и белые горошины таяли на красных крышах, на серой мостовой, на нежной зеленой траве, что пробивалась на валу у крепостной стены...
   Порывы ветра были так сильны, что раскачивали даже тяжелую и длинную графскую карету, подъезжавшую к городским воротам. Алебардщики, которые держали тут стражу, не пожелали выходить из караульной будки. Один из них махнул рукой, показывая, что можно ехать дальше. По безлюдной центральной улице графский кортеж быстро докатил до дворца епископа и здесь остановился. Сопровождавшие графа Рауля конные дворяне спешились, отворили дверцу кареты и приставили специальную лесенку, чтобы его сиятельство мог выйти.
   Граф спустился на землю, распрямил затекшую спину и с удовольствием подставил свое широкое румяное лицо навстречу налетевшему снежному вихрю, - при этом седая борода графа так смешно зашевелилась на ветру, что дворяне невольно заулыбались. Граф Рауль кашлянул и направился во дворец.
   Епископ принял графа в библиотеке.
   - Ваше сиятельство, вы, как всегда, вовремя! А мои клирики приучили меня к вечным опозданиям. Они заставляют меня ждать их по часу и более. Что же, я - смиренный раб рабов Божьих - не ропщу и не гневаюсь, я смиренно прощаю моим клирикам неуважение ко мне. Но все же неудобно не иметь возможности заранее планировать свой день. Из-за опаздывающих и я вечно опаздываю.
   - Да, да, я уже это слышал, - сказал граф Рауль, снимая перчатки, - вы мне уже не раз жаловались на своих клириков.
   - Что делать, - таков, видно, мой крест, мне его и нести... Ах, граф, как вам идет ваш наряд! Горностай так подходит к бархату на камзоле, а ваш атласный плащ просто великолепен! Чем это он подбит, что это за мех? - с завистью спросил епископ.
   - Белая северная лисица.
   - Никогда не слышал о такой. Что за чудо, как играет этот мех, как блестит!
   - Вы тоже одеты не в рубище, - сказал граф.
   - Мне положено по сану, я - первое лицо здешней церкви. Но оставим разговоры о нарядах, дорогой граф. Я просил вас приехать по очень важному делу.
   - Я вас слушаю, ваше преосвященство.
   - Прошлой осенью мы назначили некоего немца по имени Готлиб настоятелем храма Умиления Девы Марии. Боже мой, и для чего я взял немца на эту должность! У немцев нет легкости, они слишком тяжеловесны, склонны к ненужному умствованию и впадают в крайности. Вот и этот немец стал умничать: проповедовать Слово Божье по-своему.
   - Я слышал его проповеди.
   - Вот, вот! В них-то и проблема. Отец Готлиб получил от нас наставления, которые он должен был неукоснительно соблюдать как священник. То есть я хочу сказать, что он как священник обязан был твердо помнить о наших наставлениях.
   - Я понял, ваше преосвященство.
   - Мы говорили ему, что произнося проповедь с кафедры или принимая исповедь, он должен наставлять верующих аккуратно платить десятину и все пошлины, чтобы паства таким образом доказывала свою любовь к церкви. Кроме того, он обязан был поддерживать в верующих благоговение и трепет перед святыми мощами и чудотворными иконами, хранящимися в соборе. Религиозное чувство, как известно, слабеет без чудес. Не то чтобы оно вообще слабеет, а слабеет без чудес. Как видите, отцу Готлибу были даны четкие и ясные наставления, и мы ожидали от него верной службы нашей матери-церкви и святейшему папскому престолу. Но отец Готлиб увлекся соблазнами красноречия и впал в грех критицизма. Под видом служения Спасителю сей священник уводит народ от апостолической веры. К сожалению, проповеди Готлиба имеют такой большой успех, что многие прихожане ходят теперь в храм лишь за тем, чтобы послушать его. Уважение к святыням же падает, падает и авторитет святейшего папы. До чего мы дойдем, если обрушатся наши устои? Кто будет пасти стадо Христово, - сами овцы, что ли, станут себя пасти?
   - Да и доходы ваши резко упали, - усмехнулся Рауль.
   - Вы правы, граф. А что такое церковь без доходов: беспомощная и слабая, как способна быть она фундаментом веры?
   - Но, с другой стороны, фундамент без стен - совершенно бесполезная штука.
   - Ах, ваше сиятельство, сейчас не лучшее время для упражнений в остроумии! Положение очень серьезное. Дошло до того, что из Рима к нам прислали папского легата. Он вызвал Готлиба на суд, и нашему немцу грозит обвинение в еретичестве. Сами понимаете, граф, чем это может кончиться... Но мне как быть, вот в чем вопрос! То есть я хочу сказать, что как мне быть - это не вопрос, мне должно быть епископом и верным слугой его святейшества. Но вопрос в том, как мне быть, чтобы и папского легата не раздражать и жителей нашего города против себя не настроить?
   - Да, положение ваше, правда, очень серьезное, - согласился граф Рауль, пряча улыбку. - И что же вы решили?
   - За тем я и позвал вас, ваше сиятельство. Я знаю, что вы неважно относитесь к римской курии, а его святейшество даже как-то раз назвали, - епископ оглянулся и понизил голос, - гнусной пиявкой, сосущей чистую христианскую кровь. О нет, я не осуждаю вас, граф! Я помню завет Спасителя: "Не судите, да не судимы будете". Знаю также, что вы покровительствуете ученым мужам и приветствуете новые идеи. Подумайте сами, кому же, как не вам, взять под свою защиту отца Готлиба? Вы ведь разделяете его убеждения? Не отпирайтесь, я знаю, что разделяете!
   - Я не отпираюсь.
   - Вот и славно! Не беспокойтесь, я никому не скажу... Вы сильны и могущественны, ваше сиятельство, - ну, кому же, как не вам, спасти нашего немца?
   - Для этого мне придется выступить против Рима. Вы предлагаете мне начать войну с папой?
   - Упаси господи! Вам достаточно просто увезти Готлиба из города и укрыть в одном из ваших замков, где-нибудь в горах. Вы, собственно, ничем особенно не рискуете: ведь отца Готлиба еще не объявили еретиком, а значит, его укрывательство - не преступление.
   - И вам будет хорошо, ваше преосвященство, - в тон ему продолжил граф. - Вы избавитесь от вредного для вас проповедника, но не навлечете на себя при этом гнев народа. Да и перед Римом вы останетесь чисты - во все будет виноват граф Рауль, который помог еретику скрыться.
   - Как приятно беседовать с умным человеком! - не моргнув глазом, ответил епископ. - Стало быть, мы договорились?
   - Только один вопрос, ваше преосвященство. Кого вы хотите назначить настоятелем храма Умиления Девы Марии вместо Готлиба?
   - Есть у меня на примете отец Тарантен. Он славный малый, - наш, француз. Не без грешков, но кто из нас без греха? С грешниками приятнее иметь дело, дорогой граф, - они не возносятся, не гордятся, они послушны и исполнительны. Будь моя воля, я бы вообще не брал на службу честных людей.
   - Аминь! - сказал граф Рауль.

***

   Замок стоял у подножья высокой горы, на берегу голубого озера, - а в озеро впадала река, несущая с заснеженных горных вершин ледниковую воду.
   С трех сторон окружали замок синие ели, и они напоминали Готлибу о монастыре, откуда он ушел с Иоганном и Якобом. Несмотря на то что красота здешних мест была неописуемой, а условия содержания Готлиба - королевскими, ему все казалось, что он снова находится в монашеской обители, под зорким оком ее настоятеля. Но из этой обители уйти было нельзя, хотя путь был свободен и друзья ждали Готлиба в городе.
   Папский суд, на основании одних только записей проповедей Готлиба, объявил еретическим учение бывшего настоятеля храма Умиления Девы Марии. А решением епископской власти, как не противились ему граф Рауль и сам епископ, Готлиб был подвергнут еще и государственной опале. Доказанное же обвинение в ереси и государственная опала - означали костер. К счастью, агентам инквизиции не удалось разузнать, где скрывается опальный проповедник, поэтому папскому легату пришлось поверить в версию о бегстве еретика из епископских владений. Однако уход из замка стал для Готлиба решительно невозможным, потому-то он чувствовал себя здесь как в тюрьме.
   Графа в замке не было, а солдаты из охраны мало интересовались вопросами веры, поскольку вся их солдатская жизнь была простой и понятной. Они честно служили своему господину, точно исполняли его приказы, рисковали собой, когда это требовалось, получали за свою службу хорошее жалование и весело проводили свободное время, - если, конечно, смерть не прерывала такое привычное и понятное им существование. Но и в этом случае их ждало торжественное погребение, с музыкой и прощальным салютом, - и они знали, что похороны их будут красивыми.
   Готлиб пытался поговорить с солдатами о Спасителе, но не встретил у них никакого сочувствия.
   - Зачем солдату об этом думать? - сказал ему старый воин. - Мы всегда командиру подчиняемся, наши жизни в его руках. А что людей убиваем, так это по приказу, не по своей воле. Нам приказывает сержант, а ему лейтенант, а тому капитан, а уж капитану - сам граф. А над графом верховный командир - сам господь Бог, без приказа которого вообще ничего на свете не совершается. Выходит, он наш главнокомандующий, и коли мы в чем перед ним провинились, то перед ним и ответим. Какое наложит на нас взыскание, такое и понесем, - мы всегда командиру подчиняемся...
   Наконец, преодолев свое подавленное состояние, Готлиб взялся за труд, который давно замыслил - за перевод Священного Писания на немецкий и французский языки. Труд этот был тяжел, огромен и требовал великого религиозного пыла, поэтому, вдохновившись своей работой, Готлиб забыл о своих невзгодах и своем вынужденном заточении.
  

Гийом

  
   Члены Городского Совета готовили революцию: брожение, охватившее значительную часть города, было хорошим поводом для поднятия восстания против бургомистра. Граждане выражали свое недовольство предпринятыми бургомистром преобразованиями, причем, одни считали эти преобразования слишком смелыми, а другие - недостаточно решительными. Как всегда, первыми пошли на активные действия радикалы - они устроили в городе беспорядки, в результате которых пострадали богатые горожане из числа приверженцев старых порядков, а также были разграблены несколько церквей. Однако, не обладая оружием, не имея денег и не будучи организованными, бунтовщики потерпели поражение; зачинщики бунта были казнены.
   Тогда выступили консерваторы. Принципиально отвергая уличные беспорядки как метод политической борьбы, они решили произвести переворот законным способом, то есть революцию сделать в Совете, сместив бургомистра и его сторонников. Но бургомистр, своевременно узнавший об этих планах, немедленно перешел на сторону революционеров, и таким образом сам встал во главе восстания.
   Утром он ехал в здание Совета, где его ждали заговорщики для того чтобы принять окончательный план переворота. На улицах кипела работа, город приводили в порядок после недавнего бунта: каменщики заделывали дыры в булыжных мостовых, строители копошились на лесах возле разрушенных домов, маляры красили стены.
   Колымага бургомистра продвигалась медленно, но его это не беспокоило. Глядя на рабочих, он с удовольствием припоминал, какие барыши получила городская казна от ликвидации последствий мятежа; по всем подсчетам выходило, что эти доходы превышают расходы, понесенные городом от бунта. Бургомистр был доволен: он с гордостью осознавал, что именно благодаря ему в городе заведен такой порядок, при котором, что бы ни случилось, казна в накладе не останется...
   В Совете были приняты все меры по обеспечению конспирации, которые должны были создать иллюзию, что ничего особенного не происходит. Поэтому городского главу встретил, как обычно, сначала пьяный привратник в подъезде, потом секретарь с кипами бумаг у дверей кабинета, - и лишь там, в кабинете, можно было понять, что революция уже назревает. При закрытых окнах, в духоте, потея и нервничая, бургомистра ожидали заговорщики.
   - Плотнее закрывайте дверь, герр бургомистр! - приглушенно вскричал один из них, едва бургомистр вошел. - Повсюду шпионы и доносчики.
   - О, да тут нечем дышать! - сказал бургомистр. - Может быть, окна все же приоткрыть? Сегодня такой прекрасный день!
   - Вы с ума сошли, герр бургомистр! - прошипел все тот же осторожный революционер. - Вы хотите нас погубить?
   - К делу, господа! - вмешался в разговор другой, очень нервный заговорщик. - У нас мало времени, нельзя медлить ни минуты!
   - Позвольте огласить план наших действий, герр бургомистр, - третий из заговорщиков вытащил из потайного кармана измятый листок. - Предупреждаю, господа, что все это - строго секретно, и не подлежит оглашению. Помните о страшном грехе предательства, господа, и возмездии за него; помните об участи Иуды Искариота.
   - Бог мой, да кто же может нас предать? - удивился бургомистр. - Кто же может нас предать, когда тут собрались все, кому принадлежит власть в городе? Здесь я, здесь начальник полиции, здесь начальник городского ополчения, здесь начальник тюрьмы, здесь главы всех цехов и почти все члены Городского Совета, здесь старосты церковных общин, здесь смотритель рынка, здесь ректор нашего университета, директора двух наших школ и надзиратель за сиротскими заведениями, - кто же может нас предать?
   - Ради бога, говорите тише! - с ужасом воскликнул осторожный революционер. - Вы нас погубите!
   - Зачитываю план действий, - продолжил заговорщик с листком в руке. - Во-первых, необходимо досрочно распустить Городской Совет под предлогом того что после случившихся беспорядков надо выбрать новых его членов, пользующихся полным доверием граждан. При этом в итогах выборов мы можем не сомневаться: зачинщики бунта казнены, его рядовые участники сидят в тюрьме, народ полностью контролируется нами и занят на работах, за которые мы неплохо платим. Таким образом, момент для проведения выборов самый подходящий. Во-вторых, в ходе избирательной кампании мы должны опорочить наших врагов, напомнив гражданам, что приведший к разрушениям и человеческим жертвам бунт, - прямой результат необдуманных, а может быть, и злонамеренных поступков наших противников. Опорочить наших врагов будет несложно, их идеи, к счастью, не успели еще широко распространиться в городе, сторонников у них немного; к тому же, лидер их партии Гийом - француз, и наши добрые немцы (а их у нас большинство) относятся к нему с вполне понятным недоверием.
   - Боже мой, и для чего вы приняли на службу француза, герр бургомистр! - схватился за голову нервный революционер. - У французов нет основательности и надежности, они слишком легковесны, несерьезны и склонны к авантюрам.
   - Но герр Гийом был хорошим проповедником: с его помощью мы уяснили, на чем должна основываться наша вера, - возразил бургомистр. - Кроме того, герр Гийом как юрист способствовал улучшению законодательной базы нашей городской жизни, что, в свою очередь, привело к росту деловой активности.
   - В-третьих, мы обязаны добиться изгнания из города вышеупомянутого Гийома и его товарищей. Добившись победы на выборах, мы примем соответствующее постановление, - закончил чтение революционер с листком в руке. - Таков, в общих чертах, план наших действий. Поддерживаете ли вы его, герр бургомистр?
   - Конечно. Я с вами, господа. Но у меня есть маленькая поправка. По моему мнению, нам не надо принимать постановление об изгнании герра Гийома... Прошу меня выслушать, господа! Тише, господа, вы сами призывали к тишине! Напрасно вы считаете, что я испытываю тайную симпатию к этому французу, - вовсе нет, я совершенно с вами согласен, его надо выслать из города. Но зачем принимать специальное постановление об этом? К чему выставлять себя в невыгодном свете? Еще скажут, что мы изгнали его по религиозным соображениям, представят нас, пожалуй, гонителями проповедника истинной веры! Зачем нам это, то есть зачем принимать официальный документ? Я берусь уладить вопрос об отъезде герра Гийома без лишнего шума, я сам поговорю с ним и думаю, что сумею его убедить.
   - Но тогда к чему вся наша революция? - осторожный заговорщик с надеждой посмотрел на своих товарищей.
   - О, нет, господа, революция необходима, здесь вы совершенно правы! - сказал бургомистр. - Она позволит нам укрепить свои позиции. Заручившись поддержкой народа, мы получим такие возможности, о которых и мечтать не смели... А доходы? Я предвижу их бурный рост, господа.
   - Да здравствует революция! - закричал нервный заговорщик.
   На него испуганно зашикали, а осторожному революционеру сделалось плохо и он в обмороке сполз на пол.

***

   К своему изгнанию Гийом отнесся спокойно. На прощание он сказал бургомистру только одну фразу: "Если бы я служил людям, то был бы плохо вознагражден за свои труды, но я служу Богу, и награда от меня не уйдет". "О, я не сомневаюсь в том, что вы многого достигнете, герр Гийом!" - пожал ему руку бургомистр и, понизив голос, добавил: "Как знать, возможно, вы к нам еще вернетесь"...
   Гийом поселился в большом городе, где стал преподавать в университете и проповедовать в церкви. День Гийома был расписан по минутам. С утра - лекции, которые он читал исключительно по обязанности. Студенты, почти его ровесники, казались ему малыми детьми. Они вели себя несерьезно, не вникали в предмет, отлынивали от занятий, являлись на лекции не выспавшиеся, с опухшими физиономиями. Было ясно, что студенты пьянствуют, распутничают и сумасбродничают. По-хорошему, их следовало бы сечь розгами, но к сожалению, телесные наказания были недавно отменены в университете, - и это было очень плохо для учебного процесса, по мнению Гийома.
   После окончания университетских занятий Гийом проповедовал в церкви. Тут все было замечательно, - его слушали, затаив дыхание, на его проповеди приезжали даже из-за границы; все речи Гийома аккуратно записывались, а потом печатались местной типографией на деньги французской общины.
   Вечером он либо участвовал в публичных диспутах, либо готовил к изданию свои "Наставления в истинной вере", которые уже были близки к завершению.
   Ночью Гийом отвечал на послания, приходившие к нему отовсюду. В первую очередь он писал ответы незнакомым людям, а после - друзьям. "Надеюсь, ты простишь мне, если я буду краток, - извинялся он в письме перед одним из своих приятелей. - Право, мой сегодняшний день был очень тяжел - лекции, проповедь, двадцать страниц корректуры и четыре больших послания"...
  

Часть 5. Триумфальное возвращение

  

Готлиб

  
   "...Они же продолжали грешить,
   И не верили чудесам Его.
   И погубил Он тогда
   Дни их в суете, и лета их в смятении.
  
   И только, когда Он убивал их,
   Они искали Его, и обращались,
   И с раннего утра прибегали к Нему.
  
   И вспоминали, что Бог - их прибежище,
   И Бог - избавитель их,
   И льстили Ему устами своими,
   И языком своим лгали перед Ним.
  
   Сердце же их было не право перед Ним,
   И они были не верны заветам Его.
   Но Он, милостивейший, прощал грех,
   И не истреблял их.
  
   Многократно отвращал Он гнев Свой,
   И не возбуждал всей ярости Своей,
   Ибо помнил, что они - плоть, дыхание,
   Которое уходит и не возвращается"...
  
   Готлиб отложил перо и устало потер глаза. Была уже глубокая ночь, а он сидел за переводом Писания с раннего утра. Сложив готовые листы в стопку, Готлиб поднялся и вышел на воздух.
   Осенняя ночь была темна и холодна. Луны не было, но сотни звезд светились в черном небе и высь была яркой. Готлиб, запрокинув голову, смотрел в небеса, и душа его переполнялась восторгом и восхищением перед величием Творца, который сумел создать такой огромный дивный мир, наполненный красотой и гармонией. Музыка зазвучала вдруг в ушах Готлиба, тонкая, нежная и величественная, - и так стало хорошо ему, легко и сладостно, что он прослезился...
   "Слушай! Слушай!" - перекликались часовые на стенах замка. Голоса часовых далеко разносились по окрестностям, и Готлибу представилось, что призыв этот обращен ко всем людям, дабы чаще прислушивались они к божественной мелодии, звучавшей повсюду, и не заглушали ее низменным шумом суеты.
   Совсем растрогавшись (еще, правда, замерзнув на ночном ветру), - Готлиб поспешил возвратиться в свою комнату, разделся, задул свечу, забрался под одеяло и мгновенно уснул.

***

   Граф Рауль ехал в своей карете по своей земле, направляясь к своему замку, расположенному в принадлежащих графу горах.
   В графских владениях все было спокойно. Страну сотрясали волнения, в городах вспыхивали бунты, в обществе от низов до верха бушевали бури страстей, но здесь, в землях графа Рауля, жизнь текла мирно и спокойно. Главным ее содержанием сейчас были празднества по случаю окончания сбора урожая. Деревенские гуляния, полные открытого веселья, задора, соленых шуточек, - всегда радовали графа Рауля, и сейчас он охотно принимал в них участие, иногда задерживаясь для этого на целый день в какой-нибудь богом забытой деревне.
   Довелось графу побывать и на трех свадьбах. По обычаю и по закону ему принадлежало право первой ночи, но он отказывался от него, шутливо ссылаясь на свои немолодые года, - и отводил невесту к жениху. Один раз это вызвало благодарность, но на двух других свадьбах на графа обиделись за то, что он пренебрегает своим народом и нарушает древнюю традицию. Сильно подвыпивший старик-крестьянин осмелился даже попенять Раулю на это, улучив момент, когда вся свадьба от мала до велика лихо отплясывала разухабистый танец:
   - Вы, ваше сиятельство, господин граф, - говорил старик, вцепившись Раулю в руку и стараясь удержаться на ногах, - вы, ваше сиятельство вольны, конечно, поступать как вам захочется. Но ваше сиятельство, господин граф, за что вы нас обидели? За что? Чем мы вам не угодили? За что вы отвергли мою внучку, ваше сиятельство? Как мне теперь людям в глаза смотреть?
   Вот поеду я на днях на ярмарку, ваше сиятельство, и встречу там, само собой, моего кума. А молва, ведь, быстро разносится, не успеет где-то что-то случиться, а уж вся округа об этом знает! И вот, господин граф, кум меня и спросит на ярмарке, как бы невзначай, - а что, спросит он, правда ли, что на свадьбе твоей внучки был сам его сиятельство господин граф? И такую он при этом морду состроит, ваше сиятельство, будто и ведать ничего не ведает, а спросил просто так, из одного любопытства.
   Ну что мне на это отвечать? "Да, кум, - скажу я ему, - его сиятельство господин граф Рауль был на свадьбе". "Ох, и повезло же тебе! - скажет мне кум. - Стало быть, ты породнился с самим его сиятельством. Глядишь, и семя его твоя внучка вырастит! Да, кум, такое везение - редкость в наших местах, господин граф у нас нечасто бывает".
   Так он мне, ваше сиятельство, и скажет, слово в слово, вот посмотрите. Но какая рожа у него будет, - какая рожа, святые угодники! Серьезная-пресерьезная, уважительная-преуважительная, и даже завистливая. Тьфу, прости господи, так и вижу эту рожу перед собой!.. А в душе он надо мною насмехается, да что там насмехается, - ржет, как жеребец! Да и как тут не ржать, я бы и сам ржал на его месте: в кои то года его сиятельство приехал в наши края, - и попал прямо на свадьбу моей внучки. Вот везение, вот удача! А господин граф, то есть вы, ваше сиятельство, взяли и не пожелали провести первую ночь с невестой! Будто внучка моя хромая или горбатая, золотушная или припадочная, зловонная или слюнявая, - в чем вы, ваше сиятельство, нашли в ней изъян, а?
   - Успокойся, старина, - посмеиваясь, сказал граф. - Твоя внучка красива, стройна, чиста лицом и румяна; у нее прекрасные золотистые волосы, густые и волнистые; грудь ее так упруга, что соски рвутся вон из корсажа, а ножки у твоей внучки длинные и с маленькой стопой. Поверь мне, старина, твоя внучка могла бы блистать в высшем обществе, - никто не вспомнил бы, что она простая крестьянка.
   - Ваше сиятельство, господин граф, до чего вы приятно говорите, - всхлипнул старик. - Но почему же тогда вы не оказали нам уважение; почему не вам, а этому увальню, ее жениху, достанется девичья честь моей внучки! Эх, ваше сиятельство, уж ваш покойный батюшка не пропустил бы такую девку! Оно и правильно, вы же наши хозяева, вы - наши защитники и покровители! Мы с вами как одна семья, а вы - во главе ее. Кому же, как не вам, первому брать девок, чтобы родство между нами было самое настоящее? Эх, ваше сиятельство, ваше сиятельство!
   И старик заплакал навзрыд.
   - Ну, ну, ну, старинушка! Не переживай ты так, - граф ласково похлопал его по спине. - Я бы уважил твою внучку, да года мои не молодые. Для мира я еще жив, а для женщин я уже умер.
   - Да что вы, ваше сиятельство? - старик даже перестал плакать и недоверчиво уставился на графа.
   - Да, умер, - кивнул Рауль. - Этически и эстетически.
   - Что, ваше сиятельство? Виноват, господин граф, не понял, - вытаращил глаза крестьянин.
   - Я говорю, что поздно уже, наступила ночь, стемнело и похолодало. Мне пора в дорогу, - я люблю спать под мерное покачивание моей кареты.
   - Нет, ваше сиятельство, вы сказали какие-то мудреные слова, - не отставал от графа дотошный старик.
   - Этически и эстетически? Запомни эти слова, старина. Они помогут тебе в жизни. Если твоя старуха станет заставлять тебя делать то, чего тебе не хочется, - скажи ей, что ты не можешь делать этого из этических или эстетических соображений. Все равно, какое из этих слов ты скажешь, главное, чередуй их, - говори, что одно дело ты не можешь сделать из этических соображений, а другое - из эстетических.
   - Да что вы, ваше сиятельство, разве мою старуху проймешь учеными словами? - безнадежно махнул рукой крестьянин. - Она еще, чего доброго, подумает, что это я так ругаюсь, схватит кочергу и огреет меня по спине. Бабы ужас как не любят ученость!
   - Тут ты прав, мой друг. Женщины любопытны, но не любознательны.
   - Ась?
   - Мне пора ехать. Прощайте, дети мои! - крикнул Рауль крестьянам.
   Они бросились провожать его и долго бежали за графским кортежем.

***

   - Вы славно потрудились, месье Готлиб. Я прочитал тот отрывок, который вы мне дали, и должен признать, что ваш перевод очень хорош, - сказал граф Рауль, войдя в комнату Готлиба и возвращая ему папку с листами. - До какой книги Ветхого Завета вы дошли?
   - До Псалтыря.
   - Ого! Уже больше половины перевели. Славно. Но все же я хочу сделать вам замечание.
   - Слушаю, ваше сиятельство.
   - Вы чересчур осторожны с текстом, месье Готлиб. Я не знаю древнеарамейского языка, но из вашего перевода видно, что оригинал нуждается в серьезной редакторской правке, - вы же хотите сохранить в нем все как есть.
   - Править Библию, ваше сиятельство?!
   - А чего вы так испугались? Почему бы и нет.
   - Но она написана под диктовку Святого Духа!
   - И это говорите мне вы - ниспровергатель авторитетов и разрушитель легенд? - граф расхохотался. - Бросьте, месье Готлиб, если бы Библия писалась под диктовку Святого Духа, то откуда бы в ней взялось столько несуразиц?
   - Несуразиц?
   - А то вы не знаете. Впрочем, пожалуйста, приведу примеры. В самом начале Писания рассказывается, как Бог создал Вселенную - первое, что он сделал, сотворил свет, не так ли? А дальше: "И увидел Бог свет, что он хорош", правильно? И что же получается, - не ведал Господь, что свет хорош, пока не увидел его? Бог наугад творил, что ли? Сотворил, увидел, что хорошо - и обрадовался. А то ведь могло и плохо получиться, тогда заново делать пришлось бы... Бог, всеведущий Бог, заранее не знает, что получится из его работы, поэтому и радуется, как дитя, что вышло неплохо, - ну, может ли такая глупость быть написана под диктовку Святого Духа, посудите сами?..
   Подождите, подождите, я еще не закончил! Вскользь замечу, - над той ахинеей, которая написана в Библии про устройство мира, смеялись еще в античные времена, ибо и тогда уже знали, что небо это не твердь, к которой прикреплены звездочки на манер масляных плошек, а Солнце и Луна, объявленные в Писании однородными светилами, на самом деле разные небесные объекты, а именно, - звезда и планета. Ну, да оставим научные знания; в конце концов, мои крестьяне до сих пор уверены, что небо твердое, но не очень прочное. Иногда в нем образуются дырки и от этого идет дождь, потому как за твердью небесной содержится вода, которую Господь отделил от земли...
   Оставим научные знания, остановимся на эпизодах попроще. Когда я был молод, мы с друзьями составили общество по изучению Библии. У нас был свой ученый монах, который читал и переводил ее нам, - перевод его, кстати, был дрянной, ни в какое сравнение не идет с вашим. Да, переводил он слабенько, но для нас и этот перевод был откровением. Мы поняли, почему наша святая церковь запрещает мирянам читать Писание, - помилуйте, вся вера пошатнется, коли все станут его читать! Помню, как мы до слез хохотали, слушая рассказ о пьянице Ное, который решил спасти от потопа всех тварей земных и для этого привел в свой ковчег каждой твари по паре. О Боже, Боже, мог ли ты продиктовать такое? Это же какой должен быть ковчег, чтобы в него столько тварей поместилось? И как этот пьяница свозил их со всего мира? Слушая подобные рассказы, невольно думаешь, что тот, кто писал их, и сам был в сильно нетрезвом состоянии...
   Вы морщитесь, месье Готлиб? Я не хочу обидеть ваши религиозные чувства, но как вы, скажем, объясните концовку истории о Каине и Авеле, приведенную в Библии? Каин убил Авеля, и за это Бог отправляет братоубийцу в изгнание. Каин в ужасе восклицает: "Всякий, кто встретится со мной, убьет меня!". Да кто "всякий-то", если на земле нет никого, кроме самого Каина и его отца с матерью - Адама и Евы? Ладно, положим, Каин мог повредиться в рассудке после убийства брата и забыть, что других людей на земле нет, - но Бог тоже это забыл, как ни странно. А почему иначе он утешает Каина так: "Всякий, кто убьет Каина, отомстится всемеро"? И принимает дополнительные меры безопасности: "И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его". Дальше еще забавнее, - Каин ушел в некую землю Нод и там женился: "И познал Каин жену свою, и она зачала и родила Еноха". Ну, не бред ли, месье Готлиб? И такого бреда в Библии намешано едва ли не на каждой странице, - как вы объясните это?
   - Не следует воспринимать все буквально, - отвечал Готлиб. - Возможно, за внешней абсурдностью содержится глубокий внутренний смысл.
   - А, понимаю, - насмешливо протянул граф. - "Верую, ибо это абсурдно". Но Тертуллиан сказал это от беспомощности и от обиды. Почему бы нам не признать, дорогой месье Готлиб, что Библия писалась вовсе не под диктовку Святого Духа, что в написании Библии принимали участие люди малограмотные, необразованные, а порой - просто глупые. Если мы признаем это, все встанет на свои места, и нам не придется упражняться в софистике, защищая Священное Писание от справедливых обвинений.
   - Господь с вами, ваше сиятельство, вы только подумайте, о чем вы говорите! - с возмущением вскричал Готлиб. - Разве под силу было человеку создать такую книгу? Разве под силу было человеку так воздать хвалу Богу! Разве мог человек своим умом дойти до этого?
   - Если бы один человек написал всю Библию, от начала и до конца, я бы мог с вами согласиться в том, что труд сей слишком удивителен, дабы быть созданием рук человеческих. Но учитывая, что писалась Библия многими людьми, на протяжении веков, я удивляюсь иному: почему она столь несовершенна? С таким-то количеством людей, работавших над Библией, с такой-то массой времени, потраченной на нее, - казалось бы, можно было создать книгу и получше.
   А что касается хвалы Богу, - перестаньте, месье Готлиб, кривить душой! Тому богу, который предстает перед нами в Ветхом Завете, хвалу воздать можно разве только от страха. Он жесток, беспощаден, вероломен и несправедлив. Он подобен тем восточным деспотам, которых так блестяще показал Плутарх в своих "Жизнеописаниях". Эти деспоты любили лесть, раболепство, богатые приношения. Беда рассердить деспота: если он приходил в ярость, то уничтожал целые народы, не разбирая правого и виноватого, старого и малого. Деспоты брали в заложники детей и убивали их в отместку родителям; деспотов не пугала кровь, они лили ее по своему капризу; по капризу же они либо отнимали жизнь, либо оставляли ее. Ни один из их подданных не мог знать, что его ожидает: возвышение не по заслугам или гибель без вины. Таков и наш ветхозаветный бог.
   - А Иисус? - взволнованно вскричал Готлиб, лицо которого покрылось красными пятнами. - Иисус милосерден, Иисус - это высшее Добро и Любовь! Но сын не похож ли на отца, не слепок ли это отцовский?
   - С чего вы взяли, что сын должен быть похожим на отца? - иронически улыбнулся граф. - Яблочко от яблоньки далеко может укатиться. Ваш аргумент слаб, но дело не в этом. Идея милосердного бога - это уж полное сумасшествие или издевательство над здравым смыслом. Все, что происходит в нашем мире, начисто отвергает идею присутствия в нем милосердного бога. Жестокости мира хорошо объясняются жестокостью бога, но если бог - не жесток, то отчего в мире творятся жестокости, почему бог допускает это?
   О, я знаю, что вы сейчас скажете, месье Готлиб! Испытание человека, воздаяние в загробной жизни и все такое! А я помню случай, когда мы воевали с турками и отбили у них один христианский город, который они захватили на короткое время. В том городе турки согнали в цейхгауз и сожгли живьем всех горожан. Сожгли женщин, стариков и детей, - мы видели их обугленные трупы. И где был ваш милосердный бог, когда дети живьем горели в огне? За что они умерли в таких страданиях? За грехи родителей? Нет, не может быть, не милосердно это со стороны Бога! Для того чтобы получить Царствие Небесное? Еще более немилосердно, - зачем жечь детей живьем, когда по одному мановению божьему они и так получили бы вечное блаженство в раю? Нет, что-то здесь не то! Либо Бог милосерден, но не всемогущ, а в иных случаях просто бессилен в борьбе со злом, либо Бог - жестокий и немилосердный деспот, - либо... либо Бога нет.
   - О, Иисусе! - простонал Готлиб, утирая крупные капли холодного пота, выступившие на его челе. - А я считал вас нашим человеком. Вы ходили на мои проповеди.
   - Да, ходил. Признаться, мне интересно было вас послушать. Вы пытаетесь пробиться к сердцу человека, и мне любопытно посмотреть, что у вас получится. К тому же, наша церковь с ее попами, монахами, реликвиями и святыми мощами вызывает у меня такое отвращение, что я готов в индусы записаться, лишь бы быть подальше от "правильной веры".
   - Бог выведет вас на истинный путь! - воскликнул Готлиб.
   - Будем надеяться, до сих пор я шел путем отрицания... Но сменим тему. Я не спросил вас, месье Готлиб, как вам живется в моем замке, не правда ли здесь великолепно?
   - Да, очень красиво.
   - Я построил этот замок для моей третьей жены, - она была такой романтичной. К сожалению, романтизм ее и сгубил: увлеклась молодым дворянином из древнего рыцарского рода. Дворянин ее, бедняжку, соблазнил, а после бросил. В этом самом замке она и умерла... от тоски, должно быть.
   - Мне не везло с женами, - продолжал граф Рауль со вздохом. - У меня их было общим числом семь, и все скончались при необычных обстоятельствах. В связи с этим обо мне ходят всякие мерзкие слухи, но кто бы только знал, чего стоило мне семерное супружество и семерное вдовство! Я совсем потерял интерес к женщинам; поверите ли, по дороге сюда я отказался от трех выходивших замуж прелестных крестьянских девушек, с которыми имел полное право провести первую брачную ночь... Но я хотел о чем-то потолковать с вами, месье Готлиб...
   - Вы начали говорить об этом замке, - напомнил ему Готлиб.
   - О замке?.. Да, замок великолепен... Горы, озеро... Но нет, черт возьми, не о замке я хотел с вами говорить! Ах, да! Ведь специально приберег это под конец разговора, для пущего эффекта, - а сам заболтался и забыл! Дьявольщина, забыть о таком важном известии! Воистину, "старость медлительная подходит тихой стопою"... Утром я получил письмо из нашего города. Поздравляю вас, месье Готлиб, - в городе восстание, и успешное! Его преосвященство, наш милый епископ, сначала публично отрекся от сана со словами: "Да послужит мой пример укреплению подлинной веры Христовой", а потом бежал из города, переодевшись женщиной. Епископский дворец разгромлен, собор Умиления Девы Марии, в котором вы проповедовали, - тоже. Всю церковную утварь растащили, а принадлежности богослужения сожгли. Серебряные раки с мощами святых, хранившиеся в соборе, притащили на монетный двор и переплавили в слитки серебра, а кости святых выбросили на помойку.
   - Боже мой! - Готлиб покачнулся и ухватился за край стола, чтобы не упасть.
   - Что с вами, месье? - искренне удивился граф. - Отчего вы побледнели? Вы должны радоваться, - сбывается то, о чем вы пророчествовали. Христианство очищается от грязи, и принимает свой первозданный вид. По-моему, еще святой Афанасий утверждал, что храм Божий внутри нас, - причем тут священники и церкви, почерневшие скелеты и гнилые тряпицы от одежды!
   - Не Афанасий, а апостол Павел сказал о храме Божьем внутри нас, - слабым голосом произнес Готлиб.
   - Ну, пусть Павел, - согласился граф Рауль, поглаживая свою седую бороду. - Это еще весомее. И что вы так переживаете, не пойму.
   - Не те способы, не те способы, - сказал Готлиб, горестно покачивая головой.
   - Способы не те? - переспросил граф Рауль и от удовольствия даже стукнул кулаком по столу. - Мне это нравится! Вы не побоялись бросить вызов Риму, выступить против всей папской церкви, не побоялись костра, - но испугались сильных способов борьбы за ваши идеалы, за вашу веру, за вашу жизнь! Или вы рассчитывали, что все переменится само собой, неприметным образом? Борьба есть борьба, дорогой месье Готлиб! Вы всколыхнули и взбаламутили стоялую воду, - и вы полагаете, что она не замутится? Сперва она будет еще мутнее, чем была, уверяю вас. А дальше зависит от вашего умения: сможете очистить воду - будет прозрачной, не сможете - останется мутной. А я с величайшим интересом посмотрю, что у вас получится, даже стану помогать вам из отвращения к затхлому болоту.
   Ну же, месье Готлиб, взбодритесь! Взбодритесь, и поедем в город. Завтра же поедем. Вы нужны там, месье: ваши речи, ваш авторитет смогут спасти народ от полной анархии и наладить новый порядок. Иначе - вернутся церковники, вернется его преосвященство, ваша вера будет уничтожена, ваших сторонников перебьют; вы пойдете на костер, а я, скорее всего, закончу дни в какой-нибудь тюрьме, где меня тайно удавят или уморят голодом... Завтра же едем в город, месье Готлиб!

***

   В алтаре церкви, лишенном своих врат, около дымящихся головешек потухшего костра спали несколько человек. Один из спавших заерзал, закашлялся, потом потянулся, громко зевнул и высунул голову из-под дорогой парчовой ризы, которой укрывался как одеялом. Минуть пять он смотрел на тонкий дымок, поднимающийся от пепелища костра, на спящих людей и на длинную утробу собора, которая была пронизана столбами яркого утреннего света, падающего из окон. По церкви гулял сквозняк; дверь храма, сорванная с одной петли, висела криво, - ударяясь об стену, она издавала странные, одновременно глухие и звенящие звуки. Везде были видны следы разорения: на полу валялись разноцветные осколки разбитых витражей, куски гипса и мрамора от разрушенных статуй, разломанные доски икон, ошметки церковных одеяний, растоптанные восковые свечи, - и еще много останков того, что составляло священное убранство церкви.
   Укутанный ризой человек поднялся и сел. Еще раз от души зевнув, он толкнул лежащего рядом с ним другого человека, укрытого таким же парчовым одеянием, и сказал ему:
   - Вставай, брат Иоганн, утро наступило. Холодно, и есть хочется.
   - Отстань, Якоб, - послышался сиплый простуженный голос. - Я не хочу вставать. Я посплю еще.
   - Замерзнешь, брат Иоганн. Костер совсем погас.
   - Ну так разожги его снова!
   - Что проку разводить огонь, когда на нем нечего готовить. Один ученый богослов говорил мне, что даже в аду разжигают огонь только в ожидании грешников. Вставай, брат Иоганн, пойдем добывать еду. Я очень хочу есть, клянусь райским блаженством!
   - Да угомонись ты! - прикрикнул на Якоба кто-то из спящих. - Отправляйся в ад или рай, - но дай поспать спокойно!
   - Вот видишь, брат Иоганн, люди уже сердятся, - сказал Якоб, понижая голос. - Ну же, вставай!
   - Ох, будь ты проклят! - с тяжким вздохом проговорил Иоганн, поднимаясь. - И черт меня дернул связаться с тобой! Если бы ты не был таким толстым, я решил бы, что ты ангел мести, ниспосланный мне Господом за грехи.
   - Это только Бог знает, кто кому за грехи послан! - возразил Якоб. - Уж как я-то намучился, брат Иоганн, с тех пор, как мы вместе с тобой таскаемся по свету!
   - Замолчите вы! - зашикали на них со всех сторон. - Сумасшедшие расстриги! Идите отсюда, ради Христа, дайте поспать!
   - Пошли, брат Иоганн, - зашептал ему Якоб. - Народ тут отчаянный и ничего теперь не боится. Пошли, пока нам бока не намяли.
   Они вышли на улицу, обвернувшись ризами на манер римских тог. На соборной площади им повстречалась шумная компания, которая, по всей видимости, гуляла со вчерашнего дня:
   - О! Глядите-ка, Якоб с Иоганном решили принять сан! Ишь, как разоделись, песьи дети! А не спросить ли нам папского благословения на то, чтобы сделать Якоба епископом? Точно, пошлем делегацию в Рим, пусть попросят за Якоба!
   - Нет ли у вас что-нибудь из еды, добрые люди? - кротко обратился к ним Якоб. - Со вчерашнего дня мы ничего не ели.
   - Со вчерашнего дня? Да ведь теперь только утро! - весело закричали ему. - Хорош постник, - больше одной ночи поститься не может!
   - Как неопровержимо доказал в своих проповедях отец Готлиб, пост необязателен для христианина и даже вреден для него, - возразил Якоб. - Из-за несогласия с обязанностью поститься, - также как из-за общей бесполезности монашеской жизни, - мы ушли из монастыря: я, брат Иоганн и отец Готлиб, которого тогда звали просто братом Готлибом. Мы не побоялись бросить вызов самому папе и первыми восстали против того, что давеча подняло на восстание и вас, - а вы жалеете для нас еды?
   - Правда, они пришли вместе с отцом Готлибом, они - его друзья. Для друзей Готлиба - все что угодно, накормим их! Отнесем их в трактир на руках! - вся кампания подхватила толстого Якоба и худого Иоганна и с криками потащила по улицам города:
   - Дорогу героям! Эй, дайте дорогу героям борьбы с ханжеством и суевериями! Дорогу борцам с папской тиранией, дорогу тем, при имени которых папа трепещет и обливается холодным потом!..
   В трактире начавшие было трезветь гуляки подзаправились вином и водкой, отчего пришли в еще более веселое состояние, чем раньше.
   Молодой студент залез на стол и, размахивая руками, продекламировал:
  
   Распутница, владея светом целым,
   Такой себе присвоила почет
   И власть такую над душой и телом,
   Как Бог, который в небесах живет!
  
   И долго тешилась она. Но вот
   Стрелу в нее какой-то враг направил,
   А там и лекарь вдруг ее оставил,
   Беспомощную и больную тяжко.
  
   Плоха она, и кто-то уж расславил,
   Что впала в слабоумие, бедняжка.
  
   - Догадайтесь, о ком эти стихи? - возопил студент и свалился бы со стола, если бы не был подхвачен товарищами. Он пытался сказать еще что-то, но его никто не слушал. Студент пригорюнился, но тут его взор упал на Иоганна и Якоба:
   - Эй, святые братья, расскажите о вашей жизни в монастыре! Греха в ней, поди, было целое море.
   - Мы жили в горах, в маленькой обители, удаленной от селений, - ответил Якоб с набитым ртом. - А потому греха было немного. Ну, пьянство, конечно... Чревоугодие, само собой... Богохульство, - куда же без этого?.. А больше, пожалуй, ничего такого особенного. Вот брат Иоганн может много интересного рассказать: до того как его сослали к нам, он жил в большом монастыре.
   - Говори, Иоганн, говори! - оживился студент. - Страсть как хочется послушать про безобразия монахов.
   Иоганн неохотно начал рассказ:
   - Да, я принял постриг в большом монастыре, далеко отсюда. Не буду называть вам его, это не важно, как он называется, - везде одно и то же. Монастырь тот был богатым: он получал дары от верующих, имел обширные земли и вел изрядную торговлю. Продавал иконки, крестики, лампадки, вино, хлеб, мясо, ткани (для их производства имелись собственные мастерские), свечи (также своего изготовления), - и еще много такого.
   - А вы индульгенциями возмущаетесь, все просто помешались на индульгенциях, - вставил свое слово Якоб, обращаясь к студенту. - Что там доходы от продажи индульгенций, - мелочь, пустяки по сравнению с другими доходами папской церкви.
   - Мы не доходами возмущаемся, - мы против оскорбления и извращения учения Спасителя, - с трудом проговорил студент.
   - Богат был монастырь, - продолжал Иоганн. - Богат и славен. В него часто приезжал сам архиепископ. Но ездил он не только по денежным делам, не только для бесед с нашим настоятелем, и уж тем более, не для общих молитв с братией! Была у него страсть к бойцовым собакам, у нас в монастыре разводили и обучали их на специально устроенной для этого псарне. Аббат благословлял братьев, имеющих склонность к собаководству, на сие послушничество. Собаки вырастали на нашей псарне жутко свирепые, их охотно покупали знатные господа для защиты своих домов и имений, но главное, собаки те умели отчаянно драться на боях и грызлись насмерть. Когда к нам приезжал архиепископ, то для него обязательно устраивались такие бои, продолжавшиеся по несколько дней. А чтобы его преосвященству было интереснее смотреть, приглашались еще зрители из знатного сословия; иные приезжали со своими собаками и спорили на деньги, которая из них выиграет. Как-то на святках бои длились неделю, на них погибло около сотни псов, арену не успевали очищать от крови. Его преосвященство был недоволен: пес, на победу которого он рассчитывал, издох, не дожив до последней решающей схватки...
   А у нашего настоятеля была иная страсть. Его мучил бес похоти, - и так был силен, проклятый, что бороться с ним было бесполезно. Во всяком случае, отец настоятель никогда не боролся; в какой-то книге он вычитал, что бесу надо дать волю, тогда, мол, его злые силы скорее иссякнут, и с бесом легче будет справиться. Отец настоятель так и делал: для того чтобы успешнее одолеть беса похоти, он ездил в женский монастырь Святой Агнессы, где имел связь с аббатисой, одержимой тем же бесом. Вот они и сражались вместе, - но как ни старались, черт был сильнее. К тому же, отцу настоятелю приходилось еще исповедовать наедине молоденьких служанок и наставлять гулящих женок на путь истинный: где уж тут победить беса! В конце концов, наш аббат бежал от нас, прихватив все деньги из монастырской казны. Ходили слухи, что он уехал в Алжир, принял там магометанство и завел себе гарем.
   Студент от удовольствия хлопнул себя ладонями по ляжкам и прочитал стишок:
  
   Там, где храмы возносят башни
   И гремят колокольным звоном,
   Там поставили меня в аббаты,
   Не знавал я заботы тяжелее!
  
   Нет покоя мне от девок проклятых,
   Нипочем им мое Приапово оружье.
   Пригрожу им тем оружьем, а они и рады;
   Покажу, - так еще больше лезут!
  
   Умоляю я Бога каждодневно,
   Пусть урежет мою мужскую силу,
   И тогда я отведаю покоя.
   А не то пусть назначит мне подмогу!
  
   - Какой хороший стишок! - сказал Якоб. - Вы мне повторите его после, господин студент, я постараюсь запомнить.
   - После того как наш отец настоятель сбежал, нам навязали нового аббата, - продолжал свой рассказ Иоганн. - Тот женщинами не интересовался, поскольку был склонен к содомии. Он окружил себя любимчиками из числа молодых смазливых послушников, а всей остальной братии пришлось туго. Аббат со своими ангелочками жил подобно какому-нибудь Калигуле, а нас они держали в черном теле. За малейшую провинность - плети, за ослушание - сырой подземный карцер. Мы пытались жаловаться его преосвященству, но новый аббат такие для него собачьи бои устроил и такие подарки преподнес, что архиепископ встал на его сторону. Жалобщиков наказали, - кого плетьми, на кого наложили строгую епитимью, кого в карцер заперли, кого разослали по дальним монастырям. Я был среди последних, - так я очутился в горах и встретил там брата Якоба, будь он неладен!
   - Не встретил бы меня, не сидел бы здесь, а все таскал и таскал бы воду из реки, если бы, конечно, не сорвался с обрыва и не сломал себе шею! - живо возразил Якоб. - Ты и с нашим аббатом не очень-то ужился; ты ни с кем и нигде не уживешься, ты брюзга и со всеми ссоришься, - тебя даже из ада выгонят. Только я, с кротостью своей, могу терпеть тебя.
   - Можно подумать, что ты воду не таскал. У себя в глазу бревна не видишь, брат Якоб.
   - Если не вижу, то его там нет. Бревно в глазу невозможно не заметить.
   - Ты всегда был еретиком и безбожником, брат Якоб.
   - Чья бы корова мычала, а чья бы и помолчала!
   - А вы подеритесь, святые отцы! Ну-ка, давайте, смелее! - стал подзуживать их студент.
   - Без нас уже дерутся, - Иоганн кивнул на другую сторону зала, где сцепились три человека.
   - Причащение - лишь символ вкушения плоти и крови Христа! Нет, причащение - это превращение вина с хлебом в кровь и плоть Христову! Врешь, хлеб и вино сразу становятся плотью и кровью, а не в ходе причащения! - трясли они друг друга за грудки.
   - В вере много неясного, - пробормотал студент.
   - Вот приедет отец Готлиб и прояснит неясное, - сказал Якоб, вытрясая остатки вина из бутылки свой стакан.

***

   Вначале решили, что проповедь будет прочитана в самом соборе, но так он был разгромлен, а кроме того, церковные строения были теперь неприятны народу, то Готлибу предложили выступить под открытым небом. Он согласился, и на соборной площади была сколочена из досок высокая кафедра.
   В этом году осенняя погода менялась подобно погоде апрельского дня: если с утра набегали тучи, то в обед светило яркое солнце, вечером шел проливной дождь, а к ночи на безоблачном небе появлялась луна.
   Когда Готлиб взошел на кафедру, как раз стал накрапывать дождик, хотя еще час назад можно было поклясться, что дождя не будет. Несмотря на то, что морось скоро сменилась настоящим ливнем, Готлиб сбросил капюшон и снял берет. Длинные редеющие волосы проповедника намокли в одну минуту; Готлиб откинул их со лба, и они рассыпались неровными прядями по его плечам и спине.
   - Братья и сестры! - начал он. - Большие перемены произошли в нашем городе, пока меня не было...
   Готлиб сделал паузу и утер лицо.
   - Бедненький! - заохала какая-то женщина в толпе. - Промокнет до нитки. Навес бы ему сделали, что ли, когда кафедру сколачивали. Ох, эти мужчины! До чего бестолковые!
   - Пусть наденет берет, зачем он его снял, - проворчал хмурый мужчина, стоявший слева от сердобольной женщины.
   - Потому что Христос никогда в берете не говорил с народом, - назидательно произнес другой мужчина, стоявший справа.
   - Христос-то, наверное, и плаща не носил, и сапог тоже, - тут же вставила женщина. - А у нас осенью без плаща и сапог не обойдешься. А там зима наступит, тогда...
   - Помолчи, кума, - прервал ее хмурый мужчина. - Слушай, он дальше говорит.
   - ...Большие перемены произошли. Да, большие перемены! Закрыты языческие капища, которые, как бы в издевку над Евангелием, назывались храмами Божьими. Выброшены идолы, которым поклонялись вместо Бога Единого. Уничтожены так называемые реликвии, которые якобы обладали чудодейственной силой, а по сути, были лишь теми предметами, кои видел наш глаз, - и ничем более! Нанесен удар по суеверию, отвращающему от Христа; нанесен удар по ханжеству, прикрывающему глумление над именем и духом Христовыми; нанесен удар по мнимой святости, - ибо никто не свят, кроме Христа, - по мнимой святости, за которой скрывались извращение веры и пустота! - Готлиб перевел дух и отряхнул капли дождя со лба.
   - Истинно, истинно так! - раздалось множество голосов в толпе.
   - Заболеет, бедняжка, - продолжала сокрушаться сердобольная женщина.
   - Большие перемены произошли... Но все ли они во благо, все ли они во имя торжества веры Христовой? Сверимся с заповедями Спасителя, посмотрим, так ли мы делаем, как он нам завещал? Да, свергнута власть лжепророков и разорваны цепи, которыми сковали нас, разрушена темница, в которой держали нас, разбиты орудия, которыми мучили нас! Рассеян мрак обмана, в который мы были погружены. Но возрадовался ли Спаситель, глядя на нас? Нет, не возрадовался! Что видит он в граде нашем ныне? Разбой и воровство, пьянство и разврат. Даже те, кто должен был бы, казалось, показывать пример христианского поведения остальным, - погрязли в пороках! - Готлиб стряхнул воду с волос и окинул взглядом народ на площади. - Стыдно, братья и сестры! Стыдно и грешно!
   - Ой, правда, правда! - прорезал наступившую тишину женский возглас.
   - Но я знаю, что как бы не был силен лукавый, соблазняющий нас и толкающий ко греху, мы одолеем его! Мы одолеем нечистого, ибо есть у нас заступник, перед которым трепещет сатана и бежит от одного его слова. "Христос наш заступник всегда и во всем, к нему обратившись, дорогу найдем!" - торжественно сказал Готлиб. - Он поможет нам наладить новую жизнь, - лишь обратимся к нему сердцами нашими! Братья и сестры, я привез вам гимн, сложенный в честь Спасителя в Германии и присланный мне моими немецкими друзьями. Я предлагаю, чтобы он стал гимном нашего города:
  
   Твердыня наша - наш Господь.
   Мы под покровом Божьим.
   В напастях нас не побороть.
   Все с Богом превозможем.
  
   Пускай Вселенная полна
   Исчадиями ада,
   Нас не проглотит сатана
   Бояться нам не надо.
  
   Осталось только бы при нас
   Навеки Божье слово!
   Не пожалеем в грозный час,
   Имения мирского.
  
   Готлиб, весь дрожа, еле выговорил последнюю строку стихотворения.
   - Совсем окоченел, бедолага! - всплеснула руками сердобольная женщина, а люди уже лезли на кафедру и восторженно кричали:
   - Отец Готлиб - наш Моисей! Главой города его! Изберем Совет, главой - отца Готлиба! В епископский дворец его! Отца Готлиба - в епископский дворец!
   Насквозь промокшего, замерзшего Готлиба подхватили и понесли по улицам к дворцу.
   - Ну вот! Он им говорит, не сотвори себе кумира, а они из него кумира делают, - пробормотал хмурый мужчина.
   - Капюшон ему на голову накиньте, дурни! Заболеет, ох, заболеет отец Готлиб! - женщина вздохнула, плотнее закуталась в плащ и пошла к своему дому.
  

Гийом

  
   Бургомистр сидел в кресле, в гостиной Гийома, и терпеливо ждал, когда тот найдет время с ним поговорить.
   В доме было очень тихо. Слуга, вошедший для того чтобы поправить поленья в камине, ступал бесшумно и старался не греметь кочергой. "Ровно через десять минут мессир Гийом освободится", - шепнул он бургомистру. Действительно, через пять минут на втором этаже послышался голос Гийома, зовущего слугу, и еще через пять минут в гостиную вошел сам Гийом.
   - Добрый день, герр бургомистр! - поклонился он. - Что привело вас ко мне?
   - Добрый день, герр Гийом, - отвечал бургомистр, поднимаясь с кресла и в свою очередь кланяясь. - Видите ли...
   - Может быть, вы расскажете мне о цели вашего приезда за ужином? - прервал его Гийом. - Сейчас время ужинать, у меня имеется двадцать минут для приема пищи. Вы не откажетесь поужинать со мной? Я буду принимать ужин и слушать вас, - таким образом, мне удастся совместить два дела.
   - О, герр Гийом, вы так пунктуальны и педантичны! Вы могли бы быть образцовым немцем, если бы не были французом, - почтительно заметил бургомистр.
   - Благодарю вас, герр бургомистр, но я предпочитаю быть образцовым христианином, - возразил Гийом.
   - Конечно, конечно, герр Гийом, это важнее всего! - тут же согласился бургомистр.
   Пока они вели этот разговор, слуга накрыл на стол и принес ужин на двух человек.
   - Прошу вас, герр бургомистр. Извините, если моя трапеза покажется вам скудной. На ужин я ем только рыбу. После тяжелой еды клонит ко сну, а мне еще предстоит до поздней ночи отвечать на письма моих единомышленников.
   - Очень разумный подход, герр Гийом.
   - Но мы теряем время. Я слушаю вас, герр бургомистр. Что привело вас ко мне?
   - Видите ли, герр Гийом, в нашем городе произошли большие перемены. У нас снова случилась революция: на выборах победили радикалы. Они заняли большинство мест в Совете и проводят собственную политику.
   - Значит, вы больше не городской голова? - бесстрастно произнес Гийом.
   - Почему? - поднял брови бургомистр. - Я поддержал тех, кого избрал народ, и они попросили меня остаться на моем посту. "Если кто-то хорошо работает, зачем его снимать?" - сказали они. Так что я по-прежнему бургомистр, герр Гийом.
   - Что же привело вас ко мне?
   - Взяв маленький отпуск, я специально приехал к вам. Вы оставили по себе хорошую память у нас. Все помнят ваши прекрасные проповеди, все знают, как вы привели в порядок наше законодательство, все до сих пор восхищаются вашими организаторскими способностями.
   - Мне это лестно слышать, герр бургомистр, но мы опять теряем время, а его осталось не так уж много до конца ужина.
   - Да, герр Гийом, я понимаю, что вы очень занятой человек, поэтому перехожу к сути дела. После известных вам беспорядков, учиненных в нашем городе преступными элементами, городской Совет принял решение учредить особый орган по надзору за поведением и нравственностью граждан. Это было, когда вы уже уехали, герр Гийом, но идея принадлежит вам. Помните, вы мне говорили, что хорошо бы создать некий... забыл, как вы его называли, - Комитет?..
   - Я не давал названия.
   - Да, конечно, дело не в названии! ...Комитет, состоящий из уважаемых проповедников и городских старейшин, который исходя из принципов веры осуществлял бы контроль за частной жизнью горожан.
   - У меня была такая идея, но вы ее отвергли.
   - О, будьте снисходительны, герр Гийом! Я не мог одобрить ваш план, пока он не получил поддержки в Совете и у наших почтенных граждан. Я всего лишь выборное должностное лицо и мною руководит воля народа, избравшего меня. Ныне, когда народ хочет учреждения Духовного Комитета...
   - Лучше назвать этот орган Коллегией, - сказал Гийом.
   - Коллегией? Да, вы правы, герр Гийом, так гораздо лучше... Ныне, когда народ хочет учреждения Духовной Коллегии, этого хочу и я. Но кто, лучше вас, герр Гийом, справится с управлением этой Коллегией? Нет такого человека, который лучше вас справился бы с управлением ею! С тем я и приехал к вам; я приехал к вам, чтобы просить вас возглавить Духовную Коллегию нашего города, герр Гийом.
   - Вот как? Но вы, видимо, забыли, что я предлагал цельный и стройный план переустройства общественной и частной жизни горожан, - вы же взяли из этого плана лишь один пункт, да и то последний, - Гийом отставил в сторону пустую тарелку, которую немедленно убрал слуга, аккуратно вытер губы салфеткой, отпил из большого стеклянного бокала вишневого морса и снова вытер салфеткой губы.
   Бургомистр терпеливо ждал.
   - Да, герр бургомистр, мой план был цельным и стройным, - продолжал Гийом. - Вначале следовало составить формулу исповедания, то есть свод наиважнейших правил для верующих, - я это сделал. Затем нужно, чтобы все присягнули соблюдать эти правила; причем, отказавшиеся граждане должны быть исключены из церкви, а недостойные - отлучены. И только в последнюю очередь в моем плане идет речь об учреждении Духовной Коллегии, как мы ее сегодня назвали. Однако вы все поставили с ног на голову, герр бургомистр. Какой прок учреждать Духовную Коллегию, когда граждане еще не одобрили составленную мною формулу исповедания и не приняли присягу на верность ей? Мы ведь не инквизицию создаем, а принципиально новый тип общины верующих, где насилие, если в нем возникнет необходимость, будет осуществляться по воле и с одобрения большинства членов этой общины.
   - Это очень разумно, герр Гийом, я лично с вами полностью согласен, но как вы уговорите наших почтенных горожан принести присягу? Получится, что они сами добровольно отдадут себя под контроль Коллегии, - позволил себе выразить сомнение бургомистр.
   - Слово Божье творит чудеса. Я неустанно буду увещевать ваших бюргеров с помощью Писания. Если даже невежественная чернь восприняла слово Божье, - пусть извращенно, - и выступила против папизма, - пусть разбойничьими образом, - то неужто люди просвещенные не услышат слово Господа нашего? Грохочут раскаты грома Господня уже по всей земле, и во многих местах испепелили уже молнии гнева Божьего папистские гнезда! Посмотрите, что творится в Германии: князья не признают власть римской блудницы и спасают Мартина Лютера, бывшего монаха, не побоявшегося бросить вызов Риму! Я получил письмо от моего немецкого корреспондента, там есть такие строки:
  
   Сегодня правда спасена
   Сегодня ложь посрамлена.
   Спасибо Господу скажи
   И слух свой не склоняй ко лжи.
   Да, правда попрана была,
   Но верх, гляди, опять взяла.
   Хвали же тех, кто столько сил
   На это дело положил.
   Хотя служение добру
   Иным совсем не по нутру.
   Попы-прохвосты - за обман.
   Так вот, я честных христиан
   Прошу вранья не слушать впредь
   И делу общему радеть...
  
   Вчера я прочел эти стихи своим студентам, и, несмотря на то что здешняя молодежь ленива, беспечна и склонна к греховным утехам, - но и на них подействовало! А посмотрите, что творится в области, соседней с вашей: епископ бежал оттуда, все храмы ложной веры закрыты, избран Городской Совет, в который вошли истинные христиане, а председателем его стал еще один бывший монах, а ныне верный последователь идей Спасителя. Сей проповедник, правда, наивен и витает в облаках, но я-то твердо стою на земле, как вы сами могли убедиться. Вам нужны дополнительные доказательства этого? Пожалуйста. У вас за последнее время произошли две революции: одна консервативная, другая - радикальная. Ответьте мне, покусился ли кто-нибудь из революционеров на установления, что были введены мною? Впрочем, можете не отвечать, я и без вас знаю ответ... Однако время, отведенное на ужин, истекло. Я вынужден прекратить нашу беседу, герр бургомистр.
   - Виноват, я задержу вас еще на одну минуту, - заторопился бургомистр, поднимаясь из-за стола вслед за Гийомом. - Я так и не понял, герр Гийом, вы согласны возглавить нашу Духовную Коллегию?
   - А вы, герр бургомистр, согласны с моим планом; согласны принять его полностью, а не по частям?
   - О, да! Я согласен, герр Гийом! Только я попрошу вас, чтобы вы сами убедили Городской Совет принять его, и выступили перед нашими гражданами с необходимыми разъяснениями. Поймете меня, герр Гийом, я всецело на вашей стороне, но я всего лишь слуга народа.
   - Я вас понял, - сказал Гийом, направляясь к выходу из гостиной.
   - Когда же вы к нам приедете, герр Гийом? - побежал за ним бургомистр.
   - Скоро. Я закончу читать лекции в университете, подготовлю для нашей общины достойного проповедника вместо себя, разберусь с кое-какими делами и приеду, - отвечал Гийом уже с лестницы.
   - Мы будем очень вас ждать, герр Гийом! - прокричал ему вслед бургомистр.

***

   На заседании Совета обсуждался план Гийома по переустройству религиозной и общественной жизни города. Поскольку бургомистр уже успел провести необходимую разъяснительную работу среди своих коллег, то обсуждение носило формальный характер, принятие плана было заранее предопределено.
   Гийом начал со свода правил для верующих, который он составил. Собравшиеся слушали его вполуха, посматривая на замерзшие окна и кляня про себя бургомистра, экономившего на отоплении здания Совета.
   - "И так, кого хочет, милует, а кого хочет, ожесточает, - раздавался уверенный голос Гийома. - А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: "Зачем ты меня так сделал?". Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой - для низкого? Что же, если Бог, желая показать гнев и явить могущество свое, с великим долготерпением щадил сосуды гнева, готовые к погибели, дабы вместе явить богатство славы своей над сосудами милосердия, которые он приготовил к славе"...
   О чем говорит нам этот отрывок? Не о том ли, что те, кто удостоены милосердия Божьего, отмечены богатством славы его, а те кто предназначены Господом для низкого употребления, лишены милости Божьей? И нам ли вмешиваться в божественный промысел и переделывать то, что сделано Господом? Нет, судьба каждого из нас определена им, и никто не в силах изменить волю его никакими делами, никакими подвигами, никакими молитвами, ни постом, ни паломничеством.
   Значит ли это, что мы можем опустить руки, и ничего не делать? Отнюдь. Мы обязаны трудиться в поте лица своего, как он приказал нам, избегать греха и всегда помнить об искупительной жертве Сына Божьего, принесенной во имя всех нас. Трудиться и остерегаться греха - вот наши главные задачи. Грех же велик и многообразен - он и в лени, и в расточительстве, и в плотском соблазне, и еще во многом и многом.
   Для борьбы с грехом и для жизни во Христе, я и предлагаю принять мой план. После ознакомления с формулой исповедания, мною составленной, и принятия присяги о неукоснительном следовании этой формуле во всем, мы учредим Духовную Коллегию, которая будет следить, дабы все граждане выполняли то что им предписано и на верность чему они присягали.
   - Председателем Коллегии, конечно же, будет герр Гийом, - сказал бургомистр. - Нет возражений? Хорошо. Считаем этот вопрос решенным.
   - В Коллегию войдут двенадцать старейшин и восемь пасторов. Я сам составил список пасторов, - Гийом передал бумагу бургомистру, - а старейшин пусть выберет городской Совет, когда найдет подходящие кандидатуры. Пасторы и старейшины будут не только разбирать важные проступки против веры и нравственности, не только судить граждан, но и надзирать за ними. Члены Коллегии должны постоянно совершать обходы домов горожан, увещевать народ и налагать наказания. Следует помнить, что снисходительность к грешникам не подобает членам Коллегии, ибо они не просто провозвестники евангелической истины, но и ее защитники, мстители за обиды, нанесенные имени Божьему.
   - Не будет ли волнений в городе? - раздался чей-то голос с дальнего конца стола.
   - Не будет. Как вам известно, я в течение двух недель после своего возвращения беседовал с людьми, разъяснял им Слово Божье и заповеди Христовы. Большинство граждан устали от хаоса, тревожатся за свое будущее и будущее своих близких, поэтому они согласны с принятием моего плана, - Гийом вытянул шею, стараясь рассмотреть того, кто задал ему этот вопрос.
   На дальнем конце стола молчали.
   - Можете не опасаться, волнений не будет, - повторил Гийом. - Но тем не менее, я хотел бы поделиться с уважаемым Советом некоторыми сомнениями по поводу того, что происходит сейчас в городе.
   - Мы слушаем вас, герр Гийом, - насторожился бургомистр.
   - Повторяю, в городе хаос. Ничто не доведено до конца, всюду разброд и шатания. Так было, когда я приехал к вам в первый раз, то же самое я вижу и теперь, после моего возвращения. Удивительно, что не все церкви еще закрыты; продолжают существовать и монастыри. Это все оттого, что сохраняется идолопоклонство и вера в таинственную власть священнического сословия. Многие из тех, кто считают себя христианами, до сих пор продолжают верить в реликвии, чем беззастенчиво пользуются обманщики-попы. Я видел своими глазами, как в одной церкви поп показывал верующим архитриклиновое вино и говорил, что Архитриклин - это имя новобрачного в Кане, на свадьбе, на которой присутствовал Христос. Между тем, как мы все знаем, архитриклин - название должности распорядителя на пиру. Приведу вам другой пример, - я не поленился и пересчитал кости Святого Януария и Святого Варфоломея, хранящиеся в монастырях и церквах нашего города, - получилось, что Януарий имел два тела, а Варфоломей - три с половиной. Хуже того, в одной церкви я различил кости осла, которые поп выдавал за мощи Варфоломея, а в другой - за мощи Януария выдавались остатки лошадиной ноги.
   Среди членов Совета послышались смешки.
   - Да, это было бы смешно, когда бы не было надругательством над христианством, - жестко произнес Гийом, и смех тут же прекратился. - Дьявол, видя людскую глупость, пустил в ход обман, заключающийся в том, чтобы делать из костей реликвии. Вместо того чтобы искать Христа в его слове, его таинствах и его духовных милостях, люди, по своему обыкновению, погнались за его одеяниями, рубашками и бельем. Точно так же поступили люди с апостолами и мучениками, - а именно, вместо того чтобы размышлять над их жизнью, дабы следовать их примеру, они все старания обратили на созерцание и хранение, как сокровищ, апостольских костей, одеяний, поясов, шапок и прочего хлама. Но даже и просто хранить реликвии, пусть и не поклоняясь им, - вредно, потому что опыт показывает нам, как быстро хранение переходит в поклонение. Я согласен, что люди не сразу доходят до явного идолопоклонства, но постепенно они переходят от одного заблуждения к другому, пока не падут в пропасть.
   Иногда говорят, что вера в святые реликвии - это удел простаков или неразумных женщин. Нет, это общее заблуждение, одобряемое теми, кто держат в руках управление церковью! Неразумное желание собирать реликвии, бывшее первоначально у верующих, превратилось в столь очевидную гнусность, что люди не только совсем отвернулись от Бога, чтобы увлечься вещами тленными и бесполезными, но и путем отвратительного святотатства стали поклоняться мертвым и бесчувственным творениям, вместо единого живого Бога!
   Я призываю вас, уважаемые господа, прекратить кощунство и немедленно закрыть все оставшиеся в городе рассадники язычества. Реликвии уничтожить, чтобы прекратить соблазн идолопоклонничества; храмы приспособить под молельные дома, а также под склады или что-нибудь в этом роде, полезное для города и горожан. Монастыри закрыть, также найдя им полезное применение; монашество - как ненужное и несовместимое с идеями Христа - ликвидировать, а самих монахов обратить в добрых христиан, живущих в миру. Имущество и деньги монастырей, равно как и храмов, изъять в городскую казну.
   Члены Совета оживленно зашумели.
   - Ого-го! Тут такие деньги! - с вожделением воскликнул кто-то.
   - Не ради изъятия денег закрываем мы церкви и монастыри, но во имя Бога нашего, которому не нужны посредники между ним и каждым из нас, - наставительно сказал Гийом. - Кстати, насчет денег, - я бы посоветовал уважаемому Совету выделить некоторые средства на благотворительные нужды, на помощь бедным. Да, бедняки прокляты Богом и отмечены им как предназначенные к погибели, но это не означает, что мы не должны помогать сим несчастным. Долг христианского милосердия зовет нас позаботиться о них.
   - И в городе будет спокойнее, если беднота не будет стоять на грани отчаяния, - согласно кивнул бургомистр. - Ваши предложения очень разумны, герр Гийом. Они вдвойне разумны, потому что обоснованы как верой, так и здравым смыслом. Однако меня тревожить то, что мы фактически идем на открытый конфликт с Римом. Не слишком ли это радикально даже для нашей радикальной партии, герр Гийом?...
   - Да, слишком радикально! - испуганно вскричали на дальнем конце стола.
   - ...Ведь война с Римом для нас нежелательна, - закончил свою мысль бургомистр.
   - Почему? - Гийом изобразил удивление. - Почему вы боитесь войны, уважаемые господа? Если воспользоваться лексикой герра бургомистра, война вдвойне разумна для нашего города, как с точки зрения веры, так и основываясь на здравом смысле. С точки зрения веры борьба за истинное христианство есть дело богоугодное и возвышенное. Исходя из здравого смысла, война - дело чрезвычайно прибыльное. В результате прошлой войны, которую вел ваш город с соседями, городские корпорации получили огромные прибыли. Почему же вы опасаетесь войны, господа?
   - А потери в военных действиях? - спросил бургомистр.
   - Но не вы же будете сражаться на поле боя и погибать! Это удел солдат и ополченцев, то есть тех самых бедняков, которых Бог уже отметил своим проклятьем. Их гибель в бою - лишнее доказательство того, что они прокляты. А места погибших горожан займут выходцы из деревень. Городу от этого только польза, поскольку новые рабочие здесь чужаки, не имеют прав, не имеют связей с коренным населением, а следовательно, не способны на бунты, - снисходительно пояснил Гийом.
   - Но если мы проиграем войну? - снова выкрикнули с дальнего конца стола.
   Гийом вздернул голову и холодно проговорил:
   - Вы знаете лучше меня, что любое крупное дело связано с риском. Если вы боитесь риска, не занимайтесь делами.
   - О, герр Гийом, я думаю, ваши объяснения всех устраивают! - сказал бургомистр. - Я полагаю, господа члены Совета, что нам надо голосовать за все предложения герра Гийома разом, не теряя времени на их обсуждение по отдельности. Тем более что у нас тут, как вы, наверно, почувствовали, холодно, мы с вами уже порядком замерзли. Увы, городской бюджет не позволяет нам тратить много денег на покупку дров!.. Нет возражений против голосования за все предложения герра Гийома разом? Хорошо... Тогда я попрошу вас начать голосование. Порядок вам известен: кто голосует за предложения герра Гийома, кладет в ящик белый шар, кто голосует против - кладет в ящик черный шар. Прошу вас, господа, приступайте...

***

   Бургомистр уходил из Совета последним. Отпустив секретаря, он прошелся по коридорам и убедился, что все сотрудники Городского Совета ушли.
   Тогда он вернулся в свой кабинет, вытащил из крепкого дубового шкафа оплетенную телячьей кожей книгу и уселся с ней возле свечи, горевшей на столе. Это была маленькая слабость бургомистра: он каждый вечер записывал в книгу все, что произошло за день, - разумеется, за исключением выходных дней, которые бургомистр проводил в кругу своей семьи и о которых, поэтому, писать было нечего.
   Бургомистр надеялся, что в будущем, когда он станет старым и уже не сможет служить родному городу, записки эти опубликуют. Он не сомневался, что публикация записок вызовет интерес в обществе и послужит назидательным и просветительским целям. Втайне, не признаваясь самому себе, бургомистр верил, что издание этой книги внесет его имя в скрижали истории, чего ему хотелось бы.
   Накинув на плечи добротную шубу из хорошего сукна, подбитую недорогим, но теплым волчьим мехом, бургомистр аккуратно занес в книгу все главное, что случилось сегодня. Без сомнения, сегодняшний день был знаменательным и важным: учреждение Духовной Коллегии, избрание Гийома ее председателем, принятие предложений Гийома - начинали новую эру в жизни города. Бургомистр особо подчеркнул в своих записках, что успех Гийома на заседании Совета был обеспечен заранее, умелой и предусмотрительной деятельностью герра бургомистра (бургомистр писал о себе в третьем лице).
   Поставив точку, он перечитал написанное и с огорчением нашел в своем тексте три орфографические ошибки, - видимо, сказывалась усталость после трудного дня. Пришлось зачистить те места на листах, где были ошибки, и переписать неправильные слова заново, после чего еще раз все перечитать: бургомистр особенно гордился тем, что его труд пишется на славном, добром немецком языке, - в этом был виден признак патриотизма.
   Закончив записи, бургомистр убрал книгу обратно в шкаф и тщательно запер его ключом, который всегда носил с собой; затем закрыл двери кабинета, закрыл двери на этаж, а ключ от них понес вниз, чтобы отдать привратнику.
   Привратника, однако, не оказалось на месте. В его каморке коптил огарок бесформенной сальной свечи в осколке глиняной тарелки, на табурете лежала обгрызенная луковица и кусок вареной свеклы, а в углу валялся пустой бочонок, резко пахнувший перестоявшейся бражкой.
   Бургомистр недовольно поморщился и хотел уже покричать привратника, но тот появился сам в конце коридора, ведущего во внутренний дворик. Невообразимого окраса разноухая шавка, путающаяся под ногами привратника, затявкала на бургомистра, но подойдя поближе и учуяв знакомый запах, перестала лаять и даже дружелюбно помахала хвостиком.
   - Опять вы со своей собакой бродите где-то во дворе, герр привратник. А если кто-нибудь войдет в это время в здание? Не забывайте, что вы получаете деньги за то, чтобы вы надлежащим образом исполняли ваши обязанности, - со строгостью сказал бургомистр.
   - Попробуйте, войдите, - снаружи, на площади, стоят стражники, а двери заперты! Вы думаете, что у меня голова совсем пустая, герр бургомистр? - грубо ответил привратник.
   - И во что вы одеты? Что это за тряпье на вас? Мне неоднократно жаловались, что вы своим видом пугаете посетителей.
   - Посетители больше пугают меня, чем я их. Вчерась к вам приходила какая-то важная дама, которая так глянула на меня в дверях, что я чуть не упал. Глаза у нее, как у гадюки; я всего лишь спросил у этой змеюки, куда она идет, а она в ответ брызнула на меня своей отравленной слюной и непременно укусила бы меня, когда бы ни побрезговала моей грязной щетиной. Вот он, где страх-то, а вы говорите!
   - Послушайте, герр привратник, у меня был трудный день, я не намерен шутить с вами, - поморщился бургомистр. - Прошу вас, приведите себя в порядок, перестаньте пить, - по крайней мере, на службе, - и добросовестно относитесь к вашим обязанностям, иначе вы потеряете свою работу.
   - Как вам угодно, герр бургомистр, - обиженно произнес привратник. - Только к обязанностям своим я и так отношусь добросовестно. В чем вы можете меня упрекнуть? А? Ну-ка, вспомните? Не можете вспомнить? То-то же! А что касается моей одежды, так в том ваша вина: платили бы вы мне жалования побольше, не был бы я похож на бродягу. Стыдно, герр бургомистр, - привратник Городского совета у вас выглядит, как нищий.
   - Однако у вас хватает жалования на выпивку, - бургомистр кивнул на бочонок из-под браги.
   - А как мне не пить? - живо отозвался привратник. - Вот сейчас на улице морозно, а вы экономите на дровах. В здании холодно, как в погребе богадельни, куда сваливают трупы умерших бездомных бродяг. Это, во-первых. А во-вторых, если я не буду пить, то зарежу кого-нибудь. Только выпивка меня и спасает от греха. Не могу терпеть жителей нашего города, они омерзительны, - все омерзительны, каждый по-своему. От эдакой мерзости одно спасение - выпивка.
   - Ну, герр привратник, на Иезекииля вы никак не похожи! - хмыкнул бургомистр. - Роль пророка-обличителя вам не подходит.
   - А вы знаете, как выглядел Иезекииль? - с вызовом спросил привратник. - Может, он тоже был привратником при каком-нибудь там иерусалимском синедрионе. Стоял в дверях, выпивал, как я, - а потом, насмотревшись на мерзости людские, в один прекрасный день начал проповедовать.
   - Хватит, Клаус! - перебил бургомистр. - Я сильно устал сегодня, поэтому хватит трепать языком. Прислушайся к тому, что я тебе говорю: если ты не изменишь своего поведения, то лишишься этого места. Я и так слишком многое прощаю тебе по старой дружбе... Как ты опустился, Клаус! Да, жена от тебя сбежала; да, деньги ты потерял; да, дома лишился, - все это очень тяжело, я не спорю, но попробуй начать все сызнова. Ты же умный человек, у тебя всегда была хорошая деловая хватка. Пристройся к делу, у нас в городе много всяких дел, наживай деньги, со временем купишь себе дом, - а жениться, вообще, не проблема: как только будут у тебя деньги, невесты в очередь станут к тебе выстраиваться.
   - Нет, Франц, я не хочу начинать все сызнова, - замотал головой привратник. - Вначале я и сам думал начать по-новому, но как-то не получилось, а после уже не захотел. Пусть я сопьюсь, пусть я сдохну на улице, но я не полезу больше в эту золотарскую бочку с дерьмом, которую вы называете своей жизнью. Мой приятель мусорщик, который раньше, пока не спился, был профессором университета, хорошо сказал про эту вашу жизнь, что тот, кто преуспел в ней, тот, значит, погрузился на самое дно бочки и весь облеплен дерьмом. А тот, кто выскочил из бочки, с того дерьмо спадает, и, стало быть, каждая потеря - это шаг к очищению. Чем меньше остается на тебе дерьма, тем чище ты становишься, - разве это непонятно?
   - Хватит, Клаус, - устало повторил бургомистр. - Возьми ключи от третьего этажа и открой мне входные двери... Будем считать, что этот наш разговор - последний. Если ты не исправишься, я больше не смогу держать тебя на службе.
   - Понятно, герр бургомистр... Вот вам открытая дверь, а вон там ваша карета, извольте войти... Всего вам доброго, герр бургомистр, и приятных вам снов! - кривляясь, прокричал привратник в темноту.
   Тут пегая собака выскочила из-под его ног и с лаем понеслась за повозкой бургомистра.
   - Ты-то куда, образина? - завопил привратник. - Вернись, а то солдат тебя пикой заколет!
   С виноватым видом собака вернулась к хозяину.
   - Ах ты, холера! - шлепнул он ее по спине. - Куда побежала? Полаять захотелось? Ну и дура, - думаешь, удивила ты кого своим лаем? Никого не удивила, всем наплевать. А будешь слишком громко тявкать, просто прихлопнут тебя, чтобы не мешала, - вот и все. Бесполезное это занятие - на них лаять. Пошли лучше в нашу каморку, найдем чего-нибудь поесть...
  

Часть 6. И в радости, и в горе

  

Готлиб

  
   С некоторых пор Готлиб стал замечать, что во время проповедей некая женщина всегда садится напротив кафедры, смотрит на него не отрываясь, а когда встречается с ним взглядом, тут же отводит глаза и краснеет. Еще он заметил, что женщина эта часто глядит на него как-то странно, с непонятным выражением, в котором было что-то жалостное и очень доброе, - мать Готлиба смотрела на него так, когда он был ребенком. Одета была женщина в скромное серое платье, единственным украшением которого был белоснежный отложной воротник, а голову ее украшал чепец, тоже белый, закрывающий шею и уши. Обычно после окончания проповеди Готлиба окружали верующие и задавали ему множество вопросов, но женщина в сером платье ни разу не подошла к нему: она стояла позади всех и внимательно слушала то, что он говорил.
   Постепенно Готлиб привык к присутствию этой женщины, поэтому огорчился, когда однажды не увидел ее на проповеди. Не пришла она и в следующий раз, пропустила еще одну проповедь, а когда, наконец, появилась, то была грустна и размышляла о чем-то своем. Огорченный ее отсутствием Готлиб был теперь еще более удручен ее грустным видом. У нее явно были какие-то неприятности, а может быть, с ней случилась беда, - но как было узнать об этом? Казалось бы, чего проще: на правах пастора проявить участие и расспросить женщину о ее делах, но Готлиб не смел и подумать о таком, ибо чувствовал, что его интерес вызван не пасторским вниманием, а чем-то иным.
   К счастью, он сама заговорила с ним. Терпеливо дождавшись, когда у прихожан иссякнут вопросы к Готлибу, женщина в сером подошла к нему. Увидев ее так близко от себя, Готлиб смутился, уставился в пол и не мог поднять головы.
   - Отец Готлиб, - сказала женщина, - простите, что задерживаю вас. Отец, я хотела спросить...
   - Не называйте меня отцом, - с трудом выдавил он из себя. - Я - не отец вам.
   - Вы - наш духовный отец и учитель. Мы верим вам, как самому Богу, - возразила женщина.
   - Нет, нет, не говорите так! Большой грех сравнивать человека с Богом. Я лишь несу вам слово его.
   - Простите, отец... то есть месье Готлиб. Хотя я постоянно слушаю ваши проповеди, но слаба еще в вопросах веры. Сердцем я с вами, но не все понимаю... Но я хотела спросить вас о другом, не о вере. Можно?
   - Спрашивайте, - просипел Готлиб, сгорая от стыда.
   - Я - вдова. Меня зовут Аннета, мой муж был башмачником. Он погиб на войне. В нашем городе осталось много вдов после той, прошлой войны... Извините, отец... месье Готлиб, я путано говорю.
   - Ничего. Я понимаю вас. Не волнуйтесь, - Готлиб на секунду поднял на нее глаза и вновь опустил их.
   - У меня трое детей. Мы живем на те деньги, что я зарабатываю шитьем. Я хорошо шью и недорого беру за свою работу, поэтому соседки часто приходят ко мне и просят что-нибудь пошить для них или их ребятишек. И вот недавно Полетта, жена мясника, обвинила меня в том, что я обманула ее: присвоила остаток материала от пошива ее юбки. Полетта ославила меня на весь квартал, а теперь еще и подала на меня в суд. Судья сказал, что по закону, если будет доказано, что я украла часть материала, с меня возьмут штраф или даже посадят в тюрьму. Но денег на штраф у меня нет, а если меня посадят в тюрьму, что будет с моими детьми? У меня нет родственников в этом городе, а родня моего покойного мужа с нами знаться не хочет: они не станут заботиться о моих детях. Как мне доказать свою правоту в суде, как доказать, что я невиновна, месье Готлиб? Вы умный человек, - я слышала, что вы когда-то учились в университете. Скажите, пожалуйста, что мне делать?
   - Господь не оставит вас и не даст в обиду ваших детей, - убежденно ответил Готлиб, снова мельком взглянув на женщину. - Смело идите в суд, я уверен, что вы будете оправданы.
   - Господь наш заступник! - Аннета хотела по привычке перекреститься, но одернула руку. - Однако Полетта повсюду кричит, что приведет в суд двух своих свидетельниц, которые подтвердят, что я взяла больше материала на пошив юбки, чем было нужно, и не вернула остаток. А мне некого привести, никто ведь не знает, что материала было ровно столько, сколько ушло на пошив. Остались только крошечные лоскутки, но я их отдала Полетте.
   - Почему же она уверена, что вы присвоили часть материала? Она, видимо, заблуждается?
   - Полета любит, чтобы все было по ее воле. Ой, простите, месье Готлиб, я опять впадаю в грех, - осуждаю ближнюю свою!
   - Если вы раскаиваетесь в этом, то вы уже на пути очищения. Рассказывайте дальше, но старайтесь не злословить.
   - В прошлом году Полетта судилась с вдовой шорника, которая будто бы не вернула долг своего мужа. Но наши женщины говорили, что Полетта просто рассердилась на нее, так как вдова шорника, чей дом стоит около ее дома, не захотела уступить ей маленький садик, который находился в их общем владении на заднем дворе. На суде Полетта добилась своего - вдова шорника должна была вернуть ей долг, а потом и садик перешел к Полетте как вознаграждение за то, что долг не был возвращен вовремя.
   Готлиб молча покачал головой.
   - Ну, а вы чем не угодили Полетте? - спросил он.
   - Я не знаю, месье. Может быть, она потому разозлилась на меня, что я не захотела слушать ее рассказы о том, кто и как из наших женщин изменяет своим мужьям, - это любимая тема ее разговоров. Полетта и про себя начала рассказывать, как она обманывала мужа с подмастерьем, который снимает комнату у них в доме. Я попросила Полетту не говорить мне о таком, - ни о ней, ни о других. Она страшно обиделась на меня и сказала, что зря я корчу из себя святошу, хочу показать себя лучше других. Она, мол, еще поймает меня на каких-нибудь проделках и докажет, что я напрасно задаюсь и важничаю. Вскоре после этого Полетта принесла мне кусок шерстяной ткани и попросила сшить юбку. Я подумала, что Полетта угрожала мне в горячности, не со зла, а после раскаялась и решила загладить свою вину таким образом. А заказ ее был мне нужен: у меня уже почти не осталось еды, я не знала, чем буду кормить детей через два-три дня. Я с радостью взялась шить, - и вот, что из этого вышло...
   Аннета заплакала и отвернулась от Готлиба. Он почувствовал, что и сам сейчас заплачет. Откашлявшись, он сказал:
   - Я обязательно переговорю с Полеттой и постараюсь ее усовестить.
   - Ах, отец, - извините, месье Готлиб, - если ей что-то пришло в голову, то ваши слова на нее не подействуют! Простите, что я вам говорю это. Я вас очень, очень уважаю, но Полетта только еще больше разозлится, если узнает, что я обратилась к вам за помощью, - грустно произнесла Аннета, вытирая глаза простым холщовым платочком.
   - Послушайте, сестра, а у кого Полетта купила этот кусок шерстяной материи? Или он хранился у нее дома? Вы не знаете? - спросил Готлиб, озаренный какой-то мыслью.
   - Она купила его у суконщика. Она хвасталась, что заплатила за эту шерсть целый золотой. Обманывала, конечно, - на золотую монету она могла бы пошить целое платье: и не простое, обыденное, а выходное, на долгие годы, - Аннета убрала платочек в рукав и застенчиво посмотрела на проповедника. Ей было неловко, что она плакала при нем.
   - Это замечательно, что она купила шерсть у суконщика! - просияв, воскликнул Готлиб. - У него, конечно, записано, когда, кому и сколько ткани он продал. Пойдите к нему, сестра, и попросите, чтобы он сделал для вас выписку из своей книги относительно того куска, что купила Полетта. Потом отнесите эту выписку судье и потребуйте от него, - да, да, потребуйте, - чтобы он велел своим приставам доподлинно узнать у лучших швей города, сколько шерстяной материи уйдет на пошив такой же юбки, которую вы сшили Полетте. А после пусть сравнит то, что скажут швеи, с тем, что было записано в книге суконщика. И, если Полетта не оставила части ткани себе...
   - Нет, месье, она отдала мне весь кусок! - поспешно сказала Аннета. - Он был завернут в холстину и перевязан бечевкой, - так обычно упаковывает суконщик то, что он продает.
   - Отлично. Да, а пошитая вами юбка, где она? - спохватился Готлиб. - Сначала ведь ее нужно будет измерить, чтобы приставы могли пойти к швеям, а лучше пусть отнесут им эту юбку.
   - Юбку Полетта сама принесла в суд как доказательство. Юбка у судьи, - ответила Аннета.
   - Превосходно! Все складывается очень хорошо. Я уверен, что вы будете оправданы, сестра, - Готлиб машинально коснулся руки Аннеты, но тут же отдернул свою руку и страшно смутился; Аннета тоже вдруг покраснела.

***

   - Месье Готлиб, - говорила Аннета через неделю, - спаси вас Христос за меня и моих детей. Суд полностью оправдал меня. Приставы показали швеям юбку, которую я сшила для Полетты, и те сказали, что на нее должно было уйти гораздо больше ткани, чем Полетта купила у суконщика. Они просто не поверили, когда им сообщили, из какого маленького отреза шерсти была сшита та юбка, и заявили, что не взялись бы за такую работу. Судья меня полностью оправдал и еще приказал Полетте, чтобы она выплатила мне штраф за клевету. Спаси вас Христос, месье Готлиб.
   - Все добро на земле совершается во имя Христа, и тот, кто творит добро, носит в себе частицу духа его, - отвечал Готлиб.
   - Да, месье, в вас, воистину, есть эта частица духа Христова! - Аннета снизу вверх посмотрела на Готлиба.
   - Речь не обо мне, - запротестовал он. - Мне еще очень далеко до настоящего христианина!
   - Но для нас вы пример истинного христианина, - возразила Аннета.
   - Спасибо вам, сестра, за добрые слова... Значит, все улажено? - перевел он разговор на другую тему.
   - Да, месье.
   - А как Полетта отнеслась к приговору суда?
   - Ой, она ужасно разозлилась, - когда вышла на улицу, ругалась так, что солдат, проходивший мимо, открыл рот от удивления! - засмеялась Аннета.
   - Мне надо обязательно с ней поговорить, - сказал Готлиб. - Вижу, что она идет по дороге греха.
   - Я боюсь, месье, как бы Полетта не начала мстить. Она ни за что не простит мне эту историю с юбкой, - вздохнула Аннета.
   Готлиб призадумался. Сложив руки на груди, он теребил большую застиранную манжету своей старой куртки. Не поднимая глаз на Аннету, он вдруг выдавил из себя:
   - Выходите за меня замуж, я не дам вас в обиду.
   - Простите, месье? - она решила, что ослышалась.
   - Выходите за меня замуж, Аннета, - повторил он уже увереннее. - Правда, я совсем не богат, но все что у меня есть, я отдам вам.
   - Но, месье, - совершенно растерялась она, - у меня трое детей и я не молода, - скоро мне исполнится двадцать пять...
   - Ваши дети будут моими детьми, а до вашего возраста мне нет никакого дела. Я полюбил вас за вашу душу, за ваш характер. Я чувствую, что у нас много общего. Мы будем не просто мужем и женой, мы будем спутниками в этой жизни. "И в радости, и в горе, и в богатстве, и в бедности..." Может быть, я что-то не то говорю? - Готлиб сбился, лицо его стало пунцовым. - Я никогда еще не объяснялся женщине в любви, потому что до сих пор любил только Бога.
   - У вас никогда не было женщины? - Аннета сочувственно посмотрела на Готлиба, а потом приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб.
   - Так вы... так ты согласна? - спросил он.
   - Да, - она взяла его руку и прижала ее к своей щеке. - Я сама чувствовала, что мы с вами... с тобой - одно. Но могла ли я представить хотя бы в мечтах, что стану твоей женой?
   - Аннета! Аннета! Ты... нет, мы... - Готлиб не смог больше ничего сказать.
   - Мы созданы Господом друг для друга. Я знаю это, - она снова поднялась на цыпочки и поцеловала Голиба, на этот раз прямо в губы.

***

   Бывший епископский дворец, в котором заседал теперь Городской Совет, сильно изменился. Все украшения со стен были сняты, а мозаичные полы, которыми так гордился епископ, безнадежно испорчены: местами разбиты, а местами выворочены, и эти пустые куски забиты обыкновенными досками. Ковры, гобелены, мебель - все исчезло; звуки шагов далеко разносились по длинной анфиладе пустых залов. Граф Рауль в своей роскошной бархатной одежде, украшенной золотым шитьем и драгоценными камнями, выглядел в разоренном епископском дворце, как король в лачуге нищего. Те пять или шесть человек, которые встретились ему, с изумлением смотрели на графа и спешили обойти его стороной. Графа Рауля это развеселило; посмеиваясь, он вошел библиотеку епископа, где надеялся найти Готлиба.
   Перемены, произошедшие во дворце, коснулись и этого помещения: бюсты Платона, Аристотеля, Сенеки и Марка Аврелия были вынесены отсюда; шкафы из красного дерева и сафьяновые диваны также пропали, а вместо них стояли криво сколоченные дощатые стеллажи, беспорядочно заваленные книгами, и простые деревянные скамьи, под которыми лежали кипы бумаг. Около большого слюдяного окна (раньше оно было стеклянным, мозаичным) за конторкой сидел Готлиб и проверял длинную колонку цифр, испещряющих лежащий перед ним свиток.
   - Рад приветствовать вас, месье председатель Совета, - зычно крикнул граф, подкравшись к Готлибу.
   Тот вздрогнул и уронил свой свиток.
   - Ваше сиятельство, - растерянно произнес он. - Я не слышал, как вы вошли.
   - Где же ваш секретарь, или лучше сказать секретари, месье председатель? У его преосвященства их было не меньше десяти. Он, однако, жаловался, что и этого мало, тем более что они постоянно опаздывали, - если не по своей вине, то по вине тех клириков, которые тоже опаздывали, и тем самым, заставляли опаздывать секретарей его преосвященства, а уж секретари заставляли в итоге опаздывать самого епископа. А у вас в приемной нет ни одного секретаря, но вы-то теперь не менее важная персона, чем его преосвященство! Где же ваши секретари, месье председатель? - шутливо допытывался граф.
   - У меня есть секретарь, - очень хороший, скромный молодой человек, - но он бывает только днем, когда Советом разбираются текущие дела и приходят посетители. Вечером я отпускаю этого молодого человека домой, потому что я не могу задерживать его дольше положенного времени, - объяснил Готлиб.
   - Да, я заметил, что у вас тут кое-что переменилось, - сказал граф, с кряхтением опускаясь на скамью. - Я помню вашу проповедь, которую ныне отпечатали и распространяют под названием "Большие перемены во славу Спасителя". Идолов вы, действительно, сокрушили. Вот здесь, помнится, стоял бюст Аристотеля, а здесь - бюст Сенеки. Наверно, их разбили? Ну что же, это я еще могу понять, но мебель-то куда дели? "Не пожалеем в грозный час имения мирского", - так поется в вашем гимне? Имения, хранившегося во дворце, вы точно не пожалели. Надеюсь, мебель горожане растащили по своим домам? Обидно, если все это просто было разломано или сожжено; его преосвященство ценил хорошую мебель, - у него была не мебель, а произведения искусства.
   - Я не знаю, куда делась мебель. Вам же известно, что восстание в городе произошло, когда я скрывался в вашем замке в горах. Я застал дворец в том виде, в котором он сейчас находится, даже в худшем. Недавно мы сделали здесь ремонт, - столь же серьезно, как раньше, объяснял Готлиб.
   - Не обижайтесь, месье председатель, мне, ей-богу, нет никакого дела до епископского добра! Так, к слову пришлось... Прежде всего, я хотел поздравить вас с женитьбой. Эту новость обсуждает весь город. Не успел я приехать, как мне не меньше двадцати человек сообщили, что вы женились. По вам видно, что вы женаты: дырка на вашем камзоле аккуратно зашита, воротничок и манжеты у вас свежайшие, из белоснежного полотна, - как славно быть женатым! Мне, что ли, жениться в восьмой раз?.. Ходят слухи, что вы взяли в жены вдову с тремя детьми?
   - Да, у моей жены трое детей от первого мужа, погибшего на войне.
   - Это вы мудро поступили, что взяли женщину уже с готовыми детьми. Ни тебе прелестей женской беременности, ни младенческих криков. Я не представляю, как можно вынести около себя беременную; ни у одной из моих жен до беременности не дошло, как-то не получилось, но и без того мне не удавалось с ними ужиться. Эх, месье председатель, искушаете вы меня, - женюсь, обязательно женюсь, и тоже на вдове с детьми!
   - Если бы вы взаправду решились на это, Христос вошел бы в ваше сердце.
   - Я своего сердца для него никогда не закрывал. Пусть входит, когда захочет... А забавно было бы, если Христос вошел бы в мою жизнь вместе с женщиной! Пока с женским полом ко мне приходил лишь дьявол, - и не только ко мне. Видимо, он большой женолюб, если вечно ходит с ними под ручку.
   - Дьявол ходит с теми, кто позволяет ему ходить с собой. Зло неизбежно в мире, но горе тому, через кого зло входит в мир.
   - Это мы слыхали... Кстати, как продвигается ваш перевод Библии?
   - Почти закончен.
   - Невероятно! Когда вы все успеваете, ума не приложу. Вы подарите мне один экземпляр с дарственной надписью, после того как ваша Библия будет напечатана?
   - Вам?! Подарить Библию?!
   - По-вашему, я недостоин этого?
   Готлиб смешался.
   - Нет, вы не так меня поняли. Конечно, я вам подарю ее, - очень хорошо, что вы хотите почитать Библию. Но я не ожидал, что вы заинтересуетесь ею.
   - Отчего? Неужели я произвожу впечатление неисправимого грешника? - улыбнулся граф. - Впрочем, может быть вы и правы, но Библия все равно интересует меня... А, я понял, отчего вы не захотели подарить ее мне! Вы, видимо, вспомнили наши беседы и опасаетесь, что я использую ваш перевод для критики Священного Писания? Упаси господи, месье председатель Совета! Я мог позволить себе такое лишь в сугубо доверительном разговоре с вами. Во-первых, зачем мне неприятности? У меня нет ни малейшего желания быть поджаренным на костре церковниками или побитым камнями фанатиками. Во-вторых, как я могу покуситься на чувства, из-за которых люди становятся религиозными? Для кого-то это страх, для кого-то - надежда, для кого-то - любовь, для кого-то - защита; есть и такие, кто горой стоят за веру из ненависти ко всему роду людскому, из желания поставить себя выше других, хотя бы в страданиях и смерти, ну, а также из властолюбия, честолюбия - и так далее, и так далее... И чтобы я покусился на все это? Спаси бог! Вообще, людям надо во что-то верить, - мы все уверены, что миром правят некие высшие силы, как бы их не называть и не представлять себе. Мне рассказывали моряки, вернувшиеся из-за моря, что тамошние дикари, например, верят в великого и свирепого бога Кецалкоатля и приносят ему кровавые жертвы. Точно так же иудеи, а вслед за ними христиане верят в великого и грозного бога Саваофа и тоже приносят ему жертвы, в том числе человеческие, совершая воссожения на кострах в его честь. Христиане, помимо того, верят в Иисуса, который сам стал жертвой, - впрочем, его тело они до сих пор охотно кушают во время евхаристии. Магометане верят в Аллаха, а индийцы, как писал Марко Поло, в каких-то там Будду или Кришну. Все в кого-то или во что-то верят, значит, людям это нужно - верить...
   А по-моему, мы и не представляем себе, даже в самых общих чертах, что за силы управляют нашим миром. Мы даем им имена, мы приспосабливаем их под привычные для нас образы, но мы никогда не сможем постичь их. Однозначного и определенного ответа мы не получим, и до конца дней своих человечество будет мучиться от этого.
   - Ответ уже дан, - нервно произнес Готлиб.
   - Да, да, да! Знаю, что вы сейчас скажете. О божественном откровении, опять-таки, о Священном Писании - и прочее, и прочее. Но точно такую же фразу - "ответ уже дан" - произнес бы и служитель свирепого бога Кецалкоатля у жертвенного алтаря, и мулла в мечети, и индусский жрец в своем храме. Фраза была бы та же самая, - только каждый подразумевал бы учение своего бога или своих богов... Господь милосердный, как вы побледнели, месье Готлиб! Ну, не переживайте так, я не хотел обидеть вашего Иисуса, а вас - тем более. Не принимайте всерьез болтовню выжившего из ума старика; как говорили латиняне, "старые люди во второй раз становятся детьми". Мы, старичье, подобно детям болтаем всякий вздор и задаем вопросы, на которые не может ответить человек, уже вышедший из детства, но еще не состарившийся.
   А ведь я приехал к вам с просьбой, месье председатель... Святые угодники, о чем же я хотел вас попросить? Вот видите, что делает старость! Каждый раз со мной такая петрушка! А, вспомнил! Я к вам прибыл как ходатай: хочу попросить вас за монашек из обители Святой Бригитты. Этот монастырь находится на самой границе городских владений; можно сказать, что он одним боком стоит уже на моей территории. Наш род лет, эдак, восемьсот помогает монашкам Святой Бригитты. В этой обители похоронены некоторые представительницы нашего семейства; в частности, все семь моих жен погребены там. Но бог с ними, с костями мертвых, им все равно, где гнить, - я ходатайствую перед вами о живых насельницах монастыря. Большая часть тех, кто сейчас находится в Святой Бригитте, это несчастные девушки, для которых монастырь - единственное и последнее прибежище, больше им некуда идти. Однако ваш Совет принял решение о закрытии этой обители, после чего толпы городских бездельников ринулись туда, чтобы попользоваться монастырским имуществом и самими монашками. При виде опасности сестры заперли ворота, залезли на стены и не хуже солдат отбивали атаки нападавших до тех пор, пока не подоспел отряд, который я отправил на помощь монашкам. Но сами понимаете, поскольку этот монастырь все-таки расположен на вашей земле, то долго держать в нем моих людей нельзя, - я уже и так формально дал вашему городу повод к войне; надеюсь, вы не начнете против меня военные действия?..
   Надо что-то предпринять, месье Готлиб, - пожалейте несчастных девушек! Если вы непременно хотите закрыть Святую Бригитту, то придумайте, по крайней мере, куда пристроить ее обитательниц. Нельзя же, в самом деле, на пороге зимы выгнать их на улицу и бросить на произвол судьбы?
   - А почему бы вам, ваше сиятельство, не позаботиться о них? - недовольно спросил Готлиб, которому был неприятен этот разговор, с одной стороны, из-за богохульных высказываний графа; с другой стороны, из-за того что было непонятно, как поступать с монашками закрываемых монастырей.
   - Каким образом? - удивился граф Рауль. - Если я захочу сохранить их монашеское житье, то должен буду построить для них новую обитель где-нибудь в своих владениях. Вы представляете, чем это чревато для меня в нынешние времена? Меня тут же назовут ярым папистом, - ваш же городской Совет первым назовет меня так, и вы, месье председатель, вряд ли станете возражать против этого. Или вы все же советуете мне открыть новый монастырь?
   - Нет. Монастыри должны исчезнуть, как вредные для веры Христовой заведения, - замотал головой Готлиб.
   - То-то и оно! Такие идеи сейчас разделяются очень многими, а я, как вам уже докладывал, не хочу пасть от руки какого-нибудь фанатика! Да и политические осложнения с моими соседями, принявшими евангелическую веру, мне не нужны. Но если я, напротив, буду способствовать обмирщанию, так сказать, бывших монашек, то есть пристрою их к делу или выдам замуж, то на меня обрушатся верные сыны католичества. Среди моих крестьян, между прочим, большинство таковых. Что же мне, ссориться с моим народом? Нет, месье Готлиб, вы заварили эту кашу, вы ее и расхлебывайте!
   - Хорошо. Мы подумаем, что можно сделать, - отрывисто произнес Готлиб.
   - Когда же? Не хочу показаться вам невежливым, но я должен знать, когда могу отозвать мой отряд из Святой Бригитты. Мои солдаты тоже ведь не ангелы, - каково им, бедным, находится в женском монастыре? Командир сообщает мне, что ему все труднее поддерживать дисциплину.
   - Обещаю вам, что в самое ближайшее время мы что-нибудь решим и обязательно известим вас об этом.
   - Спасибо, месье председатель, - граф встал со скамьи, поправил свою шпагу в золоченом эфесе и распрямил шелковой плащ. - С вашего позволения, я пойду. Мои сопровождающие ждут меня у входа, - боюсь, как бы они не повздорили с вашими горожанами. Не забудьте же: я жду от вас Библию в подарок! Прощайте, месье Готлиб.

***

   Готлиб пришел домой поздно; он был пасмурен и неразговорчив. Закончив домашние дела, Анетта прошла в кухню, где он молча сидел на табурете перед очагом, пододвинула стул и присела рядом с мужем. Она взяла в свои ладони его руки, и тихонько поглаживая их, стала рассказывать:
   - Дети не хотели ложиться спать, тебя дожидались. Лизетта, маленькая проказница, глазки зажмурит, вроде как спит, а сама прислушивается, не слышны ли твои шаги на улице. А мальчишки хотели, чтобы ты рассудил их спор: они поспорили, кто сильнее - кабан или волк, кто кого победит в схватке. Жан говорит, что кабан сильнее, а Франсуа - что волк. Чуть не подрались, глупые! Мои слова для них ничего теперь не значат, - только тебе верят... Удивительно, как быстро к тебе привыкли дети, не только Лизетта - она, понятно, отца своего не помнит, но и мальчики, - а ведь вначале они тебя побаивались, особенно Жан. По его заслугам другой отчим порол бы этого сорванца, как сидорову козу. Муж покойный и то пару раз взгрел его, хоть Жан был тогда совсем крохой. У меня чуть сердце не разорвалось от жалости, - я понимаю, что детей надо наказывать, иначе их можно погубить, но ничего с собой поделать не могу. Когда муж отшлепал Жана в первый раз, я потом час ревела, а во второй раз повисла на руке у мужа и так и не дала ему наказать этого шалопая.
   - Детей наказывать не надо, - убежденно сказал Готлиб. - Дети - отражение своих родителей. Не разбиваем же мы зеркало за то, что нам не нравится наше отражение в нем. Если ребенок совершил что-то плохое - мы вложили в него это плохое, или, по крайней мере, не доглядели, когда он где-то набрался плохого. В любом случае, виноваты мы, а не ребенок, - и уж если кого наказывать, так это самих себя. Конечно, бывает, что дитя расшалится, не послушается родительского приказа или испортит что-нибудь в доме, но в этом нет ничего ужасного, - есть ли хоть один ребенок на свете, который не шалил, не портил вещи и всегда слушался родителей? Нельзя относиться к детям, как к взрослым, и спрашивать с них, как с взрослых. Детство имеет свои привилегии, которые надо уважать.
   - Но как же в Писании сказано, что тот, кто жалеет дитя свое и не наказывает его, - тот губит его? - спросила Аннета не для того чтобы возразить, но желая, дабы Готлиб полностью рассеял ее сомнения.
   - Это слова не Бога, а человека. В Писании есть то, что сказано Господом, а есть и то, что сказано людьми. Сколько в Библии персонажей! Среди них есть нечестивцы, есть великие грешники и носители зла. Не можем же мы считать законом то, что ими сказано! Но даже сказанное праведником не всегда истинно: человек может ошибаться, Господь - нет. Спаситель говорил о детях: "В них - Царствие Небесное. Кто обидит малых сих, тот меня обидит", - вот и получается, что тот, кто поднимает руку на ребенка, поднимает руку на Христа.
   Аннета счастливо засмеялась.
   - Я всегда чувствовала это, - проговорила она и прижалась щекой к ладоням Готлиба.
   - Потому что сердцем ты с Христом, - сказал Готлиб и поцеловал жену.
   - Ты чем-то расстроен? - решилась спросить Аннета.
   Готлиб вздохнул.
   - Сегодня я говорил с графом Раулем и не смог найти достойный ответ для него. Граф не верит в Спасителя, - да он ни во что не верит! Но при том он умный человек и по-своему благородный, - так что нельзя попросту отбросить его слова, не принимая их во внимание.
   - Не думай об этом, - сказала Аннета.
   - Нет, я не могу не думать! Отчего наша вера не захватила всех? Да, я знаю, что "много званных, да мало избранных", но прошло уже полторы тысячи лет, как Спаситель явился нам и указал путь, но даже среди нас, учеников его, нет единства. А иноверцы, - отчего они так упорно держатся за свои религии и кладут жизнь за них? Мне, вот, непонятно, как можно не принимать учение Христа и уж тем более отвергать Бога, - но ведь есть миллионы людей, которые не принимают истину Христову, и есть те, кто совсем не верит в Бога. Кто же они - заблудшие души? А если нет? А если мы что-то не поняли или поняли не так в словах Господа? Или передано было неправильно? Граф Рауль утверждает, что Писание сочинялось людьми невежественными, а порою - просто глупыми... Так где же правда, в чем она? О, моя милая Аннета, иногда душу мою терзают страшные сомнения, в голову приходят жуткие мысли! Я люблю Иисуса, - коли доведется мне умереть за него, то умирать я буду радостно, с его именем на устах, - но почему он не приходит во второй раз, как обещал? Где конец времен, о котором сказано в Евангелии, что скоро грядет? Где Суд Божий, когда же исчезнет несправедливость на Земле, закончатся страдания людские и восторжествует всеблагая воля Господа? Ах, Аннета, как тяжко жить, когда столько горя вокруг!
   Готлиб заплакал. Аннета обхватила его голову и прижала к своей груди:
   - Любимый мой! Поплачь, не стесняйся, я понимаю тебя. Да, много горя на свете, но у тебя есть Иисус, есть люди, которым ты нужен; есть я, есть дети. Как отвечать на твои вопросы - я не знаю, но просто будем жить, как завещал нам Спаситель. Ты сильный, ты сможешь, - а мы с детьми всегда будем с тобой, что бы ни случилось. Ничего, родной мой, поплачь. Ты устал, ты измучился, но я рядом, я тебя люблю. Ничего, милый мой, - все пройдет ...

***

   - Трактирщик! Пива!
   - Заведение закрывается.
   - Как это - закрывается? Да мы едва успели выпить по дюжине кружок! Еще пива, мошенник!
   - Нет, сегодня больше не получите. Заведение закрывается.
   - Да ты, видать, ополоумел? Закрывать в такое время? Говорят тебе, давай пива!
   - Это вы ополоумели! Забыли постановление Городского Совета? С октября по март трактиры велено закрывать с наступлением темноты, а с марта по октябрь - как только солнце спрячется за шпилем бывшей церкви Умиления Девы Марии.
   - До чего мы дожили! Что за порядки, что за город! То чума пришла - и пива нет, то бунт начался - пиво закончилось, то брат Готлиб стал председателем Совета - и пива не дают! - Якоб в сердцах стукнул глиняной кружкой по столу.
   - Это еще что, - трактирщик придвинулся к Якобу с Иоганном и понизил голос, - я слышал, что в одном немецком городе ввели ограничение на продажу хмельных напитков и обязали трактирщиков строго следить, чтобы никто не напивался в их заведениях, а кто нарушает - того штрафуют или вовсе закрывают его трактир. Тех же, кто напьется - секут на площади прилюдно.
   - Мой Бог! До чего докатились наши немцы! - всплеснул руками Якоб. - Теперь, стало быть, когда сидишь в трактире, ты должен с тоской считать выпитые тобою кружки, чтобы не было перебора?! Что же это за удовольствие такое, и где тут отдых душе, я вас спрашиваю? Нет, милые мои, так вы людей до революции доведете: сегодня человек не допьет, завтра не допьет, послезавтра не допьет, а потом озвереет и взбунтуется. Правда, брат Иоганн?
   - Обязательно взбунтуется, брат Якоб, - мрачно кивнул Иоганн. - Со времен Ноя людям предписано пить, дабы не погибнуть. Когда был всемирный потоп, от воды погибли все, кроме праведного Ноя с его семейством, а праведным он был оттого, что много пил. "Кто пьет много, тот видит Бога", - сказано в Писании.
   - Врешь! В Писании такого нет!
   - Нет? А могло бы быть...
   - Ну же, вставайте! - поторапливал Якоба и Иоганна трактирщик. - Смотрите, на улице уже совсем темно. Вы, конечно, мои постоянные посетители, господа, и люди вы славные, веселые, но я не хочу из-за вас ссориться с городским Советом. Ну же, поднимайтесь!
   - Ох, что за жизнь! Не дают выпить, как следует, гонят в холодную осеннюю ночь...Пошли, брат Иоганн; лучше нам сдохнуть от такой жизни!
   - Опять начинаешь стонать, Якоб... Стой, погоди, не тащи меня. Погоди, тебе говорят! Господин трактирщик, если нам нельзя пить у вас в кабаке, то с собой-то мы можем взять выпивку?
   - Это - пожалуйста. Это не запрещено, - просиял хозяин заведения.
   - В таком случае, вот тебе серебряная монета! Дай нам большую бутыль вина и закуски побольше. Мы найдем место, где выпить.
   - У вас хороший вкус, господа! - засуетился трактирщик. - Еще старый Оноре, - вы не знали старика Оноре? - ну да, откуда вам его знать, он умер задолго до того, как вы поселились у нас... Еще старый Оноре говаривал: "Вино на пиво - это диво!", - а вслед за ним эту поговрку стали повторять многие мои посетители. Старик за свою жизнь выпил море вина, пива и водки; он был большим знатоком питейного дела и умел составлять такие смеси, что они даже мертвого подняли бы из гроба. От одного глотка человека прошибало насквозь, будто ему в глотку шарахнули из аркебузы! Был у старика один излюбленный коктейль, который назвал он своим именем, - так поверите ли, месье, когда этот коктейль однажды пролился на стол, то прожег столешницу и ушел в пол, проделав в нем отверстие! Вот, поглядите, вот это отверстие в полу, а стол пришлось выбросить, -развалился. Бедняга Оноре, от своего коктейля он и умер: выпил как-то его с пинту, пришел домой - и взорвался. В клочья разнесло старика, и от дома - одни обломки. Как именно это случилось, никто не знает; люди думают, что Оноре хотел вечером задуть свечу, - тут и рвануло!... Возьмите бутыль, господа, лучшее вино вам налил. А здесь, в корзине, закуска: копченый окорок, жареная курица, бараньи колбаски, вареные яйца, несколько луковиц и коврига хлеба. Всего доброго, месье! Приходите завтра, коли пожелаете...
   - Матерь Божия! Темень какая! И холодно, и дождик начинается, - передернул плечами Якоб. - Куда мы с тобой потащимся, брат Иоганн, ума не приложу. Если ты рассчитываешь на гостеприимство вдовы плотника, то напрасно: она нас с тобой на порог не пустит. Праведницей заделалась, - наслушалась проповедей Готлиба, понимаешь! С тех пор, как она выставила нас из своего дома, я, признаться, пытался подкатить к ней пару раз, но куда там! Еще и наставления пришлось выслушивать о том, что нравственно, а что безнравственно в отношениях между мужчиной и женщиной, исходя из учения Спасителя. Так где же нам выпить?
   - Пошли, я знаю одно местечко, - Иоганн отдал Якобу оплетенную соломой бутыль с вином, а сам взял корзину с едой.
   - Ой, какая тяжелая! Далеко ли идти? Я быстро устаю от таскания тяжестей, - ты же знаешь, брат Иоганн.
   - Ничего, пройдешься немного. У тебя уже три брюха одно над другим свисают, - вон, камзол даже не можешь завязать. Меньше надо кушать и больше двигаться, брат Якоб.
   - Нет, ты не прав. Видно, что ты слаб в медицине. Жир образуется не потому, что человек сиднем сидит целыми днями и съедает каждый день десятки разных кушаний. Нет, образование жира связано с характером человека! Толстеют люди вдумчивые, склонные к глубоким размышлениям и предвидению будущего. Как установил Аввероэс, в основе всего мира лежит двойственная истина; она определяет, в том числе, существование людского общества и каждого человека по отдельности. Это значит, что тот, кто мыслит глубоко, во всем видит две истины и, следовательно, думать ему приходится в два раза больше, чем тому, кто видит только одну истину. Но размышления требуют много энергии; мыслительная работа очень тяжелая, - чтобы с ней справиться, надо много кушать, к тому же, всегда иметь что-то в запасе. Вот поэтому в теле человека, видящего две истины, образуется жир: его запасает организм для размышлений, как рачительная хозяйка запасает дрова для очага, готовясь приготовить обед на большую семью. А тот кто живет поверхностно и видит мир однобоко, тот, конечно, не толстеет, - зачем ему жир?
   - Ладно, пошевеливайся, глубокий мыслитель! Я, может быть, вижу только одну истину, но вижу ее отчетливо. Сейчас она состоит в том, что скоро поставят рогатки на улицах, и мы не пройдем через посты и ночные караулы, если не поторопимся. Двигай ногами быстрее, брат Якоб!
   - Какая тяжелая бутыль! - задыхаясь и пыхтя, сказал он,. - Кстати, откуда у тебя взялась серебряная монета?
   - Заработал.
   - Заработал? Когда? Где? Мы с тобой с лета получаем одни лишь медяки; в трактир и то ходим всего раз в неделю. Что за жизнь!
   - Перестань стонать, ты уже это говорил.
   - Так откуда у тебя серебряная монета?
   - Я получил ее от женщины.
   - Ты - от женщины? - Якоб от удивления остановился. Поставив бутыль на землю, он недоверчиво посмотрел на Иоганна, пытаясь различить в темноте выражение его лица, чтобы определить, не шутит ли он. - Вот уж не знал, что ты - женский угодник!
   - Спаси бог! Чтобы я угодничал перед этим дьяволовым семенем?! - послышался возмущенный возглас Иоганна. - Наоборот, - та, которая дала мне монету, сама заискивала передо мною.
   - Черт тебя возьми, доберешься ли ты когда-нибудь до сути? Разговаривать с тобою, - все равно, что отправиться в дальнюю дорогу на старой полудохлой кляче. До места не доберешься: либо кляча сдохнет в пути, либо сам откинешь копыта!
   - Ты спросил, я отвечаю, - обиделся Иоганн. - А будешь обзывать меня клячей, не буду ничего тебе рассказывать.
   - Я не обзывал тебя клячей. Какая же ты кляча? Тощим мерином еще можно было бы тебя назвать, но уж никак не клячей.
   - Опять обзываешься? Бери бутыль, жирный боров, и пошли! Слова тебе больше не скажу!
   - Видишь, ты и сам обзываешься! Но я на тебя не обижаюсь: зови, кем хочешь, - меня от этого не убудет... Ну скажи же, брат Иоганн, за что женщина дала тебе серебряную монету? Я просто сгораю от любопытства!
   - Вот привязался! Ладно, слушай, будь ты проклят, но если снова станешь перебивать, клянусь Симеоном Столпником, больше рта не открою!
   - Даю обет молчания на все время твоего рассказа, - Якоб приложил палец к губам.
   - На Духов день или около того я убирался в храме Умиления... Тьфу, прости Господи, я хотел сказать - в нашем молельном доме! Никак, хоть убей, не привыкну к новым словам и порядкам. В общем, убирался в бывшем храме Умиления Девы Марии...
   - А где я тогда был?
   - Мне это тоже интересно было бы знать. Но ты обещал не перебивать меня.
   - Молчу, молчу!
   - Из храма я вышел поздно, так что ни одной живой души на площади не было. Вдруг подкатывает крытая колымага, в которых обычно знатные господа разъезжают, за ней - всадники, и все несутся к храму. Колымага останавливается прямо передо мной, всадники спрыгивают со своих лошадей, открывают дверцу, приставляют лестницу, и из колымаги выходит дама, - не то чтобы молодая, но и не старая. Она бросается ко мне и кричит: "Как хорошо, что я вас застала! Я неслась к вам, как стрела, чтобы вы срочно растолковали мне непонятный отрывок из Писания! Вот это я не пойму, это выше моего разумения, - на вас, единственно на вас уповаю!". Достает Ветхий Завет и зачитывает мне несколько строф из книги Левит о том, что если кто переспит с рабыней, которую некий мужчина захотел взять в жены, но еще не выкупил, то эту рабыню и прелюбодея надо наказать, но не до смерти, ибо женщина та еще не свободна. "Ах, преподобный! Как все это понимать? - говорит мне дама. - Ясно, что слова эти - аллегорические, потому что рабынь у нас давно нет, но Библия писана на все времена, до скончания веков! Господь, когда это диктовал, знал, что рабов не будет, - и что же тут тогда запрятано, какой глубокий смысл скрыт за этими строками? Просветите меня, преподобный, умоляю!".
   Пришлось мне поднапрячься, вспомнить риторику, логику и софистику. Отвечал же я в том роде, что понимать эти строки, конечно, надо аллегорически. Рабыня, которая уже обручена, но еще не выкуплена, - есть образ женщины, готовой принять учение Спасителя, но пока еще пребывающей в рабстве невежества и суеверий. И если совершит она прелюбодеяние, то наказывать ее смертью нельзя: с того, кто устав не принял, и спроса нет.
   Дама вдруг как рассмеется, да еще с таким облегчением! "Спасибо, преподобный. Теперь у меня глаза открылись, теперь-то я все поняла! А это вам, возьмите, - и дает мне серебряник. - Нет, нет, не отказывайтесь! Я знаю, что вы найдете хорошее применение ему... А вы такой милый; о вас ходят слухи, что вы строгий, а я вижу, что вы совсем не строгий. И чего я боялась раньше к вам приехать? Прощайте, прощайте, преподобный, - увы, я спешу, но я обязательно еще к вам приеду, обязательно!". Вскочила в свою колымагу, - и была такова!.. Вот такая, брат Якоб, история. Чего ты смеешься?
   - Ой, не могу! - давясь от смеха, еле выговорил Якоб. - Да неужто ты до сих пор не понял, что та дама приняла тебя за Готлиба?
   - За Готлиба? - растерянно переспросил Иоганн.
   - А то за кого же? Посуди сам, ты вышел из бывшего храма, где он всегда читает свои проповеди. Ты длинный и худой, как он, - а даме наверняка описали его внешность, - у тебя постный вид, как у Готлиба. Вот она и приняла тебя за него; но ты дал ей хорошее разъяснение, - клянусь Богом, теперь она пустится во все тяжкие, уверенная, что Господь ее не покарает! За подобное разъяснение она бы для тебя и золотого не пожалела! - Якоб даже согнулся от хохота.
   - Ну и дьявол с ней! - с досадой выпалил Иоганн. - Кто захочет найти оправдание для своих грехов, тот его найдет. Хватит смеяться! Бери бутыль, и пошли. Гляди, вон уже идут ставить рогатки. Быстрее, пошевеливайся, если не хочешь ночевать на улице!

***

   Бутыль была почти выпита, а из еды остались только пара луковиц и ломоть хлеба.
   Иоганн спал, растянувшись на досках пола. Якоб укрыл товарища охапками соломы, а сам сел на трухлявое бревно, заменяющее здесь и стул, и стол. Взяв бутыль с остатками вина, Якоб отхлебнул из нее, - и замер, прислушиваясь к шуму дождя.
   Иоганн нашел необычное место для ночевки. На востоке города, внутри крепостной стены был пруд, образованный подземными водами; на нем - небольшой остров, а на острове стояла сторожевая башня, воздвигнутая в незапамятные времена, когда здесь еще и города не было. Позже практичные горожане пытались отвезти воду из пруда, чтобы использовать это место для строительства, но напрасно: подземные источники вновь наполняли пруд. Не удались и попытки разобрать башню - уж очень крепко она была построена. В конце концов, к башне перекинули мостик и устроили тут приют для паломников, приходивших в город поклониться мощам, что были в храме Умиления Девы Марии.
   При новой власти башню передали гильдии городских хирургов, под анатомический театр. После этого горожане с наступлением сумерек боялись близко сюда подходить, а сторож, которому вменили в обязанность присматривать за анатомическим театром, каждый вечер напивался допьяна от страха, - таким образом, от заката до рассвета башня никем не охранялась. Нижний ее этаж, где был ледник и хранились трупы, закрывался на замок, но лестница наверх была открыта, - поднявшись по ней, можно было попасть на второй и третий ярусы башни. Третий ярус представлял собой бывшее чердачное помещение, но без крыши, которая давным-давно обвалилась. В щелях стен здесь гнездились стрижи, а осенью эту территорию занимали вороны, с наступлением весны вновь изгонявшиеся дружными стрижиными семействами. На втором ярусе была большая комната с настланным деревянным полом, с очагом и ставнями на окнах: в ней ранее располагались на ночлег наиболее почитаемые паломники. После того как приют был разорен, всю мебель отсюда вынесли, но для неприхотливого человека, не считавшего зазорным спать на полу, место для ночевки было совсем недурным. Главное, можно было не тревожится, что тебя кто-нибудь побеспокоит, - покойники, лежавшие на нижнем этаже, были лучшими сторожами от чужого вторжения.
   Когда Иоганн привел Якоба в эту башню, тот согласился со всеми подобными доводами своего товарища и выразил радость, что найдено такое замечательное место для выпивки и ночлега. Однако сейчас, когда Иоганн уснул непробудным сном, Якобу стало жутковато. За окнами лил сильный дождь, его капли размеренно стучали по ставням; Якоб вдруг отчего-то подумал, что если покойники встанут и начнут подниматься по лестнице, то их окостенелые ноги точно так же будут стучать по деревянным ступенькам.
   Он передернул плечами, взглянул на спящего Иоганна и тихо выругался:
   - Будь ты проклят и я вместе с тобой! Нашли подходящий ночлег, нечего сказать. Тихо, спокойно, сухо и не холодно. Ну, а если кто-нибудь из лежащих внизу сюда притащится? Один знакомый кладбищенский сторож рассказывал мне, что у него на кладбище по ночам призраки толпою ходят. "Сколько лет, - говорит, - сторожу, а все никак не привыкну". Понятное дело, как к такому привыкнуть? Смерть - это ужас, холод и мрак; жизнь - радость, тепло и свет. У того, кто любит жизнь, смерть обязательно должна вызывать отвращение. Как подумаешь, что станешь мертвецом, - противно делается и даже стыдно, будто подцепил нехорошую болезнь... Как не хочется умирать, - Господи, если ты существуешь, дай мне пожить подольше! Обидно, Господи, сам должен понимать: ты для чего мне дал жизнь, - чтобы отнять ее потом? Как игрушку ребенку - поиграл и отдавай назад? За то, что ты дал мне жизнь, тебе, конечно, огромное спасибо, но не отбирай назад, - а, Господи?.. Не слышит или делает вид, что не слышит. Если есть, кому слышать... Те, кто лежат внизу, уже наверняка знают, есть что-нибудь после смерти или ждет нас всех темная пустота. Эй, внизу! Ответьте, что вы сейчас видите и чувствуете?.. Хотя, коли пребывают они в пустоте, то и ждать ответа от них - пустое дело. А ну-ка, еще разок!
   Якоб встал, для храбрости глотнул из бутыли и громко произнес:
   - К вам обращаюсь, покойники и покойницы! Придите ко мне для разговора, я вас не обижу, - только уж и вы меня не обидьте!
   Он застыл, вслушиваясь в тишину. Дождь все также мерно стучал по ставням, да Иоганн заворочался и закашлялся во сне.
   - Не идут, - грустно сказал Якоб. - Как это понять: не хотят, или мертвы мертвецки, мертвы окончательно, и больше ни на что не способны? Может, врал тот кладбищенский сторож, и призраки бродят у него в голове, а не на кладбище? Я, вот, прожил четыре десятка лет, и никаких призраков никогда не видел. В монастыре, где наши умершие монахи лежали в склепе прямо под нашей келью - не видел; в странствиях своих - не видел; и здесь, в покойницкой, - не вижу. Потусторонний мир - где ты?..
   Якоб снял нагар со свечи, потом отломил корку хлеба и с удовольствием сжевал ее, запивая вином.
   - Нет, я был не прав, когда ругал тебя, брат Иоганн. Славно, что ты привел меня сюда, - обратился он к спящему. - Эту ночь я буду помнить всегда, и воспоминание это будет хорошим. Башня на острове, комната в башне, дождь за окном, свеча на полу, вино, хорошая еда, - и философские мысли... Странно, но у меня такое ощущение, что сегодня был один из лучших дней... или одна из лучших ночей?.. Ну, не важно, - сегодня были один из лучших дней и одна из лучших ночей в моей жизни.
  

Гийом

  
   - Очень хорошо, герр Гийом, очень хорошо, - говорил бургомистр, отложив финансовые отчеты и потирая руки. - И еще находятся смутьяны, осмелившиеся утверждать, что наш новый порядок обернется хаосом и вызовет резкий спад деловой активности!
   - Лишь глупцы или провокаторы могут болтать такое, - заметил Гийом. - Я помню, как паписты кричали мне: "Остановитесь! Что вы делаете! Если авторитет церкви поколеблется, то это приведет к полной анархии!". А как радовались они бунту, случившемуся в городе в первый период моего пребывания у вас, - не понимали они своим убогим умишком, что новый мир всегда рождается в муках. Посмотрим же, что получилось у нас в итоге. Я всего лишь семь месяцев возглавляю Духовную Коллегию, но за это время наш город стал одним из самых спокойных и мирных городов во всей стране. За эти семь месяцев было совершено всего три казни и принято восемь декретов о высылке граждан. Между тем, за год, предшествующий моему приезду к вам, у вас было вынесено пятьдесят девять смертных приговоров и принято семьдесят пять декретов о высылке граждан. Разве из этого не следует, что Евангелие является лучшим залогом всеобщей безопасности?
   - О да, герр Гийом! Кто бы осмелился с вами спорить? - сказал бургомистр. - Лично для меня дополнительным доказательством правоты ваших слов служит колоссальный размер доходов, полученных нами в результате закрытия монастырей с церквями и конфискации их имущества. Подумать только, что все это неслыханное богатство не приносило ни малейшей пользы городу и горожанам! Как тут не вспомнить Евангелие, - притчу о рабе, который зарыл свой талант серебра в землю...
   - Заметьте, что этот раб был наказан господином, который отнял у него талант и отдал другому, кто мог лучше им распорядиться.
   - О да, герр Гийом! Таланты и должны принадлежать тому, кто может ими распорядиться...
   - Ибо "всякому имеющему дастся и преумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет".
   - О да, герр Гийом! Беседовать с вами всегда приятно и поучительно. Однако у нас остался еще один небольшой практический вопрос. Монастырь Святой Иоанны Мироносицы - как мы используем его строения? Каково ваше мнение?
   - Полагаю, в этом монастыре нужно будет открыть исправительный дом, - уверенно ответил Гийом. - Духовная Коллегия постоянно выявляет людей, нарушающих формулу исповедания. Мы наказываем этих людей, в том числе тюремным заключением, но что проку держать их в тюрьме без дела? Пусть лучше поработают на пользу города. Надо создать мужское и женское исправительные заведения, где отступники могли бы трудиться, искупая свои прегрешения. Вся жизнь этих грешников должна быть подчинена строгим правилам; каждая минута времени взята на учет. Особое внимание следует уделить свободному времени работников, - его лучше всего использовать для углубленного изучения Писания под руководством пасторов, которых мы направим в исправительные дома для надзора и наставления. При верном ведении дела из исправительных заведений отступники будут выходить просветленными истиной, вернувшимися ко Христу, и станут в дальнейшем добропорядочными членами нашей общины: а городская казна будет получать прибыль от труда тех, кто содержится в исправительных домах.
   Бургомистр с уважением поглядел на Гийома.
   - Само небо послало вас к нам, - прочувствованно произнес он.
   - Лучше говорить не небо, а Провидение. А еще лучше - Бог, - сказал Гийом.
   - Сам Бог послал вас к нам, - послушно повторил бургомистр.
   - Все в руках его, - Гийом возвел глаза вверх.
   - Обязательно поблагодарю Господа в вечерней молитве... Однако, что делать с монахинями? - спохватился бургомистр. - Французы из известного вам города, где также победила наша вера, поступили с ними довольно странно. Старух они объединили в гильдию сиделок, ухаживающих за больными и немощными, а молодых монахинь обучают - за счет города! - ремеслам. Женские ремесленные цехи, - вы можете себе такое представить, герр Гийом? Женский цеховой Совет, женщины - старейшины цеха, женщины - члены городской корпорации ремесленных цехов! Эдак французы и в городской Совет женщин станут выбирать!
   Бургомистр расхохотался, представив себе эту картину.
   - Там заправляет Готлиб? - спросил Гийом, не скрывая презрения. - Бедные мои соплеменники, боком им выйдет его верховенство!
   - Полностью с вами согласен, герр Гийом. Но что же нам делать с монахинями?
   - Обратимся к Писанию, в нем есть ответ на все вопросы. Господь заповедовал людям плодиться и размножаться, при том мужчине велел в поте лица добывать хлеб, а женщине сказал: "К мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою". Что же тут неясного? Удел женщины - выйти замуж, рожать детей, подчиняться мужу.
   - Действительно, как это мне самому не пришло в голову! Выдать всех монашек замуж, - и дело с концом! - воскликнул бургомистр. - Даже для старых монахинь можно найти подходящих пожилых вдовцов. Но если кто-нибудь из монашек не согласится, как тогда быть, герр Гийом?
   - Если сам Господь вложил в женщину стремление к замужеству, как ей противиться этому? Но коли найдутся все же бунтовщицы против воли Божьей, - пусть уходят из города. Мы никого не принуждаем принимать наши порядки.

***

   Во время воскресной проповеди Гийом заметил на первых скамьях рослую молодую девушку. Белокурая, румяная и пышногрудая она выделялась среди худосочных женщин, которые сидели справа и слева от нее.
   После проповеди Гийому пришлось отвечать на различные вопросы, на редкость однотипные, преимущественно по семейным делам. Белокурая девушка не уходила: вот уже Гийом остался один, а она все стояла перед ним.
   Он вопросительно посмотрел на нее.
   - Герр Гийом, помогите мне, - сказала она; голос ее был бархатистым и приятным.
   - Что с вами случилось, сестра? - устало спросил Гийом.
   - Меня зовут Урсула. Я - бывшая монахиня. В монастырь меня отдал дядя, который был моим опекуном после смерти родителей, но у меня никогда не было охоты к монастырской жизни. Теперь, когда монастыри позакрывали, я свободна, слава богу! Живу пока со своей подругой, тоже бывшей монашкой, у ее двоюродной тетки. А мой дядя отказывается отдать мне наследство моих родителей. Помогите, герр Гийом.
   - Обратитесь к вашему пастору. Если все обстоит так, как вы говорите, он побеседует с вашим дядей о недопустимости подобного поведения. Не подействует - пастор поможет вам добиться правды в суде.
   - Благодарю вас, герр Гийом, - девушка продолжала стоять перед ним.
   - Что-то еще?
   - Вы выдаете замуж монахинь; у моей подруги уже есть жених, а вот у меня никого нет.
   - Я не сваха, сестра, - сказал Гийом. - Мы, зная своих прихожан, ведем беседы с теми мужчинами, которые готовы жениться, но женихов мы ни для кого не подыскиваем.
   - Извините, герр Гийом, - Урсула неуклюже присела в поклоне. При этом она приподняла юбку больше, чем следовало, и Гийом увидел ее туфельки, а также обтянутые чулками ноги. Ему вдруг стало жарко. Быстро отведя взгляд, он неожиданно для себя выпалил:
   - Но я постараюсь вам помочь.

***

   Народные гуляния, которые всегда проходили в начале мая, были отменены с этого года. Духовная Коллегия сочла их языческими и греховными.
   "Украшение деревьев на майские праздники пестрыми лентами, флажками, бусами, и тем более, хороводы вокруг этих деревьев, сопровождающиеся народными песнями, - безусловно, являются пережитком язычества, - говорили пасторы. - Достойно всяческого сожаления и поведение людей во время сих празднеств, - продолжали они. - Плотская страсть бесстыдно выставляется напоказ; мужчины и женщины разнузданно и неистово предаются разврату. Пьянство считается за добродетель; к вечеру трудно найти хотя бы одного трезвого человека, а многие напиваются до смерти".
   Вердикт Духовной Коллегии был однозначен: "Запретить!" - но было решено все же сохранить два выходных дня в начале мая. Провести выходные следовало благочестиво и с пользой для души. План был составлен заранее и передан Городскому Совету для практического воплощения и обеспечения надлежащего порядка. В утренние часы были запланированы проповеди, для чтения которых привлекались лучшие пасторы города, в том числе из состава самой Коллегии. Гийом, например, должен был прочитать проповеди в трех округах. После проповедей предполагались, как обычно, беседы с прихожанами и ответы на их вопросы.
   Затем - обеденное время. Обеспеченные горожане проведут его за семейным столом, а для бедноты будет организована раздача бесплатной похлебки.
   После обеда прихожане во главе со своими пасторами должны будут проследовать в залы и на открытые площадки, где займутся хоровым пением. За лучшее исполнение назначался денежный приз; оценивать мастерство исполнителей должны были члены специально созданной комиссии под председательством господина бургомистра.
   Второй день праздника ничем не отличался от первого, за исключением того, что петь будет только один хор, объявленный оценочной комиссией победителем по итогам предыдущего дня. Этому хору и вручит приз господин бургомистр, после чего празднества закончатся.
   ...Второй день майских праздников подходил к концу. Площадь около здания городского Совета была запружена народом. На сцене выстроился хор, которым дирижировал Гийом. По единодушному мнению членов оценочной комиссии, именно этот хор выступил лучше всех и поэтому заслуженно стал победителем.
   Небо было затянуто ровными плотными, бело-серыми облаками; свет невидимого солнца равномерно рассеивался сквозь них, заполняя все пространство площади однообразным, не оставляющим теней мерцанием. Гийом, облаченный в черное одеяние с белыми воротничком и манжетами, был самым ярким цветовым пятном на фоне этого тусклого полотна.
   Он сдержанно поклонился толпе, повернулся к своему спрятанному в глубине сцены хору и взмахнул руками.
   На низких басистых октавах негромко начали пение мужские голоса:
  
   Из глубины моих скорбей
   К тебе, Господь, взываю.
   Я в муках изнываю.
   Когда за первородный грех
   Ты будешь взыскивать со всех,
   Кто на земле спасется?
  
   Гийом дал отмашку, мужчины умолкли, в дело вступили тонкие женские голоса:
  
   В небесном царствии Твоем
   Лишь благодать всевластна.
   И даже праведным житьем
   Кичимся мы напрасно.
   Не с горделивой похвальбой,
   А со смиренную мольбой
   Обрящешь милость Божью.
  
   По знаку Гийома женщины замолчали и снова запели мужчины, но уже громче:
  
   На Господа надеюсь я, -
   Не на свои заслуги.
   Зовет его душа моя
   В земном своем недуге.
   Не нужно мне других наград.
   Мой самый драгоценный клад -
   Святое слово Божье.
  
   Опять отмашка Гийома, и теперь запели все вместе, с большим чувством:
  
   И пусть продлится долго ночь,
   И снова на рассвете
   Под силу с Богом првозмочь
   Сомненья злые эти.
   Иаковлев завет храни,
   Который нам в былые дни
   Дарован духом Божьим!
  
   И снова одни мужские голоса, во всю мощь:
  
   Пускай, блуждая наугад,
   Мы нагрешили много,
   Простится больше во сто крат
   Тому, кто помнит Бога.
   Бог - пастырь добрый. Бог спасет
   Заблудший, грешный свой народ
   От всяческих напастей!
  
   В заключение последние три строчки еще раз, и мужчины, и женщины:
  
   Бог - пастырь добрый. Бог спасет
   Заблудший, грешный свой народ
   От всяческих напастей!
  
   Гийом опустил руки, перевел дух и обернулся к зрителям. Площадь возликовала. У многих зрителей в глазах стояли неподдельные слезы.
   Бургомистр вытер лицо и лысину платком, взошел на сцену и, переждав шум, громко сказал:
   - Герр Гийом, как видите, наши добрые горожане полностью согласны с решением комиссии: вы и ваш хор по праву стали победителями. Позвольте вручить вам денежный приз - десять золотых. Десять золотых, господа! - бургомистр показал кошелек толпе.
   - Благодарю вас, герр бургомистр, но я и мой хор решили передать эти деньги на строительство Евангелической школы. В будущем из ее стен выйдут проповедники истинной веры, которые, подобно апостолам Спасителя, донесут свет его учения до самых дальних уголков земли! - четко разделяя слова, произнес Гийом.
   - О, герр Гийом, как это благородно с вашей стороны! Господа, по решению герра Гийома и его хора, причитающиеся им десять золотых я завтра же передам в городскую казну на строительство Евангелической школы, - бургомистр еще раз потряс кошельком, чтобы народ на площади услышал звон монет.
   - Господа! - в свою очередь обратился к людям на площади Гийом. - Я надеюсь, что и вы внесете свою лепту в строительство школы.

***

   В сумерках Гиийом возвращался домой. Жизнь города замирала. В окнах домов гасли огни, торопливо шли по улицам припозднившиеся граждане, слышались уже крики сторожей и показались первые патрули ночной стражи. Гийом подумал, что надо бы сказать бургомистру о том, что с наступлением лета следует обязать уборщиков чаще мыть мостовые, а жителей и слуг, выливающих горшки с нечистотами мимо сточных канав, - штрафовать.
   В целом же город производил благоприятное впечатление. Перестроенный после бунта центр приобрел обновленный, чистый, а главное, планомерный вид. Кривые улицы и переулки были спрямлены, узкие - расширены, тупиковые - получили выход. Кварталы бедняков, еще существовавшие в центре до бунта, были снесены. На их месте построили ряды аккуратных особняков для зажиточных граждан. Выселение бедноты самым лучшим образом сказалось на общей обстановке здесь. Исчезли жуткие оборванные типы, слоняющиеся без дела по улицам, перестали мелькать опухшие пьяные рожи; стало заметно чище, и значительно снизилось количество преступлений.
   Гийому пришла в голову мысль, - а не выселить ли всех бедняков из города, за пределы крепостных стен? Таким образом можно было бы решить сразу пять проблем: первое - еще более оздоровить обстановку в городе; второе - еще лучше обустроить его; третье - получить еще большие прибыли от строительства; четвертое - обезопасить богатых горожан крепостными стенами от возможных выступлений бедняков; пятое - прикрыть крепостные стены снаружи бедняцкими кварталами от возможного нападения внешнего противника. Гийом даже остановился, чтобы лучше поразмыслить над этой идеей, так что ночной дозор, двигающийся ему навстречу, должен был рассредоточиться и обойти его с двух сторон. Солдаты почтительно приветствовали Гийома, но он не ответил, застыв в глубоком раздумье.
   Нет, такой план осуществить не удастся, решил Гийом. Слишком мало пока в городе зажиточных граждан, чтобы можно было заселить ими всю городскую территорию. Возможно, через несколько лет...
   Отбросив идею как несвоевременную, Гийом продолжал путь. Он уже видел у своего дома факел, зажженный предусмотрительным слугой в ожидании хозяина, как вдруг из темноты появился силуэт человека. Гийом отбросил край короткого плаща и положил руку на шпагу.
   - Господин Гийом, это я - Урсула, - раздался женский голос.
   Гийом остановился; девушка вышла на свет.
   - Урсула? Что вы делаете здесь так поздно?
   - Я ждала вас, господин Гийом.
   - Зачем?
   - Я хотела поблагодарить вас: по вашему совету я обратилась к пастору, а он потом поговорил с моим дядей и убедил его вернуть мне наследство моих родителей. Так что до суда дело не дошло. Дядя вначале упирался, но как только узнал, что вы, господин Гийом, проявили сочувствие ко мне, тут же сдался и после еще долго оправдывался, - Урсула улыбнулась, видимо, вспомнив испуг и растерянность своего дяди.
   - Я рад, что все благополучно закончилось, - на лице Гийома тоже мелькнула улыбка, что было большой редкостью.
   - Еще я хотела поздравить вас: хор, которым вы руководите, выступил лучше всех. Я плакала, слушая, как вы восславляете Спасителя, - восхищенно сказала девушка.
   - Вы, наверно, часто плачете? - спросил Гийом с развязностью, которую никак не предполагал в себе.
   - О, нет! Не часто, - Урсула охотно приняла его тон. - В монастыре меня даже упрекали в бесчувственности. А я не бесчувственная, просто я уверена, что в моей жизни все будет хорошо. Господь охраняет меня от напастей и всегда приходит на помощь, когда мне трудно.
   - Да? Вы в этом уверены, и тому есть доказательства? - произнес Гийом с непонятным выражением.
   - Да. Вот хотя бы в последнее время: я не знала, как мне вырваться из монастыря, - и вдруг монастырь закрыли. Я осталась без денег, - но прошло две недели, и дядя отдал мне мое наследство. Я теперь богата. Может быть, это гордыня ослепляет меня, но мне кажется, что Бог помогает мне. Если я заблуждаюсь, господин Гийом, укажите на мои ошибки, - Урсула смиренно опустила голову.
   - Вы не так поняли. Я не с осуждением спросил, уверены ли вы, что Господь охраняет вас и приходит на помощь, когда вам трудно. Я удивлен, потому что могу сказать то же самое про себя. У нас с вами много общего, - Гийом неожиданно запнулся и замолк.
   Урсула стояла совсем близко от него. Рядом были ее большие глаза, ее полные губы, ее румяное лицо, ее крепкая грудь, обтянутая темным платьем, - от всего этого исходила волнующая притягательная сила, которой нельзя было больше противиться.
   - Как вы не побоялись одна придти сюда, вечером... И как вы пойдете домой... - выдавил из себя Гийом и опять замолк.
   И она молчала, властно и призывно глядя на него.
   - Выходите за меня замуж, - сказал он то, что должен был сказать.
   - Я согласна, - тут же ответила она. - С первой минуты, когда я увидела вас, я знала, что буду вашей женой.
   - Идемте к пастору, пусть он нас обвенчает, - Гийом взял ее за руку и решительно зашагал по улице.
   - Но сейчас ночь, - возразила Урсула, не сопротивляясь ему, однако.
   - Еще только вечер. Еще не все спят. Пастор не спит. А если спит, я его подниму. Мы поженимся немедленно. В эту ночь ты останешься в моем доме. Ты останешься в нем навсегда.
   - Я знала, что так будет. Бог соединил нас. Разве я не говорила, что он помогает мне? - сказала Урсула и в голосе ее прозвучали торжество и радость.

***

   - Позвольте поздравить вас с женитьбой, герр Гийом, - широко улыбаясь, проговорил бургомистр. - Весь город с самого утра только об этом и толкует. Однако какой вы скрытный! Никто ничего не знал до того момента, как вы подняли пастора с постели, чтобы он обвенчал вас. Наши добрые горожане считают ваш поступок очень романтичным. Скажу вам по секрету, - сегодняшней ночью несколько молодых парочек собираются последовать вашему примеру, ночное венчание решительно войдет у нас в моду. Бедные пасторы, они теперь будут вздрагивать по ночам от каждого стука!
   - Благодарю вас за поздравления, герр бургомистр, - поклонился Гийом.
   - Но зачем вы сегодня приехали в Совет, дорогой герр Гийом? Полагаю, члены Духовной Коллегии как-нибудь справятся без вас в ближайшие дни; о, мы все понимаем, что такое медовый месяц!
   - Семья не должна мешать работе, - сухо сказал Гийом. - Я думал, что смогу прожить неженатым, но Богу угодно было соединить меня браком. Как говорит Павел: "Во избежание блуда каждый имей свою жену". И далее советует он супругам: "Не уклоняйтесь друг от друга, но будьте вместе, дабы не искушал вас сатана". Правильная христианская семья не мешает мужчине и женщине жить по заветам Спасителя, но помогает выполнять их. "Почему ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа? Или ты, муж, почему знаешь, не спасешь ли жены?". Апостол сказал это о семье, где есть верующая жена и неверующий муж, или наоборот, - но сие высказывание ко всякой семье применимо.
   - Верно! - воскликнул бургомистр. - Я в Писании не так силен, как вы, но всегда чувствовал, что без жены жизнь не в жизнь. Моя Матильда вот уже скоро тридцать лет, как со мною, и лишь благодаря ей я пережил все потрясения, которые случались в нашем городе. Что там ваши революции по сравнению с домашними бурями, устраиваемыми моей Матильдой! После этих бурь любые политические осложнения кажутся мне несерьезным и неопасным делом, как привыкшему к океанским штормам моряку кажется несерьезным и неопасным легкое волнение воды на небольшом озере. Вместе с тем, Матильда заботится обо мне подобно родной матери, образцово ведет домашнее хозяйство, вырастила пятерых наших детей, - и ни одна, даже самая зловредная соседка не может сказать дурного слова о ее поведении и нравственности! Воистину я спасаюсь своей Матильдой, а она спасается мною... Конечно, вам надо было жениться, герр Гийом, и очень правильно вы сделали, что женились. Приглашаю вас с супругой ко мне в гости. Увидите мою внучку; ей только четыре годика, но по мудрости она превосходит многих наших бюргеров из Совета.
   - Спасибо, герр бургомистр, за приглашение, - с холодной вежливостью поблагодарил Гийом. - Займемся работой. Позавчера Духовная Коллегия вынесла решение об ограничении в городе количества торговых лавок, продающих предметы роскоши, и, в особенности, - иностранные предметы роскоши. Но в Городском Совете по этому поводу было проявлено, как я слышал, некоторое недовольство?
   - Нет, герр Гийом, все в порядке, - замахал руками бургомистр. - Сперва, действительно, возникло небольшое, маленькое, малюсенькое недовольство, но после моих пояснений оно немедленно исчезло.
   - Вы разъяснили, что пустая трата денег греховна?
   - Да, и еще добавил, что деньги лучше вкладывать в развитие наших мануфактур, производящих необходимые товары, а также хорошим вложением денег является размещение их в наших банковских конторах.
   - Правильно. А сейчас давайте еще раз посмотрим планы и смету по строительству Евангелической школы.
   - Одну минуту, герр Гийом. Я скажу секретарю, чтобы он принес все необходимые бумаги...
   - Чудесный вечер сегодня! - бургомистр остановился в дверях Городского Совета, щурясь на золотое закатное солнце. - Помнишь, Клаус, как мы ездили когда-то с девицами к озеру? Тогда тоже был теплый, солнечный май, но вода была очень холодная, а мы все равно купались, и девицы последовали нашему примеру. А после мы сидели, закутавшись в плащи, - ты со своей девушкой, а я со своей, - пили вино, болтали бог знает о чем и хохотали до упаду. Господь милосердный, неужели с тех пор прошло уже больше тридцати лет?
   - Еще мы с теми девицами занимались любовью, Франц.
   - В самом деле? - бургомистр закашлялся и огляделся по сторонам. - Что же, когда весна и молодость соединяются, рождается любовь.
   - А когда соединяются весна и старость, то рождаются одни лишь воспоминания. Эх, калека-старость, сколько ты не проси подаяния от жизни, - не получишь! Твой удел питаться отбросами, кряхтеть от боли и жадно ловить затертый медный грош, который тебе, может быть, бросит судьба из жалости.
   - О, Клаус, опять ты со своей мрачной философией! - сморщился бургомистр.
   - С правдой, Франц, а она всегда мрачная. Где ты видел смеющуюся правду?
   - Ладно, герр привратник, я пойду, а то разговаривать с вами - одно удовольствие... Вот вы ворчите на всех и на вся, а между тем, Совет форменную одежду пошил для вас совершенно бесплатно и жалование вам прибавил; если бы вы не злоупотребляли вином, могли бы откладывать деньги на черный день.
   - Покорно благодарю, герр бургомистр, - привратник поклонился до земли. - Премного довольны вашими щедротами.
   - А ты не издевайся, Клаус. Ты сам выбрал свое место в жизни: стоя на дверях, ни богатства, ни славы не добьешься.
   - Не нужны мне ни богатство, ни слава. Я лучше буду привратником, как апостол Петр.
   - Ну, сравнил! За подобное кощунство тебя Духовная Коллегия быстро к ответу притянет. Да и Петр, прежде чем встать к райским вратам, многое сделал в жизни: апостолом Спасителя стал, слово его проповедовал и мученическую смерть за Христа принял.
   - Преподобный герр Гийом даже вас выучил проповеди читать.
   - Он, кстати, женился, - ты слышал? И так быстро, в один час, - бургомистр хихикнул.
   - Слышал. Видно, невмоготу стало терпеть.
   - Тише, Клаус! Я не раз тебе говорил: я многое прощаю тебе по старой дружбе, но не переходи допустимые границы, если не хочешь потерять свою работу.
   - Простите, герр бургомистр, - привратник сделал донельзя виноватое лицо.
   - И опять от тебя пахнет, как из винного погреба. Учтите, герр привратник, наше терпение не безгранично.
   - Знаю, герр бургомистр. Ценю ваши заботы и обещаю исправиться. Пить собирался бросить еще на Пасху, но причастившись вином, не могу остановиться до сего дня.
   - Доброй ночи, герр привратник, - отвернулся от него бургомистр.
   - До свиданья, герр бургомистр. Эй, там, подавайте повозку герра бургомистра! Герр бургомистр желает ехать домой... А ты куда?! - прикрикнул он на пегую собаку, выскочившую из дверей и залаявшую на карету. - Сколько раз тебе говорить, что этого нельзя делать? Учти, наше терпение небезгранично...
  

Часть 7. Труды и дни

  

Готлиб

  
   Накануне Рождества у Готлиба выдались безумные дни. Казалось, у каждого жителя города вдруг нашлось неотложное дело к председателю Совета. Десятки людей приходили к нему, и часто бывало, что последнего посетителя он принимал уже ночью. Таким образом, доступность Готлиба для горожан стала тяжелым испытанием для него самого, но он стойко переносил это испытание.
   Люди приходили в Совет с жалобами на соседей, с просьбами о денежном вспомоществовании; они приносили предложения по коренному исправлению городских порядков, прожекты постройки новых удивительных зданий, трактаты с углубленным и неповторимым исследованием религиозно-политических проблем; требовали наказать мусорщика с Кузнецкой улицы за то, что он плохо относится к своим обязанностям (в частности, два дня не обращал внимания на дохлую кошку, валявшуюся около дома Мариетты); сообщали о ведовстве и чернокнижной магии (особенное подозрение вызывали цыгане, приехавшие на рождественскую ярмарку); грозились побить угольщиков, если те снова поднимут цены на свой товар; приходили с чистосердечными стремлениями выразить благодарность за работу Совета или высказывали свои замечания по его работе в уходящем году, - и многое, многое, многое другое.
   Помимо приема посетителей надо было еще заниматься текущими проблемами городской жизни, поэтому перед сном у Готлиба не хватало сил даже на то чтобы прочитать до конца "Отче наш" - он засыпал на словах "и прости нам долги наши".
   ...В ночь перед праздником метель, бушевавшая два дня подряд, стихла, небо прояснилось, на нем заблистали яркие звезды. В эту ночь, святую ночь, бесилась нечистая сила в преддверии своего неизбежного конца. По народному поверью, легион чертей выходил сегодня на землю с наступлением темноты, чтобы смущать христианские души, а потом, с первыми лучами солнца, кануть в преисподнюю.
   Готлиб передернул плечами и остановился. Он посмотрел на небо и огляделся по сторонам. В небе не было видно никакой нечисти, на светлой от снега улице - тоже. Но за черными окнами домов могло скрываться все что угодно. Как знать, может быть, вон в том доме живет ведьма, а в том - человек, продавший душу дьяволу. Однажды, во время обучения в университете Готлиб был свидетелем злобы сатаны. Князь Тьмы искушал студентов богословского факультета довольно часто, преимущественно вином и женщинами. Некоторые из будущих богословов не могли устоять и поддавались, но Готлиб держался крепко, - и тогда сатана решил испугать его. Ночами в маленькой темной комнатушке Готлиба стал сгущаться воздух, и в этой тяжелой густоте угадывалось присутствие чего-то невыразимо страшного.
   Готлиб творил молитву, очищал комнату огнем церковной свечи, даже (стыдно сказать!) кропил святой водой и развешивал на стенах кусочки реликвий. Помогало мало - дьявол продолжал свирепствовать. В одну из осенних ночей он едва не напугал непокорного студента до смерти: вначале мучил его жуткими кошмарами во сне, а когда Готлиб проснулся в холодном поту, то сатана с диким грохотом обрушил на пол книжный шкаф.
   Дрожащими пальцами, чувствуя присутствие нечто ужасного, затаившегося в комнате, Готлиб высек из огнива искру, запалил трут и зажег свечу. Едва она загорелась, как Готлиб увидел, как это нечто скользнуло в угол и испарилось. Тем не менее, следы нечистой силы были налицо: посреди комнаты валялся опрокинутый шкаф, книги рассыпались по полу, но самое странное, что ваза, стоявшая на шкафу, не упала, а непостижимым образом плавно опустилась на стол, как будто была там все время. Эта не разбившаяся ваза являлась знаком того, что здесь покуражился дьявол; наутро в комнату Готлиба приходили многие студенты, профессора и священники, и все были единогласны: без сатаны здесь не обошлось...
   "А что же удивительного в том, что нечистая сила искушает и мучает христиан, и устраивает свои гнусные проделки? Чем еще и заниматься ей до Страшного Суда, когда исчезнет она из мира на веки вечные?" - писал в своих трудах Афанасий еще десять столетий назад. Ведь и сам он познал проделки дьявола, который являлся к нему в разных обличиях, а особенно досаждал в виде блудницы - искусительной, срамной и озорной. Летала она по моей келье, расказывал Афанасий, и сокрушала мою утварь, и разбрасывала вещи и книги (вот, тоже книги, не любит книги сатанинское отродье!). Кидал в нее отшельник камнями, но не попал, - увертлива, нечистая сила!..
   Готлиб всем телом вздрогнул от громкого собачьего лая, внезапно раздавшегося в переулке. "Ночная стража, ночная стража... Спите спокойно... Ночная стража..." - раздался монотонный голос одного из караульных, и вслед - жалобный визг собаки, которую, видимо, ударили.
   Готлиб плотнее запахнул плащ и направился к своему дому...
   Утром Готлиб проснулся от нежного и щекотного прикосновения к своему виску губ Аннеты.
   - Ты встанешь поздравить детей? - прошептала она.
   - Да, конечно, - Готлиб поднялся и стал одеваться.
   Аннета, уже одетая, налила ему чистой воды в тазик для умывания и положила рядом полотенце.
   - Спускайся вниз, я там все приготовила. А я подниму детей, и приду с ними, - сказала она.
   - Угу, - пробурчал Готлиб, с наслаждением плескаясь в ледяной воде.
   Аннета ушла. Готлиб вытер лицо и шею грубым полотенцем, отчего кровь сразу прилила к коже, и, чувствуя прилив сил и бодрости, кубарем, как мальчишка, скатился вниз по лестнице.
   Дом Аннеты состоял из трех комнат: две крошечные мансардные были наверху, а внизу - одна большая, с очагом, служившая и гостиной, и кухней, и гардеробной, поскольку в верхних комнатах ничего, кроме кроватей, не вмещалось.
   В одной из верхних комнат спали дети, в другой - Готлиб с Аннеттой. Утром, проснувшись, Лизетта стучала по перегородке кулачком, чтобы проверить, встали папа с мамой, или нет (Готлиба она уже давно называла и считала своим папой). Аннета поднималась очень рано, а Готлиб, если он еще лежал в постели, стучал в ответ, а потом начинал скрести по стене и глухим голосом, с завыванием, говорил: "Я - злой, ужасный Маргадон. Я пришел забрать Лизетту. Отдайте мне ее!". Лиззетта вскрикивала и затихала, а Готлиб снова, с такими же словами, скреб ногтями по прегородке.
   Заканчивалось все тем, что Лизетта со смехом и визгом прибегала к нему в комнату, залезала под одеяло, крепко обнимала его своими маленькими ручонками, и он слышал, как бьется ее сердечко. "Ты ведь не Маргадон, ты - папа?", - спрашивала она. "Да, я папа. Не бойся, мы же играем", - успокаивал ее Готлиб. "А Маргадон, он какой?" - расспрашивала Лизетта, которой было и жутко, и интересно. "Ну, он большой, косматый...". "А зубы у него есть?". "Есть". "А когти?". "Есть". "А что он кушает?". "Маленьких девочек", - со смехом отвечал Готлиб, целуя ее.
   Она задумывалась. "А я дам ему кашки, и он не будет девочек кушать. Он, наверно, просто голодный. А еще я его поглажу, и он станет добрым. Да?" "Да, моя птичка!" - Готлиб подхватывал Лизетту, и они вместе, очень довольные друг другом, шли будить братьев девочки, Франсуа и Жана, продолжавших спать...
   Сейчас, пока Аннета поднимала детей, Готлиб достал припрятанный им подарок для жены, засунул его в заранее припасенный чулок и положил к очагу, - туда, где лежали четыре других чулка около вылепленных из глины, раскрашенных и одетых в разноцветные тряпочки фигурок Девы Марии с младенцем на руках, Иосифа и ангелов с двенадцатью апостолами, пришедших поздравить Святое Семейство (а почему бы им не придти и не поздравить Богоматерь?). Все фигурки были изготовлены Жаном, Франсуа и Лизеттой; Готлиб вначале хотел запретить это подобие идолопоклонничества, но не смог лишить детей невинной радости.
   Вот наверху скрипнула дверь, вот по лестнице застучали детские башмачки, и вот дети вбежали в комнату.
   - Папа, а Санта Клаус прилетал? - закричала Лизетта.
   - Не знаю, не знаю, - сказал Готлиб, озираясь. - Что-то подарков нет никаких, - наверное, он заболел и остался в этом году дома.
   - Да вот же подарки, папа! - Лизетта схватила чулки.
   - И мне, и мне! - воскликнули Жан и Франсуа, отнимая их у нее.
   - Ну-ка тихо, дети! - погрозила им пальцем Аннета. - Разве так себя ведут в великий праздник? Что надо сказать, прежде всего?
   - С Рождеством Христовым, папа! - произнесла Лизетта, не отпуская, однако, чулки.
   - С Рождеством Христовым, папа, - повторили Жан и Франсуа, тоже не желая расставаться с чулками.
   - С Рождеством Христовым, дети! С Рождеством Христовым, Аннета! - Готлиб всех их поочередно расцеловал.
   - А теперь можно посмотреть подарки? - спросила Лизетта.
   - Давай п