Гарридо Алекс: другие произведения.

Лела Гамбара - как она есть пока

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 9.46*44  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    и черновик, и до конца еще далеко.
  
  "По воле Сокрытых Владык устроен мир наилучшим образом. Если же несовершенный разум находит мнимые недостатки в устроении мира и желает внести исправления, тем самым наносит ущерб и подвергает мир опасности, ибо всякое изменение нарушает наилучший порядок вещей и лишает мир совершенства, миру же несовершенному Сокрытые Владыки существовать не позволят".
  
  
  Небо было синим, а листва - зеленой, а ветви - серебристыми спицами в огромном колесе, и осью был могучий ствол, возносившийся почти до неба, полыхавшего синевой сквозь редкие ветви невероятного дерева, подобного которому не видел Акамие никогда.
  Ради этого дерева и свернули с дороги, пустили коней рысью по пыльной сухой траве.
  Издалека ствол показался совершенно гладким, отливающим серебром, а вблизи разглядели как бы мелкие колючие чешуйки, покрывавшие его. До самого верха - ни сучка. А там, наверху, где серебряный ствол увенчан раскидистой кроной, там был маленький мир, вознесенный на недосягаемую высоту, там с голых ветвей - лишь у самых кончиков они щетинились сучками, поросшими мелкой листвой, - свешивались то светлые космы кудрявого мха, то длинные шелковистые пряди травы, то гибкими дугами - тонкие стебли, отягощенные большими белыми цветами, то травяные коконы птичьих гнезд.
  Акамие пустил коня вокруг и, закинув голову, очарованным взглядом следил за проплывающей над головой цветущей поляной. Так недосягаемо высоко сияла безупречная белизна цветов, так непереносимо тонки был стебли, что замирало сердце смотреть, как они качаются от ветра и от тяжести широких лепестков.
  Дэнеш окликнул его, подъехал, посмотрел в полные слёз глаза.
  - Достать тебе цветок?
  Акамие несколько мгновений смотрел на него счастливыми глазами - и вздрогнул, изменился в лице.
  - Даже не думай! Туда? - закинув голову, еще раз убедился, что цветы лепестками касаются неба, заговорил горячо, торопливо. - Знаю, что ты можешь, знаю! Но я умру, если увижу тебя поднимающимся туда. Прошу тебя...
  Дэнеш глянул на него исподлобья, взял за руку.
  - Порадовать хотел - не испугать.
  Акамие смутился, прикрыл глаза.
  - Не обижайся...
  - Может быть, остановимся здесь отдохнуть?
  Акамие покачал головой. Дерево было слишком царственно. Не пристало устраивать привал у подножия колонны, поддерживающей небо.
  - Радость, ты устал. Давай остановимся здесь, вода и лепешки у нас есть с собой, мяса добудем, а скорпионов и змей здесь точно меньше, чем в хане...
  - Поедем, - Акамие упрямо мотнул головой. - Я не хочу оставаться здесь.
  А потом наклонился к Дэнешу и шепнул, чтобы не слышали другие:
  - Я усну, а ты полезешь на дерево...
  Дэнеш рассмеялся, и они повернули коней и направились к дороге, и следом - все, кто были с ними.
  Им всем давно пришлось расстаться с привычной одеждой, и они были одеты теперь просто и удобно, как и следует людям в пути, не желающим привлекать к себе излишнего внимания.
  Бывший вельможа из Ы не утратил величественного вида несмотря на перемену обстоятельств и одеяний. Ножны его меча всё также блестели лаком, и на лице царил покой, подобающий человеку, познавшему всю тщету и бренность человеческой жизни.
  У Тхэ, как всегда, делал вид, что не замечает следовавшего за ним по пятам Сю-юна, но лицо прекрасного было так безмятежно, что не оставалось сомнений: притворное равнодушие господина ничуть не смущает его. Так положено, так должно вести себя, и пусть. Зато и прекрасному не о чем беспокоиться в жизни, кроме того, чтобы волосы были красиво причесаны и складки на одежде располагались самым изящным образом. Пусть всё выглядит именно так, а как оно на самом деле...
  Дари приблизился к нему - глаза светятся восторгом. Голоса его так никто и не слышал: дар речи так и не вернулся к нему после страшного праздника в оазисе. Но Сю-юн с готовностью кивнул и придержал коня, дабы не отвлекать господина от возвышенных размышлений. С Дари он разговаривал на родном своем языке. Первое время Акамие помогал им объясняться, но Дари давно уже понимал его и отвечал взглядом и жестами, и теперь между ними завязалась оживленная беседа, и они часто оглядывались назад, на величавое серебряное дерево в плоской кроной, погруженной в синеву неба.
  Десять ашананшеди, молчаливых, с серьезными лицами, сопровождали их.
  Они сошли с корабля на пристани города Шеслем в стране, называвшейся Валардара. Отсюда до Уджа был не один месяц пути - в зависимости от погоды, но путники туда и не торопились. Жизнь одна, а городов в мире великое множество, и у каждого свое лицо, и в каждое из них хотел вглядеться Акамие. Но городов - преогромное число, а жизнь одна, и так хотелось вернуться домой, увидеть дорогие лица, обнять друзей. Вот и возвращались они теперь, но путем самым дальним и кружным. Впервые в жизни - свободные, они покинули Хайр и блуждали по свету без цели, ради одной только радости Акамие видеть новые и новые земли, чужие дивные города, жемчужные рассветы севера, кровавые закаты юга, тихие воды лесных озер, и бурные горные реки, и соленую пену морей.
  Отдохнув после морского пути, побаловав себя свежим мясом и зеленью, а также пополнив дорожный припас и купив лошадей, путешественники покинули город. Расплачиваться им помогал сначала свиток от Тарса Нурачи с его печатями, по которому купцы охотно отпускали им любой товар, а после, как аттанский купец и советовал, они обменяли свиток на такой же от другого купца, из жителей той дальней от Хайра и Аттана страны, где тогда находились. И так повторялось раз за разом, большой казны им не надо было в пути. Все их траты записывались в долг на имя Нурачи. С самим же Нурачи рассчитывался царь аттанский, и все расходы путников оплачивал он.
  И вот так, отдохнув и собравшись, они тронулись в путь. Вскоре за городом, окруженным поросшими кустарником холмами, начиналась пыльная плоская равнина. Кое-где попадались небольшие рощи незнакомых деревьев, между ними земля затянута была серебристой сетью сухой травы, легкой, тонкой - оставалось только удивляться, какую пользу в ней находят желтые высокорогие бородатые коровы, стада которых попадались тут и там. Пастухи-мальчишки в коротких повязках на бедрах, а то и вовсе без них, растянувшиеся на костлявых коровьих спинах, снующие над стадом верткие черные птахи, изредка мелькнувшая блекло-рыжая лисица, тощий короткоухий заяц, мелкие желтоватые зверьки вроде сусликов, во множестве выглядывающие из невысокой травы и пропадающие внезапно, едва скользнет по траве тень хищной птицы...
  Высокие деревья попадались редко, маячили в стороне от дороги. Из-за чрезмерного зноя путники только поглядывали на них издалека, но к вечеру легкий ветерок принес подобие прохлады, и Акамие уговорил спутников посмотреть на чудесное дерево поближе. На воле он в считанные дни растерял остатки невольничьей робости и царственного величия. Оказалось - вылитый Эртхиа, любопытный, нетерпеливый.
  
  
  О нарушителе установлений
  
  "Такова воля Сокрытых Владык, что из всех людей немногие обладают достоинствами правителя. И такова счастливая участь Двенадцати царств, что негодный к правлению не может править ни в одном из них. Волей Владык, хранящих царства, едва кровь династии становится гнилой, исчезает она бесследно, и семени ее не остается, и обрывается нить. И последний из рода повелителей уходит, не успев сокрушить силы и величия царства и не оставив потомков.
  Случается, что последний правитель из обреченного рода - а каждый род обречен, ибо вечного нет в пределах земного круга - вредоносен чрезмерно, и смерть его медлит, исполнившись отвращения к нему и не желая принимать его. Тогда из подданных один или несколько, сговорившись, причиняют гибель правителю, и в этом благо и опасность для царства. Велико благо, велика же и опасность.
  Тот же, кто принял на себя исполнение воли Сокрытых Владык, должен быть казнен немедленно, и на то существует несколько причин. Первая в том, что человек, побывавший орудием божественной воли, не способен в дальнейшем подчиняться воле человеческой. Вторая же такова: дерзнув помыслить себя имеющим право исполнять божественную волю, человек уже не оставит власти над собой никому. И третья причина в том же. Казнен же он должен быть при стечении народа и самым поучительным образом, и причина этому - необходимость устрашения, ибо новый правитель, которого дадут людям Сокрытые Владыки, должен быть защищен, и потомство его должно быть защищено, дабы не нашлось желающих прервать его род раньше времени. Ради этой цели необходимо продлить казнь от восхода до заката солнца; не будет беды, если продлится она и дольше, потому что помнить ее должны и дети, и внуки видевших.
  И горе семье и роду того, кто, оборвав жизнь обреченного правителя, сам прервет и свою жизнь. Прерван будет и этот род, одного же из потомков возьмут на казнь вместо родителя. Род же того, кто сам примет казнь за свершенное, сохранится, ибо должна сохраниться кровь умеющего слушать и принимать волю Сокрытых Владык. Поэтому из рода его оставят младенцев, которые казни не запомнят и царству врагами не будут. Новому правителю надлежит позаботиться об их благе. И тем награждается избавивший царство от властителей с испорченной кровью".
  
  Царь Валардары умер. Всё произошло так, как сказано в "Книге установлений". Истерзанные останки его убийцы еще лежат на залитом кровью помосте, но палач уже закончил свою работу.
  Нарушения совершенства мира допустимы во имя сохранения его же. Но последствия нарушения должны быть смыты кровью. Начальник дворцовой стражи знал, на что шел. Кровью его большого сильного тела обильно полита тщательно взрыхленная земля под помостом; крики его, несомненно, достигли слуха Сокрытых Владык. Устройство мира сохранено в неизменности, совершенство его не нарушено. Всё так, как ему надлежит быть.
  Туруи обвел взглядом ряды безмолвно сидевших инахэ. Под накинутыми на склоненные головы покрывалами скорби невозможно различить лица, но Туруи и не пытался. Тяжело поднявшись, он направился в святилище, зная, что носящие имена последуют за ним без промедления.
  Не все инахэ - посвященные, но все посвященные - инахэ, и только из инахэ избирают их. Потому что лишь инахэ свободны от связей с суетой человеческой жизни, они уже как бы мертвы, ибо ими не продолжится род. Даже имен лишены они. Они уже не люди, лишь безмолвные тени, такими их знают цари и вельможи, владеющие ими.
  Сокрытые Владыки знают их другими и каждого знают по имени. Сами и дают им имена. Не для служения Сокрытым Владыкам избираются посвященные. Ни в какой службе не нуждаются могущественные, устроившие мир. Но должны находиться в мире те, кто присутствует, через кого Владыки наблюдают за совершенством мира, те, через кого воля Владык приходит в мир. Не они вершат суд, не они совершают необходимое. Но без их присутствия не слышна была бы в мире воля Сокрытых Владык.
  Сандалии Туруи еле слышно шелестели по каменному полу. За ним еще тише звучали легкие шаги остальных. Необходимое количество посвященных в царстве - двенадцать, но слишком много инахэ завел у себя во дворце царь Агакха, а среди них оказалось много годных к посвящению. Тем и приблизил царь свой конец. Воле Владык легко было излиться в мир через такое множество носящих имена.
  Вся служба посвященных - быть. Какие дары могут быть нужны тем, кто владеет всем? Не дары приносят в святилище - души, готовые пропитаться волей Владык, как пропитывается ткань ароматом курения, и, выйдя наружу, источать ее, как источает аромат ткань.
  Не действовать. Быть. Инахэ, только инахэ, безмолвные, не люди уже. Больше никто не годится для такой службы.
  
  Об удивительном незнакомце
  
  Они вернулись на дорогу и двинулись дальше, чтобы к ночи добраться до хана, про который им сказали в городе. Акамие казался утомленным, и Дэнеш пожалел, что не настоял на своем. Сколько он ни смотрел, хана всё еще не было видно.
  Отцепив маленький мех с водой, он протянул его Акамие. И тут дорога под копытами их лошадей вдруг как бы сдвинулась с места, перепугав всех и заставив потерять изрядно времени, пока успокаивали лошадей и собирали рассыпавшуюся поклажу. Дальше шли пешком, с лошадьми в поводу, ежеминутно ожидая нового толчка, но его не последовало. Уже в темноте они добрались до постоялого двора. Он оказался разрушен землетрясением, случившимся в последний час дня. Хозяин виновато разводил руками, за его спиной громоздились обломки стен, давших когда-то приют, может быть, первому на свете каравану.
  - Дед держал, прадед держал здесь хан, понимаешь, - вздыхал ханщик над развалинами, причитал на том чудном наречии, которым пользуются купцы и странники: слова из разных языков перемешались в нём - знакомые многим, едва узнаваемые в чужом произношении. - И прадед прадеда...
  Хан и в самом деле был отличный: с двумя дворами, вьючным и жилым, окруженными двухэтажными постройками, в надежных до нынешнего вечера объятиях толстых стен из глиняного кирпича.
   Погибших не было, в этот час все немногочисленные постояльцы собрались в просторном дворе за вечерней трапезой, которая здесь была общей для всех, и слуги были заняты там же. Лошади первыми встревожились и в неудержимом ужасе разбежались из конюшни, за ними ринулись ослы и верблюды с вьючного двора. Теперь постояльцы с трудом выручали свое имущество и груз из-под обломков да собирали разбежавшихся верблюдов, лошадей и ослов. Впрочем, на кострах поодаль слуги ханщика уже готовили еду в почти не покривившихся котлах, найденные лошади взмахивали хвостами у заново выстроенной коновязи, а путникам предложили переночевать хоть под открытым небом, зато и под надежной охраной, и в хорошем обществе.
  Так они и решили, а утром тронулись до зари, чтобы не оказаться позади караванов, отмечающих путь дурно пахнущими знаками. До Рама Белостенного, столицы Валардары, оставалось меньше двух дней пути.
  Солнце едва подобралось к зениту, когда они увидели бредущего впереди оборванца. Из-под обтрепанного подола его рубахи, давно забывшей свой первоначальный цвет, видны были костлявые коричневые щиколотки и ступни, то вяло волочившиеся по мягкой пыли, то пускавшиеся часто и туго бить в пыль, поднимая белесые облачка над дорогой. При этом оборванец запрокидывал голову и выбрасывал вверх длинные руки, словно обращал свой танец к синеве небес. Колтуны, давно свалявшиеся из его длинных волос и бороды, тряслись и раскачивались, и весь он являл собою картину полного самозабвения. Но вдруг застывал, сокрушенно ронял руки, опускал голову, словно высматривая что-то в пыли, и брел дальше. Так повторилось раз пять или более, путники, наскучив однообразным видом по сторонам, следили за его безумной пляской, постепенно его нагоняя. Он был высок и прям, грязная рубаха болталась на нем, как мешок на шесте. Внезапно он, как раз перед этим бросивший пляску и уныло переставлявший ноги, словно споткнулся. Суетливо перебрав ногами, он остановился, вытянувшись как будто еще в высоту, поднял руки движением уверенным и плавным, замер так... и бросил руки вниз, одновременно невысоко подпрыгнув. И танец помчался с новой яростью и силой, облака пыли взлетели и окутали фигуру безумного плясуна.
  Нутряной гул сотряс землю, лошади шарахнулись и взвились на дыбы так отчаянно и внезапно, что только Дэнеш и несколько ашананшеди сумели удержаться в седле, но и их лошади понесли. Акамие выпал из седла на дорогу, ударился спиной, и лежал, глотая горячий воздух пополам с пылью и чувствуя, как движется под ним земля. В какой-то миг ему показалось, что его как бы подняла тяжелая волна, внутри вдруг страшно опустело, он перевернулся на живот, и его вырвало. Он поднялся на колени, всхлипывая и весь дрожа. Ужас, только что пережитый им, не с чем было сравнить.
  Акамие огляделся. Рядом с ним, уткнувшись лицом в пыль и тонким голосом причитая, лежал Дари. Сю-юн уже встал на ноги, и, шатаясь, проверял свертки с дарнами и пиба, а господин У Тхэ с недовольным лицом смотрел вслед удалявшимся лошадям. Сбившись вместе, они неслись прочь, но четверо ашананшеди следовали за ними, и можно было надеяться, что они сумеют вернуть всех. Дэнеш прочно сидел на своем кауром, смиряя и успокаивая его. Переметные сумы в беспорядке, окруженные рассыпавшейся дорожной утварью и припасом, валялись по сторонам. Акамие нашел взглядом мех с водой и пошел к нему, с боязливой осторожностью наступая на переставшую быть надежной земную твердь.
  Напившись и отдышавшись, он вдруг опомнился и кинулся к Дари, прижимая к груди тяжелый мех.
  - Дари, - закричал он, - Дари! Скажи что-нибудь...
   Дари поднял лицо, испачканное пылью. Слезы стояли в его глазах.
  - Я говорю... Я могу... - удивился он.
  Акамие присел на корточки и протянул ему мех.
  У Тхэ с довольной улыбкой наблюдал за ними, а Сю-юн подошел и опустился на колени рядом с Дари, помог ему подняться.
  Взвилось лошадиное ржание, и сильный удар качнул землю. Дэнеш повис на поводьях, удерживая испуганного коня, У Тхэ только шире расставил ноги, Сю-юн и Дари схватились друг за друга, а Акамие, вспомнив о нищем оборванце, посмотрел вперед по дороге. Оборванец плясал, вытянувшись в струну, ноги его выбивали частую дробь, из-под них, казалось, ползла медленная рябь, расширяясь по кругу. Акамие не поверил глазам и зажмурился, припал к земле, обхватил ее руками. Волна прошла, едва не вывернув ему нутро. Он вскочил. Безумный плясун тоже был брошен толчком на дорогу, но уже поднимался с решительным видом.
  С криком, изумившим его самого, Акамие вскочил и бросился к плясуну. Он и не верил своей догадке, но проверять ее не хотел. Он налетел на оборванца, когда тот уже твердо встал на ноги и примеривался возобновить пляску. Обхватив его руками, Акамие вместе с ним упал на дорогу.
  
  Когда ашананшеди пригнали лошадей, покрытых пеной и все еще нервно всхрапывавших, остальные уже расположились в стороне от дороги, расстелив кошмы поверх сухой колючей травы, и занимались оборванцем. Он охотно, но без жадности принял предложенную ему пищу и ел очень опрятно, воду пил мелкими глотками, и производил бы впечатление человека воспитанного и даже утонченного, если бы не дикий беспорядок прически и не крайняя нищета одежды. Рубаха его состояла более из прорех, нежели из ткани, и коричневое тело там и тут виделось сквозь них. Однако сидел он изящно и прямо, и лицо его было совершенно безмятежно.
  Акамие тут же рассказал Дэнешу, что он видел и как это понял, и Дэнеш с ним согласился:
  - Опасно оставлять его бродить здесь.
  - Взять с собой - не выйдет ли хуже? Плясать ему не дадим, но что еще он может? Чего опасаться рядом с ним?
  - Знаешь, кто он? - спросил Дэнеш.
  - Ты знаешь?
  - Думаю, да. У Тхэ, не кажется ли тебе, что этот - из Шаддама?
  - Несомненно.
  - О! - воскликнул Акамие. - О! Ведь говорят, что там и камней не осталось?
  - Говорят. Но этот - из Шаддама.
  - Тогда возьмем его с собой. Нельзя его бросить. Кто за ним присмотрит?
  
  Решили вернуться: до города был целый день пути, Акамие же полагал, что новый их спутник нуждается в отдыхе и немалой заботе.
  Устроившись в хане, первым делом попытались сбрить волосы на голове и лице неизвестного, но он с неожиданной силой попытался оттолкнуть Дэнеша, едва тот взялся за его космы, однако, выпятив подбородок, позволил снять бороду. Ни слова он не произнес с тех пор, как его подобрали, и то следил за хлопотами вокруг с детским радостным любопытством, то застывал с тоскливой пустотой в глазах. К волосам и притронуться не дал, а избавлению от бороды обрадовался... по крайней мере, так казалось,
  Что же делать, беспокоился Акамие, ведь многоногие кровососы водились в сбившихся космах в изобилии, а кроме Дэнеша все были длинноволосы. Но как раз поэтому возили в припасе средства, от такой напасти предохраняющие и избавляющие. Вытребовали с ханщика горячей воды целый чан, и Акамие с Сю-юном, раздев оборванца и раздевшись сами, целый час купали его. Дари помогал им, подавая снадобья. Извели глины купальной большую миску, и столько отваров тамариска, и чабреца, и йанбута, столько зи'бак с розовым маслом, майвизаджа с мышьяком, китрана и прочих снадобий, что, пожалуй, хватило бы избавить от вшей всех нищих в столичном городе... Безумный плясун был покорен и тих, только жмурился от воды и вздыхал.
  Волосы у бродяги оказались в два цвета: до плеч совершенно седые, ниже - тускло-алые.
  - Теперь бы вычесать, а как?
  - Позвольте мне попробовать, - предложил Сю-юн.
  - Что ты! Мыслимое ли дело! - покачал головой Акамие. - И за весь день не управиться, и за ночь... Пожалуй, не стоит и браться. Попробуем все же его обрить.
  При этих словах незнакомец вскинулся, обвил голову руками, закричал, вскочил, поскользнулся, упал на землю, раскисшую от пролитой воды, и заплакал так отчаянно, что Акамие с Сю-юном в два голоса пришлось уговаривать его и успокаивать. Успокоив, окатили водой и укутали в плащ.
  - Что нам с ним делать? Он, кажется, понимает хайри. Осторожно при нем говорить надо. А волосы...
  - А волосы я бы расчесал, только позвольте, - взмолился Сю-юн. - Я по прядочке, хоть год буду чесать, но распутаю, позвольте. Что-то важное заключено в его волосах, недаром так выкрашены, недаром он их так бережет. Позвольте.
  - Этак ты господина У Тхэ... совсем без внимания оставишь - будет ли доволен?
  Сю-юн вздохнул, отвел в сторону взгляд:
  - А вы мне велите...
  Акамие улыбнулся и покачал головой.
  - Ладно, велю тебе: распутай эту гривищу, может, и загадка распутается: кто он, откуда, и что все это значит.
  - Позволите мне... помочь? - тихо, запинаясь, выговорил Дари. Акамие вздрогнул. За всё время, прошедшее с его чудесного спасения, Дари не сказал ни слова. Даже имя его оставалось неизвестным. Однажды Акамие спросил, не больно ли ему, что зовут по имени места, где он должен был умереть, и умер бы, если бы не странная прихоть Судьбы. Дари только покачал головой, и Акамие показалось, что он его понял. Как отметина Судьбы принято это имя. Как согласие с ее волей. И еще - как бы в ответ, словно было обещано продолжение неведомой Акамие истории, и обещание принято. И Акамие это было ясно и близко, и он не избегал называть подаренного Судьбой брата этим именем.
   Однако теперь, когда Дари снова говорил, Акамие захотелось узнать его настоящее имя, если только можно. Но не сейчас, не сейчас.
  Акамие вопросительно взглянул на Сю-юна и тот, подумав, кивнул.
  - Хорошо, Дари. Ты будешь помогать. Можете начать сразу, сейчас. Я сам скажу господину У Тхэ.
  Усадив безумного бродягу в тени под навесом, Дари и Сю-юн принялись обсуждать, какое средство, помимо терпения и настойчивости, является наилучшим, и перебирали все известные сорта масла и травяных отваров и виды гребней. Акамие слушал, как Дари с запинкой, вспоминая, называл травы и плоды, и Сю-юн, соглашаясь, повторял их со своей порхающей интонацией, и разговор их был похож на разговор птиц.
  Они сидели втроем, младший - Дари, тонкие прядки выбились возле висков и вьются струйками дыма вокруг лица. Глаза светлые - таких больше не видел Акамие ни у кого, серый цвет, ровный, мягкий, а если вблизи - тоненьким узором прочерчено, мозаикой из одноцветных камешков выложено, чуть темнее, чуть светлее... Говорит медленно, руки так и мелькают - легче ему слова руками нашарить, руками вытянуть из долгой его испуганной немоты. Сю-юн кивает, смотрит внимательно, глаза сощурил - узкими осколками полированного камня поблескивают глаза, Сю-юн кивает, а руки у него смирные, ни лишнего движения. И странный незнакомец рядом, прислонился к столбу, голову на плечо наклонил. Глаза прикрыты, только ресницы черны - длинные, еще слипшиеся от воды. Впалые щеки и рот, сжатый не нынешней тревогой, а старым горем. Трещины на губах тонко сочатся кровью. Он молодой еще, теперь видно, - не на много старше Акамие, а волосы седые совсем - до половины, а ниже - тускло-алые, крашеные.
  Акамие стоял, глядя на них и обдумывая, как уговорить Дэнеша остаться здесь надолго.
  - Но хан почти разрушен.
  Акамие вздрогнул.
  - Я тебе еще ни слова не сказал.
  - Я смотрел на тебя, - ответил Дэнеш. - Ты очень красиво думаешь.
  - Неужели мои мысли всем видны?
  - Не всем. Но здесь трудно будет расположиться с удобством.
  - Ханщик постарается! - улыбнулся Акамие. - Ему сейчас дорог каждый постоялец.
  - Ты прав. И платить придется меньше.
  - А путники, увидев, что здесь уже есть постояльцы...
  - Но караваны надолго здесь не задержатся.
  - А и хорошо.
  - Да.
  
  О нарушителе установлений
  
  "Устроение мира едино и ни в одной из частей не должно быть изменено, ибо все его части связаны между собой. Посему надлежит следить особо, чтобы неразумные не дерзали вносить изменений ни в строй музыки, ни в движения танцев, ни в начертание знаков. Ибо всё это тонкие нити, которыми скреплено покрывало мира, накинутое Сокрытыми Владыками над пустотой, и недопустимо выдернуть нить, или спутать ее, или оборвать. Самими Сокрытыми Владыками соткано и вышито покрывало мира, и если дерзновением человеческим будет нарушен его узор, огорчатся и разгневаются, и не захотят видеть этого покрывала, но предадут его огню и натянут новую основу. Время для них ничто и не пожалеют трудов, и новый раскинется над бездной мир, но роду человеческому не уцелеть".
  
  Царь Валардары умер.
  Он должен был умереть непременно, и видна была воля Владык в том, что будучи в зрелых годах, он так и не обрел потомства. Род его должен был прерваться, ибо испортилась в нем кровь.
  Но воля, так ясно явленная, медлила исполниться.
  Быть - и ничего больше, вот вся служба посвященных. Таковы тайные установления для носящих имена, таковы же - явные, для инахэ. Они слышат волю, принимают ее и молча позволяют ей проходить через них в мир. И больше ничего. Но Туруи услышал и принял другое: слишком затянулось бесчинное, вредящее царству правление Агакхи, а все еще никто не решался прервать его жизнь и его род.
  Начальник дворцовой стражи слишком долго дожидался появления первенца и слишком дорожил им. Сделать так, чтобы о красоте мальчика услышал царь, было не сложно.
  Туруи верно рассчитал: начальник стражи не стал уродовать единственного своего сына. За это тоже карали смертью, но не такой мучительной, как за убийство царя. Начальник стражи умел принимать решения.
  Когда всё совершилось так, как должно, Туруи утвердился в мысли, что правильно услышал и понял волю Сокрытых Владык. И не было уже у него сомнений.
  Никогда не бывало так, чтобы посвященные действовали. Но если такова воля Сокрытых Владык, чтобы один из них действовал после бездействия - и этой воле надлежит быть исполненной.
  Один из носящих имя догнал его у входа в святилище и схватил за руку. По голосу Туруи узнал его: Зиах это был, искусно скрывавший под ресницами жаркий огонь, какого не должно быть во взгляде инахэ - неоткуда ему взяться у оскопленного. Но воля Сокрытых Владык - огонь, и свойственно ей обращать в огонь всё, чего она касается. Зиах сказал:
  - Как ты войдешь в святилище, если ты - нарушитель установлений? Мы видели твои дела и слышали твои речи, и твои действия привели к тому, что случилось. Ты отклонился от прямого пути, предписанного посвященным, ты не можешь больше носить имя и слушать волю Сокрытых Владык, ибо ты искажаешь ее.
  Туруи не стал с ним спорить, хотя знал истину. Вокруг стояли посвященные, смотрели на них, откинув покрывала скорби.
  - Пусть сами Владыки решат, могу ли я находиться в святилище, - сказал Туруи кротко. - Но не следует задерживаться на пороге, чтобы никто не заметил нас здесь и не открылась тайна святилища. Войдем - и если Владыкам мое присутствие неугодно, все мы услышим их волю, и я приму ее и покорюсь ей. Разве наше дело - судить и принимать решения?
  Зиах нахмурился, но времени найти ловушку в словах Туруи у него не было. И он отпустил руку Туруи, и Туруи вошел в святилище, но не прошел вглубь, где было положено ему, старшему из всех, находиться, а смиренно преклонил колени у порога. Носящие имена вереницей прошли мимо него и опустились каждый на предписанное ему место. В темноте святилища едва заметно белели покрывала скорби. Туруи незаметно вынул из-за пояса запечатанный воском маленький сосуд, сделанный из пустого яйца ласточки, который он с величайшей осторожностью носил на себе весь день.
  Выждав немного, он, сокрушенно вздыхая и пошатываясь, как будто от слабости и печали, поднялся. Приоткрыв тяжелую дверь, он окинул быстрым взглядом лица посвященных. Притворное сочувствие было на лицах, а под ним - скрытое торжество. Только на лице Зиаха было настороженное удивление, но он уже не успел бы помешать. Туруи открыл дверь и, шатаясь, встал в проеме двери, набрал воздуха в грудь и уронил на пол ласточкино яйцо, начиненное смертью. Не дав ему откатиться, Туруи раздавил его ногой, обутой в сандалию с толстой подошвой. И быстро закрыл за собой дверь. О тайном замке знал не только он, но ключ уже некоторое время не находился в святилище. Впрочем, даже находись он там, воспользоваться им не успели бы: дыхание змеи убивает быстро. Туруи на всякий случай отошел подальше от двери, прежде чем снова вдохнуть. Сквозь толстые каменные стены крики были едва слышны и очень скоро смолкли.
  
  
  О печали и утешении
  
  Окон не было в маленьких кельях для постояльцев, во дворе тоже было темно - только над воротами всю ночь горел факел.
  Поздно ночью, когда все давно и крепко спали, Акамие поднялся и как был, в рубашке и босиком, чтобы не возиться с сапогами, на цыпочках пробрался в соседнюю келью к Дари, присел на край ложа. Дари притих, глотая слёзы.
  - Теперь ты можешь рассказать мне о своей печали, - сказал ему Акамие. - Словами. Твои глаза говорят о ней, твои руки будто спутаны ею. Теперь у тебя есть слова - чтобы освободиться.
  Хриплым шепотом Дари ответил:
  - То, что было, далеко от меня. И у меня нет причин печалиться.
  - Есть, раз ты печален. А я не могу наслаждаться своим счастьем, когда рядом страдает мой маленький брат. О! Да, я понял...
  - Что ты понял, мой господин? - испугался Дари.
  Акамие усмехнулся.
  - Вот как ты называешь меня в душе?
  - Нет, но...
  - Но слово "брат" тебе непривычно. Так привыкай. Теперь тебе придется называть всё вокруг - привыкай к правильным именам.
  - Мой... брат.
  Акамие лег рядом и обнял его. Дари вздохнул прерывисто, стиснул в кулаках его рубашку, прижался лицом к груди. Сквозь рубашку Акамие почувствовал, как горячи его слёзы. Сильнее обнял, шептал в макушку - лишь бы не молчать, не оставить одного, а сам и не знал слов, какими утешают детей, и никто его самого так не утешал, и он не мог придумать слов, которые помогли бы от такого острого, горького горя, какое скрутило сейчас Дари и не давало ему дышать. Только гладил вздрагивающую спину и беспомощно повторял: всё будет хорошо, всё будет хорошо, я обещаю. И больше ничего не мог придумать.
  И Дари, выплакавшись, затих - только вздрагивали еще плечи, и он резко, судорожно втягивал воздух.
  - Всю рубашку тебе...
  - Ничего. Послушай... Маленький, ты мне и вправду брат. Кроме смерти, нет ничего такого у тебя, чего я не знал бы. Но не о смерти ты плачешь по ночам, правда? Уж так нас воспитали... господин должен быть.
  - Да... - чуть слышно выдохнул Дари. Акамие снова прижал его к себе.
  - Терпи, мальчик. Мне пришлось стать царем, чтобы избавиться от этого. И не помогло.
  - Но у тебя есть Дэнеш, - почти ревнивый вздох.
  - Да. И он мне - не господин. И это трудно. Может быть, легче Сиуджину и У Тхэ, потому что они играют в старую игру. Но едва ли они смогут играть в нее бесконечно, слишком умны оба. Пока еще держатся за старое, может быть потому, что не знают, как по-другому... И я не знаю. И Дэнеш тоже. И не у кого спросить. А ты... пришлось бы продать тебя, чтобы у тебя был настоящий господин.
  - Кто меня купит? - сдавленно пожаловался Дари.
  - Кто тебя продаст? - Акамие отстранился, пытаясь разглядеть выражение его лица в темноте. - А ты согласился бы?
  Дари пожал плечами, насупился.
  - Долгий путь убивает красоту. Кого покупают дешево, того и ценят мало.
  - Тсс... - Акамие прижал палец к его губам. - Сейчас тебе хочется сказать "да". Ты устал чувствовать себя ненужным. Я знаю. Но одно я скажу тебе - и запомни. Ты не раб. Ты - свободный. Ты - брат царя. Царевич, понимаешь? - Акамие рассмеялся. - Ты - царевич, брат мой, а хочешь быть рабом. Терпи. Я тебя не продам. И не надейся.
  Дари всхлипнул, свернулся клубочком в его руках.
  - Ты покинул своего господина... ой. Но ты оставил его, чтобы утешать меня?
  - Нет.
  - Я больше не буду плакать. Я буду думать о том, что ты сказал. И если даже буду плакать - то совсем немного. Иди.
  - Я успею. Он вернется еще не скоро.
  - Вернется? Он... где?
  Акамие вздохнул.
  - Поехал за цветами.
  - Ты ведь просил его не...
  - Я сказал: умру, если увижу. А ведь я не увижу, не так ли?
  - О!.. Ты нарочно так сказал? - прошептал Дари в восхищении.
  Акамие вытянулся на животе, подпер подбородок кулаками.
  - Я не хотел, чтобы так получилось. Мне не нужно, чтобы он лез на это дерево за цветами. Так нужно - ему. И разве я могу запретить? Я боюсь за него - он понимает, но ему обидно. Пусть! - снова вздохнул Акамие. - Видишь, как трудно?
  
  Вернувшись в свою келью, он прислонился к косяку, прикусив губу, смотрел на пустое ложе, на сваленные грудой одеяла. Сколько раз он удерживал Дэнеша... Но разве можно? Так же, как ему самому нужен господин, чтобы пядь за пядью добывать свободу... так же и Дэнешу необходимо совершать невозможное. Думали - свободны. Рабами родились, рабами воспитаны, рабами остаются.
  Акамие встряхнулся: как бы то ни было, надо лечь и постараться заснуть. Дэнеша не обманешь. Когда вернется, должен застать Акамие спящим без притворства.
  И он прошел в темноту и опустился на ложе - и взвился с испуганным криком.
  Дари, вскочив, кинулся было на помощь - но из темноты на мгновение темным призраком выглянул ашананшеди, едва заметно улыбнулся, качнул головой и исчез.
  Акамие, задыхаясь, опустил голову Дэнешу на плечо.
  - Такой уж день выдался: мне тебя пугать, - шепнул Дэнеш, крепче его обнимая. Акамие засмеялся, еще вздрагивая:
  - А ты старался...
  - Ты ведь спал, иначе я не ушел бы!
  - Ты ушел - я проснулся, как иначе?
  Дэнеш усадил его к себе на колени, покачал в руках. Оба лицами вжимались в волосы, в одежду друг друга, вдыхая, впитывая. Мир становился правильным.
  - Ты так быстро?
  - Я не стал.
  - Передумал?
  Дэнеш вдохнул глубже, втянул воздух сквозь рубашку Акамие.
  - Плакал?
  - Не я. Почему ты вернулся?
  - Я представил, как ты испугаешься, когда проснешься - а вокруг эти цветы. И как обидишься, что я обманул. Вернулся - тебя нет, слышу: с Дари разговариваете.
  Акамие обвил его руками, стиснул изо всех сил, застонал.
  - Ты что? - испугался Дэнеш.
  Акамие не отвечал, дышал прерывисто, как будто плакал без слез.
  - Что с тобой, радость?
  - Поехали, - сказал, как приказывают, высвободился, встал.
  Дэнеш нахмурился, откинул голову.
  - Куда?
  - Я хочу эти цветы. Достань мне их. Сейчас. Я хочу видеть.
  
  Перед рассветом Акамие безмятежно спал, и было невозможно подняться и уйти, не разбудив его. И Дэнеш не стал будить - лежал и слушал тихое медленное дыхание, смотрел, как дрожат над приоткрытыми губами капельки пота.
  Сон - время искренности для тех, кто не обучен иному, и Акамие, как бы порой ни докучала ночная жара, никогда не отстранялся во сне, наоборот. Сначала Дэнеш находил это обременительным. Он мог, конечно, спать неподвижно в неудобной позе, когда требовалось, - но не видел смысла затруднять себе жизнь нарочно, когда в этом нет необходимости. Но то, что он неоднократно проделывал ради исполнения долга, ночуя на скалах и между балками кровли - разве он не мог повторить это теперь, ради возлюбленного? Ведь Акамие, чуткий ко всему, быстро понял, чем недоволен возлюбленный, и, если позволяла ширина ложа, отодвигался на другой его край, так, чтобы даже не касаться Дэнеша. Но стоило ему заснуть глубоко - и вскоре Дэнеш обнаруживал его руку лежащей поперек своей груди... И Дэнешу оставалось смириться и терпеть, а потом он обнаружил, что это приятно. Когда даже во сне к тебе тянутся и не соглашаются оставаться в темном таинственном мире ночи без тебя, когда поперек груди закидывают руку, обвивают ногами, кладут голову на грудь или на плечо - и последние сонные движения ресниц щекочут, и дыхание мерно касается кожи...
  Дэнеш лежал и слушал, что происходит во дворе, и не торопился, справедливо полагая, что там управятся и без него, а здесь - нет, здесь он необходим.
  И он думал, как странно они принадлежат друг другу: тот, кто принадлежит, знает об этом и ведет себя, как принадлежащий, а тот, кому он принадлежит, как будто этого не знает и обращается, как со свободным. И оба так. И стараются угождать друг другу во всем.
  И только когда Акамие глубоко вздохнул и потянулся, просыпаясь, Дэнеш высвободился, поцеловал его висок и тихо сказал:
  - Отпусти меня.
  - Нет, - улыбнулся Акамие, не открывая глаз, и протянул к Дэнешу еще слабые, сонные руки - в кулаке правой был зажат стебель небесного цветка.
  Когда Дэнеш вышел во двор, ашананшеди уже дожидались его верхом, и даже У Тхэ, с неистребимо властительным видом, позевывая в кулак, бродил по двору.
  - И вы с нами? - улыбнулся Дэнеш.
  - А что мне тут делать? - проворчал У Тхэ. - Все заняты этим оборванцем... Уж если я дожил до того, что чай мне будут подавать здешние слуги - лучше вообще обойтись без чая!
  Дэнеш отвернулся, пряча улыбку. Ашананшеди подвел ему коня.
  - Однако я слышал, что вы собирались уехать до рассвета, - ворчал У Тхэ, влезая в седло. - Думал, проспал... А мог бы еще поспать.
  - Кто ж вам не давал? - не выдержал Дэнеш. - Уж чай вам приготовили бы, попросили бы...
  У Тхэ коротко фыркнул, возмущенный.
  
  
  
  О Двух Печеных Редьках
  
  В четыре руки расплетали, распутывали, тянули нежно и осторожно раздергивали, развязывали тончайшие узелки.
  Сю-юну легче давалось терпеливое прилежание. Дари старался не отставать, но именно он приносил теплую воду, и готовил отвары, собирал и скручивал в жгуты освобожденные волосинки, заплетал их в тонкие косички, скалывал, чтобы не мешали. И он же, налив в ладонь согретого масла, растирал изношенные ступни бродяги, соскребал мозоли, покрывал лечебными мазями, составленными Акамие, трещины и язвы.
  Незнакомец сидел покорно, безропотно переносил все мучения, только вздрагивал и прикрывал глаза.
  - Кого нам не хватает, - вздохнул Сю-юн к вечеру второго дня, когда около четверти красно-седой шевелюры были высвобождены из колтунов и собраны в косу, - кого нам не хватает, так это Двух Печеных Редек.
  - Двух печеных редек? - изогнул брови Дари. - Я не слышал, чтобы редька помогала от колтунов...
  - Так слушай, - Сю-юн разогнул спину и выпустил из рук полураспутанную прядь.
  - Рассказывают, что во времена под девизом "Продолжительное спокойствие" жил в Восточной округе к югу от гор некий чиновник из судейских по имени Оуян Сю.
  С юности главным лекарством от всех недугов считал он печеную редьку и поэтому каждое утро съедал по две печеных редьки. И тем обеспечил себе долголетие, крепкое здоровье и твердость духа.
  Окруженный почтительной родней и домочадцами, он дожил до преклонных лет и пользовался в своей округе уважением.
  Однажды во время праздника родня и домочадцы отсутствовали, а чиновник оставался в доме один, предаваясь размышлениям о возвышенном.
  Решив, что в доме нет ни души, в дом пробрались разбойники.
  Чиновник Оуян не мог решиться позвать соседей, опасаясь, что разбойники убьют его, а имущества всё равно не спасти.
  И тут появились два воина и, беззаветно сражаясь, прогнали разбойников прочь.
  Тут же явились к чиновнику и поклонились ему.
  - О люди! Я вас не знаю, но вы изволили так сражаться за меня! Кто вы такие? Назовите ваши благородные имена, чтобы я сообщил их всем.
  Почтительно вытянувшись перед чиновником, воины громко отвечали:
  - Мы те самые редьки, в которые вы так свято верили долгие годы и вкушали каждое утро. Мы не могли вас подвести.
  И с этими словами они исчезли.
  
  Дари в восторге хлопнул ладонями по коленям. Глаза его блестели, и он дышал часто и мелко - а потом неумело засмеялся.
  Сю-юн улыбнулся ему и заговорил на хайри:
  - Что же тут смешного? Такие благодеяния вполне могут происходить, когда человек верит глубоко.
  - Две печеные редьки! - выдохнул Дари. - Отважные воины! Хотел бы я на них посмотреть!
  Тут засмеялся и Сю-юн:
  - Да, высокие, плечистые, могучие Печеные Редьки...
  - А нам-то чем они могут быть полезны?
  - Я подумал, что если они не могут подвести того, кто в них верит, мы могли бы верить в них - и они помогли бы нам в нашей работе. Пожалуй, я поверю в них прямо сейчас. Вреда от этого не будет.
  - Но ведь ты не ел их каждое утро с ранних лет?
  - Чем только мне не приходилось питаться, ты бы не поверил. Может быть, когда-то утром я и съел печеную редьку или даже две... Разве вспомнишь?
  Дари вытер глаза и замер.
  - Посмотри, Сиуджин, посмотри! Он смеется!
  Бродяга сидел смирно, сложив руки на коленях, но в глазах его играли огоньки понимания и восторга.
  Сю-юн передвинулся, посмотрел ему в лицо:
  - Ты понимаешь меня? - спросил он на дэйси. - Ты можешь меня понимать? Ты знаешь мой язык?
  Бродяга свел брови, внимательно наблюдая за губами говорящего. Потом осторожно, как будто с опаской, покачал головой.
  
  
  О цветке
  
  Так высоко в горах, что снега и не тают там никогда, и ветер не знает тишины, выше птиц, выше круглобоких облаков Сирин, облаченный в радугу, лежал, вытянувшись, уперев локти в снег, положив подбородок на кулаки. Юное лицо было безмятежно, губы едва шевелились. Глядя вдаль, напевал он незатейливую песенку о неприметном цветке, который расцвел так высоко, что никто из людей его красоты не увидит - для кого же его красота?
  Его одежды белизной и радужным сверканием почти сливались со снегами, а голос был как голос ветра. Но тот, кто пришел по снегу и льду, не нуждался в подсказках зрения и слуха. Ветер трепал на нем убогую одежду, рвал с плеч серый плащ с истрепанными краями. Он шел быстро, улыбаясь и пряча что-то в сложенных чутких ладонях, пряча, или укрывая от ветра.
  В тот миг, когда он подошел, лежащий на снегу быстро обернулся и вытянул руку, указывая куда-то сквозь облака, и они приветствовали друг друга одними и теми же словами:
  - Посмотри, что я нашел! - и засмеялись.
  - Показывай, - сказал старик в рваном плаще, опускаясь рядом с Сирином на колени.
  - Нет, сначала ты! - воскликнул Сирин, перевернулся, сел на снегу, подтянув ноги.
  Старик приоткрыл ладони. Мохнатый стебелек в его руках вздрагивал от ветра, и плотные зеленоватые лепестки чуть светились в тени. Сирин, не дыша, склонился над ним.
  - Он далеко...
  - Там, внизу, - ответил старик. - Ближе не нашлось цветов.
  Сирин коснулся кончиками пальцев тонкого белесого меха, окутывающего бледный стебель, погладил узкие листики, задел источаемый лепестками свет, и он потек вдоль пальцев, к запястьям, пробрался в рукава и засиял вокруг лица. Сирин поднял глаза и встретился взглядом со стариком. Свет качнулся, расширился и охватил их обоих, и в тонком сиянии стало видно, что двое - под стать друг другу.
  - Отпусти его, Ашанан.
  Темноглазый воин улыбнулся и развел ладони. Цветок исчез, но сияние не прекратилось, с тихим, почти неразличимым звоном оно натянулось между ними и трепетало...
  Ашанан перекинул за спину тугую черную косу, уселся на снегу, подобрав ноги. Сирин придвинулся, положил голову ему на плечо. Так они сидели, не замечая времен, и тихий свет, тонкий звон окружали их.
  - А что нашел ты? - спросил наконец воин. Жрец протянул руку.
  - Видишь, вон там...
  
  Об Уллади-Неудачнике
  
  Это был первый, самый первый праздник в оазисе Дари, в котором он мог участвовать. Наравне со взрослыми. Да что там наравне - он сам был взрослым! Все положенные обряды совершены над Уллади и имя его теперь - настоящее имя взрослого мужчины и воина. Но удачлив Уллади не был от рождения. Раны от священных ножей воспалились, несмотря на пепел и пальмовый уксус, жестокая лихорадка свалила его, и не суждено ему было разделить доблесть, добычу и славу с другими в тех трех набегах на караваны, которые случились за время, прошедшее после обрядов. И шрамы вышли не такими, как надо...
  Отец был недоволен. Остальные же сошлись на том, что от такой болезни редко исцеляются, и каждый год в это время хава хоронят одного-двух юных воинов. Уллади, сказали все, проявил силу и мужество, схватившись с болезнью и одержав победу.
  Но отец был недоволен. Он, однако, не стал спорить с остальными: для него всегда было важно, что они скажут.
  Так Уллади оказался в Удже, снабженный десятком мешочков, туго набитых серебряными монетами, и подробнейшими наставлениями в том, как правильно выбирать танцора для праздника Дари.
  Побродив среди рядов, Уллади остановился у помоста одного из торговцев, полнотелого бородатого аттанца. С небрежной надменностью, перенятой у отца, отверг троих или четверых, которых купец предложил ему вначале: отец предупредил, что тот непременно попытается воспользоваться его неопытностью и всучить ему негодный товар.
  После этих неудачных попыток купец преисполнился почтительности и пригласил Уллади пройти в полосатую желто-красную палатку, установленную неподалеку, и выпить мурра, пока для него приготовят тех, о ком стоило бы разговаривать с таким искушенным ценителем.
  Уллади почувствовал, что уши его налились горячей кровью, но с напускной снисходительностью принял приглашение купца.
  "Глаза должны быть большие и ясные, кожа чистая и ровная, дыхание ароматное, члены соразмерны, а движения совершенны..." - повторял про себя Уллади затверженные наизусть признаки, пока купец усаживал его, подавал обжигающе-горячую медную чашку и расхваливал свой товар.
  - Эти, которых ты видел, уважаемый, они ведь не стоят твоего внимания, уж прости, что по недомыслию осмелился оскорбить твое зрение их несовершенством! Вот те, кого я покажу тебе теперь, те - достойны восхищения, предел красоты и нежности!
  Уллади казалось - а он, напустив безразличие, украдкой бросал любопытные взгляды, - что и те, кого ему показали до сих пор, в полной мере подходили под заученное описание. Он отказался от них лишь потому, что так велел отец. Кроме того, отец велел ему недовольно качать головой при виде первых, кого ему покажут в палатке.
  Уллади твердо намерен был следовать наставлениям отца и хоть в этом-то не допустить ошибки и не потерпеть неудачи.
  Но едва перед ним откинули полог, отделявший дальнюю часть палатки, душа его вздрогнула.
  Ему показалось, что звезды осыпались с неба - и вот из них-то и был составлен сидевший на шелковых подушках, как плащом укрытый волнистыми волосами, подобными светлому пеплу. Кожа его сияла, как свежее сало, как чистое серебро. На лице, не тронутом краской, гладкие черные брови блестели, будто вышитые шелком, и тонко трепетали ресницы, а мягкие губы были такого нежного оттенка, что у хавы захватило дух. Этих губ, конечно, никогда не касался иссушающий ветер, солнце не опаляло их, они чуть блестели от масла... Невольник сидел, не поднимая взора, с тем выражением рассеянного равнодушия, которое положено принимать, если покупатель молод летами.
  - Таких, как он, показывают без украшений, - заговорил купец, довольный произведенным впечатлением. - Во-первых, потому что с украшениями его не сможет купить даже царь - дешевыми побрякушками ведь не станешь осквернять такую красоту! Во-вторых же потому, что под украшениями легко скрыть изъяны. Да что же я объясняю вещи, без сомнения, известные уважаемому! Взгляни же на его родинки: ты не найдешь ни одной, которая отступила бы от правильного совершенства! Взгляни на цвет его кожи: он ровный, светлый, но без излишней бледности. Ни одного недостатка не найдешь в нем. Смотри же, смотри, потому что мало кто из живущих видел подобную красоту хотя бы и за деньги.
  И Уллади смотрел, повинуясь торопливым речам купца и жажде своих глаз.
  Невольник был подобен зеркалу, и Уллади как бы видел себя заново: обвитые мышцами крепкие кости, темную до пепельной черноты кожу, покрытую неровно стянувшимися рубцами племенных знаков, обритую голову, оттопыренные уши, узкое лицо с резкими чертами, широкие ладони, распластавшиеся по полосатой юбке...
  И тем ярче сияла белизна невольника, тем мягче струились шелковистые волосы, тем ровнее казалось дыхание невольника - Уллади, вдруг услышавшему свое, сбивчивое, хриплое. Уллади сглотнул.
  Ресницы взлетели - и Уллади встретил взгляд нечеловечески светлых глаз, на миг показавшихся прозрачными. И уже не мог оторваться от него.
  - Сколько... - выдавил хава. - Сколько ты возьмешь за него?
  - Разве ты не взглянешь на других? - притворное разочарование купца показалось Уллади кощунственным, но он не успел возмутиться, борясь с хрипотой, заслонившей голос.
  - Ты ведь даже не видел еще, как он танцует, не слышал, как он поет! Это ведь важно для тебя, чтобы он танцевал и пел лучше всех!
  - Сколько?.. - только и смог повторить Уллади.
  Купец взял все десять мешочков с монетами, а поскольку у хавы не осталось даже монетки, чтобы купить своему рабу хотя бы самое дешевое покрывало, купец дал ему простую рубашку и кусок темно-синей ткани с узкой красной каймой.
  И Уллади вышел из палатки и направился к постоялому двору на окраине Уджа, где оставил своих верблюдов, отличных беговых мехари отца, а его раб следовал за ним. Он даже не доставал Уллади до плеча и с трудом поспевал за хозяином. Уллади обернулся - невольник тут же ускорил шаги, едва не теряя свои туфельки без задников, из тонкой кожи с узорными прорезями, вовсе непригодные для быстрой ходьбы по выщербленной мостовой.
  Тогда Уллади подхватил его и усадил на плечо. Ему показалось: мешок, неплотно набитый шерстью, весил бы больше!
  - Держись за голову, - сказал Уллади, и почувствовал макушкой прикосновение руки сквозь ткань. Ладонь легла точно и легко.
  Так и донес его до постоялого двора, где уже собирались его спутники. Они были все как пустынник-саксаул, с такими же крепкими сухими телами, покрытыми светлым узором ровных, красивых племенных знаков. Таких кривых, стянутых рубцов, как у Уллади, не было ни у кого: выживших после лихорадки не бывало очень давно.
  И рабы, безмолвно следовавшие за ними, были закутаны в дорогие покрывала, блестевшие золотым тканьем и шелковой вышивкой. Звон и шелест украшений сопровождал каждое их движение. Мелькавшие из-под покрывал туфельки были новыми, яркими, с крепкими подошвами.
  Уллади устыдился своей покупки, но крепкий, домашний запах верблюдов успокоил его. Он снял своего раба с плеча и опустил на землю. Задравшаяся ткань на миг обнажила тонкие белые ноги в одной туфельке - вторая, видно, потерялась по дороге.
  - Эй, смотрите! Уллади купил себе цыпленка! - выкрикнул Халди-Языкатый, рядом с Уллади лежавший под священными ножами. Двор взорвался хохотом.
  Это развеяло чары и отрезвило. Проклиная свою неудачливость, Уллади вспомнил, что не выполнил наставлений отца, взял первого же, кого показали в палатке... Взял за все деньги, так что даже не осталось купить украшений.
  И вот - на первом же празднике Дари, на который допущен Уллади, его танцор будет наряжен беднее всех...
  Со злостью Уллади толкнул раба к своим мехари - так, что тот едва не упал.
  
  Отец окинул приобретение презрительным взглядом:
  - Это все, на что тебе хватило денег, которых я дал достаточно? Ты мог бы купить ему хотя бы серьги.
  Уллади молча комкал в руках темно-синюю ткань с узкой каймой.
  Его раб стоял ровно, опустив ресницы, но твердо держа голову: без вызова, но и без смущения.
  - Эта пригоршня костей, впрочем, не станет лучше, как ни украшай, - проворчал отец. - Видно, такова твоя удача и таково твое разумение. Я не дам тебе украшений для него. Ты получишь тот позор, который сам заслужил.
  Уллади понял, что отец исчерпал свое терпение и даже осуждение соплеменников не умалит его решимости проучить неудачника и недотепу.
  
  Поздно ночью Уллади вышел из-под обмазанных глиной крыльев отцовской палатки-эхена. Из-за того, что не участвовал в охоте на караваны, не обзавелся еще своим имуществом - вот и жил при отце, как маленький.
  Он отошел недалеко, помочился в песок и ленивым движением ноги засыпал ямку песком.
  Звезды над головой сияли, как всегда. Вовсе не из звезд его танцор, просто белокож, выросший в тени каменных стен. А купец, конечно, обманул его - таковы жители городов. Поселись в городе, и ложь поселится в твоем сердце, так говорят в пустыне.
  И Уллади, неслышно ступая по теплому еще песку, подкрался к маленькой палатке, поставленной отдельно для танцоров - его и отцовского, привезенного накануне.
  Там не спали. Мягко шелестели два голоса, сплетая почти неразличимые слова, печальному вздоху отвечал быстрый шепот, тихое восклицание.
  Уллади вспомнил, как он шептался по ночам с братом, когда тот еще был жив. Брат утонул во время внезапного, стремительного наводнения, какие часты после ливней. Уллади стало грустно: он был уже взрослым, но жил в отцовской палатке, и ночью ему не с кем было даже поговорить. Тогда он сплел на груди руки и, угрюмый, зашагал в сторону от палаток, сел на склоне песчаного холма и долго смотрел на обманувшие его звезды.
  
  Размашистой иноходью, враскачку бежали высокие светлошерстые мехари, празднично украшенные связками зеленых, красных, синих, желтых кистей.
  Желтые песчаники выступали из песка широкими блестящими плитами. Мехари огибали их, остерегаясь ставить на скользкие уступы широкие мозолистые ступни.
  Над узорчатыми переметными сумами привычно покачивались всадники в темных плащах, опустив поперек колен копья. Неловко припав к их спинам, обвив руками, держались танцоры, укрытые от солнца и - до времени - от чужих глаз яркими покрывалами, раздуваемыми горячим ветром.
  Гельт? встретил их плеском и пением птичьих крыльев, шелестом высокой травы, звоном источников. Всадники, не опуская верблюдов, вставали в рост на седлах и, взяв танцора в охапку, спрыгивали на горячий песок, похваляясь друг перед другом силой и ловкостью.
  Уллади тоже так умел, но помедлил: он чувствовал, как тяжело лежит на его спине голова раба, и понял, что тому стало дурно от быстрой скачки. И хава поднялся на седло, осторожно придерживая раба рукой, подхватил на руки и спрыгнул, ловко, не покачнувшись встал на ноги - но последним. Привычно поймал недовольный взгляд отца и торопливо опустил, почти уронил танцора на песок. Тот сумел не упасть, сел, поджав босые ноги. Уллади разозлился - но многие танцоры так же опускались на песок, измотанные долгой дорогой под палящим солнцем.
  Танцоров напоили и отвели в тень под скалой, и там они сидели, пока свободные хава совершали последние приготовления к празднику.
  Солнце садилось в красной дымке, длинные тени ползли от высоких камней, окружавших озеро гельта, на острых краях скал играли красные отблески. Хава споро приготовили маленькие костры, окружив ими ровную площадку между скал, собрали острые каменные осколки, попадавшиеся кое-где в песке. Из сум вынули привезенную с собой снедь и принесли мехи с вином, достали однострунные амзаты, маленькие барабанчики и тонкоголосые флейты.
  Уллади не находил себе ни места, ни занятия, двигаясь между сородичами подобно тени. Ему казалось, что он недостоин находиться здесь - воин, не разделивший со своими ни одной схватки. И было справедливо, что его танцор - худший из всех. Уллади жалел, что отец не запретил ему приехать в Дари. Но теперь оставалось только добыть праздник до конца, с достоинством перенести позор и сделать всё, что требуется. От этой мысли Уллади бросало в жар, в дрожь, скручивало нутро. То, что он должен сделать, делать придется на глазах у всех, а он... А он оборачивался и смотрел на ком синей ткани, едва заметный в тени среди ярких покрывал чужих танцоров, и вспоминал тонкие руки и прозрачные глаза ребенка, которого он купил на отцовские деньги.
  Воины хава расселись между кострами, у каждого за спиной - его танцор.
  И упала тьма.
  И начался праздник.
  Злой рокот барабанчиков разорвал торжественную тишину, под тягучей лаской смычков заныли струны амзатов, а поверх них, вынимая душу, завели щемящие тонкие переливы костяные флейты.
  Долго стерпеть такое было невозможно, и круг воинов взорвался криками: хава, потрясая копьями, спорили, чьему танцору первым выйти на площадку между огней. Уллади молчал, сцепив руки между колен. Если бы он мог хотя бы надеяться, что о нем забудут...
  Первым выскочил танцор Халди-Языкатого, сумевшего всех перекричать: черный, тонкий, стремительный, как веретено, он вился шнурочком, крутился и взлетал, раскинув руки, и золотые блики скользили по блестящей от масла коже, и пестрая юбочка вертелась вокруг него, а браслеты и ожерелья звенели непрерывно.
  Уллади потянулся к меху с вином и сделал первый глоток.
  Другой танцор вскоре выскочил в круг и завел новый танец, быстрый, резковатый, полный дикой прелести...
  Уллади думал о том, умеет ли так его маленький танцор, хватит ли у него сил кружить и летать на площадке, как это делают другие танцоры. Он уже не выпускал из рук меха, то и дело прикладываясь к нему, и в конце концов понял, что ничего страшного не случится, каков бы ни оказался его раб, и если даже над Уллади посмеются, это будет в последний раз, потому что он исцелился от лихорадки, он силен и отважен, и скоро докажет это всем. И даже отец увидит, что Уллади - герой, а не недотепа... А то, что нужно будет сделать после состязаний танцоров, казалось уже простым и ничуть не стыдным - все ведь будут делать то же самое, и он тоже, и всё получится как надо, а может даже лучше, чем у всех. А перед восходом солнца всё будет кончено, и Уллади вместе со всеми вернется к палаткам, а после вместе со всеми отправится охотиться на караваны, и все увидят, что он вовсе не неудачник. С каждым глотком его мысли были все отраднее и текли все стремительней.
  Он едва заметил, как мимо него, уронив ему на колени покрывало, скользнул его раб. Мелкими шажками, он прошел по кругу и вышел на середину. Замер, покачивая головой, - а волосы, яркие в темноте, колыхались, почти касаясь песка, - и поплыл, поднявшись на носки, медленно поводя руками... оттого, что барабанчики торопили, а он следовал за ними, не подчиняясь, оттого, что флейты взвизгивали от нетерпения, а он медлил, слушаясь только тягучего пения амзатов, - захватывало дух.
  Уллади покачал головой. Она была тяжелой и мутной, как будто набитой неочищенной шерстью. Его мутило, и он отодвинулся от костра. Остальное он помнил смутно. Жестокие судороги, сводившие нутро, резкий вкус во рту, кашель... Он пытался перевернуться на спину, чтобы дышать - но чьи-то руки снова и снова поворачивали его голову вниз, поддерживали ее, влажной тканью отирали лицо, поили водой, гладили по спине...
  
  Танцор разбудил его перед рассветом. Долго гладил затылок, настойчиво тряс за плечи, потом перевернул на спину, принес в сложенных ладонях воды и плеснул ему в лицо.
  - Еще, - прохрипел Уллади и сел, держась обеими руками за голову. Что-то необходимо было сделать, но он не помнил, что.
  Раб огляделся, подобрал глубокую медную миску, наполнил ее водой из озера.
  Уллади принял миску из его рук и опрокинул ее себе на голову.
  Утренний холод помог ему собраться с мыслями. Он вспомнил, кто он, и где, и что должен сделать. Огляделся.
  В истончавшейся темноте воины его племени один за другим поднимались, оправляли одежду, привычно тянули из ножен светлые клинки, левой рукой брали танцоров за волосы и запрокидывали им головы. Их движения были так слаженны и одинаковы, что походили на неторопливый танец. Темная кровь выплескивалась на песок, и со всех сторон Уллади слышал свистящие хрипы умирающих.
  Он обернулся. Его танцор сидел неподвижно, сложив на коленях руки и неотрывно глядя на них. Лицо бледнее волос, губы стиснуты в нитку.
  Неподалеку виднелись пятна рвоты, старательно, но из-за темноты не полностью, засыпанные песком.
  Уллади долго разглядывал эти пятна, ледяными пальцами нащупывая на поясе нож. Он не помнил, чтобы сделал то, из-за чего следовало убить танцора. И он даже не сомневался, что этого не сделал. Он вспоминал муку и боль этой ночи, когда едва не умер...
  Тело как будто отделилось от него, оставив его беспомощным, но не в силах распорядиться свободой. Он чувствовал свои пальцы, но не мог заставить их перестать трястись и сжаться на рукояти ножа.
  С трудом оторвав взгляд от песка, Уллади встал и наклонился над танцором. Рука словно сама собой опустилась на голову мальчика, пальцы погрузились в густоту волос, но сжать их Уллади не сумел.
  Тело не подчинялось, и всё, что он мог, это смотреть как бы со стороны на свои пальцы, путавшиеся, как в силках, в светлых прядях.
  Теперь он слышал только гулкие удары внутри головы и тонкий отдаленный звон. Он знал, что все смотрят на него. Он знал, что если не нанесет удар сейчас, они уже никогда не признают его равным. Он посмотрел в неподвижные прозрачные глаза своего раба и с силой потянул нож из ножен.
  И тогда танцор разжал губы и медленно растянул их в улыбке, и закрыл глаза, и высоко поднял точеный подбородок. Уллади, весь дрожа, полоснул ножом по натянувшейся белой коже. Красное плеснуло ему в лицо, и он зажмурился. Но и под веками ему страшно белел обнажившийся хрящ между распавшимися пластами красного.
  Его танцор бился на песке, последний танцор этого праздника.
  Уллади огляделся.
  Да, все смотрели на него, и отец смотрел, и какое-то время мир пребывал в неподвижности и тишине, нарушаемой только затихающими хрипами. А потом отец одобрительно кивнул, отвернулся и пошел к верблюдам, и всё пришло в движение, и вернулись звуки жизни. И солнце выпрыгнуло из-за скал - смотреть на правильный мир, достойный его присутствия и попечения.
  И тогда Уллади вытер нож о рубашку мертвого танцора, и пошел к озеру, и смыл кровь с лица и рук, а потом догнал остальных.
  
  
  - Я уже видел это, - поморщился воин. - Но ведь эта история закончилась. Эртхиа...
  - Нет, не закончилась! - упрямо мотнул головой жрец. - Эртхиа спас только одного.
  - Настолько-то его хватило!
  - Он просто не знал еще, что может больше. Да и не его это дело, на нем целое царство.
  - Так что же ты хочешь? Спасти всех сам? Ты же знаешь, что нам это не под силу, - пожал плечами воин.
  - Вот хорошая причина, чтобы не спасать никого! - засмеялся жрец. - А если я хочу?
  - Ты хочешь - всех?
  - Нет, всех там не спасти, но можно - еще одного. Этого несчастного хаву, которому было бы лучше убить себя...
  - Нашел о ком беспокоиться, - воин положил руку ему на плечо и снова вгляделся в даль за пеленой времени. - Смотри, этот несчастный, кажется, сам себя спасает.
  
  О клятве Уллади-Неудачника
  
  Уллади прислушался к пению дрина. Жесткие стебельки его - как струны, на которых играет ветер: когда устанет, звук становится ниже, гуще, спокойнее. Уллади ждал, что ветер устанет, - но дрин пел все тоньше, все веселее. Хава с беспокойством огляделся. Небо еще не тронула мутная пелена, но оно уже исподволь меняло цвет, подергивалось тонкой дымкой, предвестницей близкой беды. Внезапного шквала не будет, он подготовил бы свое явление иначе - стихли бы все слабые ветры, и дрин молчал бы, затаившись. Но тот ветер, что приближался, издалека уже грозил путнику тонким злым пением дрина, замутившими воздух песчинками, сполохами песка, вздымавшимися над песчаными холмами подобно огненным языкам.
  Уллади отлепил от комка еще пару фиников и, морщась, сунул в рот. Песок скрипел на зубах, и в воде тоже был песок, пить приходилось осторожно, медленно поднимая мех. В чашку наливать совсем не годилось: вода немедленно покроется серой пленкой пыли. В мех пыль тоже набивалась, но меньше, и видно ее не было.
  Уллади надвинул на глаза кожаную маску: узкие прорези защищали глаза от солнца, но не спасали от несущегося песка. Сложил припасы в суму, увязал ее покрепче, поднял мехари. Надо было спешить: те, кого он преследовал, были чужаками в пустыне, хоть и знали скрытые пути и тайные колодцы. Надвигающееся ненастье могло погубить их, могло засыпать колодцы, которые они знали - а других им, может статься, и не найти тогда...
  Уллади знал, что они чужаки, по крайней мере, здесь, в сердце песков. Все, кто предпочитал ровный бег коней качающейся иноходи мехари, селились ближе к окраинам пустыни. Ему не было дело до их жизней, но тот, кого они увезли, принадлежал Уллади, и Уллади твердо намерен был вернуть своё.
  
  Он возвращался к палаткам своего племени почти счастливым. Он наконец стал таким же, как все. Отец не смотрел на него, это тоже было замечательно: ни одного недовольного взгляда с той минуты, как Уллади сделал то, что должен был сделать. Отец не смотрел на него, потому что признал: Уллади больше не нуждается в присмотре, Уллади сам справляется с жизнью и обязанностями мужчины.
  Халди-Языкатый направил своего белого ближе и, сняв с плеча, перебросил на колени Уллади яркую гирлянду-сулах.
  - Я знал, что ты победишь, - смеясь сказал Халди. - Как только увидел его походку, сразу знал. Они смеялись - и не увидели. Я нарочно их насмешил. Я ставил на него. Не держи зла: я поделюсь с тобой выигрышем - так будет справедливо!
  Уллади выпустил повод, обеими руками вцепившись в тяжелый ворох кистей в серебряных переплетах.
  - Что это? - уже понимая, но не отваживаясь поверить, спросил он.
  - Твой танцор был лучшим на празднике! - расхохотался Халди. - Это - победителю. Повесишь в своем эхене.
  Уллади прижал сулах к коленям. Победитель - не он... Победителем был тот... Только сейчас Уллади сообразил, что не спросил его имени у купца, и у него самого не спросил, а теперь... А теперь... И Уллади не видел даже, как он танцевал. Потому что было так плохо... так плохо...
  Нет. Плохо - теперь.
  Уллади не должен был убивать его. Уллади спрятался за ним, за его смертью, скрыл свой позор ценой его жизни. И ценой его жизни вошел в круг воинов.
  А кто такой Уллади - рядом с тем, кто всю ночь бодрствовал возле него, пытаясь облегчить его страдания, охраняя его жизнь, кто разбудил Уллади, спасая его честь? Кто Уллади перед ребенком, не достававшим ему до плеча?
  Вот кто поступил так, как должен был, - и перед лицом смерти исполнил свой долг. А не Уллади.
  Бледное лицо танцора стояло перед его глазами, отрешенное, с зажмуренными глазами и улыбающимся ртом, лицо, исполненное отваги. Ибо преодоленный страх - и есть отвага, а Уллади...
  А Уллади оставил его, более достойного быть воином, чем сам Уллади, - без погребения. И даже теперь не решился бы сказать об этом остальным... и отцу. Только сам себе сказал, и в этом не было достаточной справедливости.
  И Уллади решил, что должен сделать то, что должен, хотя бы теперь. Ничего из того, что он должен был сделать прежде, он не мог уже совершить. Но остался долг погребения. И если Уллади не исполнит хотя бы его, то никогда ему уже не уважать себя и никогда он не сможет так улыбнуться в лицо смерти, как улыбался маленький танцор.
  
  Поэтому ночью Уллади оседлал самого быстрого из отцовских мехари, желтого Урсалана, кинул поперек седла узорную кожаную суму с запасом фиников и сушеных грибов-терфас и прочим разным, необходимым в дороге, закрепил у луки мех с водой и повесил поверх него гирлянду из разноцветных кистей в серебряных переплетах.
  Маленький эхен, в котором коротали ночь перед праздником танцоры - его и отцовский - уже убрали, и след от него занесло песком. Но Уллади нашел место точно и постоял над ним, слушая внутри себя отзвуки торопливого шепота и горестных вздохов. Он знал теперь так, как будто видел своими глазами, кто был утешителем в ту ночь, чей голос звучал так уверенно и нежно.
  Я в долгу перед ним, сказал себе Уллади. Мне не возместить этого. Но я сделаю всё, что остается.
  Тихий шорох мозолистых подошв мехари не нарушил тишины, никто не видел, как Уллади покинул селение и направился к запретному до будущего года гельту Дари.
  
  Всю ночь и половину следующего дня мехари бежал, мерно раскачиваясь, между серебристыми от лунного света, сверкающими под солнцем холмами, по каменистым равнинам, по плотным глинам солончаков, туда, где из песков выступали обглоданные ветром каменные стены гельта. И, едва миновав их, Уллади остановил бегуна, пораженный. На месте площадки состязаний был теперь невысокий холм. Тут и там из-под песчаного покрова виднелись пряди волос, перевитых яркими шнурами, блестела золотая вышивка, трепетали на ветру края тонких покрывал...
  Уллади не сразу решился пошевелить занемевшими пальцами повод и направить мехари в обход холма. Никто не должен был нарушать священное одиночество гельта между праздниками. Чьих же рук это дело? Из соплеменников ни один не удостоил бы погребения - танцоров. Кто еще мог оказаться в тайном месте? Отгоняя пугающие мысли, Уллади обшаривал внимательным взглядом песок и скалы, траву и зеленоватую воду озера. Страх отпускал его по мере того, как глаза замечали признаки присутствия чужаков: серый пепел кострища, брошенную у берега намокшую тряпку, кучки конских яблок, окруженные усердно работающими скарабеями.
  Духи пустыни ни при чем. Здесь побывали люди.
  Чужаки пришли, не иначе, со стороны караванного пути из Аузана Хрустального в Авассу, пролегающего недалеко от Дари, и ушли обратно, отдохнув в оазисе. Еще подумав, Уллади понял, что они шли из Авассы в Аузан: в это время года все караваны шли из Авассы, ибо после праздника обоих богов страна надолго становилась негостеприимной. А люди, знающие о заповедном гельте, не могли не знать и обычаев Авассы.
  
  Уллади неловко откинулся назад, когда мехари резко подогнул передние ноги, опускаясь на песок. Хава чувствовал себя разбитым, отрава той ночи еще бродила в крови, делая мышцы непослушными, суставы - болезненно тугими. Но его дело нужно было делать сразу, и он придавил повод тяжелым обломком, обмотал платком лицо и пошел к холму. Его танцор не мог лежать в одной могиле с теми, остальными. Его танцор был достоин погребения, а они - нет.
  Он трудился почти до заката, разгребая ладонями песок, оттаскивая в сторону тела. Он ни о чем не думал, ничего не чувствовал - просто повторял раз за разом одни и те же движения, как странный замедленный танец, полный смысла, забытого танцующим.
  Уллади остановился, когда обнаружил, что середина площадки пуста. Все танцоры лежали по краям ее, ближе к камням - прикрытые нарядными покрывалами мертвые дети. Мертвые, потому что так надо. Низкое солнце окрасило пески красным, на красном лежали мертвые дети.
  Но среди них не было его танцора.
  Стемнело.
  Уллади, шатаясь, дошел до берега и, ступив в воду, опустился на колени. Он погрузил руки в спокойствие воды и замер, обретя наконец и телом ту неподвижность, которая царила в его душе. Умывшись, он взял переметную суму и устроился на берегу, чтобы поесть. И тут его взгляд, равнодушно скользивший по темной глади озера, по тонким черным пикам прибрежной травы, зацепился за брошенную чужаками тряпку. Несколько мгновений Уллади отрешенно созерцал ее - и вскочил, выпустив из рук просяную лепешку, кинулся, схватил тряпку, а развернув, уронил ее, подобрал и снова развернул. Это была рубашка его танцора, в расплывшихся, размытых водой пятнах крови, та самая - с тонким шнурочком по вороту, без вышивок и пронизок, простая рубашка, которую ему дал купец.
  Задыхаясь от волнения, Уллади побежал к верблюду, остановился, заметался... и упал на песок, рыдая от облегчения и ужаса одновременно, потому что дело, казавшееся таким важным и трудным, оказалось простым... а вот то, что предстояло ему теперь - да, было и трудным, и важным на самом деле, и Уллади не знал еще, как ему удастся исполнить свой новый долг.
  Вся боль, которую он хранил в себе, которая росла, питаясь сама собой, боль от ножей посвящения, боль от гноящихся шрамов, боль от отцовского презрения, боль от безысходности неудач - вся, сколько ее было, вышла со слезами.
  Когда Уллади встал, его лицо было спокойно и походка - тверда. Кинув рубашку на плечо, он вернулся к озеру, собрал припасы, заново наполнил мех водой из источника, закрепил поклажу на седле, поднял мехари и направился в сторону Аузана Сверкающего. Мокрую рубашку он повесил на высокую крестовидную луку и поклялся, что не вернется домой, пока не заберет своего танцора у чужаков.
  
  - Я хочу видеть эту историю до самого конца!
  Воин обнял его за плечи.
  - Конец не так далеко, как ты думаешь: он отстанет во время песчаной бури, но потом доберется до Аузана - и там потеряет след окончательно. Это в пустыне он и ящерицу на камнях выследит... Он знает, что жителям городов нельзя доверять, но он не умеет не верить словам. Знаешь, его убьют в Аузане - ради его прекрасного мехари, оружия и украшений. Вон, смотри...
  Но жрец отвернулся.
  - Нет. Не вижу этого. И ты не говори мне.
  Воин вздохнул и сильнее сжал его плечи.
  - И ты называл царевича Кунрайо своевольным упрямцем? И про Эртхиа говорил, что на него нет ни управы, ни довода? По сравнению с тобой...
  - Вот поэтому здесь я, а не царевич Кунрайо! У Эртхиа же - своё дело. Как раз по его упрямству: кто еще не согласился бы с тем, что видит своими глазами?
  Воин, смеясь, откинулся на снег.
  - Одного такого я вижу перед собой! Хорошо, рассказывай, как ты хочешь, чтобы это было.
  - Я хочу, чтобы всё было хорошо.
  - Ну... Этот невезучий мальчишка просто создан для того, чтобы его убили в Аузане... или еще где-нибудь.
  - Значит, к нему надо приставить телохранителей! - воскликнул жрец. - Что может быть проще? Где там твои потомки, которые отправились из Хайра в Ы?
  Воин вздернул брови:
  - Ты хочешь?.. Ашананшеди - в телохранители этому...
  Жрец капризно передернул плечами:
  - Хочу!. Разве они - не лучшие? Где они?
  - Это же прошлая весна или даже раньше... Они не успеют в Аузан - слишком далеко ушли...
  Жрец всплеснул руками:
  - И всего-то! Это же только время. Это легко поправить, не впервой. Зато посмотри, как это может быть красиво!
  - По крайней мере начало будет веселым, - согласился воин, и в глазах его заиграли насмешливые огоньки.
  - Что еще ты затеял? Не можешь без шуток... - будто с упреком сказал другой.
  - Как будто ты сам их не любишь!
  И они стали спорить, кто пойдет наводить красоту, которую так просто устроить, но о которой люди постоянно забывают.
  - Они мои! - говорил один. - Ты в прошлый раз всё сам сделал.
  - Мои, - настаивал другой. - Я хочу!
  - Посмотри на себя, они мои, потому что я...
  - Ты уверен? - возражал другой, принимая его обличье.
  - Подумаешь! - смеялся тот.
  - Кто из нас жрец Судьбы? - сердился первый.
  - И правда, кто?
  И они смеялись и бросали друг в друга пригоршни сухого искрящегося снега, а потом гонялись друг за другом, смеясь и дразня глупыми прозвищами, перепрыгивая с вершины на вершину, прячась в ущельях, алмазной пылью разметывая вековые сугробы. Наконец упали на снег, часто дыша и улыбаясь.
  - Это ты?
  - Это я.
  - А я тогда - кто же?
  - Кто ты?
  - Ты.
  
  
  О том, как у странников появился новый собеседник
  
  - Вот и всё!
  Сю-юн отложил гребень и выпустил последнюю не заплетенную прядь. Дари, сияя торжеством, проворно расплетал двухцветные косички.
  - Соберем их в одну, да?
  Сю-юн согласился и принялся помогать ему, и вскоре распущенные волосы плащом легли на спину безумного незнакомца. Дари взял в руки гребень и с удовольствием провел им по гладким, блестящим от травяных отваров и медовых настоев волосам.
  - Какие красивые, - обрадовался Дари. - Никто и не скажет, что они не всегда были такими!
  - Хоть мы и повыдернули едва ли не половину...
  - А то и больше... Но что было делать? Обрезать он не дал.
  Сю-юн разделил волосы на пять частей и начал ловко перекидывать их одну через другую, а Дари, наклонив голову, следил за его руками, запоминая плетение. Но бродяга встрепенулся и повел головой, вызволяя волосы из рук Сю-юна.
  - Оставьте как есть... прошу вас.
  Дари охнул и выронил гребень, Сю-юн замер с поднятыми руками.
  - Так ты умеешь говорить? - спросил он растерянно.
  Незнакомец кивнул.
  Тогда Сю-юн повторил свой вопрос на дэйси, и незнакомец ответил ему на том же языке:
  - Теперь - да. Ваши руки исцелили мне душу и разум. Но вы чаще говорили на другом языке - и мне проще говорить на нем.
  И он перешел на хайри, жестом попросив своих спасителей сесть напротив и слушать. И рассказал им, кто он и откуда, и как постигло его несчастье - ничего от них не утаил.
  - Вот и всё, что я помню, - сказал он потом. - Дальше - пустота без тепла и смысла. И потом - ваши голоса надо мной и ваши руки, прядь за прядью распутавшие сеть, пленившую мой разум. И больше мне нечего сказать о себе. Но кто вы, спасшие меня, и как я могу благодарить вас?
  Сю-юн бросил быстрый взгляд на Дари и сказал:
  - Будет лучше, если мы позовем нашего старшего брата и он сам ответит тебе.
  Дари вскочил и побежал за Акамие.
  
  Акамие не было в их с Дэнешем келье, и Дэнеша там не было тоже, и Дари обежал чуть не весь хан, не нашел никого из своих, и, только заглянув в конюшню и увидев пустые стойла, вспомнил, что Дэнеш собирался и сегодня увести ашананшеди поупражняться в их искусствах в ближнюю рощу, чтобы не смущать остальных постояльцев, а У Тхэ, конечно, отправился с ними. Дари побежал тогда к воротам хана - и там нашел Акамие, смотревшего вслед удаляющемуся отряду.
  Дари нашел достаточно терпения, чтобы дождаться, пока Акамие обернется к нему сам, и тогда выпалил:
  - Он заговорил!
  Акамие долго смотрел на него, как бы не понимая. Тогда Дари набрал в грудь побольше воздуха и медленно объяснил:
  - Тот немой и безумный бродяга, которого мы подобрали две недели назад. Он говорит на дэйси и на хайри, и разум вернулся к нему, кажется. Он спросил, кто мы.
  Акамие бросил еще один торопливый, жадный взгляд вслед удалявшимся всадникам, потом схватил Дари за руку и они побежали вместе.
  Бывший безумец и Акамие долго смотрели друг на друга молча, разговаривая одними глазами. И так внятны были одному речи другого, что с легким вздохом, как бы скучая, Акамие назвал словами необходимое.
  - Я был царским наложником, был царем, а теперь путешествую с моими друзьями, и некоторые из них мне как братья, имя же моё - Акамие. Вот это Сиуджин, или Сю-юн, если тебе не труден его родной язык. А это Дари, который был нем, но заговорил, когда ты плясал на дороге и земля содрогалась в такт твоим шагам. Расскажешь ли ты, откуда ты сам и откуда у тебя это умение? Назовешь ли нам свое имя?
  - Я рассказал об этом твоим братьям, - сказал бывший безумец. - Я вижу, что ты и младший из твоих братьев - из Хайра, и вы очень красивы, а значит, стоили дорого - и были хорошо обучены. Хайрские же рабы, из дорогих, славятся умением рассказывать истории так, что они как бы оживают. Но твой брат так долго молчал, что почти утратил это искусство. Не думаешь ли ты, что было бы полезно ему пересказать то, что он услышал от меня? Если ты согласишься, я ни слова больше не добавлю о себе, чтобы не портить ему рассказ. Пусть сложит то, что знает, так, как ему кажется красиво и правильно.
  Акамие вскинул брови. В словах бывшего безумца был смысл, но пристало ли ему распоряжаться здесь? Акамие еще раз окинул его взглядом. Нет, распоряжаться ему не пристало, но он и не распоряжался. Он просто давал совет и предлагал помощь, привычный к тому, что его советы дороги и помощь бесценна. А еще он привык, что всем вокруг известны мера его власти и положение; и то, что он разговаривает с ними на равных, - знак благодарности и уважения.
  - Хорошо, - сказал Акамие, уже проникаясь любопытством и нетерпением, - пусть Дари расскажет твою историю, но пусть он сделает это позже, перед ночью, когда вернутся остальные наши друзья. Тогда ни тебе, ни ему не придется повторять ее дважды - и никому уже не придется утруждать себя пересказом. И у Дари будет время вспомнить всё, чему его учили, и приготовиться. И если мы поступим так, то поступим наилучшим образом.
  На том они и согласились.
  
  О тихом вечере
  
  Когда солнце уже опустилось почти к самому краю неба, заросшему рыжеватой травой, по двору хана распространились ароматы щедро сдобренной приправами мясной похлебки, которую здесь всегда подавали по вечерам с тонкими хрустящими лепешечками. Акамие выглянул из своей кельи во двор. На пороге соседней кельи Дари слушал неторопливую речь бывшего безумца, как зачарованный, следя за мягкими движениями его рук, за дыханием и плавным покачиванием головы. Иногда рассказчик будто не находил нужного слова и взглядывал вопросительно на Дари, и Дари тогда подсказывал, и если звучание слова не нравилось рассказчику, он качал головой и делал быстрые нетерпеливые движения руками, как бы показывая нужное ему - и они с Дари перебирали слова, пока не находилось подходящее.
  Акамие заметил себе, что чужак щедр не только на непрошенные советы, но и на помощь, и, довольный, пошел проведать Сю-юна. Тот танцевал сам себе в тесной келье, скользя и замирая, взмахивая веером и широкими рукавами. Им всем не раз пришлось сменить изношенную одежду на ту, какую можно было купить на местных базарах. Но в поклаже каждый хранил излюбленный наряд, для особых случаев - а для Сю-юна невозможно было танцевать, иначе как облачившись в длинный халат с рукавами-крыльями, обвязанный широким поясом и цветным шнурком поверх того. Словно диковинная птица парила в тесноте келейки и огонек светильника вздрагивал от движений ее крыльев, и на стенах колыхались тени. Акамие любовался, не мешая. Наконец Сю-юн согнулся в медленном поклоне, слитном с последним тягучим движением веера, продолжавшимся, пока последняя из складок его одеяния не замерла в неподвижности, и замер сам.
  Акамие выдохнул и, подойдя к нему, обнял.
  - Никогда мне так не суметь.
  Сю-юн на миг прижал лоб к его плечу.
  - Ты сам другой - и танцы у тебя другие, я их не могу. Движения простые, но я не понимаю их смысла.
  - Да, как мы говорили, помнишь, каждое слово понятно, но все вместе - не складываются. Давно ты тут танцуешь?
  - Довольно уже. Сразу, как они ушли говорить, начал. Мы так долго занимались волосами этого жреца...
  - Ты тоже помнишь? - усмехнулся Акамие. - Дэнеш говорил.
  - Он и сам говорил сегодня, когда рассказывал нам о себе.
  - Хорошо. Дождемся, когда все вернутся...
  - Уже скоро, - Сю-юн улыбнулся вслед Акамие: все привыкли, что в это время он спешил к воротам, дожидаться возвращения Дэнеша. Сю-юн и сам пошел бы к воротам, но у ворот дожидаются только дешевые певички, так ответил ему однажды господин У Тхэ. У хайардов свои обычаи - у нас свои, так сказал господин У Тхэ. Сю-юн вздохнул, вспомнил, что говорит Акамие про нежные пальцы. Поднял руку перед лицом, пустил волной от кончиков пальцев до локтя, до плеча, изогнулся, выставил вперед ногу, посмотрел, как волна катится по шелку халата, повел носком... Тихо засмеялся. Что, если танцевать для господина У Тхэ ночные танцы хайардов? И снова вздохнул. Чтобы разогнуть такой кулак, очень, очень нежные пальцы нужны. Нежнее, чем шелк. Нежнее, чем воздух. Такие, чтобы и не чувствовал их прикосновения.
  
  Со стороны заката приближались уже всадники, в клубах белесой, подсвеченной заходящим солнцем пыли. Акамие вышел на дорогу и пошел им навстречу.
  Дэнеш, подъехав, наклонился с седла.
  - Скучал? - спросил негромко.
  - Скучал, - так же тихо ответил Акамие, касаясь протянутой руки.
  Дэнеш скользнул с седла, бросил повод. Они медленно пошли к хану, держась за руки и, для того чтобы исправить нарушенное их разлукой устройство мира, рассказывая друг другу всё, что случилось, пока они были врозь.
  
  О первой из историй, рассказанных Дари
  
  Дари расправил складки и сложил руки на коленях. Тень от ресниц дрожала на его щеке, и видно было, что он дышит медленно, чтобы не выдать волнения. И он начал говорить тихим голосом, неторопливо, давая себе время собрать разрозненные слова и расставить их в нужном порядке, одно за одним, подбирая их, как подбирают нити в ковре, чтобы один цвет оттенял другой и оба становились чище и ярче от соседства. Он начал так:
  - Каждый год, когда сойдутся все одиннадцать неизменных примет и семь необходимых предзнаменований, в Шаддаме справляли праздник Обоих богов, и те из жрецов, кто находился в других краях, спешили к этому сроку вернуться в Храм...
  Горло перехватило, и недостало дыхания, и голос иссяк. Сквозь сжатые зубы Дари втянул пыльный, неживой воздух. И понял, что не быть ему рассказчиком никогда, не сумеет совладать с бедой. И Две Печеные Редьки ему не помощники в этом деле... Но голос рядом зазвучал, легкий, свежий, как глотнуть прохладной воды с мятой было - услышать его.
  - А разве жрецы не жили при Храме неотлучно? - спросил Акамие, поддерживая ритм рассказа, и Дари услышал ободрение и подсказку в звучании его голоса, и успокоился, поправился, потянул осторожно воздух ноздрями. Продолжать - иначе просто невозможно было. История уже началась, и первые слова упали в ладони вечности, и начатое необходимо продолжить и довести до конца.
  - Жили неотлучно, - согласился Дари, - если кто-нибудь не выкупал год или два их служения для себя одного. Это стоило дорого и не могло быть дешевле, потому что Храм отпускал только старших братьев, владеющих всеми предписанными искусствами. И тот жрец, о котором я говорю, был из таких. Он, как и все братья, оставил свое имя вместе с прежней жизнью и не носил вовсе никакого, только принимая на время имена, которые ему давали гости и те, к кому он приходил через врата. Князь из рода Йарриен заплатил назначенную цену и увез безымянного в свой дом, и каждый год отправлял караван из двенадцати верблюдов с большой поклажей, чтобы продлить пребывание безымянного в своем доме, и так прошло пять лет. Но однажды безымянный сказал, что должен вернуться непременно в этом году, и князь согласился и отпустил его.
  Дыхание стало ровным, и ровно ложились слова в узор, и голос ожил, сильный, гибкий голос Дари, как в танце, кружил и замирал, шествовал торжественно и стремительно пробегал мелкими легкими шажками. И сам рассказчик, и те, кто слушал его, покорные голосу, перенеслись в давнюю ночь, под густо увешанное звездами огромное небо пустыни, к маленькой палатке на склоне песчаного холма...
  
  Безымянный спешил.
  Он видел, что не успеет до темноты - город едва показался на горизонте, а солнце, разбухшее, тяжкое закатное солнце уже валилось за край земли.
  - Здесь станем на ночь, - крикнул безымянный проводнику. Тот немедленно дал знак останавливаться и разбивать лагерь.
  Безымянный спешился и отошел в сторону, отчужденно наблюдая, как в стремительно густеющих сумерках суетятся спутники, сооружая для него палатку. Не его это было дело - заботиться, присматривать и отдавать распоряжения. Опытные караванные люди и сами знали, как лучше устроить ночлег в пути, и только наилучшим образом могли они устраивать ночлег для жреца богов-близнецов. И даже, зная, что для него эта ночь - Ночь сосредоточения, поставили ему палатку в стороне от лагеря. И, несомненно, разговор у костра будет вестись вполголоса, а увлекшихся и возвысивших голос остановят шипением и торопливыми жестами. И несомненно - никто из них не уснет этой ночью. Перескажут, и не по одному разу, все, что слышали когда-либо о безымянных, и проводник, единственный среди них уроженец Авассы, конечно, объяснит им, что необязательно уже утром спешить в город, если жрец Обоих с ними здесь.
  Он не успел домой в положенный срок. Что ж. Эту ночь он проведет не с братьями. Но в остальном - как должно. Ночь сосредоточения, ночь перед великим праздником, и сейчас его безымянные братья собираются в святилище, чтобы вновь принять мощь и нежность обоих богов, и он, как братья, проведет эту ночь без сна, в молчании. И если его смирение будет безупречным, завтра он не будет один, не будет сам.
  Безымянный окинул взглядом маленький лагерь. Всего дюжина спутников. Не для охраны: кто в Авассе и ближних землях посмел бы покуситься на имущество и жизнь безымянного? Не для услуг: малым довольствуются жрецы обоих богов, хватило бы проводника и еще двоих: не самому же безымянному вести переговоры с хозяевами ханов и колодцев? Ради почета нельзя было отправить с ним менее чем дюжину сопровождающих.
  До этого вечера, пока не убедился, что домой ко времени не успеет, безымянный не беспокоился о количестве спутников. Да и теперь не беспокоился. Праздник наступит с рассветом, и никто из его сопровождающих не подумает уже о том, чтобы спешить в город. Праздник начнется, едва из города донесется тягучая, отнимающая разум музыка. И тогда они увидят, что безымянный здесь, с ними и танцует для них. И он станет для них праздником, для всех, для каждого из дюжины. Но завтра на рассвете, когда из города донесется тягучая музыка праздника, он будет не один.
  В палатку уже внесли его кладь, и безымянный, войдя, достал и расправил праздничное одеяние, от яростной, непреклонной своей белизны светившееся в темноте, еще белее, чем то, что сейчас было на нем. Тщательно сложенное, оно улежалось в дороге и теперь топорщилось ровными складками, но главное - оно было безупречно чистым. И волосы он заново выкрасил перед отъездом. По многу лет не смывается и не выцветает алая храмовая краска, но после долгого отсутствия, явившись к великому празднику, безымянный хотел выглядеть безупречно.
  Безымянный сбросил пропылившуюся дорожную рубаху. Там, дома, братья сейчас снимают с себя одежду и садятся перед расстеленными одеяниями, светящимися в глубокой тьме святилища. Так нагие просидят они всю ночь, пока один за другим, ощутив присутствие Обоих, не начнут облачаться для наступившего праздника. И безымянный, расправив и разгладив ладонями складки, сел на застеленный для него плащами песок.
  Он не беспокоился из-за количества спутников, он не...
  О, только не оставьте меня, будьте со мной, я слаб, я так долго, всего пять лет, я так давно жил вдали от храма, я был окружен почетом и любовью в доме исминского купца, и в Ночь сосредоточения я, как должно, готовил свой дух к великому празднику, но я знал, что на рассвете один лишь Йарра встретит меня в саду своего дома, и дальше сада не пустит, и на то было его право... Но я... Раньше, давно, пять лет назад, так же глубока была тьма и тишина этой ночи, но братья мои, возлюбленные мои братья, безымянные, как я, когда-то - обездоленные и презираемые, как я, ныне - величественные и гордые, как я, братья мои были рядом, и вместе выходили мы на улицы города, и вместе танцевали, и во всем, что следовало за этим, мы были вместе, и не только в присутствии Обоих была причина, но и в том, что мы были вместе, вот поэтому никто не знал страха и ни с кем не случилось никогда беды. А ведь - что эта жалкая дюжина распаляющих себя небылицами, оголодавших в долгом пути мужчин - перед тьмами и тьмами, собравшимися к празднику в городе? О, если бы я успел, я был бы сейчас вместе с братьями, я не боялся бы. Так не оставьте меня, не пощады прошу - лишь милости и помощи вашей, и я не стану щадить себя, и я стану танцевать перед ними так же, как танцевал бы перед храмом, и самые тайные, самые дикие звери выйдут наружу из неглубоких, из бездонных колодцев их душ, и я встречу их... я буду праздником... но не оставьте!
  И рука, и вторая легли ему на оба плеча, и тепло с двух сторон обняло его, возвещая, что близнецы уже здесь, и утешают, и укрепляют его дух. И страх, рвавший его, отступал, удалялся, исчез наконец. И осталось тепло, источаемое телами близнецов, как будто он сидел между братьями в святилище, и они были вместе, и их боги были с ними.
  Праздник не настал.
  В середине ночи безымянный был вырван из благоговейной отрешенности. Гул налетел, земля содрогнулась, сам воздух сорвался с места и устремился прочь, сбив наземь безымянного, поволок его, спеленатого крыльями палатки. Едва придя в себя, безымянный попытался выпутаться из тонкой шерстяной ткани и оглядеться. Тьме нанесли жестокую рану. Тьма отступала, открывая взору стремительно разбегающихся вьючных животных и тут и там медленно поднимающихся с песка спутников. Все они смотрели в одну сторону, в сторону города, в сторону храма. И безымянный, все еще спутанный палаткой, приподнявшись на руке и вывернув шею, посмотрел туда же.
  Там, в той стороне, на месте города - там стоял текучий, ревущий столб огня от земли до неба, от неба до земли. Сюда долетел его жар и коснулся лица безымянного.
  Тогда волосы его под несмываемой алой храмовой краской лишились цвета, а взгляд - смысла и выражения.
  Вину за гибель города он приписал себе, своей слабости и страху, и этого вынести не смог.
  
  Несколько мгновений молчание оставалось между ними, строгое и властное, необходимое, чтобы душа впитала услышанное, не упустила ни малой толики.
  Потом Безымянный поднял руку и коснулся своих волос выше плеч.
  - Я снова был там, но смог оттуда вернуться, потому что твой голос - как рука брата, который пойдет с тобой и не оставит в опасности одного.
  Дари взглянул на него растерянно: голова слегка кружилась, и казалось, будто он сам только что видел гибель города и храма и вот - в мгновение ока перенесся сюда, и в ушах еще словно выл дикий ветер, и дышать было трудно, и мысли еще блуждали где-то в окрестностях никогда прежде не виденной им Авассы... никогда прежде? Но ведь и теперь он не видел ее, только рассказывал о ней. Но горло горело, словно иссушенное ветром пустыни. С трудом опомнившись, Дари тихо промолвил:
  - Ты сам и вернул мне голос, ведь я заговорил оттого, что испугался.
  Безымянный покачал головой:
  - Едва ли от испуга речь вернулась к тебе. Я ведь был безумен и перебирал наши танцы без смысла, без памяти. А их много, и они годны для разного. Мог ведь вспомнить и такой, что исцелил твой недуг.
  - Вы лечили танцами? - Акамие потянулся к нему всем телом, приподняв брови. - Вы танцевали для исцеления? Я читал о таком, но не видел никогда и не знал, верить ли. А меня ты можешь научить?
  Дэнеш опустил глаза, пряча улыбку. Безымянный разглядывал Акамие несколько долгих мгновений, потом медленно заговорил:
  - Это было тайным искусством. За пределы Храма мы его не выносили. Но теперь из всего Храма остался только я... и мне неведомы все таинства. Я должен сам решить, оставить ли мою науку для одного себя - или я могу дать ей распространиться в мире...
  - Я прошу только для себя! - возразил Акамие. Потом опустил голову и добавил: - А еще для Дари и Сю-юна. Они хорошие танцовщики, приучены к послушанию и учатся всему очень быстро. А способов исцеления еще ни один человек не знал слишком много. И мы в пути, и дороги наши часто проходят через местности пустынные, где не от кого ждать помощи.
  - Не продолжай, - вскинул ладонь Безымянный. - Дальше ты вспомнишь, сколько раз вам самим приходилось оказывать помощь встречным, делиться водой или исцелять раны. Так и выходит знание из-под надзора, а оно было тайным, помни об этом. Ты видел ведь сам, что может натворить владеющий им, если лишен разума. А сколько людей вполне безумных выглядят, как будто разумом обладают? И сколько людей, безумных явно, обладают силой и властью достаточной, чтобы заставить владеющего тайным искусством выполнять их повеления? Когда мы были под защитой Храма - и мы сами, и наши знания были в безопасности...
  Тут Безымянный прикусил губу и нахмурился.
  - От людей вам опасности не было, это правда, - уточнил Акамие и задумался тоже.
  Спустя небольшое время Безымянный сказал ему:
  - Ты сам видишь, что нет возможности сохранять это искусство в тайне, если я разделю его с вами.
  - Сегодня такой возможности нет. И завтра она едва ли появится. Но если это не последние дни нашей жизни - мы не можем судить окончательно. Ведь обстоятельства зависят от Судьбы, а не наоборот, и для нее нет препятствий.
  - Кроме тех... - подхватил Безымянный, остро глянув на собеседника.
  - Кроме тех, - прищурился Акамие, - которые человек ставит ей в своей душе. Да и они...
  - ...Рассыпаются в прах перед ее волей, - весело продолжил Безымянный, - если...
  Акамие протянул раскрытую ладонь к Дари. Тот залился краской и почти зажмурился, но быстро ответил на вызов:
  - Если от судьбы одного зависят судьбы многих.
  - А еще? - теперь Безымянный смотрел на него с пристальным вниманием.
  - Еще... если этот один таков, что стоит многих.
  - Еще!
  - Еще... - Дари потерянно вскинул взгляд, как будто подсказка могла быть записана на чахлой листве или на облаках, и Акамие стиснул губы, чтобы не дать слову сорваться с них, и Безымянный протянул к Дари руки.
  - Еще... - повторил Дари, как будто ища подсказки в звуке собственного голоса...
  Сю-юн развернул веер и прикрыл им лицо, У Тхэ затаил дыхание, Дэнеш чуть дрогнул бровями..
  - Еще, - воскликнул Дари в отчаянии, - еще если это угодно Судьбе!
  И Дэнеш с Акамие переглянулись, довольные, а Сю-юн отвел в сторону веер и улыбнулся.
  - Как это просто... - вздохнул Дари. - Я искал сложного ответа.
  - Не ищи ответов, которых ты не знаешь. Не ищи знаний, которых нет в твоей душе. Они годятся только для простых дел: как рассчитать цену на товар в третьем по счету торговом городе или путь звезды по небу. Источник истины открыт для души, как материнская грудь для младенца. Люди же ищут затейливых яств.
  - Почему? - спросил Дари.
  - Потому что люди таковы - и сегодня тебе хватит этого ответа, чтобы правильно понимать мир и людей, и Судьбу тоже, - быстро улыбнулся Безымянный. - Потому что и про нее можно сказать: она такова, какова есть - и невозможно к этому прибавить. Если же идти дальше и смотреть пристальнее, ночь кончится, прежде чем мы перечислим вопросы, на которые хотим получить ответы. Но нет пользы в том, чтобы идти впереди своей души. Скажи, тебе нравится такой ответ - "люди таковы они есть, а Судьба такова, какова - она"?
  Дари пожал плечами:
  - Такой ответ ничего не объясняет.
  - Значит, мы подождем, пока он будет казаться тебе вполне удовлетворительным, а потом, может быть, продолжим!
  - Продолжим что? - растерялся Дари.
  - Безымянный учит нас своим танцам, - благодарно улыбнулся Акамие. - Он решил начать обучение теперь, и если Судьбе угодно - всё будет благополучно.
  
  
  О том, как на Дари нашелся покупатель
  
  Так они разговаривали, сидя во дворе перед своими кельями, уже в темноте. Только светильники, приготовленные для такого случая, озаряли золотистым светом блестящие новой радостью глаза, тихие улыбки людей, готовых к чудесам.
  - Завтра мы можем двинуться дальше, - нарушил молчание Акамие. - Рам Белостенный, говорят, чудо из чудес и не похож ни на один из городов. Мне не терпится скорее его увидеть.
  Дэнеш резко поднял руку. Все затаили дыхание, прислушиваясь. Тени уже скользили вдоль строений хана к стене. Дэнеш остался на месте
  - Всадники, - сказал У Тхэ.
  - Около сотни. Вооруженные. И колесница, легкая...
  - Далеко?
  - Не очень. Уйти не успеем. С колесницей - не разбойники. Акамие, идите в кельи.
  - Не стоит, - возразил У Тхэ. - Первым делом всех выгонят во двор. Лучше позвать ханщика - пусть принесет еды и вина. Мы не прячемся - зачем нам прятаться?
  - Верно, - согласился Дэнеш. - Заодно и расспросить его, кто бы это мог быть.
  Но ханщик и сам уже бежал к воротам, криками поднимая задремавших слуг. Слуги забегали, кто с кувшином, мелко разбрызгивая воду по пыльному двору, кто с факелами, кто со скатертями.
  Дэнеш вскочил, схватил за плечо одного:
  - Кто?
  - Наваб! - воскликнул слуга и повторил на торговом: - Малый князь.
  - Нава-аб... - врастяжку повторил Дэнеш, отпуская слугу. - И с кем он собирается воевать?
  Вскоре во двор вкатилась колесница, запряженная четверкой гнедых. Над колесницей покачивался высокий шест, украшенный небольшим прямоугольным знаменем и пучком длинных перьев. Сам ханщик бежал рядом с колесницей, кланяясь и радушно всплескивая руками, выражая безмерную радость.
  Стоявший на колеснице был высок и грузен, и мощь была видна в движениях рук, правящих упряжкой, в том, как уверенно и свободно он стоял. Густые вьющиеся волосы собраны были в тяжелый узел на затылке ездока, красиво подстриженная борода обрамляла длинное смуглое лицо с привычной гримасой брезгливого недоумения на нем. Одежда на ездоке была такая же, какую носили почти все жители этой страны: обмотанная вокруг бедер ткань, схваченная широким узорчатый кожаным поясом, но, кроме того, на груди поверх широкого оплечья лежали многочисленные ожерелья. До локтя его руки были скрыты наручами, выше - широкими браслетами, и всё, что было на нем надето, блестело сквозь слой пыли разноцветными камнями и эмалевыми вставками.
  Всадники, следовавшие за колесницей, также были защищены наручами и оплечьями и поножи плотно обнимали их голени. Они были вооружены мечами и копьями, из-за спин выглядывали короткие круто изогнутые луки, удобные всадникам более длинных.
  Сотня обтекла хан с обеих сторон, воины спешились и принялись устраивать лагерь. В минуту вдоль стен встали коновязи, всплеснув крыльями, смирно замерли палатки.
  Наваб окинул двор хозяйским взглядом, под которым пригибались слуги и неуверенно ежились постояльцы, кланяясь и кланяясь. Взгляд задержался у порога, на котором замер испуганный Дари, взгляд цепкий, властный, оценивающий. Но Безымянный встал во весь рост и поклонился, закрыв Дари собой. Наваб скользнул по нему пренебрежительным взглядом, брезгливо поджал губы. Бывший жрец приопустил ресницы, вскинул подбородок, дрогнули ноздри...
  Дэнеш переглянулся с У Тхэ.
  - Уехать сейчас отсюда?
  - Поздно.
  Укрываясь в мечущихся по двору тенях, ашананшеди собрались поблизости, оставаясь незаметными.
  Ханщик, кланяясь провожал наваба к столу, накрытому прямо во дворе: в самой просторной келье хана не поместилось бы всё, что натащили расторопные слуги. Наваб еще раз оглянулся и что-то сказал ханщику, коротко мотнув подбородком назад.
  Ханщик, смущенный, подбежал к У Тхэ, заговорил торопливо, оглядываясь на важного гостя:
  - Наваб... он покупает у тебя самого молодого из твоих рабов, понимаешь. и велел узнать его цену.
  Дэнеш нахмурился и ответил, глядя пристально поверх склоненной головы ханщика на того, кто его послал:
  - Скажи, что это не раб. Все, кто со мной - мои спутники и друзья. Мне некого продать твоему навабу.
  - Ты не понимаешь, господин, - залепетал ханщик, еще ниже кланяясь, - навабу не отказывают. Ты здесь на его земле, понимаешь...
  - Передай: я ни за что не отказал бы навабу, если бы у меня был хоть один раб.
  - Как знаешь, господин, - вздохнул ханщик. - Отдал бы лучше за деньги, понимаешь, всё равно ведь возьмет. Царь умер - некому и пожаловаться будет, понимаешь?
  Дэнеш поднял руки к груди, там в складках одежды прятались перевязи с метательными ножами, - и в темноте невидимые ашананшеди повторили его движение.
  Акамие встал за его спиной, кончиками пальцев коснулся плеча. Сотня воинов вокруг хана...
  Безымянный обошел их, встал рядом, сказал трактирщику, медленно и веско роняя слова:
  - Передай навабу: он оказал нам честь. Передай: не нужно денег, но раб должен нарядиться и приготовиться, чтобы служить ему. А пока я буду танцевать для наваба, чтобы ожидание не показалось ему долгим. Иди, скажи ему.
  Ханщик покорно кивнул и побежал выполнять поручение.
  - Что ты задумал? - тихо спросил Дэнеш, опуская руки. - Ты думаешь, он предпочтет тебя?..
  - Много ему чести, - отрезал Безымянный, улыбаясь, но с ледяным презрением в голосе. - Я буду танцевать. Ему хватит.
  Акамие обернулся. Дари, с таким же белым, как его рубашка, лицом, стоял, прислонившись к стене. Рядом - Сю-юн, уже успевший метнуться в свою келью и выбежать обратно, прятал в широком рукаве своего самого нарядного халата длинный, чуть изогнутый нож. У Тхэ сидел, как сидел, только рука его как бы невзначай была протянута к мечу, лежащему рядом с ним. Сколько жизни им всем оставалось?
  
  Об умениях и путях
  
  Еще до того, как они отправились в путь, положили себе ежедневно упражняться в своих умениях - и каждый в своем, и, если захочется, учиться друг у друга. И упражнялись, и учились. И в один из первых же дней Акамие, смущенно краснея, сказал Дэнешу, что хотел бы попробовать... только попробовать... о, он понимает, что... но хотя бы...
  - Меч? - удивился Дэнеш.
  Они шли по узкой тропинке между сугробами, укрывшими опустевшее селение ашананшеди.
  Акамие вздохнул.
  - Я хочу быть...
  - Воином?
  Акамие опустил голову. Тогда Дэнеш взял его за руку и сказал:
  - Я всегда буду рядом с тобой. Всегда.
  В селении ашананшеди, ставшем их первым приютом, зяблые ветви абрикосовых деревьев - черной сетью на сумрачном небе, снегом покрытые кровли белы, снег исчерчен голубиными следами. С собой взяли лучших, в легких плетеных коробах унесли - отныне вечных пленников, потому что только птенцы, впервые увидевшие небо с кровли нового дома, будут верны ему. Тем, что остались, сбившимся в одну стаю, самим придется теперь добывать пропитание. Ашананшеди из Кав-Аравана кормили их, пока пережидали здесь зиму. Теперь Акамие приносил им зерно - и хлебные крошки на ладони. Немого мальчика по имени Дари приводил с собой, удивляясь своей судьбе: то и дело отдает ему в руки раненые души, как будто он врач им. Вот Айели, которого не уберег, - но лучшей участи себе и не просил бы несчастный банук. Вот Сиуджин, безмолвной тенью следующий за строгим своим господином, - и по-прежнему неподвижной прекрасной маской выглядит его лицо, но так легко теперь Акамие читает в его глазах, что он пьян от счастья.
  И вот этот, без имени, без слов - только кривой шрам поперек горла и название оазиса, которое опасливым шепотом передавали друг другу на ночной половине. А этот там был, сам, и танцевал там в ночь праздника, и упал на песок с перерезанным горлом - всё слово в слово, как говорили, только для него это было не страшной сказкой в утешение, а единственной прожитой им жизнью.
  Страшнее же всего было Акамие узнавать в нем себя - в каждом легком, гибком, ни на волосок не отклоняющемся от канона движении, в каждой совершенной по красоте и изяществу позе, даже в том, насколько точно мальчик выбирал улыбку для приветствия. А глаза были пусты. Как будто душа ушла, а тело живет само по себе, бесконечно повторяя заученное. Акамие не знал, что делать с мальчиком. Знал только, что будет защищать его так, как не мог защитить себя, а в остальном положился на время. Если тело живо, вернется и душа, и Акамие готов был встретить ее братской лаской и нежным теплом, и доказать испуганной беглянке, что здесь стоит задержаться и оглядеться, стоит остаться и жить.
  Но самому Акамие было страшно, как в совершенном по точности зеркале видеть себя в Дари: вызывающая беззащитность, всегдашняя готовность к подчинению, покорность без предела - в каждом движении, в каждом взгляде.
  Я всегда буду с тобой, сказал Дэнеш...
   - Я не хочу больше быть легкой добычей. Я не хочу больше быть беззащитным. Я...
  - Ты меня слышишь?
  Акамие молчал, сдвинув брови, закусив губу. Тогда Дэнеш сказал еще:
  - Тебе не надо убивать. Твой путь отмечен и выверен. Я не вижу, куда он ведет, и ты не видишь пока. Но ты - то, что ты есть и не должен пытаться стать чем-то другим. Я скажу тебе. Ты мог бы стать самым опасным бойцом из всех, кого я знаю, если бы взял в руки нож. Только ашананшеди могут быть лучше тебя в этом. Если ты хочешь, я научу тебя. Ты легок и скор, ты усерден и терпелив, ты научишься быстро. Но я прошу тебя: не надо.
  - Да... - нахмурился Акамие. - А вот Сю-юн...
  Дэнеш обнял его.
  Накануне У Тхэ заговорил о том, что Дэнешу не стоит подрезать волосы, раз он теперь не состоит на службе в Хайре.
  Они сидели у очага вчетвером, вели негромкий разговор.
  - Обычай страны Ы таков, - говорил У Тхэ, - что люди благородного происхождения не стригут волос, носят их длинными. Ваш род высок, в этом нет сомнения, и вам пристало дать волосам отрасти.
  Дэнеш задумчиво пошевелил угли, сложил руки на коленях.
  - Я полагаю, что волосы помешали бы мне в бою. Я не привычен.
  - Пока отрастут - успеете привыкнуть. Но это выглядело бы... намного приличнее. А еще...
  У Тхэ бросил быстрый взгляд на Сю-юна и едва заметно шевельнул бровью.
  Сю-юн, по привычке прятавший руки в рукавах, тут же высвободил их и поклонился - У Тхэ, а потом лазутчику.
  - Если господину Дэн-ши будет угодно, я, с позволения господина У Тхэ, могу показать ему, какова бывает польза от длинных густых волос, если еще они заплетены в косу...
  Дэнеш посмотрел на него. Посмотрел еще раз.
  - Как мало я успел узнать о стране Ы. Как сильны в человеке предрассудки. Я не думал, что вы можете быть бойцом и учителем бойца.
  Сю-юн качнул веером, скромно прикрыв лицо. У Тхэ улыбнулся:
  - Такова наша земля. И ваша.
  - Почему же Сю-юн никогда не обнаруживал своего искусства прежде? - тихо возмутился Акамие. - И даже когда мы бежали из Аз-Захры, он скрывал свои умения...
  - В этом не было нужды, - рассудительно заметил Сю-юн, опуская веер. - Если бы ашананшеди не смогли вас защитить, я встал бы между вами и вашей смертью. Но прежде - не было нужды.
  - Но когда мы стали упражняться в верховой езде у ан-Реддиля, ты держался в седле еще хуже, чем я!
  - Ну, как сказал бы Эртхиа, - улыбнулся теперь Дэнеш, - среди жителей Ы и Акамие прослыл бы искусным всадником!
  - Это правда, - усмехнулся У Тхэ, а Сю-юн пожал плечами:
  - Таких, как я, переносят в носилках.
  
  И вот, вспомнив вчерашний разговор, Акамие ревниво спросил:
  - А как же Сю-юн?
  Дэнеш задумался.
  - Сю-юн, он другой. Совсем. И путь ему другой. Он сын другой земли и другого неба. Он ближе к У Тхэ и ближе даже ко мне, чем к тебе. Он подчиняется правилам, которые получил извне. Ты же - сам себе закон и мера. Посмотри на свою жизнь. Пока ты сам не поднимешь руки в свою защиту - ты надежно защищен. И, думаю я, смысл в этом таков: руки твои должны быть свободны для другого.
  Акамие посмотрел на свои руки, какими они стали после долгой зимы в Кав-Араване, - и сцепил их, скрутил в комок. Дэнеш взял его руки в свои, не разжимая, просто укрыл - не от своих, от его глаз. Они сидели долго, не нарушая тишины и тепла.
  - Да, - сказал наконец Акамие. - Пока я беззащитен, я защищен. Но знание не избавляет меня от страха. Разве человек может твердо полагаться на благосклонность Судьбы?
  - Такие вопросы мне пристали, не тебе. Послушай. Вот он я - здесь. Теперь ты уже не сможешь отослать меня. Теперь нам одна дорога. В моих силах стоять между тобой и миром. И я не уйду. Но оставайся собой. Ты упрям, как никто. Ты всегда делаешь не то, чего от тебя ждут.
  - Я устал быть чужой игрушкой.
  - Ты? Когда ты ею был?
  Он покачал его ладони в своих, чувствуя, как теплеют, расправляются пальцы.
  - Ты хочешь сам защищать себя... Я обещаю, что дам тебе нож и научу... ты хочешь? Ладно. Научу, если ты назовешь мне тот случай из твоей жизни, когда ты использовал бы нож для защиты. Угроза - не в счет. Назови мне того, кого ты хотел бы убить.
  Акамие качнулся прочь от этого слова. Но Дэнеш не отпустил его рук, смотрел пристально, ждал.
  - Они все были мне родные... Их больше нет.
  - Не в этом дело, - покачал головой Дэнеш. - Просто ты никогда не боялся за себя настолько, чтобы убить. Это не робость, как ты думаешь. Это отвага. Ты готов умереть, лишь бы не утратить ни крупицы себя.
  Акамие опустил голову на их соединенные руки, прижался к ним виском.
  - Значит, ты не будешь учить меня?
  Дэнеш невесело усмехнулся.
  - Что еще я должен сказать тебе? Ты когда-нибудь слышал, чтобы я столько разговаривал?
  - Ты не хочешь огорчать меня отказом, но ни за что не согласишься. Наверное, ты прав. Но я попрошу тебя еще раз, чтобы услышать твой ответ и основания его.
  Дэнеш кивнул, настороженно глядя на обращенную к нему половину лица, прикрытую светлыми волосами.
  Акамие облизнул губы, вздохнул.
  - Может случиться так, что в защите будет нуждаться кто-то другой...
  - Дари?
  - Эртхиа назвал его братом, значит, и мне он брат, младший... И не только по слову Эртхиа, понимаешь?
  - Да, - неожиданно оживился Дэнеш. - Дари я возьмусь учить. На празднике - только лучшие из лучших. Он должен быть так же хорош, как ты. У него получится.
  Акамие резко выпрямился: испуганные глаза, губы дрожат.
  - Нет! Дари - не надо! Разве ты не видишь, какой он сейчас? В эту пустоту - и твое искусство? Кем он станет? Чем?! - и смутился своего крика, перевел в шутку: - Ты готов учить любого, лишь бы не меня...
  Дэнеш качнул головой недовольно.
  - Ты единственный, кого я учил. И Дари я учил бы ради тебя. Только.
  Акамие смирился, положил поверх его рук свои.
  - Сейчас некого учить. Его нет. Если он вернется - я сам буду просить тебя...
  
  И не успел.
  
  
  О танце Безымянного
  
  Безымянный шел, как мог бы идти по воде, вдруг поверив, что она удержит. Как будто каждый шаг - над пустотой. Как будто не уверен был, что ступня встретит опору, где должно, но делал шаг. И еще. И еще.
  Так оно и было: никто не может помнить ритмов храмового танца, из необходимости и желания возрождаются они каждый раз заново, и тот, чье сердце открыто, чей разум свободен, может выбрать любой из них и творить танец, какого жаждет его душа.
  Безымянный нащупывал свой танец босыми ступнями, плыл бесплотной тенью: рубашка едва колыхалась вокруг ровного стана, руки взмыли над головой - и плели сеть плавными движениями пальцев, раскрывшихся подобно лепесткам цветов. Да, белые небесные цветы на гибких стеблях - вот что были теперь его руки. Но это было только приманкой глазам. Безымянный такое творил руками, такой медленный, жгучий огонь зажег в черных очах, что презрение как смыло с лица наваба, жадный интерес проступил на нем, как будто гадал уже, какими еще искусствами владеет этот седой танцовщик и не стоит ли предпочесть их бесхитростной свежести молодого тела.
  Но это было так - приманить, заморочить. Безымянный зажег огонь в глазах и пустил руки плести сеть, а сам весь жил в чутких ступнях, всей страстью желая, как... как желал обьятий Йарры - так желая ритма, танца, колдовства и власти. И обрел.
  В тот миг, когда Безымянный попал в ритм, что-то едва слышно дрогнуло, мягко сдвинулось и вздохнуло всё разом - всё "вокруг", которое было вокруг него, поплыло в танце вместе с ним и подчинилось его воле.
  Вязкий, медленный звук, слышный не уху, но костям и плоти, натянулся над двором хана, и все другие звуки как бы исчезли, поглощенные им. И в самом сердце этого звука двигался Безымянный, по своему разумению скручивая его в плавные спирали, распуская волнистыми ветвями.
  Акамие, почти задремавший, ахнул: Дэнеш сильно встряхнул его.
  - Не слушай. Можешь? Смотри на меня.
  И Акамие с благодарностью отдал лазутчику свой взгляд и всю душу в нём. И оказался вне звука, вне его власти, а там, где он и Дэнеш пополам владели миром и правили им.
  - Мои справятся, ысцы тоже, - сказал Дэнеш. - Дари разбудим потом. Смотри, что делает этот жрец.
  Акамие покачал головой, не отрывая взгляда от его глаз.
  - Смотри, теперь ты ему не подвластен.
  И Акамие повернул голову.
  Наваб сидел за столом, весь подавшись вперед, но в том, как было наклонено его тело, не было воли и стремления. Казалось, от падения его удерживал только звук, натянутый Безымянным, тело как бы лежало на нем, слегка обвиснув, и покачивалось в такт колыханиям спиралей и ветвей, сплетенных жрецом в убаюкивающем течении танца.
  Слуги, недавно суетившиеся вокруг знатного гостя, дремали, сидя прямо на земле, дремал, прислонившись к столбу, хозяин, и только сотник, пришедший с докладом, стоял, набычившись, в воротах хана и упорно встряхивал головой и моргал.
  Заметив его, Безымянный пошел к нему, неуловимо изменив рисунок и ритм движений, и когда дошел - сотник уже смотрел удивленно на почти уснувшего за столом наваба, сам бодрый и уверенный в себе - ну, только что усталый, как и должно быть после целого дня пути по пыльной дороге, в постоянном ожидании внезапной встречи с неприятелем.
  Безымянный бросил на сотника лукавый, зазывный взгляд, заставив того скривиться и сплюнуть в пыль под ногами. И тогда Безымянный остановился и топнул ногой, как бы нанеся последний удар или вогнав дубовую пробку в бочонок с вином. И со странным, визгливым смехом, раскинув руки, он отпрянул от сотника, развернулся и убежал в свою келью.
  Акамие, удивленный и почти испуганный: не овладело ли вновь жрецом недавнее безумие, - кинулся за ним.
  Безымянный сидел на полу и, вывернув ногу, разглядывал ступню, покрытую густой смесью пыли и крови.
  - В этом хане отвратительные слуги. Двор не мели, наверное, с того дня, как его построили, - хрипло пожаловался он, подняв на Акамие ясные яростные глаза.
  Акамие выскочил во двор - взять один из светильников, оставшихся там. Дэнеш стоял на виду, над светильниками, как бы лениво переговариваясь с сидевшим тут же У Тхэ. Сю-юн прислонился к косяку, сидя на пороге, и озабоченно вглядывался в темноту кельи Дари.
  Наваб, поддерживаемый с одной стороны сотником, с другой - мучительно зевающим ханщиком, вяло перебирая ногами, брел через двор.
  - Воды! - бросил Акамие Сю-юну и еще раз огляделся - уже неторопливо, тем особым взглядом, которому научил его Дэнеш, и тогда увидел ашананшеди, один за другим скользивших в тени у стены вьючного двора, втягивавшихся в ворота. Успокоенный, он подхватил светильник и вернулся в келью.
  Акамие осторожно смыл кровь, выжимая воду из намоченной тряпки, и ужаснулся: ноги Безымянного были изрезаны острыми камешками и осколками ореховой скорлупы, застрявшей в ранах. Безымянный прикрыл глаза и опустился навзничь.
  - Перед праздником в Шаддаме улицы мели трижды, - проговорил он сквозь зубы. - Третий раз - шелковыми метелками. Того, кто уронил монетку и забыл подобрать - могли и убить. Тот, кто начал танец, не должен его прерывать. До самого конца.
  - А что будет, если прервет? - спросил Акамие, чтобы Безымянный мог говорить дальше, пока они с Сю-юном, извлекали торчавшие обломки, осторожно раскрывая раны, поддевали кончиком ножа те, что ушли глубоко.
  - Ничего не будет. Этого нельзя делать - и всё. Да и невозможно. Танец не отпустит. Он - твое дыхание и биение твоего сердца. Я не смог бы выйти из себя самого, так же невозможно выйти из танца. Когда я танцую, танец - это я, и я - танец. Понимаешь?
  - Так ты не чувствовал боли?
  - Чувствовал, - тихо ответил Безымянный, прикрывая лицо руками. - Так же, как чувствую теперь. Но это не имело значения. Совсем. Боль была - сама по себе, а я - танцевал. Понимаешь?
  - Понимаю, - так же тихо ответил Акамие.
  
  
  О нарушителе установлений
  
  "Когда же прервется прежняя династия, царство останется, как стадо без пастуха и как сокровищница без охраны. Тогда Сокрытые Владыки своей волей избирают одного и прославляют его, и украшают его достоинствами правителя. Они связывают с ним благо вселенной и спокойную жизнь людей. Страх и трепет распространяет он, величия и силы полон ради блага людей, чтобы жили они спокойно и в довольстве. Потому надлежит как можно скорее найти избранного Сокрытыми Владыками царя и вручить ему царские знаки.
  Тридцатью двумя счастливыми приметами, известными посвященным, отмечен избранник, но может не иметь и ни одной из них. Рожденный в пределах царства воссядет на трон, но и пришелец может быть угодным Владыкам. Волю же Владык открывает людям мудрейшая птица, наделенная даром человеческой речи.
  И, воцарившись, избранник станет благом и источником благ, и ему будет благо от царства".
  Туруи не надо было сверяться с книгой. Привычные слова успокаивали, укрепляли терпение и надежду. Скоро во дворце появится новый царь и с ним - новые инахэ. Из тех, что остались, ни одни не годился носить имя - иначе давно носил бы его и... и остался бы той ночью в святилище. Всё должно стать, как прежде. Нужно ожидать появления новых - и выбирать из них. Прежние тоже оказались негодными. Они не слышали воли Сокрытых Владык, велевшей Туруи действовать - и сами они нарушили установления, взявшись судить о его действиях и осуждать его. Теперь всё должно стать как прежде. Совершенное устройство мира и царства должно восстановиться, инахэ должны стоять возле царского трона. Туруи сам выберет двенадцать из них - тех, кто сумеет принимать совершающееся и не препятствовать исполнению воли Сокрытых Владык.
  
  
  О превратностях судьбы
  
  Рассвет застал их далеко от покинутого среди ночи хана, достаточно далеко, чтобы дать отдых коням и осмотреться. Не было смысла пускаться ночью вскачь по целине, где норы? и русла пересохших ручьев могли лишить их коней. Они так и скакали по дороге, и уже в темноте было заметно, как меняется местность вокруг: высокие деревья встречались уже не по одному, и дорога петляла, огибая их, рощи попадались всё чаще, пока не слились в невысокий, но густой лес по обеим сторонам дороги. Издалека потянуло влагой.
  Пустив коней рысью, а потом шагом, они смогли обсудить случившееся с ними в хане и подумать о том, что им следует направиться и что делать дальше.
  - Хорошо, что не свернули с дороги, да? - спросил Акамие. - Если это большая река...
  - Где дорога, там и переправа, - согласился Дэнеш и втянул воздух чуткими ноздрями. - А река, должно быть, большая. Если мост - хорошо. Если большой брод - хуже.
  - Ты хочешь разрушить мост? - спросил подъехавший к ним У Тхэ. С его спины плащом на спину коня падали красно-седые волосы: Безымянный спал, уронив голову на плечо бывшего вельможи и обхватив его руками за пояс. Он заснул сразу, как только ему закончили перевязывать ноги, и разбудить его не удалось, как и Дари. Пришлось везти их спящими. Дари, легонького, привязали к спине одного из ашананшеди, а Безымянного пришлось передавать по очереди с лошади на лошадь. Впрочем, даже во сне он крепко сцеплял руки и не ронял головы с плеча всадника. Только коса, наскоро заплетенная Акамие, растрепалась от быстрой скачки.
  - На всякий случай, - сказал Дэнеш.
  - Думаете о погоне? - спросил У Тхэ. - После того, как в лагере не осталось ни одной целой уздечки?
  - И ни одной целой подпруги, - уточнил Дэнеш.
  - Это разумно, - кивнул У Тхэ. - Но это может произвести и обратное действие...
  - Да, их желание увидеться с нами может стать непреодолимым. Поэтому я и надеюсь, что река глубока, а мост - не полностью каменный, как мосты в Шеслеме.
  - И все же стоило, может быть, тихо уехать, не причиняя им неприятностей? - проворчал У Тхэ.
  - Вы уже говорили это, - устало вздохнул Дэнеш. - Может быть, вы и правы. Если бы можно было знать точно, что, проснувшись, этот... наваб не вспомнит о том, как его обманули! Тогда уходили бы тихо. А так - кто его знает? Может быть, проснувшись, он кинулся бы в погоню и без наших шалостей.
  - Ну так давайте попробуем разбудить плясуна! - У Тхэ неласково покосился через плечо. - И спросим, как долго будет спать убаюканный им.
  Безымянный поднял голову, окинул их мутным взглядом, со стоном расцепил руки, потянулся, и снова уронил голову на плечо У Тхэ.
  - Мальчик спит? - спросил он, зевая. - Тогда должен спать и наваб.
  Он долго и мучительно зевал, потом поднял голову и посмотрел ясными глазами.
  - Если только его не разбудил умница-сотник. Мне бы пройтись пешком. Кажется, все кости перемешались в теле.
  Посмотрел на свои перевязанные ноги, вздохнул, еще раз потянулся, выгнулся, коснувшись затылком конского хвоста.
  - С сотником я ничего не мог сделать. С сотником пришлось бы начинать с самого начала, а так - я просто убедил его в том, что я дешевый плясун из тех, кто пойдет с каждым, лишь бы заплатили. Очень дешевый плясун. Но если в лагере не осталось целой веревки... - Безымянный усмехнулся и покачал головой. - Думаю, наваб уже погоняет свою упряжку.
  - Не думаю, - угрюмо возразил Дэнеш. - Где ж это видано, чтобы колесница катились без колес. Но по всему выходит, что надо поспешить к мосту и посмотреть, из чего он сделан.
  И они поспешили. Река открылась сразу за поворотом дороги, близкая, широкая и гладкая, какими бывают могучие глубокие реки, беспрепятственно несущие воды по великим равнинам. Илистые воды отливали желтым и розовым, берега густо заросли тростником, над ним мимолетно вспыхивали слюдяные блики стрекозьих крыльев. Мост принимал дорогу в надежные объятия каменных перил, но это уже не имело значения: от середины до самого берега он был запружен нарядно одетой толпой, даже издалека сверкали и переливались светом украшения на одеждах. За людьми следовали колесницы, за ними вели в поводу коней. Еще показалось, что в середине процессии движется небольшая гора с водруженной на ее вершине беседкой.
  - Что бы это значило? - привстал на стременах Акамие. - Не хоронят ли кого?
  Но уже видно было, что все колесницы пусты. Процессия выливалась с моста на дорогу, и чем более она приближалась, тем более странностей в ней обнаруживалось.
  Пешком, босые шли старцы в дорогих одеждах и воины в ослепительных доспехах, а следом слуги и рабы несли их обувь и вели запряженных в пустые колесницы коней. Впереди, поддерживаемый спутниками под руки, шел ветхий старик. Кожа его была темна и сморщена, легким серебром пушились длинные волосы и борода до колен. На серебре волос диковинным цветком сияла большая сине-зеленая птица с длинным алым хвостом и золотистым хохолком на круглой голове, с большими яркими глазами и тяжелым причудливо изогнутым клювом. Черные лапы с изрядными когтями беспокойно переступали по плечу старика, птица кланялась и хрипло орала, распахивая длинные крылья, обнажая их белоснежный испод.
  Серая гора, мерно переступая, приблизилась - одной ее хватило бы, чтобы повергнуть в изумление и трепет и большее войско, нежели то, каким располагал Дэнеш. На вершине горы покачивалась богато украшенная беседка, широкий лоб был украшен подвесками, опахалами колыхались огромные уши, длинный гибкий нос извивался подобно змее между двух загнутых кверху клыков длиной в целую руку или более, украшенных золотыми кольцами. На шее чудовища восседал маленький человечек с легким крюком в руках, и, как бы невероятно это ни казалось, по всей видимости он и был ездоком и повелителем его.
  Люди двигались в молчании, но все же их было так много, что за шелестом их шагов, за стуком колес и конских копыт, за гулом и поскрипыванием настила моста только ашананшеди расслышали звуки приближающейся погони. Дэнеш оглядывался, не зная еще, что предпочесть: кинуться вплавь через реку с неизвестным течением и нравом и неизвестно какими зверями и рыбами населенную - или попытаться укрыться в густо переплетенном прибрежном лесу, выглядевшем почти непроходимым. Людей на мосту было слишком много - не пробиться так быстро, как нужно, даже если бы воины, шедшие в толпе, не стали бы препятствовать беглецам.
  Они проехали еще немного вперед, сближаясь с процессией, и спешились, едва-едва надеясь, что, если смешаются с толпой, преследователи могут их не заметить, или заметят не сразу. Спящего Дари передали на руки Акамие, и Безымянный опирался на его плечо, осторожно ступая перевязанными ногами.
  Погоня выскочила из-за поворота - впереди наваб и сотник верхами, за ними всадники сотни, многие лошади - без седел (и тратата и всё такое).
  Акамие прижал к себе спящего мальчика и посмотрел на Дэнеша, спрашивая взглядом, помнит ли он свое обещание быть рядом всегда и никому не дать в обиду - любой ценой. Но Дэнеш смотрел на врагов.
  - Не отвлекай его, - тихо сказал Безымянный стоя за спиной, одной рукой обнимая его за плечи, а другой нежно касаясь подбородка. - С этим я справлюсь. Вот так, - и он тихонько нажал пальцами на подбородок, намечая движение, каким ломают шею.
  - И Дари, - шепнул Акамие.
  - Сначала Дари, - согласился Безымянный, и они опустились на колени, осторожно поддерживая мальчика, чтобы не разбудить.
  Тем временем происходило странное: всадники в ужасе пытались повернуть коней, и не успевали, путались, мешая друг другу, с криками выпрыгивали из седел и бежали, бросив поводья, к зарослям, ломились в них, как испуганное стадо. Наваб пытался отступать, сохраняя достоинство, но и на его лице виден был едва сдерживаемый ужас. И только сотник, вырвавшись из свалки, спешился, глубоко вдохнул, выпустил поводья из рук и медленно пошел навстречу процессии - бледный и решительный.
  Растерянные, беглецы сдвинулись теснее, не понимая, что происходит, не представляя, что делать им.
  А странная процессия уже поравнялась с ними, и серое чудовище, воздев гибкий нос, издало легкое горловое ворчание, а птица заорала громче, чем прежде, забила крыльями, так что волосы старца взлетели от поднятого ею ветра, и тяжело поднялась в воздух, веером развернув алый хвост. Сам старец и спутники его, старцы и воины, слуги и коноводы, не отрываясь, следили за ее неуклюжим полетом. Покружив над дорогой - сотник побледнел еще сильнее и замер неподвижно с расширенными, почти безумными глазами, - захлопала крыльями чаще и сильней и с шумом устремилась к беглецам. Она выбрала Дэнеша, и ее кривые когти вцепились в потертую кожу его куртки. Испустив пронзительный вопль, птица сложила крылья, перебралась на плечо и принялась там охорашиваться, перебирая своим устрашающим клювом изумрудно-зеленые перья на груди и пряди дэнешевых волос у него за ухом. При этом она умиротворенно урчала и ворковала, а Дэнеш невозмутимо наблюдал за ней, скосив глаза.
  - Если его выбрали для жертвоприношения... - еле слышно выдохнул Акамие, изрядно начитанный в обычаях различных народов и не менее того повидавший в пути.
  - Нет, - так же тихо ответил Безымянный. Улыбнулся и покачал головой. - Нет. Это птица жизни, не птица смерти.
  - Ты знаешь? Откуда?
  Но Безымянный снова покачал головой и взглядом указал на дорогу. Ветхий старец, опираясь на руки поддерживавших его старцев чуть менее ветхих, опускался на колени. И едва он закончил свой нелегкий труд, тут же и все его спутники преклонили колени в теплой дорожной пыли, старцы, и воины в блестящих доспехах, и слуги их, и коноводы.
  И опускались на землю преследователи - сотник посреди дороги, опустив залившееся краской лицо, рухнул на колени, и всадники, выбираясь из зарослей, сгибали спины, и сам наваб стоял уже на коленях, с новым ужасом глядя во все глаза на новоявленного князя.
  При всей телесной немощи предводитель процессии обладал голосом ясным и звучным. Он заговорил, протягивая руки к Дэнешу, и в голосе его звучали благодарность и торжество.
  - Он говорит, - быстро и отчетливо зашептал Безымянный, - что старейшины и военачальники земли Валардара счастливы встретить и первыми выразить почтение и покорность своему повелителю, которого, с благословения богов, им указала Судьба посредством мудрейшей птицы. Он говорит, что земля и народ Валардары рады принять своего повелителя. который принесет им счастье и процветание. А теперь они, как подданные князя, умоляют его занять свое место на... С почетом препроводить его во дворец... Дэнеш, ты поедешь верхом на этом животном?
  Дэнеш окинул взглядом живую гору. Два роста бахаресай было в чудище, не меньше. И управлял им чужак.
  - Потом когда-нибудь, - процедил Дэнеш. - В следующий раз. Не стоит нам разделяться.
  
  
  О Нишаме и Шамине
  
  А вот что случилось с Нишамом и Шамином, сыновьями Хаста, на третью ночь пути к далекой родине, лежащей за неизвестными землями и бескрайним морем.
  Никто не должен был знать, что ашананшеди уходят из Хайра. Это была последняя служба, которую исполнили они для того, кто освободил их от проклятия и снял с них долг перед царями хайардов. Сотня всего осталась при нем, но лучше, чтобы думали, будто - все. Поэтому ашананшеди уходили тайно, скрытно, не оставляя следов на месте стоянок, и осторожность, порядок и подчинение соблюдались еще строже, чем всегда, если такое возможно. Тайными дорогами шли, ночными - колеями лунного колеса, дорогами прокаженных и разбойников, дорогами опальных народов. Река призраков истекала из Хайра.
  По пустым, безлюдным землям шли и днем, останавливаясь на ночь.
  Лагерь был тих и незаметен в ночи. Переплетенные тени фисташек и пятна лунного света надежно укрывали тайную стоянку - одну из многих в долгом пути.
  
  Нишам проснулся от того, что младший чуть глубже вздохнул во сне. Нишам прислушался еще. Шамин проснулся. Слитным движением поднялись оба и сорвались места, превратившись в две стремительные тени, скользящие в темноте. Каждый старался быть быстрее и незаметнее другого, каждый старался быть лучшим из двоих.
  Чуть в стороне от лагеря, где среди зарослей фисташки громоздились скальные обломки, братья остановились. Две струи ударили в камень, разбиваясь сверкающими каплями. Шамин напрягся, стремясь перещеголять брата, Нишам хмыкнул, и его струя сверкнула чуть выше...
  Тихий свист заставил братьев мгновенно развернуться, изготовившись к бою.
  Незнакомый ашананшеди стоял перед ними на открытом месте, и не сразу Нишам понял, что с ним не так. Нельзя сказать, что всех своих братья знали наперечет. Но всех из клана Шур - знали. А у этого шнуровка была, как у них самих, но лицо и вся повадка - незнакомы, да и коса... коса! Тяжелая толстая коса лежала на плече незнакомца и выглядела, словно оружие, готовое к бою. И сам он был - как будто все ашананшеди, сколько их есть и было, лишь отражение его образа, как будто он был формой, в которой отливали их... Как будто все ашананшеди всего лишь пытались быть похожими на него, а вот теперь братья увидели - настоящего. Он смотрел на братьев требовательно, терпеливо ожидая исполнения неведомого им долга.
  - Ашанан... - первым выдохнул Нишам, едва шевельнув занемевшими губами, и братья застыли, благоговейно вытянувшись.
  Он был такой, какими они сами должны были стать, мечтали стать... а теперь точно и беспощадно оказалось, что такими, как он, им не стать никогда.
  - Ну почему же, - чуть наклонив голову, возразил предок их разочарованию. - Я для этого и пришел. Вы нужны мне, идите, соберитесь в дорогу, но никому ни слова. Скорее. Я жду вас здесь.
  Братья метнулись прочь, еще быстрее, еще тише, состязаясь уже не друг с другом, а каждый сам с собой, и оба - с теми обоими, которыми были до этой минуты. Предок... предок Ашанан. Они видели его, он говорил с ними. Он даст им поручение, выполнив которое они станут... станут такими, как он. Он обещал.
  Братья превзошли самих себя, незамеченными прокравшись в лагерь, незамеченными выбравшись из него. И новое разочарование поджидало их. Когда, гордые собой, они вернулись, придерживая заплечные мешки с припасом, предок встретил их улыбкой. Так ясно, как если бы он сказал словами, братья поняли, что предок устранил с их пути все препятствия и случайности, которые могли бы помешать успеху.
  - Зачем? - едва слышно вздохнул Шамин, и Нишам покосился на младшего, согласный с ним в душе, но недовольный тем, что брат выдал досаду.
  - Не время устраивать испытания, - качнул головой Ашанан. - Я выбрал вас - и настало время совершать необходимое. Слышали про такой город - Аузан?
  
  
  О хрустальном городе Аузан
  
  В золотистом сиянии предстает путнику город Аузан, чьи стены облицованы розово-желтым атласным камнем. До половины принимает в себя атласный камень солнечные лучи, загораясь от них и сверкая издалека подобно хрусталю.
  Уллади остановил своего мехари на высоком холме и долго смотрел на блистающий город, сложив руки на высокой луке и опустив на них подбородок. Урсалан, чуя долгую передышку, отрыгнул из нутра жевательный ком и задумчиво тер его зубами.
  Уллади смотрел на сверкающий город, вспоминая все предостережения отца: Аузан город обманщиков, хуже, чем Удж, куда хава ходили часто, где их знали хорошо и потому опасались с ними ссориться. В Удже, в знакомом хане на окраине или на верблюжьем рынке, нашлось бы к кому обратиться за помощью - Уллади, сбежавший с лучшим отцовским мехари, не стал бы, но откуда об этом знать хитроумным обитателям каменных домов?
  Но в Аузан хава ходили редко, никакого договора с аузанскими жителями никогда не заключали и грабили их караваны, ничем не стесняясь: так уж повелось, что с уджских караванов брали плату за проход, аузанские же - добыча любого из хава, кто наложит руку. Зукайи поступали наоборот, и от этого между хава и зук бывали ссоры. Но ведь ясно же, что иначе нельзя. Не могут оба племени охотиться на одни и те же караваны, если бы так - жестокая вражда была бы между ними, и погубили бы друг друга насовсем. А то - ссорились, но не враждовали.
  Так положил себе Уллади аузанским жителям не доверять, слов их не слушать, ибо лживы слова рожденных под каменной крышей, а искать кого-нибудь из зукайев, как в Удже искал бы соплеменников-хава. Отличный мехари под его седлом и сулах на луке его седла должны были указать понимающим, что Уллади достоин уважения. Хоть и не его мехари, и не его победа, но откуда знать об этом кому бы то ни было?
  Подбодрив и обнадежив себя такими мыслями, решился Уллади войти наконец в город. То есть он и раньше знал, что иного нет пути, и не то чтобы боялся - но следовало обдумать заранее все опасности, какие могут ждать, дабы ни одна не оказалась неожиданной.
  И, видя себя готовым войти в блистающий Аузан, Уллади направил к нему мехари неторопливой иноходью.
  У ворот с него потребовали плату за вход: и с него, и с Урсалана, а монет не было при нем - ни одной. Спешившись, стоял он, у ворот, раздумывая: не правильно ли будет остаться у ворот снаружи и осматривать все выходящие караваны. Но если чужаки продадут его танцора - как он докажет, что новый владелец должен вернуть танцора Уллади? Свидетельство раба ничего не стоит. Вот если бы сами чужаки подтвердили, что взяли танцора в гельте, а Уллади поклялся бы, что купил его в Удже за деньги, тогда танцора непременно должны были бы вернуть настоящему хозяину. Получалось, что любой ценой надо было проникнуть за городскую стену.
  Решив так, Уллади опустил мехари у стены возле ворот и уселся рядом. От усталости и тоски он вскоре уснул, но неглубоко, и услышал выходящий из города караван: звон бубенцов на шеях приземистых караванных верблюдов, шарканье их кожистых подошв, поскрипывание веревок и сухой шорох пальмового листа, из которого плетут корзины и делают оплетку для вьюков, отрывистую речь погонщиков, озабоченных тем, чтобы не нарушился порядок в самом начале пути. Уллади поднялся и подбежал к дороге. Но корзины, в которых возят дорогих невольников, от солнца и пыли, от чужих глаз всегда укрыты покрывалами, и не смог убедиться Уллади, что его танцор не покинул город с этим караваном.
  Однако, чтобы Уллади мог еще исправить свои ошибки, танцор должен был оставаться в городе, если же его увезли, Уллади сделать ничего не мог бы. И Уллади вернулся на свое место и терпеливо ждал, пока появится возможность в город войти.
  - Ворота закрываются!
  Обладатель веселого голоса, говоривший так, как будто его рот набит вареным просом, - а так говорят все зукайи - стоял перед Уллади, освещенный последними лучами заходящего солнца. Он был немногим старше Уллади, невысокий, сухой, жилистый, как ствол саксаула. Между полами распахнутого плаща Уллади разглядел племенные рубцы зук, наискось перечеркнутые длинным шрамом. Другой шрам лег у виска, и веко, оттянутое книзу, наполовину закрывало левый глаз незнакомца.
  - Вставай, если не собираешься ночевать под стеной - вот уж где я не советовал бы ночевать даже незаконнорожденному сыну дяди моего осла!
  - Почему? - удивился Уллади.
  - Разбойники! - наклонившись к нему, доверительно сообщил зукайя. - Ночью самое время перелезть через стену тем, кого не пускают в ворота... Даже не думай! - воскликнул он, качая головой. - Твоего мехари ты ведь через стену не потащишь, нет?
  Уллади мотнул головой.
  - А оставлять его здесь нельзя: уведут! - зукайя огладил мехари взглядом, чуть ли не жмурясь от удовольствия. Сам он был один, без мехари, может, поэтому так радовался видеть красавца Урсалана. - Пойдем в город, пока ворота не закрыли еще.
  Уллади снова помотал головой.
  - Не беда, - улыбнулся зукайя. - Будь моим гостем, меня Эркем зовут, я в городе живу пока, я тебя приглашаю - мне и платить за тебя, пойдем. Не стесняйся! Ты, наверное, продавать мехари привел? Хороший мехари, за такого полгорода купить можно, если стесняешься, что я тебя проведу - завтра после торгов отдашь, не страшно!
  - Нет, - угрюмо ответил Уллади. - Не отдам. Не продаю. Дело у меня в городе.
  - Ну так чего ждешь? Ворота уже совсем почти закрыли, пойдем, гость.
  
  Так он вошел в город, Эркем заплатил и за него самого, и за Урсалана, и не задавали им вопросов, только переглянулись между собой стражники и? зукайе удачи в его делах.
  - Не такие плохие люди в городе живут, - понизив голос, улыбаясь, сказал Эркем. - Понимать надо. Скажу тебе - вот нас, да и вас, хава, здесь тоже за разбойников принимают, а всё почему? Не понимают, вот почему! По-своему думают, своими мерами меряют. Только никакие мы не разбойники, ни мы, ни вы. А настоящие разбойники - в самом городе и живут, и промышляют. Знаешь, какие? И не подумаешь никогда! Приветливый человек, ласковый, в душу смотрит, в душу говорит - никогда не поверишь, что такой обмануть может! Ты вот представляешь, сколько способов есть при игре в кости обмануть? Сам-то играешь? И правильно, и не надо. Особенно - в городе. Здесь ни за что нельзя соглашаться. Я тебе такие чудеса расскажу. Видел хоть, как в кости играют, да? Ну вот. А как одну кость в стаканчик опустить, а вторую в пальцах задержать, да нужной стороной уронить потом - вот такие умельцы есть, прямо перед глазами у тебя проделают, и знать будешь, что обманывают - а не заметишь и не докажешь!
  Уллади внимательно слушал нового знакомца, хоть и не собирался играть в кости, но ведь вернется домой... домой, со своим танцором, вернется - побывавший в Аузане и вернувшийся благополучно... и всё племя соберется послушать рассказ о его походе, и вот - будет что рассказать!
  - А мехари твоего придется на вьючном дворе оставить - вот тут хан поблизости, нельзя мехари по городу вести, здесь такой порядок. А позволишь ли мне спросить, что привело хаву в Аузан? Вы ведь все дела свои делаете в Удже, нет? Или ты думаешь, здесь за твоего мехари больше цену дадут?
  Уллади еще раз мотнул головой:
  - Не продаю.
  С опаской он оставил Урсалана на вьючном дворе, но порядок есть порядок. Мехари кричал ему вслед, оставшись один в незнакомом месте, это в Удже вьючный двор он знал и привык к нему, а здесь - затосковал.
  И они направились в дом зукайи, ныряя из одной калитки в другую. Теперь уж Уллади точно понял, как устроена душа здешних жителей: ни прямоты, ни простора не могло родиться здесь. Миновав множество узких улочек, перегороженных калитками, хава почувствовал, что задыхается от каменных стен, не дававших остыть заточенному между ними воздуху. Зукайя смотрел на него с сочувствием: понимал. Наконец он свернул в низенькую арку, толкнул дощатую дверь и поманил Уллади за собой.
  Зукайя засветил масляную лампу, и Уллади смог рассмотреть, куда он попал. Больше всего это напоминало нору, вырытую в земле - и глинобитные стены, казалось, росли прямо из земляного пола, в середине прикрытого истоптанным ковром, рисунок которого давно затерся, и даже остатки по краям терялись в темноте. У стены стояла невысокая лежанка, несколько мятых подушек валялось на ней. Уллади показалось, что места в комнатушке даже меньше, чем видится: как будто кто-то еще кроме него и хозяина находился здесь, невидимый. Эркем бросил поверх ковра кусок кожи вместо скатерти и достал из ниши в стене кувшин и блюдо с финиками, рядом легла стопка лепешек. Зукайя усадил гостя и сам сел напротив и налил вина в глиняные чаши.
  - Вот, выпьем за нашу встречу и знакомство, пусть оно принесет удачу нам обоим!
  Уллади смутился: вино пить он опасался, но обидеть хозяина - не страшнее ли? То, что зукайя может подумать, что Уллади не мужчина еще и вина не пьет - это его не страшило. Во-первых, племенные рубцы: хоть и корявые, а все же всякому видно - мужчина и воин перед ним. А во-вторых, Уллади уже понял, что порой стоит отказаться от вина именно потому что ты - мужчина. Но как обидеть хозяина отказом? Но хозяин сам как в душу смотрел:
  - Ты и вина не пьешь? Правильно, здешнее вино - не отрава, но привычка к нему нужна, а у тебя, я понял, дело важное. Что ж, не стану я тебя подводить! За удачу можно и воду пить, лишь бы с душой. Подожди тогда, приготовлю тебе воды с пряностями, - и он вышел.
  Уллади неуютно было оставаться одному - как раз потому, что казалось ему, будто он не один в доме, но, подумав, он решил, что это именно кажется - от тесноты, присущей каменному жилищу, сжатому снаружи еще и теснотой городских улочек, и мощными стенами вокруг города.
  Эркем, впрочем, спустя небольшое время вернулся с другим кувшином, выплеснул вино из чаши и налил вместо него приготовленное питье. Уллади с благодарностью принял чашу, и они выпили за удачу. Питье было кисло-сладким на вкус и пахло приятно. Зукайя снова налил в чаши, хаве - пряного питья, себе - вина, и подвинул гостю блюдо и лепешки: угощайся.
  Уллади поел, выпил еще - и ковер под ним мягко качнулся, и еще раз, и блюдо вдруг кинулось и ударило его в лицо, и лампа погасла, и стало темно, темно...
  Зукайя приподнял бесчувственного хаву и отодвинул в сторону, отщипнул и сунул в рот кусок лепешки, пару фиников подобрал, рассыпавшихся с перевернутого блюда, пожевал и проглотил, посидел еще в задумчивости. Взял лампу, поводил перед лицом уснувшего. Налил и выпил вина.
  - За твою удачу, дурачок.
  И поманил рукой - из темноты вышли двое, потолще и потоньше, не жители песков - здешние, аузани.
  - Дурачка жалко, но придется прирезать. Мехари - не его. Потому и в Удж его не повел. У дурачков не бывает таких мехари, в пору герою и вождю. А уж сулах... Но это вас не касается. Хотел бы я знать, как ему удалось увести такого отличного мехари у настоящего хозяина.
  - А что, зукай, не хочешь себе оставить зверя?
  Эркем полоснул его взглядом.
  - Если бы я мог вернуться в племя... - веко его дернулось, рот искривился. - Я бы этого дурачка там под стеной и оставил бы. И мехари уже был бы мой. Но мне жить здесь - так на что мне этот сын ветра? Продать его - быстро, пока настоящий хозяин не объявился, или его родственники, - и конец делу. Завтра должны прийти люди Херама, они дадут хорошую цену, и не торгуясь. И пусть уводят... Ну, что сидите?
  Коренастый потянул из кривых ножен широкий нож. Тени, ютившиеся по углам, как будто качнулись и приблизились к середине комнаты.
  - Тьфу на тебя, незаконнорожденный сын! - воскликнул Эркем-зукайя. - Тебе надо здесь крови налить? Возьми подушку.
  - Ты же сказал - прирезать?
  - Я сказал... думать самому надо. Я говорю, как рожденный в песках. Здесь у вас...
  - Да подбил бы его в кости играть. И без крови обошлось бы.
  - Ты... - зукайя снова плюнул. - Не понимаешь ничего совсем. У этого мехари очень длинный хвост. Говорю тебе: мальчишка его увел у хозяина, а такой хозяин, как этому мехари положен, мальчишку под землей найдет. Ну взял бы я его в кости, ну что? Через день тот хозяин сюда бы пришел, да? Хорошие советы даешь, только думаешь медленно. Всё, не тяни...
  - Слушай, мальчишка высокий, крепкий. Может, язык ему отрезать - и хоть за какую монету продать?
  - Дикий он. Не понимаешь совсем ничего. Хава он. Кто его купит? Возни больше. Всё, говорю, убей его. Повезло мальчишке: сладкий сон. Мне так легко умереть не удастся...
  Но он умер легко - быстро. И двое, которые были с ним, тоже.
  
  Уллади проснулся утром, и пробуждение его было спокойным, уютным от запаха его мехари, чье дыхание мерно покачивало хаву, привалившегося к его боку. Уллади попытался оглядеться, но тут же обхватил ладонями виски: голова ныла и горела, как если бы он вздумал проехаться верхом от Уджа до Аузана, сидя на ней. Во рту было кисло и противно, и пить хотелось, как никогда в пустыне. Привычно нащупав мех, он закинул голову, чтобы напиться... лучше бы он этого не делал. Боль с новой силой ударила в виски, вьючный двор закачался перед глазами. Совсем растерявшись и не в силах припомнить, как он здесь оказался, Уллади все же с трудом напился затхлой уже воды. Что пролил мимо рта, размазал по лицу, отдышался и огляделся. Да, он был на вьючном дворе, где оставил Урсалана, и кажется, это было вчера... Мехари лежал рядом, терпеливо жевал свой ком, поглядывая на умирающего от стыда хозяина. Хозяин же, мучаясь, пытался вспомнить события прошлой ночи, но перед глазами вставало только улыбающееся лицо гостеприимного зукайи и кувшин с вином. Значит, он все-таки пил вино - и опьянел, и вел себя так непристойно... так... Как - Уллади вообразить не сумел, но если такой добрый хозяин не смог терпеть его присутствия в своем доме и отправил на вьючный двор... И вот голова болит, и память отказывается служить ему, и от стыда трудно дышать, и на этот раз никто не вытрет ему лицо и не подаст напиться свежей воды... Уллади совсем задохнулся: ведь он приехал в Аузан искать своего танцора. И снова вино встало между ним и тем, что должно.
  Уллади крепко потер лицо руками. Зукайю он найдет потом. Найдет и принесет извинения, как положено. А сейчас его дело - разыскать танцора и вызволить его от чужаков. Но прежде он произнес вторую в своей взрослой жизни клятву: не пить вина никогда.
  Тяжко уверенный, что придется ему плутать между стен и калиток, Уллади вышел из хана и побрел по открывшейся перед ним улице.
  Она была шире тех, ночных, по которым они пробирались с зукайей, и украшением ей служили раскрытые по обеим сторонам двери всевозможных лавок, и перед которыми, и на которых выложен и вывешен был товар. Свет падал между высоких стен, клубясь в висевшей в воздухе тонкой пыли и в испарениях над кофейнями и лавками съестного, и от этого света всё виделось как бы замутненным и неуловимо текучим, мелькающим. Голова сильнее разболелась от бликов, играющих на меди и серебре круглобоких начищенных кувшинов, от сияния ярко окрашенных тканей, от призывных речей торговцев и криков водоносов, от сутолоки и гвалта, от толчков сердитых носильщиков, которым хава попадался на пути. Уллади брел все дальше, опасаясь сворачивать с прямой улицы, и так шел, пока не вышел городской стене. И он обернулся и увидел город, полный людей, занятых своими делами, и понял, что он не знает, кого искать и даже - о ком расспрашивать. Потому что невольник, которого он ищет, из тех, кого не показывают посторонним, скрыт покрывалом; а облика чужаков Уллади не знает. Тогда он решил найти место, где торгуют невольниками, и расспросить там.
  Весь день он бродил из ряда в ряд, от торга к торгу и задавал вопросы, на которые никто не мог ответить. Заплутав в боковых улочках, трижды набредал на калитку в стене, похожую на ту, которая вела в дом зукайи - но калитку открывали другие люди, всякий раз - разные, не знавшие ничего о человеке по имени Эркем.
  Стемнело.
  - Зажигайте огни! Зажигайте огни! - с повелительной ленью в голосе нараспев возглашал сторож, бредущий впереди Уллади - и по всей улице над закрытыми дверями лавок зажигались факела. Вдалеке последние прохожие торопились войти в закрывающиеся ворота квартала. Уллади не успел - да и понял, что не зачем. Постоял и вернулся в хан.
  - Вон та келья твоя, - махнул рукой усатый хозяин. - Но если тебе привычней, можешь спать с верблюдом.
  - У меня денег нет, - растерялся Уллади.
  - Ошибаешься, дорогой, вот тут твой друг для тебя оставил, - и подал гостю небольшой туго набитый мешочек. - У Арияра всё честно, во всем порядок! Арияру поручили - Арияр передал кому следует. Всё на месте до последней монеты - только за прошлую ночь взял, за тебя и за верблюда твоего, и за эту ночь тоже взял, как ворота закрыли. Ты ведь останешься у Арияра, не будешь искать другого места себе?
  Уллади только голову опустил: гостеприимный зукайя до конца позаботился о госте, - и побрел на вьючный двор. О том, что делать теперь, он раздумывал недолго. Явиться на глаза Эркему он просто не мог. Следовало сначала вызволить танцора и отвезти его домой. На те деньги, что в кошельке, можно было купить необходимое в хозяйстве на первое время - пока Уллади сам не привезет добычу. И отделиться от отца. И поселить в своем шатре танцора - теперь Уллади готов был встать перед всеми мужчинами племени и во весь голос объявить, что танцора он не тронул. И даже если похитители нанесли ему обиду... никому об этом знать не обязательно. Так что до следующего праздника в гельте танцор мог бы жить у него в шатре. Тут Уллади задумался: что, если продать танцора тому, кто может позаботиться о нем как должно? - но отбросил эту мысль, сосредоточившись на главном. А главное было - когда Уллади привезет добычи достаточно, чтобы собрать богатые подарки, вот тогда он приедет в Аузан, непременно разыщет зукайю Эркема и отблагодарит его за гостеприимство. С этим было ясно, и Уллади снова начал думать о танцоре. Продать его... разве кому объяснишь всё о его стойкости и мужестве? Кто сможет понять? И оставить его жить здесь, в городе, где не видно простора и не бывает свежего ветра, где мысли и речи так же узки и кривы, как улочки, где сердца, должно быть, сделаны из того же камня, что и стены... А в шатре Уллади танцор мог бы прожить... да, гостем... все три или даже четыре года до следующего праздника, а к тому времени Уллади добудет достаточно денег, чтобы купить для праздника другого танцора, а этого оставить... да, другом.
  Сам вздрогнул Уллади от того, что надумал. Это было совсем неправильно, совсем. И в то же время ничего правильнее этой мысли Уллади не думал с самого своего рождения - так он чувствовал сейчас. И как будто кто-то за спиной подслушал его мысль и одобрительно коснулся выступающих позвонков: текучий холод мгновенно разлился по коже между рубцами. Уллади переждал, высунул руку из рукава, посмотрел на свое предплечье: тонкие волоски еще стояли дыбом.
  Два дня он оставался в городе, пытаясь разыскать танцора, но никто ничего не мог сказать ему. Скорее всего, чужаки покинули Аузан с одним из двух караванов, ушедших в эти дни. Однако, расспрашивая торговцев невольниками, он убедился, что такого, как его танцор, за эти дни на продажу не выставляли. Значит, чужаки увезли его с собой. Если они ушли с караваном - и то уже два разных направления: в Удж и в Вадабиз. А если они продолжили пути сами - где их искать? Тогда мысль, которой Уллади не позволял приблизиться всё это время, настигла его: чужаки могли погибнуть в бурю. И его танцор - вместе с ними. И эта мысль была такой прямой и точной, что уклониться от ее удара Уллади не смог, сгорбился, замер, не дыша.
  Вернуться к отцовской стоянке хава не мог: клятва не позволяла. Значит, надо было идти туда, куда приведет случай, и непоколебимо верить, что с чужаками он просто разминулся в тесном и запутанном клубке Аузана. И если Уллади будет упорен в поисках - рано или поздно он найдет танцора и сможет выполнить свой долг. Если же предположить, что танцора не удастся найти никогда... Но провести всю жизнь в бессмысленных и бесславных скитаниях Уллади не согласился и потому додумывать эту мысль не стал. Ничего иного не оставалось, как отправляться на поиски, вооружившись терпением и надеждой.
  
  Закупив припасов в дорогу и расплатившись с ханщиком, Уллади повел Урсалана к воротам и пристроился следом за выходящим караваном. Монеты он заранее держал в руке. Погруженный в задумчивость, он и не заметил, как переглянулись между собой стражники, увидев его.
  - Смотри-ка...
  - Кто?
  - Хава, смотри. Этого ввел в город Эркем Кривой?
  - Да, этого самого хаву. Точно.
  - Его который день ищут, а никто, кроме нас, не видел.
  - Ну, что его видеть - хаву не узнать! Он же один на весь город.
  - А я не сказал никому, что он хава, понимаешь? За того, кто Кривого и его молодцев положил, Зейдим-Мешок, знаешь, сколько обещал?
  - Берем...
  
  К тому времени, когда подошла очередь Уллади пройти в ворота, стражники сидели, привалившись к стене, а ящик для сбора проходных денег стоял перед ними на земле. Уллади присмотрелся: вроде спят. Бросил монеты в ящик и пошел своей дорогой. Уже отойдя от ворот, услышал за спиной тревожные возгласы. Не оглянулся даже. Торопился он, ведь не знал ни направления, ни сроков избранного пути.
  
  - Хорошо сделано, - кивнул предок, сползая за бархан, с широкого хребта которого еще виднелась удалявшаяся фигурка: закутанный в синий плащ всадник на стройном мехари. - Дальше всё делайте так же.
  Они втроем вытянулись на горячем боку песчаного холма: Нишам и Шамин, полностью готовые к дальнему и трудному пути, и их чудесный наставник.
  - Помощи в поисках ему не надо никакой. Это - его дело. А вот чтобы он прошел этот путь невредимым - это дело ваше. До Вадабиза предоставьте его самому себе: в пустыне он в вашей заботе не нуждается и скрываться от него будет не так легко. Это не игра и уже не учеба, и тратить ваши силы зря я не собираюсь. Добирайтесь сами до города, а уж там не спускайте с него глаз.
  - А когда его поиск будет закончен? - спросил Шамин, заслужив укоризненный взгляд старшего брата.
  - Я буду следить за вами. И когда ваше дело будет исполнено, мы встретимся снова. Вот и всё.
  Он зачерпнул горсть песка и взвесил ее на ладони, а потом оттолкнулся свободной рукой от бархана и как бы шагнул вперед, и пропал.
  - Вот как это было, когда он увел нас оттуда, - зачарованно прошептал Шамин, осторожно касаясь вмятин, уже затягиваемых песком, в том месте, где только что лежал предок. - Мы были там, а оказались здесь...
  - А помолчать ты не можешь... - прошипел Нишам. - Не дано...
  - А что такого? - пожал плечами Шамин. - Что я такого сказал?
  - Обязательно спрашивать, что будет потом?
  - Ну, я спросил...
  - Что он о нас подумает? Что мы не умеем себя вести!
  - Обо мне подумает, обо мне. Ты тут ни причем. И ничего страшного.
  - Ничего себе! - Нишам задохнулся от возмущения.
  - Ничего страшного, говорю тебе. Он ведь не обычный человек, он... это он. И он же знает это и понимает, что для нас он - чудо.
  - Ты же ашананшеди, ты не должен обращать внимания на чудеса.
  - Мне кажется, ему было бы обидно.
  - Он тоже ашананшеди.
  - Да... Но ты видел его глаза? В них все чудеса мира. Мне кажется, ему нравится, что мы задаем вопросы. Так он может обещать нам всё новые и новые чудеса.
  
  - Еще горячий! - удивился и обрадовался Сирин. Золотистый песок дышал жаром, пересыпаясь из ладони в ладонь, и Ашанан опустил руку вслед за последними песчинками и накрыл их. Горячий песок пустыни лежал между их ладонями, а вокруг, сколько хватало глаз, сверкали снега поднебесья.
  - С ним всё будет хорошо? - Сирин доверчиво заглянул в глаза своему воину.
  - Я обещаю.
  
  Об обязанностях царя
  
  Города они и не разглядели - тьма ночная пала еще до того, как они увидели городские ворота. Акамие и все спутники Дэнеша, нового царя, следовали верхом сразу за его колесницей, окруженные свитой и охраной. Подожженная множеством факелов, темнота отступала нехотя. В просторных улицах, озаренные рыжим светом, нарядные люди кричали и пели с воздетыми руками, женщины поднимали над головой младенцев, чтобы царь обратил на них взор, одарив здоровьем и удачей. Рядом с нарядной царской колесницей шли воины, а между ними - слуги, разбрасывающие медь и серебро. Монеты осыпались сверкающим дождем, а навстречу ему летели охапки цветов. Взревывали толстые трубы и грохотали барабаны, и глубокий звон огромных гонгов плыл над городом, как бы сплавляя в одно все звуки. Царь же, подобно фигуре, высеченной из темного камня, неподвижно стоял на огромной украшенной колеснице, медленно проплывавшей сквозь ликующую толпу. Чудная птица распахивала крылья и кланялась на его плече.
  Площадь распахнулась внезапно, как будто и здания вместе с толпой расступились и сошли с царского пути, оставив царя наедине с предначертанным ему. Огромная, как поле, площадь словно покрыта была темной чешуей, по которой переливались тусклые отблески, а выше хищно вспыхивали подобно мерцающим звездам наконечники копий. Ровно стояли ряды и ряды - сверкающие металлом, в грозной неподвижности. За ними, недосягаемые, заслоняя небо, выступали из темноты строения дворца, похожие на огромные перевернутые кубки. Свет множества факелов беспорядочно метался по каменным стенам, покрытым причудливой резьбой, искажая ее очертания, и казалось, что стены шевелятся, будто живые, над неподвижными рядами словно окаменевшего войска.
  Колесница остановилась - и как будто разом стихли голоса позади, и трубы, гонги, и барабаны. Только жадное дыхание, как дыхание самого замершего в ожидании царства, волнами катилось над площадью.
  Они встали перед колесницей: старец, приветствовавший Дэнеша у моста, и Безымянный за его плечом. И военачальники, прибывшие с царем, выходили вперед один за другим и вставали рядом с ними, и тускло блестел металл в их руках, и Акамие увидел, что это - островерхий шлем, и меч в богатых ножнах, и оплечье с длинными подвесками, и прочий доспех.
  Дэнеш обернулся - на мгновение их взгляды встретились, и во взгляде Дэнеша был вопрос, но и во взгляде Акамие - тоже, и понять друг друга они не успели.
  Старец поднял руки - и узкий золотой обруч сверкнул в них. Старец заговорил, а Безымянный, глядя сосредоточенно прямо перед собою, повторял его слова для Дэнеша на языке хайардов.
  - Вот, повелитель, твой дворец и твое войско, твой трон и твой венец, и ты можешь взять их, потому что они твои. И город, который ты видел, твой; и земли на пять дней пути к северу и на три дня к югу, и на два и четыре к востоку и западу от города - твои. И эти земли у тебя никто не может отнять, как невозможно присвоить чужую руку. Отделенная от родного тела, она станет добычей гнили, и мертвая - не будет впрок отнявшему. Но как грабитель отнимает ношу и похищает то, что надето на руках или ногах, так можно разорить принадлежащие тебе земли. И уже их разоряют и грабят, и это не прекратится, пока ты не воспрепятствуешь. И прежде венца - возьми это войско, защити свою землю и сделай друзей веселыми, а врагов - унылыми. И будь царем, которого благословят подданные - защитником и хранителем царства.
  Акамие видел, как, уже не оглянувшись на него, Дэнеш сошел с колесницы и принял от старца царские знаки.
  Войско расступилось, и царь вошел во дворец.
  
  - Разве он должен выступать немедленно?
  Пробиться к Дэнешу, окруженному свитой, было невозможно: вельможи царства, навабы и военачальники окружали его плотным молчаливым роем, но Безымянный выбрался из него, отстал. Акамие схватил его за рукав.
  - Что они говорят? Что творится? Он должен выступить с войском - прямо сейчас?
  - Нет, утром.
  
  Ткани и самоцветы переливались и сверкали в нарядах, сам же дворец весь был - резной камень и витой металл, и украшением - только цветы и светильники, и благоухание роз и жасмина мешалось с душным чадом горящего масла, с тяжелыми волнами благовоний.
  Утром разглядели как бы множество каменных башен, подобных перевернутым чашам, покрытых искусной резьбой от земли до самого верха, и незаметно было, где стены, изгибаясь, переходят в кровлю. Между башнями тянулись переходы, закрытые то с одной стороны, то с другой, и с открытой стороны крышу подпирали тяжелые колонны, также сплошь покрытые резьбой, а некоторые из переходов были устроены только с колоннами с обеих сторон. Вокруг дворца простирался обширный сад, густой, благоухающий, освеженный дыханием чистых водоемов, малых и больших каналов между ними, укрытых в тени цветущих деревьев. По глади воды тут и там скользили лодки с нарядными беседками на них.
  Ночью же все показалось странным и почти пугающим из-за мечущихся отсветов и громких непривычных звуков.
  После купания чувствовали себя изнемогающими от усталости и в то же время как бы легкими и пустыми внутри - непривычные ароматы кружили голову и навевали сон. С помощью слуг облачились в новое - в накрученные во много слоев, собранные изящными складками, скрепленные булавками и широкими узорными поясами запашные юбки до щиколоток, называемые кайнами, в затейливо сплетенные, украшенные золотыми пряжками сандалии. На плечи им накинули широкие шарфы из мягкой, тонкой, почти невесомой ткани. Царская опочивальня - стены с трех сторон, с четвертой - между высокими колоннами темный сад дышит таинственной жизнью ночных соцветий, и, наполовину обрезанная каменным кружевом, - огромная тяжелая луна, подернутая жемчужной дымкой. На возвышении просторное ложе, укрытое облаком серебристой тонкой ткани. Ложа для спутников царя стояли поблизости, вокруг возвышения.
  К Дэнешу приблизился один из тех, кто распоряжался в купальне и что-то спросил, низко кланяясь.
  - Он спрашивает, желает ли царь выбрать кого-нибудь из дворцовых красавиц, их немедленно приведут, они давно готовы и ждут... - быстро заговорил Безымянный. Придворный, увидев, что речь его будет понятна царю, продолжил: - Настоящих жен царь может выбрать завтра, сегодня же...
  - Не трудись переводить, - вскинул голову Дэнеш. - Скажи, пусть девушек отпустят спать.
  И он взял Акамие за руку.
  Так и сидели, все вместе, кто на краю возвышения, застеленного коврами и дивно выделанными шкурами, кто, забрав подушки с постелей, прямо на пол их кинув.
  - Безымянный со мной поедет. Так. Так?
  Безымянный - быстрый взгляд, быстрый взмах смуглой руки:
  - Да, так.
  - У Тхэ...
  - Да, - спокойно, как о давно решенном.
  - А как же мы? - нахмурился тогда Акамие.
  - Ашананшеди останутся с вами, - кивнул Дэнеш.
  - Да нет же, - отмахнулся. - Ни слова не понимаю... Как мы объясняться с ними будем - если Безымянный уедет с тобой?
  - Мне без него никак...
  - Понимаю, а всё же...
  Безымянный потер лоб, вздохнул тяжело.
  - Можно попробовать. Или получится, или уж нет - и тогда не знаю, как нам всем быть. Но царю при войске глухим и немым быть не годится, это так, я поеду с царем обязательно. Есть один способ вам помочь. Попытаться... Пусть наши воины отдыхают. До утра осталось не так уж много. А мы... Пусть нас проводят туда, где хранятся книги.
  
  О письменах
  
  Книги здесь были - стопки тонких дощечек, стянутых нарядными шнурами. Таких не видел еще никогда Акамие, и знаков, испещрявших покрытые прозрачным лаком страницы, прежде не встречал. Безымянный - и тот только головой покачал, проглядев одну за другой несколько стопок.
  - Лучше бы начинать с разговора, с речи, но и это путь долгий, требующий усердия и времени. В усердии недостатка нет, - торопливо улыбнулся он, заметив, как дернулась бровь Акамие. - Но времени у нас - до рассвета, а книги терпеливее людей. Чтобы вникать в речь, необходимо присутствие наставника, но книги... Они сами так жаждут поделиться заключенным в них знанием! Лишь бы сердце раскрылось, лишь бы ум не мешал. И если вам придется учиться самим - лучше нам начать с записанных слов, пройти по уже проложенной чужой любовью тропе...Я мало знаю о твоих навыках, - слегка поклонился он Сю-юну, - хотя любому, кто не слеп, видно, что ты совершенен. Но я не знаю, как и чему тебя учили. Похоже, что главное в твоей науке - правила и установления... и очень жесткие. Вот хайарды, - Безымянный наклонил голову, улыбнувшись Дари и Акамие, - про них я знаю всё. У хайардов может получиться, потому что они обучены угадывать желания и понимать сокровенное без слов. Но сейчас - забудьте всё, что знали. Пусть старое не встанет на пути нового. Посмотрите, как красивы эти знаки. Линии тонкие... гибкие... Кисть? Калам?
  - Скорее, кисть, - прошелестел Сю-юн, наклоняясь над страницей
  - Согласен, - кивнул Безымянный. - И каждым движением кисти мастер-переписчик связывал воедино смысл и образ, и звук, и знак. И он любил каждую линию, каждый завиток. И наше дело сейчас - услышать эту любовь, запечатленную в красоте. Она осталась здесь, на этих страницах, она еще витает над ними, и часто приходилось мне убеждаться: чем старше книга, тем сильнее ощущается присутствие любви, как будто она не рассеивается от времени, не выдыхается, как запах курений, а только крепче становится... как вино, да. И старые книги легче услышать, хоть бывают они написаны знаками такими странными... и слова той речи уже не звучат нигде в этом мире...
  Безымянный взглядом обвел всех сияющим взглядом, в голосе его звучало торжество.
  - Так же, как понимаем мы тех, кем задето наше сердце, так же точно можно понять и написанные знаки. Этому искусству нас обучали в Храме. Не так, как я сейчас объясняю вам. Не в один час. Но чувствую я, что и так может получиться, да и нет у нас другого выхода. Откройте сердце. Любуйтесь так, как любуетесь теми, кого любите или... - и, наклонившись к Дари, шепнул: - Или своими мечтами о любви.
  Дари вздрогнул, оторвался от книги, вскинул испуганный взгляд на Безымянного, но тот положил ладонь ему на затылок, твердо и ласково подтолкнул обратно.
  - Руки... Пальцы ваши чутки - прикоснитесь к любви, источаемой письменами, вот так...
  Безымянный протянул руку и медленно повел её над страницей. Его пальцы подрагивали, как будто он ощупывал вырезанный узор.
  - Может быть, вы услышите, как толкается в вашу ладонь, в самые кончики пальцев, мысль, жаждущая быть услышанной. Слушайте ее, как самый тихий шепот, как самые нежные признания. Влюбитесь...
  Безымянный отступил на несколько шагов, неслышно обошел столик и опустился на пол, оказавшись напротив них, так что ему стали видны их склоненные над книгой лица. Было слышно только их дыхание и легкий шелест одежд.
  Сю-юн с той же упорной сосредоточенностью, с какой распутывал недавно намертво свалявшиеся волосы бывшего жреца, вглядывался в угловатые значки, ровными рядами выстроившиеся вдоль дощечки. О да, подумал Безымянный, очень скоро он выучит страницу наизусть, вплоть до последнего штриха, и сможет безошибочно повторить рисунок. Может быть, он выучит так всю книгу, и ее немота станет тревожить его чувства, как ноющая рана, не оставляя в покое... Может быть, он станет день за днем просиживать над раскрытыми страницами, потеряв покой, тоскуя, стачивая сердце о невидимую преграду, отделяющую его от безмолвных речей. И, может быть, преграда истончится и растает... Но еще не сейчас.
  Безымянный перевел взгляд на Акамие и еле сдержал разочарованный вздох. Тот, на кого была его самая сильная надежда, скользил по странице пустым, отрешенным взглядом, и страницы не видел. И мысли его, и душа были не здесь. Как бы очнувшись, Акамие дрогнул бровями, зажмурился и заново обратился к странице, но долго не продержался: взгляд его ускользал, убегал, и он не мог победить терзавшей его тревоги.
  Дари доверчиво протянул руку и коснулся воздуха над самой дощечкой. Это был воздух - и только. Немой и пустой, равнодушный, он просто был - и ничего больше. Он присутствовал, не участвуя, он ничего общего не имел с начертанными на дощечке знаками, ничего не знал о них и не желал узнать, он и вовсе ничего не желал и даже не знал, что такое желание. Он был пуст. Дари устыдился своего порыва и спрятал руку в коленях. Как мог он надеяться, что невозможное окажется ему по силам? Он, раб, которому отказано в господине, он свободный, не желающий свободы, не знающий смысла ее. Он, созданный, чтобы быть влюбленным - и лишенный возлюбленного; приговоренный к смерти и избегнувший ее - не своей волей; он, жаждущий служить, угадывать и исполнять желания...
  Всё хорошо теперь в его жизни, если пристально не смотреть.
  Знаки на странице дрогнули и расплылись, затянувшись слёзной пеленой. Они говорили, а Дари не мог их услышать, не мог понять их возвышенной речи. Всей тоской, всей неизбывной жаждой угождать и подчиняться, всем одиночеством и всей ненужностью своей Дари взмолился о понимании. Он любил эти штрихи и завитки так, как будто они были начертаны его собственной кровью, как будто его кровь вытекала ими на страницу и возвращалась в жилы, продолжая свой бег, подчиняясь биению сердца, как будто если оборвется эта связь - и ему не жить. И, стремясь облегчить путь крови от страницы к сердцу, он поднял руку и поднес ее к самым значкам, но коснуться их не смог - как будто легкий огонь пробежал в пальцах, едва не обжигая, не давая приблизиться.
  Уже прощаясь с надеждой, Безымянный взглянул на Дари - и замер, затаив дыхание, боясь спугнуть творившееся чудо. Светлые пальцы трепетали над страницей, глаза были полны слез, и дышал мальчик часто и неровно, как бы захлебываясь благодарной нежностью. Безымянный, прикусив губу, смотрел на его сведенные брови, на дрожащие губы, а потом наклонился к нему и велел:
  - Говори!
  - Вскоре... вскоре царевич достиг моря... - голос Дари дрожал и срывался, он перевел дыхание и облизнул губы, поднял растерянный взгляд.
  - Говори! - крикнул Безымянный, кинувшись к нему, и обнял за плечи, и наклонился вместе с ним над страницей.
  - Вскоре царевич достиг моря... это название моря...
  - Джананг Лара, - подсказал Безымянный. - Дальше!
  - Он достиг моря Джананг Лара и увидел белый лотос, который... заговорил? Заговорил с ним человечьим голосом! Да! Он сказал: "Смотрите, сюда пожаловал мой господин, который... жаждет взять в жены царевну..."
  Голос Дари стал звонким, ликующим, он вскинул голову и обвел всех торжествующим взглядом. Сердце его билось так, что легкая ткань шарфа вздрагивала на груди, он дышал глубоко и сильно, и руки его взметнулись вверх и сжались в кулаки. Он провел ладонями по лицу, он прижал пальцы к вискам и продолжил ровно, уверенно:
  - Услыхав это, царевич пришел в великое изумление и так помыслил в сердце своем: "Поистине достойно удивления море Джананг Лара, здесь даже лотосы приветствуют меня!" И тогда белый лотос скрылся в волнах, и появился лотос алого цвета, который тоже приветствовал царевича...
  Голос его пресекся, он вздохнул, и по лицу его покатились слезы.
  - Довольно, - прошептал Безымянный. - Ты уже там. И дорогу туда уже не забудешь.
  Безымянный снял руку с его плеча, чтобы Акамие и Сю-юн тоже могли обнять его.
  В глубоких тенях между каменных полок незаметна была еще одна тень - неподвижная, безмолвная. Некто, притаившись, наблюдал за ними, пока они радовались, слишком увлеченные своим торжеством, чтобы заметить постороннего.
  - Хорошо... - сказал Акамие, не выпуская руки Дари. - Он может читать - и, может быть, мы тоже сможем. По крайней мере, мы видели, что это возможно, и будем пытаться... Но Дари всё еще не знает этого языка - ведь он говорил на хайри. Он угадал смысл того, что здесь написано, но он не знает слов, как они звучат. Хорошо, очень хорошо, в книгах собраны знания, которые нам понадобятся, чтобы понимать эту страну. Но говорить мы всё еще не сможем! Не сможем и понимать обращенные к нам речи.
  - Разберетесь! - улыбнулся Безымянный. - Достаточно посадить рядом с Дари кого-нибудь из здешних писцов, чтобы ему читали вслух страницу за страницей, а он бы соединял свое понимание смысла со звучанием слов, и объяснял бы вам. Но на самом деле звук языка так же поддается приручению любовью, как его знаки. Помнишь, - обратился он к Сю-юну, - помнишь, когда расчесывали мне волосы, вы с Дари говорили на твоем языке. Тогда я услышал его впервые в жизни. Но история про Две Печеных Редьки развеселила меня. Ответить я вам еще не мог, но уже понимал вашу речь. Если у Дари получилось с письменами, может получиться и с речью. Или наоборот - может быть, ты или Акамие раньше сумеете раскрыть тайны чужих созвучий. Ваши хозяева сейчас рядом - но когда они уедут... Воспользуйтесь этим.
  - Ты хочешь сказать, - настороженно заглянул он в глаза Безымянного, - что тоска по возлюбленному может стать тем мостом, по которому я прошел бы в чужой недоступный край?
  - Если ты перевернешь ее, как ткань с двусторонним узором, так что цвета поменяются. Сделай своим возлюбленным чужой язык - и он перестанет быть чужим. Сейчас вы просто не можете оторваться душой от ваших хозяев. И тоске нет места в ней, пока господа ваши рядом.
  - Я принадлежу господину Акамие, который не принадлежит никому, - сухо уточнил Сю-юн.
  Акамие качнул головой.
  - Дэнеш - мой господин, и я тревожусь о нем. И пока рядом - ищу возможности помочь ему. Когда он уедет, я уже ничем не смогу ему помогать, и сердцу моему не надо будет всё время смотреть в его сторону. Тоска настигнет меня и... и ты прав, если вывернуть ее наизнанку - она будет достаточно сильна, чтобы провести меня куда угодно, если дело только за этим. И, кажется, до рассвета осталось немного. Давайте вернемся - я хочу быть возле моего господина столько, сколько еще можно.
  
  Позже, когда Дэнеш и У Тхэ отбыли с войском, Сю-юн спросил Акамие:
  - Считаешь ли ты себя свободным или принадлежишь ему?
  Акамие пожал плечами.
  - Как я могу быть свободен, когда мое сердце замирает от звука его голоса, от движения его руки? Как я могу сделать что-то, что отдалило бы его от меня? Разве я посмею вызвать его недовольство?
  - Ты делал это уже столько раз...
  - Но что же мне оставалось?
  - Как же это понимать? - воскликнул Дари, бывший с ними.
  Акамие растерянно посмотрел на него.
  - Свободен ты или нет? - спросил Дари. - Как понимать твои слова?
  Акамие снова пожал плечами.
  - Разве я знаю, что такое свобода? Откуда бы мне?..
  И он подумал еще, и улыбнулся, и проворчал притворно:
  - Нашли кого спрашивать!
  
  О прощании
  
  Акамие скользнул под полог неслышно, осторожно устроился на краю ложа, боясь потревожить сон возлюбленного, теперь - царя, облеченного властью и обремененного тяжкими оковами обязанностей.. Но Дэнеш протянул руку и коснулся его плеча.
  - Ты не спишь? Я разбудил тебя? - огорчился Акамие.
  - Когда спать? Мы прошлись по дворцу, посмотрели, как здесь что устроено.
  - Но тебе скоро...
  - А потом я ждал тебя, - мягко перебил Дэнеш и провел рукой по его волосам. - Боялся, что ты так увлечешься книгами, что и вовсе не вернешься...
  Акамие ничего не ответил, опустил голову ему на грудь и вздохнул.
  - Как бы я мог? Ты разве уехал бы, не простившись со мной? Послал бы своих слуг, повелитель...
  Дэнеш невесело усмехнулся.
  - Я думал, как выбраться из дворца. Как далеко мы смогли бы уйти. Там, у моста...
  - Ты согласился, потому что не было другого способа спасти нас всех.
  - Не было.
  - Но теперь ты принял знаки царства...
  - Я принял их.
  - Ну что же... В Хайре никто нас не ждет. Поселиться там у друзей - навлечь на них многие беды. Если сама Судьба вышла тебе навстречу и вручила это царство...
  - А сколько раз она пыталась вручить мне смерть, и сколько раз я уворачивался от ее подарков... Мне не нужно царство.
  - Я всё ждал, что ты скажешь: а теперь уйдем отсюда.
  - Ты прав. Это то, чего мне хотелось бы. Но подумай сам, далеко ли мы уйдем?
  - С тобой мы можем уйти так далеко, как захотим. Но ведь не в это дело. Я прав?
  - Ты прав. Мы могли бы уйти. До того, как я принял знаки царства.
  Акамие вздохнул еще раз - тихонько, как будто, понимая, что вздыхать теперь придется часто, берег для этого силы.
  - Я не понимал тебя тогда, - Дэнеш приподнялся на локте и заглянул ему в глаза. - Когда ты стал царем в Хайре, ясно было, что иначе тебе не уцелеть. Но потом, когда ты отослал меня... Я не понимал, почему. Не понимал, что заставляет тебя отказываться от счастья. Да, ради тебя, ради спокойствия твоего я готов был терпеть. Я в пропасть бы прыгнул по одному твоему слову. Но это так и было: прыгать в пропасть каждый раз, когда ты испуганно вздрагивал от моего прикосновения. Я не понимал, что это такое и чему ты подчиняешься, ты, царь. А сейчас это коснулось меня. Я не могу уйти отсюда. Если бы это было вражеское царство, которое я должен погубить - чего же лучше! Против врага не запретны никакие средства. Но это - как обман доверившегося. Я слишком много времени провел с Эртхиа, - усмехнулся Дэнеш. - И с тобой. И с тобой.
  - Поэтому я и не спешил из библиотеки, - прошептал Акамие. - Ты принял царские знаки.
  - Я принял их.
  - И теперь мое дело, любовь моя, вот каково: так быстро, как только я смогу, выучиться здешней речи, чтению и письму. Пока ты будешь вникать в дела правления, я... мы! - мы прочитаем всё, что есть важного в дворцовой библиотеке. Уже к твоему возвращению из похода... Только вернись. Ты ведь вернешься?
  - Когда я не возвращался? - Дэнеш обнял его крепко, прижал к себе, утешая. - Расскажи, какими чудесами удивил вас Безымянный.
  - Откуда ты знаешь? - вскинулся Акамие.
  - Чего же еще от него ожидать? О многом можно догадаться по его походке. А я ведь видел, что такие, как он, творили в Шад-даме. Да и перед навабом он отличился. И еще: когда вы возвращались, Дари шел, как слепой, едва не спотыкаясь. И дышал - ты слышал, как он дышал?
  Акамие покачал головой.
  - Чудеса немалые. Но только Дари они оказались по силам. Пока - только Дари. Я должен справиться, потому что хочу быть помощником тебе. Если примешь это.
  - А кем же еще?
  Акамие посмотрел ему в глаза долгим благодарным взглядом.
  - Теперь спи. Утро уже близко. Уже вот-вот. Отдохни хоть немного!
  - Думаешь, я не сумею отдохнуть в пути? Что за опочивальня! - прошептал Дэнеш, прикасаясь губами к его спине между лопатками. Акамие подавил судорожный вздох, заговорил рассудительно, как в совете.
  - Здесь, видно, считают, что царю нечего стесняться. Ибо царь принадлежит к существам наивысшим из рода человеческого... И хорошо. Поменяешь всё, как захочешь, когда вернешься, когда вернешься, любимый...
  - Нет, спать уже поздно. И мы не успели осмотреть дворцовый сад. Хочу взглянуть, насколько он велик. Идешь со мной?
  Влажными были волосы у корней и те, что прилегают к шее, терпковатый запах шел от них, угадывался сквозь чужие здешние ароматы. Дэнеш вдохнул этот запах - и не поехал бы никуда, но не был уже вольным, не мог выбирать.
  
  О нарушителе установлений
  
  "Навстречу царю воины и мудрецы Рама Белостенного вышли в лучших своих нарядах и босые, смирив дух и плоть, шли и постились все три дня пути. Ибо сказано было, что встретят царя по дороге на север и будет он указан мудрой птицей, и трижды откажется от царства, прежде чем принять его. И они вышли из города и пошли по дороге, ведущей на север. Ночевали в поле, только слугам дозволено было останавливаться на постоялых дворах, чтобы накормить и обиходить коней.
  На третий день они встретили царя, и мудрая птица, ликуя, приветствовала его криками и заняла место на его плече.
  Царь отказался от царства, сказав, что он и его спутники держат путь домой, где не были много лет, и любое промедление усилит их печаль о родных краях.
  Царь отказался от царства, сказав, что он не имеет способностей к правлению и вся его жизнь в том, чтобы служить, а не повелевать.
  Царь отказался от царства, сказав, что он чужак в этом краю и не осведомлен в обычаях и законах.
  Но истинная причина была в другом.
  Каждый раз, прежде чем произнести слова отказа, он оглядывался на одного из своих спутников: высокого светловолосого инахэ с тонким шрамом через все лицо, как у тех, чьи отцы принимают смерть, лишь бы избавить сына от жалкой участи; но смерть его отца пропала даром. Теперь инахэ дожидался решения своего господина, спрятав под ресницами взгляд, а господин не принимал решения без его ответа, но инахэ молчал - уста его молчали, лицо его молчало. Все его речи были самому себе.
  Но когда в четвертый раз мудрейший из мудрых Рама Белостенного вознес мольбу, светловолосый инахэ поднял ресницы и посмотрел царю в глаза.
  И царь, отказавшись воссесть на слона, позволил проводить себя к колеснице.
  И тогда воины и мудрецы Рама Белостенного надели свою обувь и взошли на колесницы, чтобы с почетом проводить царя в его столицу. И спутники царя, из которых один был воин странного облика, еще один - человек мудрости и трое инахэ, следовали за ним верхом, потому что для них не было приготовлено колесниц.
  В начале ночи они въехали в город, где все три дня не закрывали ворот, и ночь потеряла свой цвет, став золотой от множества огней, и тишину изгнали звуки труб и барабанов, и ликование поднялось до небес.
  И царь принял царские знаки и приветствовал военачальников, и велел готовиться к походу.
  Прежде всего царю предложили омовение, но царь отвечал непонятно, и тогда к нему привели его спутников, из которых один мог говорить и на языке царя, и на языке Валардары. И царь объяснил, что желает купаться вместе со своими спутниками, а также на ночлег они должны быть устроены вблизи царской опочивальни, а со светловолосым инахэ царь не желает разлучаться даже на ночь".
  Туруи отложил книгу - стопку тонких дощечек, скрепленных шнурами, и предался размышлениям, привычно подперев рукой подбородок. Он мог часами сидеть вот так, свернув грузное тело в замысловатый узел, опустив тяжелые веки. Время текло, не задевая его, и никто не являлся нарушить его уединение.
  Сравнивая прочитанное в записях придворных летописцев и увиденное собственными глазами, Туруи немало развлекался. Очевидно ведь: тот светловолосый, что неразлучно сопровождает нового царя - вовсе не инахэ, и кому как не Туруи знать об этом. А приняли его за инахэ потому, что он красив, хотя лицо его отмечено шрамом, и повадка его не похожа на мужскую, а также потому, что явны его отношения с царем, но более всего - потому что здесь принято непреложно: красивый рядом с царем - инахэ.
  Но эти - чужеземцы, и здешние законы им ничто, и светловолосый - не инахэ. И это было бы очевидно всем, но здесь не умеют видеть своими глазами, здесь доверяют сверх меры обычаю и установлениям.
  Туруи разглядывал свою зависть, как разглядывал бы затейливый орнамент. Немного чувств ему осталось, а это было ярким, живым, подобно вьющемуся стеблю между древесных стволов, переплеталось с непоправимым унижением бывшего и затаенной горечью несбывшегося.
  На людях этот светловолосый рядом с царем был молчалив, а Туруи видел, как порой вздрагивают его губы, удерживая неостановимые мысли, не давая им порхнуть вольным словом. Но когда царь обращался к нему с вопросом - отвечал, не смущаясь, неторопливо, немногословно, как человек, привычный давать ценимые советы.
  Когда-то Туруи тоже сопровождал царя повсюду, как положено царскому инахэ, в числе прочих, в числе многих... Сам такое же свидетельство богатства царства, как и надетые на нем наряды и украшения. Безмолвное существо, инахэ, не человек вовсе.
  Этот светловолосый, чьего мнения и совета искал царь даже перед тем, как принять царство, не был инахэ ни в одном из смыслов. Но повадка, но выучка, подобающая инахэ, в нем были еще видны, несмотря на годы странствий, испортившие его походку, несмотря на вольные речи и открытые, прямые взгляды, которыми он щедро одаривал всё и всех вокруг. И важное понял про него Туруи: пока светловолосый рядом с царем, не из кого будет избрать двенадцать носящих имена.
  Второй из тех, кого приняли за инахэ, странный обликом, маленький весь - и ростом, и тонким костяком, и голосом тихим, - принадлежал не царю, а спутнику его, тому самому воину, странному обликом. И этот маленький был схож с хозяином рисунком лица, отличным от всех, какие приходилось видеть Туруи. Маленький, тихий, с плавными, точными, но неширокими движениями, и только волосы его были огромны. Он, да, был инахэ во всем, кроме того, что мужская его природа осталась в неприкосновенности.
  Эти оба, если были бы здешними инахэ, уже много лет как были бы отправлены в дальние дворцы, где доживали бы свои более ненужные жизни в безделье и скуке.
  Третий, самый молодой из них, еще годился для княжеской опочивальни. Он был так же светловолос, как первый, и так же отмечен шрамом: на шее, длинный, от раны, что не должна была зажить. Но малым ростом, тихим голосом и скромной повадкой этот больше походил на второго.
  Расспрашивая слуг, Туруи убедился, что третий не принадлежит никому, и это было удивительно: для чего же его возили с собой?
  Тот, кого в записях называли человеком мудрости, тоже был загадкой. Туруи видел, что он хороший танцовщик, но привычки опускать глаза или сдерживать движения у него не было - он был свободен и величав, как подобало бы навабу или даже царю, но воином он не был. Туруи лучше всех разглядел его в тот их приход в библиотеку. Туруи показалось даже, что он главный среди них. Говорил он ловко, как будто всю жизнь говорил на здешнем языке - а видом своим и повадкой был чужеземец и в Рам прибыл не далее как накануне ночью...
  Всё это было странно. Чужеземцы принесли с собой целый ворох загадок и недоумений. Туруи, так долго сосредотачивавший всю свою жизнь на одном желании, на одной цели, а после долгожданной внезапной гибели прежнего правителя - растерявшийся, утонувший в потоке лишенных смысла дней, теперь почти с благодарностью наблюдал за пришельцами. И особенно за тем высоким, светловолосым, привычно дерзким, советником царю - и за своей завистью к нему, жалящей и кусающей, прихотливыми витками опутавшей душу. В этом было чувство. В этом был смысл.
  
  Об умениях
  
  - Если слух не может мне служить, если книги не хотят говорить со мной, я хочу видеть всё сам - и как можно больше! - воскликнул Акамие.
  - И как же это сделать? - растерялся Сю-юн.
  - Хочу выйти в город.
  - И как объяснить это слугам? - повторил за Сю-юном Дари.
  Акамие вздохнул нетерпеливо. Сколько ни вглядывался он в как бы плетеные строки, сколько ни отдавал сердце на растерзание тоске, позволяя ей в полную силу подняться, ничем не смягчая, - всё не давалась ему удивительная наука Безымянного.
  Дари, разложив на столе исписанные дощечки, долго вглядывался в них, опускал на них чуткие пальцы - но не касался, а только как будто прислушивался, пальцами прислушивался, ласкал взглядом. Легко читал, замирая от восторга, торопливо оглашал содержащуюся в деревянных книгах премудрость, но после - падал в изнеможении, словно терзаемый лихорадкой. Едва отдышавшись, снова приникал к лакированным страницам, как будто только в них и была его жизнь. Акамие не препятствовал пока, хоть и опасался. Но надеялся, что наступит сам собой миг, когда младший брат насытится новой страстью и захочет покоя. Оторвать же его от страниц было бы жестоко. Никто еще не умирал от чтения, успокаивал себя Акамие. Умирали от последствий его, да, но от чтения самого по себе, пусть даже такого диковинного - едва ли.
  Он и завидовал, и печалился от своей беспомощности в новом деле, и искал, в чем бы превзойти обоих своих друзей. Сю-юн, прилежно внимавший Дари и следивший за его руками, гладившими упругий воздух над страницей, научился уже разбирать некоторые знаки, понимать их значение, и часто между ними возникали споры: Сю-юн заявлял, что Дари в прошлый раз вот такой же знак толковал иначе, Дари же, как бы очнувшись, разглядывал в недоумении вызвавший разногласия знак.
  - Вот этот? Который? Такой же? - растерянно спрашивал он, как бы впервые видя скрученные штрихи. - Не помню.
  - Да, да, такой же самый! - настаивал Сю-юн.
  - Ну где, покажи...
  - Вот здесь! - торжествовал Сю-юн, безошибочно находя нужное место - он и в самом деле до последней черточки запоминал облик страницы.
  Дари вздыхал и снова пускал руки блуждать над дощечкой, начиная страницу заново - знаков он не видел и не знал, читал, как будто пересказывал подслушанное.
  - Вот же, видишь!
  - Значит, здесь он значит одно, а там другое, - унимал их спор Акамие, сидевший в стороне со своей книгой.
  Сю-юн немедленно интересовался, между какими знаками стоял тот знак-перевертыш в одном случае и в другом, задумывался, хмуря брови, делал пометки на своей дощечке. Память его поражала: через несколько дней он, запинаясь, читал попеременно с Дари - каждый своим способом, но прочитанное ими ладно складывалось в связную историю.
  Акамие же так и не смог разглядеть за сплетением штрихов сокровенного смысла, хоть порой захлебывался тоской. Вся она была обращена к Дэнешу, не к красновато-коричневым черточкам на светлой древесине. И вслушиваться в обращенные к нему речи слуг - толку никакого, с самым простым обращались, и без таинств жреческих понятно было всё. И смех дворцовых красавиц, игравших и забавлявшихся на берегах каналов, прочертивших сады, не будил в душе отклика. Тихо уходил Акамие в сад, ложился у корней раскидистого дерева с плотной глянцевой листвой и тщетно пытался в пыльном запахе тонкой травы отыскать запах Дэнеша, как будто мог он сохраниться спустя дни и дни.
  Если же говорить о понимании - своей собственной победы хотел Акамие, другой, там, где еще никто не одержал, чтобы не соревноваться с друзьями, а открыть еще одну дорогу, свою, но не мог, не получалось.
  И однажды не выдержал, со стуком захлопнул деревянные страницы, вскочил:
  - Хочу выйти в город!
  - Как?
  Акамие кивнул сидевшему в отдалении ашананшеди:
  - Проводи к воротам. Главным - царским.
  И пошел, твердо ступая обутыми в плетеные сандалии ногами, поправляя на ходу летучий шарф на плечах и приглаживая волосы. У пологой лестницы, катившей ступени во внешний двор, ему навстречу кинулись слуги - властно повел рукой, посторонились. Когда спускался к последней ступеньке, носилки с подобранным красивыми складками пологом стояли уже наготове, окруженные охраной.
  
  Потому и был Рам прозван Белостенным - из белого камня строили здесь, чудесного, имеющего свойство мало пропускать тепла. Оттого в самую жару прохладней было в домах, чем на улице, и обещали пришельцам, что в холодное время года в домах будет достаточно тепла. Даже скромные жилища выкрашены были снаружи мелом - любили здесь белый цвет, почитали его священным. А в одежде - наоборот, и кружилась голова от пестроты кайнов и головных повязок, мелькавших среди белых стен. А над стенами качалась пыльная листва, белые и желтые, и алые, и сиреневые лепестки сыпались на дорогу.
  На перекрестке стоял он, и горячий вечерний ветер трепал мятый кайн, едва державшийся на бедрах, и край кайна трепетал, задевая браслеты на левой ноге, и тонкий звон окружал его и сладкий, навязчивый запах привядших цветов, вплетенных в его волосы. Ровно держал он плечи и высоко - подбородок, и презрительно были сложены его губы, но чуть заметно покачивал он бедрами, и призывные огоньки тлели в глазах под густыми ресницами. И столько лжи, знакомой, наизусть заученной, от себя самого неотделимой лжи было в его облике, что Акамие вцепился в резной столбик, обвитый красными лентами, и так наклонился, что едва не выпал из носилок.
  Заметив это, уличный красавец протянул к нему руку, и крикнул ему вслед - Акамие отпрянул, скрывшись за пологом, но слова, достигшие его слуха, прижгли душу. Еще не понимая случившегося, он осторожно выглянул, отодвинув узорчатую ткань. Юноша смотрел на него, положив смуглые пальцы на шнурок кайна, зазывно покачиваясь. Острый язык скользнул по губам, игриво изломилась бровь. Он повторил сказанное, глядя Акамие прямо в глаза. Акамие задрожал. Сколько он видел таких за время пути - и не переставало болеть между ребрами от бессилия, от невозможности избавить... И этого тоже. Таково устройство мира, что есть тот, кто покупает, и тот, кто продает, и тот, кто продается. И пока будут покупать - будут продавать, и продаваться будут, ибо должен человек есть, иначе - не живет.
  Красавец смотрел уже изумленно на странного светловолосого господина в удалявшихся носилках, и Акамие, всё еще не понимая случившегося, не умея еще приказать остановиться - да и к чему бы? - снова вытянувшись из носилок, едва не падая, крикнул:
  - Как твое имя?
  - Айшель! - отозвался красавец, вскинув узкий подбородок, и хриплый, ломкий голос его снова оцарапал душу.
  Носилки уже свернули за угол, и красавец пропал из виду. Акамие задернул занавеску и скорчился, обняв колени. В такие мгновения ему стыдно было, что он когда-то покинул ночную половину, жаль было, что вышел из дворца и увидел то, чего душа перенести не в силах, и с чем невозможно сразиться и победить.
  И только у самого дворца уже, вытирая слезы, понял вдруг, что разговаривал с юношей: и понял сказанное им, и спрашивал сам, и получил ответ.
  
  О слонах и колесницах
  
  Мерно переставляя пыльные толстые ноги, шли к переправе слоны. Круглые животы раздувались от дыхания, качались ковровые попоны, блестели чеканными кольцами желтоватые бивни, маленькие смуглые вожатые ловко сидели перед высокими башенками. Лучники в башенках привычно покачивались в такт гигантским шагам.
  Два десятка укрытых щитами башенок насчитал Дэнеш, когда проходили мимо к переправе через обмелевшую широкую реку.
  Пешее войско шло, шла конница - блестела сбруя, блестели доспехи, качались короткие копья над головами всадников, трепетали флажки под остриями копий. Катились звонкие колесницы с берега в желтую воду, рвали гладь, расшвыривали брызги.
  Дэнеш молча глядел с коня. Рядом У Тхэ и молчаливый Безымянный, говоривший лишь когда требовалось переводить.
  Провожая глазами слонов, Дэнеш наклонил голову вбок, сказал:
  - Как вам это?
  - Хорошо, - откликнулся У Тхэ.
  - Видите ли... Я впервые увидел колесницу только в стране Ы. В Хайре не используют колесницы в битвах. Хайр - страна всадников.
  - А здесь мы, кажется, попали в страну колесничих, - У Тхэ задумался, поглаживая луку седла. - Мне случалось участвовать в битвах с колесницами и отдавать приказы, также я помню наизусть множество страниц из секретных книг о ведении войны. Однако в этой стране способы ведения битв могут быть иными - едва ли мой опыт годится здесь.
  - Мне не случалось...
  - Что?
  - Мне не случалось участвовать в битвах. Мое дело было другое. А теперь - вести войско.
  У Тхэ угрюмо молчал, пока они пересекали обмелевшую реку в плеске и сверкании брызг. Кони храпели, оскальзываясь и увязая в иле.
  - Больше ничего не посоветуете? - спросил его Дэнеш, стряхивая грязные брызги с колен.
  - Я думаю, что делал бы сам в таком случае.
  - Вы? Вы оставили бы всех начальников в войске на прежних местах - если они чего-то стоят, будет видно. И наоборот. Вы внимательно наблюдали бы, как здесь управляют войском и на что оно способно. - Дэнеш улыбнулся. - Едва ли нам предстоит большая битва, если землю чужого царства всё равно нельзя захватить насовсем. Набег ради грабежа. Им все равно придется уходить, больших потерь они не хотят...
  - Да, точно. Я так бы и сделал. И, вернувшись во дворец...
  - Немедленно заставил бы У Тхэ пересказать все тайные книги, которые он знает наизусть!
  У Тхэ рассмеялся:
  - Всё, что вспомню! Ну, а как же намерены поступить вы?
  - Да в точности так же. Вот только, когда вернусь во дворец, хорошо бы мне отрастить еще одну пару ушей.
  У Тхэ в изумлении покосился на него: зачем бы?
  - А как вы думаете, чем сейчас занимается Акамие ан-Эртхабадр?
  
  
  О занятиях Акамие ан-Эртхабадра
  
  Акамие оглянулся. Он был не один в библиотеке: неподвижная грузная фигура скрывалась в тенях между книжными шкафами. Глаза, обведенные синей краской, блестели подобно перламутру на темном лице. Оно было красиво, оно одно еще было красиво, окруженное оползшими на шею толстыми складками. Все его тело было грудой круглых складок, укрытых темной тканью.
  - Кто ты? - спросил Акамие.
  - Я - Туруи.
  И больше ничего не прибавил.
  - Туруи? Что это значит? Что я должен знать о тебе?
  - Ничего.
  - Давно ты здесь?
  - Лет десять...или двадцать.
  - Ты смотритель библиотеки? Почему мне ничего не сказали о тебе?
  - Обо мне забыли. Вместе с библиотекой. Но ты видишь, что книги в порядке. О чем ты желаешь читать сегодня?
  - Дай мне самые красивые книги.
  Темнолицый зашевелился, высвобождая руки из просторных рукавов, встал и помог Акамие снять с полок стопки тонких досок. Сложив их у окна, он вернулся на свое место.
  Акамие склонился над досками, разглядывая замысловатые узоры и немые для него письмена. Я должен полюбить эти знаки, тогда они захотят говорить со мной, думал он. Но я не умею так. Одно лишь сострадание пробило брешь в стене. Вот моя дорога. Но с книгами - как?
  - Хочешь, я научу тебя доставлять удовольствие твоему господину? - медленно спросил человек. Речь его была тихой и тягучей, как мед.
  Акамие рассеянно улыбнулся, не отрываясь от досок, покачал головой:
  - Я умею.
  - Если человек говорит о чем-то, что он это умеет, - он либо еще не начинал учиться, либо закончил обучение преждевременно.
  Акамие подумал.
  - По-твоему выходит, что научиться ничему невозможно. Когда бы ты ни оставил обучение - всегда будет слишком рано.
  - Так оно и есть.
  - Значит, и ты еще учишься, чему же ты можешь учить меня?
  - Тому, что я не умею иначе, чем не умеешь ты.
  - Погоди, - воскликнул Акамие, - здесь должно быть, чем записать твои слова... они нужны мне.
  - Эти слова уже записаны. Вот здесь, - он кивнул на доску, которую Акамие держал в руках.
  - Ты умеешь читать? Ты... ты научишь меня?
  - Да, если хочешь.
  Акамие отложил доску и стал вглядываться в сидящего с новым пристальным вниманием.
  - Что, пытаешься разглядеть, каким ты станешь сам через десять лет? Не бойся. Может, еще не доживешь.
  Акамие покачал головой.
  - Я не боюсь. И я не буду таким, как ты, евнух.
  - Это всего лишь одно из множества отличий между нами. Тебе нечего бояться, в самом деле. Его любовь хранит твою красоту. Моя же давно никому не нужна.
  Акамие, нахмурившись, отвернулся.
  - Не такой науки я пришел искать сюда.
  - Какой же? Какая наука пристала еще такому, как ты? - сказал Туруи так, будто сам верил своему удивлению.
  Акамие чуть повел напряженными плечами, выгнул в улыбке губы, и только потом повернулся и посмотрел в глаза скрытому в тени собеседнику.
  - Наука о государстве - так, как его понимают здесь. Вот что я ищу, и ты мне поможешь в этом или не станешь меня беспокоить вовсе.
  - Я помогу. Должен ведь кто-то помочь тебе. Младший из твоих слуг научился читать - но дорого это ему стоит. А я к тому же знаю все книги, хранящиеся здесь, наперечет - и тебе не придется тратить время, разыскивая желаемое. И читать тебя я могу научить. Лучше, чтобы я помог тебе.
  - Кто ты такой - или кем ты был раньше? Отвечай, - потребовал Акамие. - И те, кто со мной - не слуги мне. Лучше, чтобы ты считал их моими братьями, тогда не ошибешься.
  Туруи пустил по гладкому полу подушку - прямо у ног гостя тускло блеснула вышивка.
  - Присядь, господин. Я расскажу тебе. Я был и остался инахэ - а что это значит, ты понял уже и сам. Только у нас здесь воли не дают таким, как я - или таким, как ты.
  - У нас тоже, - пожал плечами Акамие и опустился на подушку. - Расскажи мне об инахэ. Такие, как ты, или такие, как я, говоришь? У нас редко берут на ложе оскопленных.
  - У нас - только оскопленных. По крайней мере, достойные люди: правители и их приближенные слуги. На улице можно найти кого угодно, по желанию и по средствам.
  - Вот как. Значит, у нас больше общего, чем я думал.
  - И меньше, чем ты думаешь сейчас.
  - Ты хочешь развлечь меня загадками? Нет на это времени у меня, я пришел читать книги.
  - Сейчас я выберу тебе... Сокровища ума и слога собраны здесь, и все они будут служить тебе, какова бы ни была твоя цель. Но ты хотел узнать об инахэ... И это важно. Потому что это откроет тебе причину гибели предыдущего царя.
  - Вот как? Говори.
  - Он забирал во дворец сыновей свободных. Брал без счета. Дошло до того, что более опасались выпускать на улицу сыновей, нежели дочерей. Мальчиков прятали за стенами, словно они - нежные невесты. Но царь - Агакха было его имя - недолго это терпел. Его слуги входили в каждый дом, высматривая красивых мальчиков. Тогда отцы стали портить лица сыновьям - таким сыном считают и тебя, господин, из-за твоего шрама. Но царь Агакха приказал казнить за это.
  - Зачем ему понадобилось столько инахэ? - наклонил голову Акамие.
  - Красивый инахэ стоит дорого. Очень дорого. Царь брал бесплатно. И не только для себя. Торговцам его доверенные передавали оскопленных десятками. Во всех Двенадцати царствах лучшие инахэ - отсюда. Так уж ведется, что приближенные подражают царю во всем. Столько инахэ, как при Агакхе, не содержали никогда прежде. И другие царства поразила эта зараза. Но сам царь... он забирал детей даже у своих военачальников, и не было средства защитить сыновей. Бедствием для Валардары был царь Агакха.
  - И в этом причина его гибели?
  - В этом. Когда посланные от царя пришли забрать первенца у начальника дворцовой стражи, он вызвался сам отвести мальчика к царю. Нарядил его и привел. Царь похвалил его за преданность и усердие. Чтобы отличить его перед всеми, сошел с трона и подошел слишком близко...
  - Что стало с начальником стражи? - спросил Акамие.
  - Что и положено, - пожал плечами Туруи. - Такие случаи предусмотрены. Новому царю вменяется в обязанность позаботиться о его сыне. Впрочем, лучше тебе, господин, теперь обратиться к записанному.
  Туруи тяжело поднялся с подушки и пошел вдоль полок. Протянув руку, он взял толстую стопку дощечек, вложенных между обложками черного лака с медными захватами, скрепленных пунцовыми шнурами, и положил ее на ближний столик.
  - Вот это - "Книга установлений", господин. Приблизься, ибо хоть я и не разучился говорить, говорить громко я не умею.
  - Не разучился говорить? - удивился Акамие. - Что ты имеешь в виду?
  - Инахэ - только тень. Нарядные, они стоят возле трона свидетельством богатства правителя. Никто во дворце, даже царь, не одет так богато, как инахэ. Но говорить они не смеют. Слово "инахэ" и означает: тот, кто молчит. Мне повезло. Однажды я уронил сосуд с краской для рук ему на колени. Пятна отмылись только через месяц, тогда же и я смог подняться после доставшегося мне наказания. Но царь уже не желал видеть меня, а потом и вовсе обо мне забыл. Впрочем, тебе это не интересно, господин. Я только объяснил, почему не могу говорить громко.
  Акамие задержал взгляд на собеседнике, но ничего не спросил и не сказал, встал и, взяв подушку, перешел ближе к столику.
  Туруи раскрыл книгу, перевернул пару дощечек и удовлетворенно кивнул.
  - Чего ты желаешь господин? Хочешь ли ты, чтобы я сначала показал тебе, как читаются эти знаки, или почитать тебе из книги?
  - Читай.
  - Когда же прервется прежняя династия, царство останется, как стадо без пастуха и как сокровищница без охраны. Тогда Сокрытые Владыки своей волей избирают одного и прославляют его, и украшают его достоинствами правителя. Надлежит как можно скорее найти избранного Сокрытыми Владыками царя и вручить ему царские знаки.
  - Вот оно что... - промолвил Акамие.
  - Это еще не все. Вот что сказано в другом месте, - Туруи перевернул дощечку и продолжил: - Когда же сядет на троне царства человек случайный, не будет в том блага ни царству, ни ему самому. В царстве умножатся бедствия, воцарится разруха, произойдут смуты и восстания, нагрянут мор, и язва, и голод до того, что не останется живущих в городах, ни идущих по дорогам, ни пасущих стада, ни возделывающих поля. Сам же несчастный, злонамеренно захвативший не ему назначенную власть, в скором времени пострадает от болезней, члены его почернеют и усохнут, разум его замутится, прервется дыхание его, и не будет ему исцеления и спасения от этой беды. Если же получил он царские знаки по ошибке и не было в том его злой воли, случится то же самое с ним и с царством, и не будет в том блага никакого
  - Так вот почему! - воскликнул Акамие. - Вот почему наваб и все его воины устремились прочь с дороги, когда встретили процессию! А разве может ошибиться мудрейшая птица?
  - Птица - всего лишь птица. Хоть ей и ведом избранник, а всё же, как здесь сказано справедливо, совершенству нет места в пределах земного круга.
  - Значит, ошибка могла быть совершена? Значит, несчастья, болезни и скорая гибель могут быть уготованы и... - Акамие сглотнул, прижал пальцы к губам. - И новому царю, тому, кто сейчас? Ему тоже следует опасаться?
  - Это будет видно со временем, - развел руками Туруи.
  - Сколько же времени нужно, чтобы увидеть?
  - Если царь вернется здоровым и невредимым из похода, пожалуй, можешь более не беспокоиться за него.
  -Хорошо. Хорошо. Подождем.
  Акамие заглянул в книгу, хотел спросить разъяснения знакам, чтобы тоже уметь читать их, но какая-то еще мысль не давала покоя, неясная, билась внутри головы, как будто что-то еще было неявным образом сказано в той части "Книги установлений", которую он слушал.
  Если не может случайный человек сидеть на троне...
  - Скажи, то, что здесь написано, справедливо для Валардары только, или...
  - Для всех Двенадцати, - кивнул Туруи.
  - Но тогда следует из прочитанного, что ни одно из царств не может быть завоевано соседним? Или тот, кому сужден один из престолов, может владеть и остальными?
  - Нет. Такого быть не может. Избранный для одного царства будет бедствием для другого.
  - Значит, и это царство не может быть завоевано соседями? Зачем же тогда воюют? - спросил Акамие, уже зная ответ: помнил сказанное на площади, когда отдавали Дэнешу царские знаки.
  - Остаться нельзя. Прийти, взять и уйти - можно. Так поступают все. Если царь обладает сильным войском - забирает у соседей всё, до чего дотянется. У Валардары сильное войско. Поэтому, едва царство осталось без присмотра... Благо, что так быстро нашли царя - в прежние времена бывало, что и месяц, и два приходилось искать, и более. В книгах записано, что однажды царство Беранта оставалось без правителя три года. Умерли в пути все старцы-советники, военачальники разошлись защищать каждый свой удел, один последний человек бродил по земле с мудрейшей птицей на плече, и он умер, едва птица опустилась на руку прохожему... Птица и привела царя во дворец - а править ему было уже некем, почти не осталось жителей в царстве. Соседи угнали скот на свои поля, людей вырезали или забрали в рабство. Но это было давно, теперь Беранта - сильное царство, и сами грабят они соседей часто. Говорят, что мстят за то разорение и смерть своих родичей.
  - Значит, часто бывают такие набеги? Не только когда царя нет?
  - Они и не прекращаются. Сегодня Беранта грабит нас, завтра Амирса грабит Беранту, Лойда тем временем незваной приходит к Амирсе в гости... Все Двенадцать постоянно грабят - или отражают набеги.
  - Воистину, счастливая участь! - развел руками Акамие. - Постоянные войны?
  - Видишь эти полки и те, напротив? Все книги, что стоят на них, рассказывают об этом.
  - Почему же не прекращается это?
  - Потому что таково устроение мира.
  
  О стране караванов
  
  Всё, что есть, таково, каково оно есть, и с этим уж ничего не поделаешь. Открывшийся новый мир не нравился Уллади. Он обнаружил себя слишком чужим и ни к чему не пригодным в этом мире, состоящем из городов и дорог между городами. И чем дальше он уходил от родных песков, где все было простым, и ясным, и милым сердцу, тем чаще и сильнее накатывала тоска и боль потери. И пыль здесь была другой, и пахла она по-другому, и нескоро привык Уллади к шелковому горько-зеленому воздуху степей, к редкому, как редкая ткань, и как бы разрозненному воздуху гор, к соленым влажным ветрам побережий. Урсалан часто взревывал, то презрительно, то страдальчески, и шумно испускал газы.
  И спустя годы Уллади не чувствовал себя своим в этой призрачной стране, состоявшей из караванных троп и мощеных дорог, опасных перевалов и долгих переходов от колодца к колодцу среди плещущей ковылем степи. Только морской путь был закрыт для него, потому что корабельщики отказывались взять на борт Урсалана, а с ним Уллади ни за что не хотел расставаться: мехари был ему и другом, и домом, и невозможно было отдать его в чужие руки. Всего однажды он на это решился - и зарекся с тех пор. Урсалан разнес ворота вьючного двора в Сернизе, на котором был оставлен за хорошие деньги, и убежал в пески. Уллади об этом узнал, когда вскоре вернулся в Сернизу - и горю его не было утешения. Жалел, что спасся. Корабль, на котором он утром отплыл из Сернизы, в тот же вечер был утоплен внезапно налетевшим шквалом, как случается порой у этих берегов, и Уллади не знал, уцелел ли кто еще. Сам он очнулся на песчаном берегу, голый и весь в ссадинах, и никого не было рядом, только полупустой мех с водой таскали туда-сюда по песку набегавшие волны. Вода была солоноватой, но он утолил ею жажду. Оглядевшись, увидел вдалеке город, оказалось - Серниза. Ханщик, сокрушаясь, отдал ему деньги за Урсалана честно, бесплатно поил и кормил три дня, заплатил врачу. На четвертое утро Уллади разбудил рев разъяренного мехари. Вскочил, едва не разбив голову о стену - так шатало, - выскочил из кельи. Ураслан кружил во дворе и кричал.
  С тех пор Уллади не покидал суши, ходил и в одиночку, и с караванами, нанимаясь время от времени в охрану, ибо он знал многие хитрости тех, кто охотится на караваны. Его брали охотно, потому что распространился слух о невиданной и ничем не объяснимой удачливости его, а хорошо, когда есть в караване хоть один человек, отмеченный удачей: талисманом для всех может стать в тяжелый час.
  Он выучил язык этой призрачной страны, и не было слушателя внимательнее его в ханах и на постоялых дворах, когда бородатые купцы и вожатые собирались за общей трапезой и вели неспешные разговоры. Кроме важных известий о занесенных или вновь отрытых колодцах, о спокойствии или смутах в царствах, лежащих вдоль дорог, о величии и гибели этих царств, о здоровье жителей тех стран или о недугах, подстерегающих путников по заболоченным берегам рек, о том, какой товар где стал вдруг дороже от нехватки его, или подешевел от избытка, виданные и невиданные чудеса поминались в этих беседах, и многажды приходилось Уллади слышать одни и те же истории, расцвеченные всякий раз на новый лад. Только об одном не говорилось в тех историях: где ему искать потерянного танцора, как вернуться домой.
  Давно уже казалось ему, что не эта состоящая из бесконечных дорог страна призрачна, а призрачны нанизанные на нее, как бусины на прочную нить, царства, и скорее бусины расколются и опадут глиняным крошевом, чем перетрется соединяющая их нить. И это было ему понятно и дорого, потому что там, где родился и вырос он, царств не было вовсе никаких, а караванные пути были - и тоже бусинами на них казались ему теперь селения и племенные союзы его народа, потому что также, как города, держались караванных путей, и перемещались за ними следом, и захирели бы и пришли бы в упадок, есди бы истончился и заглох караванный путь.
  Так же, из вечерних бесед в ханах, узнал он о назначении пестро наряженных девушк, бродящих по особым улицам торговых городов и живущих в особых, знаемых всеми купцами домах, и наслушался всяких историй, связанных с этими гостеприимными домами, и научился сам ходить в эти дома и находить там облегчение некоторым видам тоски.
  Но настоящая его тоска была в том, что не вернуться ему домой никогда, никогда, никогда, потому что понял уже давно с очевидностью неизбежного, что потерян след и не найти пути, который привел бы его к скрывшемуся в тесноте и путанице городских улиц танцору, да и жив ли он еще... Хоть жив, хоть мертв, никогда не вернуться Уллади домой, ибо клятву он дал, опасаясь собственного малодушия, неотменяемую.
  Одно оставалось ему, то, чего он никогда, и сейчас по-прежнему, не хотел: скитаться без цели и смысла по бескрайним просторам страны караванов, базаров и постоялых дворов. Давно выцвели краски бахромы и потемнело серебро сулаха, спрятанного в суме от чужих алчных глаз.
  Но так, как наблюдал он нрав и повадки родных песков, по мельчайшим приметам находя удобный путь к колодцам или предугадывая изменения ветра, так не мог не наблюдать превратности нового мира и собственной своей участи в нем. Многое случалось в пути, и много слышал Уллади о несчастных путниках, ставших жертвой разбойничьих шаек, и самому приходилось попадать в переделки, из которых не чаял выбраться живым, но всякий раз мимо проходила беда. Уллади складывал один к другому все случаи, когда чудесным образом ускользнул от верной смерти, пытался разглядывать их пристально. И выходило, что главного он не помнит вовсе: подробностей. Не было объяснения его везению, не было примет у него. Это и было единственной приметой.
  
  Той ночью долго не спалось никому. По стенам хана шуршал песок, ветер яростно выл, и людям уютнее было всем вместе у огня, и живые голоса хоть немного заглушали враждебный голос лютого ненастья.
  Хан стоял в удачном месте - над руслом подземного канала, тянувшегося от предгорий в сердце пустыни. Вокруг колодца стояли постройки, и вдоволь было воды в хане, даже для того, чтобы путники могли помыться с дороги.
  Уллади устроился чуть в стороне, возле масляного светильника, чтобы залатать прореху на рубашке, и рассеянно слушал разговоры - давно расстался с наивной надеждой однажды услышать хоть слово о танцоре и его таинственных похитителях. Имен их не знал. Может, каждый день о них слышал - и не узнавал.
  - Да уж несколько лет, как было дело, - длиннорукий, сутуловатый купец с крашеной бородой и живыми глазами вступил в беседу в свой черед. - Кто бывал из вас в Аузане?
  Уллади, ниже наклонив голову над шитьем, продолжал колоть выбеленную солнцем ткань, еще влажную после мытья.
  - Кто же не бывал? - лениво откликнулся грузный краснолицый килиец, с блаженной улыбкой поглаживавший распушившуюся после мытья бороду, разделенную надвое. - Ну, я.
  - Да и правда, кто в Аузан не ходил? Хороший там базар, трудный путь, но базар хороший, - заговорили другие. - Говори уж, что там.
  - А слышали про Эркема Кривого, зукайю?
  Уллади уколол палец, медленно опустил руки на колени и повернул голову к говорившему.
  - Это который под Зейдимом-Мешком ходит? - с недоброй усмешкой спросил рябой караванщик.
  - Ходил. Отходился.
  - Да ну? - весело удивился рябой. - Давно я в ту сторону не хаживал. Да что говорить - у Кривых этих и Мешков жизнь такая: сегодня есть, завтра нет.
  - А у кого не такая жизнь?
  - И то верно.
  - Да что там с Кривым-то?
  - Ну, кто в Аузане не был, тот о нем и не слышал, а кто был, и особенно если имеет страсть к игре в кости...
  Килиец, все гладивший бороду, сбился и вздохнул. Кое-кто еще жестами и удрученными взглядами дал понять, что пагубна, конечно, для купца такая страсть, но слаб человек, будь он хоть из сыновей купцов, хоть из царского рода: и царства, бывало, переходили из одних рук в другие под стук азартный перестук.
  - Говорят, вот так решил обобрать одного простака - и привел его к себе в дом. Верблюд, говорят, уж очень хорош был у простака, а зукайя - что с него взять, они все помешанные на гончих верблюдах. Хоть и порвал со своим племенем, и промышлял в городе, а не устоял. А простак вовсе не прост оказался: утром нашли Эркема Кривого и обоих его ближайших подручных мертвыми, и кровищи, кровищи-то... А простака и след простыл. Говорят, из хава он был.
  Уллади бессмысленно метался взглядом по складкам рубашки, чувствуя, как ледяными струйками течет по спине ужас. Не помнил он ничего о той ночи, помнил, что проснулся утром на вьючном дворе под боком у своего мехари, и кошель с деньгами, немалыми, непонятно откуда взявшийся, помнил. А теперь выходило, что это он гостеприимного хозяина... или даже мошенника, замыслившего отнять Урсалана, но всё же... Никак не мог поверить в это Уллади, но и не верить нельзя было: кто же еще, если не он? Проклятое вино...
  - Кровищи-то, говорят, было, кровищи... - с удовольствием повторил крашеный, и Уллади едва не ткнулся лбом в торчавшую из ткани иглу - от внезапно накатившей слабости.
  - Ну, что зук, что хава - разбойники те еще, кто ж не знает, - развел руками рябой караванщик. - Песок, говорят, кровью поить надо.
  Купцы помолчали, вспоминая кто слышанное, кто виденное своими глазами - мало кто не бывал в Удже или Аузане, караванные пути к которым издавна были для хава и зук охотничьими угодьями.
  - А удивительно, что хава делал в Аузане? - спросил вдруг рябой.
  - Вот этого никто не знает, а только Зейдим-Мешок обещал тому, кто хаву этого ему укажет, то ли золота много, то ли неприкосновенность в Аузане: от головорезов до мелкого ворья запретил бы всем трогать самого указавшего и весь товар его.
  - И нашли хаву?
  - Нет, не нашли. Но еще о нем говорят такое.
  Уллади замер, едва дыша и стиснув зубы, чтобы никто не услышал их стука. Что еще он там натворил, в Аузане Хрустальном, чего знать не знает... Съежился от мысли, что шрамы на теле его выдадут. Но никто не обращал на него внимания.
  - Стражники у ворот видели его с Эркемом - до того, значит, как он Эркема порешил. Эркема-то они хорошо знали, делился он с ними, известное дело, и они его не обижали, конечно. Им же всё видно: кто в город пришел, с каким товаром...
  - Да ясно, ясно это, ты про хаву-то рассказывай!
  - Ну и надумали стражники те заработать денег - выдать хаву Зейдиму, когда он из города выходить будет. Задержать его у ворот.
  Длиннорукий рассказчик замолчал, почесывая плечо, как будто и говорить больше не о чем. Уллади обмер. Слушатели не выдержали:
  - Ну что, что там было?
  - И стражников убил, - скупо, точно по мерке, обронил длиннорукий - и верно рассчитал: все замерли, пораженные, сами себе рисуя картины невероятного убийства стражников прямо в воротах города.
  Уллади едва не ткнулся лбом в иглу, торчавшую из ткани, от внезапно накатившей слабости. Не он это. Разбуженные воспоминания роем крутились вокруг него, вспышками виделись то темная комната в доме зукайи, то стражники, дремавшие над ящиком для сбора входной пошлины, то небо над вьючным двором и голова Урсалана на фоне покачивающихся звезд, то снова стражники - не дремавшие, нет, мертвые, понял наконец Уллади и вспомнил возникшую за спиной суматоху в воротах, на которую он едва оглянулся. Кровищи-то, кровищи - вспомнились слова длиннорукого. Не он мог этого сделать с зукайей. В своем он был, в клетчатой юбке и синем плаще, как ушел из родного эхена, так и оставался тогда, так и проснулся на вьючном дворе, и ни пятнышка крови не было на одежде. И руки были чисты.
  А стражники - это уж точно не его рук дело, это-то он помнил.
  Разговор тек мимо Уллади, все глубже тонувшего в недоумении. Душно стало ему, поднялся и пошёл к двери, и распахнул ее. Ветер чуть не сбил с ног, и песком хлестнуло по лицу, и за спиной закричали гневно, обругали яростно и щедро. Уллади с трудом справился со створками, накинул щеколду. Обернулся - все смотрели на него сердито и удивленно.
  - Бывает, - вздохнул наконец рябой. - Когда такой ветер, бывает всякое. Не заметешь, как душу выдует.
  - А вот еще рассказывают, - встрепенулся килиец. - Про человека, потерявшего душу. Живет, говорят, такой на свете, что душу потерял, а без души ему умереть нельзя.
  Все повернулись к рассказчику, и Уллади скользнул на прежнее место, подобрал дрожащими руками рубаху и взялся за иглу.
  - Потерял он, значит, душу, и не стало ему никакой радости в жизни. Ни радоваться нечем, ни печалиться. Как-то прошел мимо дома - и с тех пор найти его не мог, потому что дома - они все, в сущности, одинаковы: крыша и стены, и только душой ведь свой узнаешь, потому что и печалился, и радовался в нем И родных своих узнать не мог - люди ведь тоже одинаковые: руки, ноги, голова. А души нет, чтобы своих узнать. И так пошел без цели - ведь душой человек выбирает цель - и сам не заметил, что заблудился. Всё ему едино, в какое место ни придёт, ни плохо ему, ни хорошо. С какой женщиной ни ляжет - всё равно, без души всё едино плоти. Так ходил долго, тело устало, и лег он умирать. И не смог умереть. Как был, так и остался. Приди ко мне, просил он смерть, а смерть ему в ответ: какая мне корысть? Нет у тебя ничего для меня. И тогда понял он, что без души и умереть невозможно, и встал, и пошел искать свою душу. А как зовут ее - не знает, и как она выглядит - не помнит.
  Уллади моргнул - две тяжелые капли серыми пятнами расплылись на ткани, и он увидел, что не в ту сторону направил стежки. Закусив губу, принялся вытягивать нить. Не о нем ли рассказывает килиец? Как зовут - не знаю, как выглядит - не помню уже... Да лет с тех пор прошло... сколько? Сколько я сам уже живу на свете? Может быть тоже - не смог умереть, вот и брожу теперь без цели, без смысла, и дома нет, и женщины нет у меня, не могу остановиться, пока не найду - а и сам не знаю уже, чего ищу.
  - А я тоже про него слышал, - заговорил сидевший до этого тихо молодой помощник вожатого. - Будто приставлены к нему два существа с той стороны мира, чтобы никто не причинил ему вреда, потому что каждый должен умереть, а если ему плоть повредят и не сможет он душу найти, то и умереть не сможет. И следуют эти существа за ним повсюду, оберегая его и защищая от всяких бед, от разбойников и стихий, чтобы смог он найти то, в чем его нужда, и умереть.
  Уллади выпустил из рук шитье и остановившимся взором уперся в трещину на желтой стене. Вспомнил.
  
  
  О возвращении царя
  
  Словно горячие вихри закружились по дворцу.
  Всё вокруг наполнилось светом, и слепил этот свет, и руки немели. Вдохнуть не получалось: воздух не помещался в груди никак. Акамие вскочил, роняя дощечки - Дари едва успел поймать, ушиб пальцы.
  Сю-юн поднялся, встал рядом, положил руку на локоть.
  - Пойдем, я помогу.
  Дари заторопился собрать разложенные вокруг книги. Пояс распустился - едва не упал он, наступив на край кайна.
  - Оставь, - лениво усмехнулся Туруи. - Иди, там нужнее. Я соберу.
  Благодарной улыбкой ответил Дари - не давалась ему здешняя речь, ошибался, стеснялся говорить. Поклонился, придерживая сползший кайн, бегом кинулся догонять ушедших.
  Не видел Туруи соперничества между ними, и никто из них не пытался добиться большей милости у царя. Как равные трудились, собирая сведения для его пользы, и помогали один другому эти инахэ. Не найдя для них правильного слова, Туруи называл их так по необходимости как-то называть, но от того только очевиднее была разница между ними и тем, какими им должно быть. Сколько хитрости и терпения понадобилось ему, Туруи, чтобы проникнуть в библиотеку и остаться здесь! Эти же как должное принимают, что всё дозволено им. Инахэ - читают. Инахэ громко спорят о прочитанном и смеются, вольно бродят по дворцу, не зная отведенных им помещений и положенной им тишины.
  Не бывает так. Не должно быть такого. И не будет. Теперь вернется царь. Каковы бы ни были у них прежде заведенные порядки, всё должно измениться теперь. Кем бы ни был прежде отмеченный Сокрытыми Владыками чужестранец, из похода должен вернуться уже царем - и не сможет позволить такого ни своим инахэ, ни инахэ своего друга. Хоть и не может быть никаких друзей у царя, но для У Тхэ тоже не было правильного слова пока.
  
  Удивлялся даже верный Сю-юн: не один год уже вместе, и нет сомнений в силе и прочности чувства, привязавшего потомка великого Шан Аня к беглому царю, и как река, текущая по равнине, должна быть любовь у них. Но так трясутся руки у Акамие, что сам не может вдеть серег. Разве так бывает?
  Акамие все это время жил как будто через силу. Заставлял себя наряжаться и есть, разбирать письмена и речь, вдвое больше обычного упражнялся в танцах. А видно было, что его бы воля - уснул бы и не просыпался, спал бы до самого возвращения царя. И так словно спал. Проснулся только теперь - такое сделалось у него лицо, как у внезапно разбуженного. Ни на чем не может остановиться, мечется взгляд, дрожат пальцы, роняют серьги. Негоже выходить навстречу государю, не выровняв дыхания, не приняв вида смиренного. Не понимает - а должен бы.
  Но всё понимал Акамие, только сладить с собой не мог. Руки беспомощно шарили по золотому узору кайна, онемевшие пальцы никак не могли нащупать выпавшую серьгу.
  Сю-юн, не выпуская гребня, взглядом указал на нее Дари. Лучше всех управлялся с волосами красавец из страны Ы, и в его ведение передали гребни и заколки и украшения для волос. В тугой узел скрутил он волосы Акамие и закалывал теперь на затылке, потому что в здешних краях жарко шее от волос, и намокают они от пота, и на светлых волосах это заметно - некрасиво темнеют он.
  Служанка в пестром кайне подошла с подносом, уставленным кувшинчиками и малыми чашечками. Краски там были, для рук и для лица, некоторые - жидкие, как молоко, другие - густые, как глина, или в виде тонкого порошка. Акамие вскинул голову, глянул пустыми глазами, сделал резкий остраняющий жест - девушка, испугавшись, оступилась, поднос наклонился, и сосуды покатились на пол, оставляя причудливые пятна на белом камне.
  - Не наказывать! - хриплым, больным голосом велел Акамие. Пальцы переплел, стиснул до белых косточек. Всё он придумал уже, оставалось сделать.
  Сю-юн, неодобрительно вздохнув, подобрал выпавшую из узла прядь, помял ее в пальцах, и недовольный, начал вытаскивать из волос золотые шпильки: приходилось всё начинать сначала.
  Дари нежно прикоснулся кончиками пальцев к рукам Акамие, погладил, и Акамие покорился, сложил руки смирно на коленях, позволил друзьям всё делать за него. Прикрыл глаза, стал дышать, как нужно, чтобы успокоиться. В этом не могли друзья помочь, это должен был сделать сам.
  Не так скоро входит войско в город. Не так скоро, как боялся Акамие, приблизились к дворцу вой труб и уханье барабанов, и протяжный звон гонгов. Еще успели переменить кайн и шарф подходящий выбрать на свой вкус, а не те, что предлагали слуги, и перевязать несколько раз ремешки сандалий, чтобы и удобно было, и красиво. Столько ожерелий, сколько поместилось на плечах, надели на него, и обвили браслетами руки, и длинные звенящие подвески сережек закрепили маленькими крючками в волосах. Отвык он уже носить на себе такую тяжесть, и спрашивал Сю-юна, ровно ли держит плечи, спрашивал Дари, легка ли походка.
  Потому решил так нарядиться Акамие, что понимал: здешний обычай требует, чтобы за царем следовали инахэ, и пусть будет так, как все привыкли, совсем немного он изменит. Один-единственный будет стоять возле этого трона, и никому этого места не уступит, и ни с кем не разделит. Если Дэнеш согласится. Если не согласится - пусть устраивает всё по-своему, ни слова не скажет Акамие. Мир обширен, и всякому человеку в нем найдется место, и дороги в мире бесконечны.
  
  Из теней смотрел Туруи и видел: победил на этот раз светловолосый инахэ. Что-то знал он о царе, что-то умел такое, Туруи неведомое, что мог позволить себе немыслимое творить. Вышел на ступени и стоял, сверкая нарядом и словно излучая свой собственный свет, над площадью, пока ее заполняло войско. И все видели, как он стоит там, неподвижный, сияющий, радость и гордость, и не смутили его ни любопытные взгляды, ни возмущенные голоса вокруг, а подойти и убрать его оттуда не позволили оставленные при нем чужеземные воины, оттеснили всех, так что первый он приветствовал вернувшегося царя.
  И царь, сойдя с колесницы, прошел прямо к нему, и не было удивления на его лице, но понял Туруи, что если бы вздумал этот инахэ выйти царю навстречу хоть вывалявшись в перьях, ни слова царь не сказал бы ему на людях, перед всему подтвердил бы его право.
  Подойдя же к инахэ, царь протянул ему руки, и инахэ склонился и поцеловал их. А царь тогда поднял его руки и развернул их ладонями вверх и поцеловал в ладони.
  И тогда Туруи понял, что не продержится на троне долго и этот царь.
  
  Что же до Сю-юна, то он всегда был безупречен, потому и не торопился переодеться. К чему внешние знаки свободы, если ты сам знаешь, что принадлежишь господину весь до последней жилки? Его обычай требовал от него постоянной готовности ко встрече с господином, и Сю-юн соблюдал его всегда, хотя и сообразно обстоятельствам. Внезапное появление господина У Тхэ в занесенном снегами замке на другом краю мира раз и навсегда убедило Сю-юна в необходимости следовать обычаю с предельным тщанием. С тех пор, как поселились во дворце, он ни разу позволил себе, как Дари или Акамие, увлеченные книгами до бессонницы, одеваться небрежно и не следить за прической. И теперь он был готов. Скромно потупив глаза, он встретил господина У Тхэ у входа во внутренние покои и проводил его в купальню, ни о чем не расспрашивая.
  Дари некого было встречать, и он остался в покое, где наряжали Акамие, сидел в стороне, не мешая слугам собирать разбросанные кайны, складывать в шкатулки украшения, вытирать пятна пролитой краски.
   Там его и нашел Безымянный, расспросив служанок. Вошел, улыбаясь, высокий, стремительный, легкий. Черные глаза блестели, седые пряди, потемневшие от пота и пыли, висели по сторонам лица, и пахло от него, как от воина в походе.
  - Ну как? - спросил весело, наклонившись к Дари. - Все книги прочёл - или мне оставил немного?
  - Мы все уже читаем! - улыбнулся Дари смущенно. - И Акамие, и Сю-юн!
  - Я не сомневался, что так будет, - серьезно ответил Безымянный. - Пока готовятся к празднику и пиру, у нас есть время для библиотеки, и я хочу видеть, насколько ты преуспел в чтении. И расскажешь мне, как всё происходило - ты наблюдателен и умеешь правильно рассказывать. Расскажешь мне обо всём.
  - Не хочешь сначала в купальню? - удивился Дари, глядя на его серое от пыли лицо.
  - Обязательно. Просто не хотел, чтобы ты здесь грустил в одиночестве.
  И он выпрямился и быстро пошел в купальню, и Дари поспешил за ним. Безымянный вымылся тщательно, но быстро, слушая рассказ Дари о том, как каждому из оставшихся во дворце в свой черед и своим способом открывался смысл книжных знаков. Выжав волосы и спеленав их шарфом, он перекинул влажный кокон на плечо и поманил Дари за собой в библиотеку.
  
  Об обязанностях царя
  
  "Перед восходом солнца, едва забрезжил рассвет, в обоих воинских станах загремели барабаны, и воины приготовились к бою. Подняли стяги, расшитые жемчугом, на высоких древках, и царь со своим воинством устремился на равнину. Равнина наполнилась боевыми кличами, подобно грому небесному заглушившему все остальные звуки. Битва едва началась, а поле брани уже было усеяно убитыми воинами и военачальниками.
  Оба воинства бились насмерть, с такой яростью бились, что изо ртов вылетало сверкающее пламя, багряное, точно кровь, и в шуме невозможно было различить голоса воинов. Потоки крови пролились на землю, от множества стрел, выпущенных воинами, ясный свет сменился непроглядным мраком. У кого были мечи, разили врага мечами, у кого были копья, кололи копьями, кони же рвали друг друга зубами.
  Многие воины попали в плен, некоторым же удалось бежать и укрыться, ибо никто не мог противостоять натиску государева воинства. До самых земель Беранты..."
  - Не видел ничего такого, - раздраженно поморщился Дэнеш. - Не было такого. Будет еще. Но пока - не было.
  Приятным глазу узором из белого и красноватого песка радовали дорожки, расходившиеся от ступеней широкой веранды, клинья обрызганной свежей водой травы зеленели между ними, дальше, разбитая прямыми стволами на ровные осколки, блестела вода в канале. Сидели на теплых ступенях, Акамие - с тонкими дощечками на коленях, Дэнеш рядом. Но что-то было не так, не возвращалась правильность мира. На миг вспыхнуло, когда Дэнеш поцеловал его в ладони перед всеми, и снова погасло счастье.
  - Не было. Пока, - повторил Дэнеш, как будто сам с собой продолжая разговор.
  Акамие вопросительно приподнял брови, отложил свежие дощечки - лаком даже не успели покрыть, прямо у писца вытребовал, из под кисти, еще не просохшее. Много власти взял - и, в отсутствие государя, ему не перечили, справедливо полагая, что только сам царь может устанавливать пределы капризам своего инахэ, либо человек, облеченный от царя такой властью. Царь же никому такого не поручал. Хоть и знали давно, благодаря болтливости купальных прислужников, что никто из пришельцев оскопленным не был - но положение здесь определяло и прозвание, и обращались не иначе как "Акамие-инахэ". И к Дари, и к Сю-юну обращались так же.
  А царь, вернувшись, принял своеволие любимца, как должное - так приняли и все во дворце, хоть и затаив, может быть, зависть или возмущение, но поступить или слово сказать против царской воли никто не дерзал.
  Акамие же, зная, что Дэнеш не станет хвалиться победой и рассказывать о том, как всё было, забрал у писца непрошнурованные еще дощечки и, как будто желая похвалиться своим умением - да и в самом деле того желая! - стал Дэнешу читать свежесоставленное описание победоносной битвы, в которой царь бесспорно защитил от дальнейших посягательств свои владения. Любой разговор надо с чего-то начать - и чем плохо такое начало?
   А Дэнеш как будто и не заметил ничего, погруженный в собственные мысли, чуть ли не отмахнулся от него. И о том, как встретил его Акамие, Дэнеш тоже ни слова еще не сказал. Молчал он всё время.
  Акамие отодвинул дощечки в сторону. Может быть, и в самом деле, неловко он начал разговор. Дэнеш вернулся, как будто весь закутанный в свои мысли, с новым выражением на лице, с новым взглядом, и даже походка у него была другая, и Акамие знал, что это такое. Так сам он изменился когда-то; так даже Эртхиа, приехав в гости перед началом долгого пути в неизвестность, уже только пытался быть прежним, но все его мысли царством были прошнурованы, скреплены и направлены, как деревянные страницы здешних книг. Может быть, потому Акамие и выбрал такое начало разговора - хотел рассмешить непомерными преувеличениями торжественных описаний, подтолкнуть на полшажка хотя бы из царства, выманить, повернуть к себе...
  Не получилось.
  - Почему ты говоришь, еще будет? - положил руку Дэнешу на плечо, на руку - подбородок. Ждал его - к себе, а он как будто и не вернулся из похода, как будто еще там, на границе владений вглядывается в вечерний сумрак, затянувший соседние земли, прицельно смотрит вслед отступившему врагу.
  - Где ты?
  Дэнеш опустил голову, накрыл ладонью его пальцы на своем плече, замер, когда губы Акамие прижались к его руке.
  - Здесь. Разве не знаешь, что такое - царство?
  - Знаю. Не хочу оставлять с ним тебя один на один. Да, из меня был плохой царь... И советника хорошего не будет. Из-за этого всё?
  - Я понял, что делать здесь царю... Но ты будешь спорить.
  - А хоть бы и так! Это твое царство, и твоя воля, и тебе отвечать. Разве ты указывал мне, что делать? Ни слова не скажу поперек твоего! При чем здесь я вообще?
  Дэнеш наконец улыбнулся искренне, в первый раз за этот день улыбнулся - ему, искры зажглись в темной глубине взгляда.
  - Ты-то?
  - Это царство - твое. Всё, что я могу сделать тебе в помощь, всё, что узнаю - всё тебе, для тебя, для твоего дела. Не иначе. А велишь молчать - буду молчать.
  Дэнеш кивнул, еще веселее улыбаясь.
  - Прости. Чуть не забыл тебя там.
  - Что?
  - Чуть не забыл, какой ты на самом деле.
  Он ведь еще помнил, как говорили об Акамие во дворце Аз-Захры. Не тогда, когда он был царем, раньше. Самым покорным из рабов повелителя называли его. Где тот царь, где тот раб?
  - Тогда слушай. Двенадцать царств - богатая земля. Здешних сокровищ хватило бы на полмира. Здешние мастера чудеса творят привычно. Ткани из хлопка - тоньше шелковых, невесомые. Как они камень режут - такого не видали мы еще. Там, где реки - на полях всё само растет. Пастбища отличные. Мне говорят, что так - не только в Валардаре, все двенадцать богаты. Но кровью истекли в вечной резне.
  - Книги, которые я читал, подтверждают твои слова. Укреплять границы?
  - Мало. Не поможет. Двенадцать царств - двенадцать сладких кусков, которые очень удобно проглотить по очереди. Я хочу взять их все под одну руку - мою. Пока этого не сделал кто-нибудь еще.
  - Никто из здешних царей и не возьмется за такое!
  - Придет нездешний. Удивляюсь тому, что до сих пор этого не случилось. Видимо, за пределами Двенадцати нет сильных соседей.
  - На севере - горы, - вздохнул Акамие, - Племена, которым нет дела до равнин, там живут. Называется царство - Сорайя, и так же зовут там царей. С востока и запада - леса, которые в книгах называют непроходимыми.
  - И в непроходимом лесу найдутся дороги, когда понадобится.
  - Но там только одно царство и есть, люди иной крови, чем здесь, и никогда не было от них беспокойства Леле Гамбаре.
  - Кто это?
  - Лела Гамбара? Это название царства, которое было здесь когда-то - оно и распалось на двенадцать. А было одно. Я нашел это сам, Туруи, кажется, хотел бы скрыть это от меня.
  - Туруи?
  - Евнух из библиотеки. Бывший инахэ прежнего царя. Он помогает мне искать нужные книги.
  - И хотел скрыть? Хорошо же помогает... Будь осторожен.
  - Я осторожен, любимый. Но мне нужна помощь - и все равно мы не знаем, кому здесь можно доверять, кому нельзя. Я осторожен, не беспокойся.
  - Лела Гамбара, говоришь? Лела Гамбара... Красивое имя. Так могли бы звать красавицу. И было одно царство на месте нынешних двенадцати? Это хорошо.
  - Что хорошо, любимый, что ты задумал?
  - Хорошо, что так уже было. Хорошо, что есть имя царству. Потому что я хочу то, что сказал уже - все двенадцать под одну руку.
  - Это нельзя сделать, никак нельзя!
  - Это сделать легко. Они настолько привыкли враждовать между собой, что ни один царь не придет на помощь соседу. И они не ждут, что кто-то начнет захватывать земли. А мы начнем. И, взяв одно и два царства, уже легче будет получить остальные. Лела Гамбара...
  Акамие взял Дэнеша за плечи и повернул к себе, заглянул в глаза: как будто медленный, упорный огонь горел в глубине.
  - Ты как будто... как будто влюблен - так произносишь это имя!
  - Мне кажется, я вижу, как это может быть... Как это будет. Послушай...
  - Сначала будет война, - Акамие схватил дощечку и положил ее на колени Дэнешу. - Такая, как описано здесь - да? "Битва едва началась, а поле брани уже было усеяно убитыми воинами и военачальниками". Да?
  - Таковы все войны, ты знаешь.
  - Я знаю. Ты хочешь здесь устроить такую?
  Вскоре они охрипли оба, повторив не единожды все доводы и неоднократно назвав причины, слишком веские, чтобы поступать им наперекор - и у каждого выходило иначе, чем у другого. У Дэнеша лицо совсем закрытое стало, взгляд не погас, а будто внутрь светился, наружу обернувшись холодной, тусклой изнанкой. Акамие то спускался вниз - песок на дорожках весь перемешан на десять шагов, - то возвращался и садился на ступени, но не рядом, а на расстоянии руки, так что, повернувшись друг к другу лицом, оказывались напротив, противники в споре.
  - Ты, значит, начнешь войну, что бы я ни говорил?
  - Я этого не сказал, - неожиданно мирно улыбнулся Дэнеш. - Я сказал только, что если мы хотим мира и счастья этой стране, то...
  - То должны утопить ее в крови! - подхватил Акамие запальчиво.
  - Скажи, ан-Эртхабадр, как твой отец терпел тебя на ночной половине?
  Акамие дернул плечами, бросил Дэнешу негодующий взгляд, встал и пошел прочь по цветной дорожке, разбрасывая ногами песок.
  Дэнеш посмотрел угрюмо ему вслед, покачал головой, вскочил и бросился за ним, и настиг его, схватил, повернул к себе лицом.
  - Послушай меня, радость. Вот одно, а вот другое. Одно: эти Двенадцать царств от крови и не высыхали, год за годом, битва за битвой, резня за резней. Пока их будет двенадцать, это не прекратится. Вспомни, что говорил У Тхэ. Мир настал в Ы только после того, как Шан Ань взял все княжества под свою руку.
  - Он убивал детей, чтобы не выросли мстителями.
  Дэнеш вздохнул.
  - Не начинай сначала. Просто выслушай меня. И постарайся понять. Потому что согласиться тебе - придется.
  Акамие посмотрел ему в глаза.
  - Придется, - повторил Дэнеш.
  Они вернулись и сели на широких ступенях. Акамие подтянул под себя ноги, смирно сложил руки на коленях: внимание и повиновение. Дэнеш усмехнулся тайно, внутри себя. Сколько бы знаков покорности ни выказывал бывший невольник, все делалось по его разумению. И это было скрыто от его проницательности, и он считал себя образцом послушания. А может, он и был безупречно послушен - только вот кому? Чей голос подсказывал ему желания? Разве не Акамие увлек их в это странствие, так внезапно, на полдороге домой, прервавшееся в благословенной и проклятой земле Валардара?
  - Эти Двенадцать царств... Здесь никогда не было мира. Но если будет один владыка, то через два поколения люди смогут забыть о прежней розни. Ты видишь, как щедра эта земля, как богата людьми одаренными. Одна большая казна даст то, что не под силу двенадцати малым. Строительство храмов и дорог, новых городов, осушение болот, да сколько всего... Работа объединит людей. Я навсегда останусь чужаком, хоть сами они призвали меня владеть и править. Но наследника я выберу - из них, такого, которого они смогут любить. Ну, хотя бы так, как любят царей. Мы дадим этой земле новую жизнь, сделаем сильным царством, способным защищаться. Думаешь, никто не позарится на эти сладкие земли? Одному большому царству легче отстоять себя, чем двенадцати малым, разделенным и ослабленным междоусобицей и братоубийством. Смотри, я не сказал ничего такого, о чем не говорил бы тебе уже. И все это может быть исполнено. Может и не быть. Но я бы попытался. Вот одно. Вот другое: предоставить этот народ самому себе и его судьбе. Тогда честно было бы нам собраться и уйти отсюда. Потому что оставаться здесь и смотреть на эту вечную резню - выше моих сил. И если б только смотреть. Нас втянут в это. Не завтра, так через месяц кто-то из соседей снова нагрянет с набегом. И я поведу войско, и это повторится неоднократно. Они назвали меня своим царем, и я принял это. Тебе ли я должен объяснять, что это значит? Я должен сделать для них все, что смогу, - или уйти. Я хоть сейчас мог бы подняться и выйти отсюда, и уйти налегке, и ты, я знаю, тоже, и спутники наши. Но царские знаки приняты - и ты знаешь, что это необратимо. Вот и все, что я хотел сказать. Уйти я не могу. Значит, остается мне сделать то, что задумал.
  Дэнеш встал и пошел к деревьям, чтобы не мешать Акамие смириться с неизбежным.
  Акамие разгладил ткань на коленях. Спорили и спорили они о Валардаре, и пока спорили - каждый стоял на своем. А теперь остался Акамие один - и все доводы Дэнеша оказались справедливыми, вот только войны Акамие по-прежнему не хотел. Если бы возможно было бежать отсюда, оставить этот змеиный клубок, забыть его. Не так и далеко отсюда до Хайра, не более четырех месяцев пути, если верить купцам. А не найдется им приюта дома, что ж, брат Эртхиа будет рад, если они поселятся в Аттане. И главное - забыть это несчастное царство. И уехать отсюда скорее. Бежать, как от хассы, как от мора...
  - Нет! - вскрикнул Акамие, и Дэнеш кинулся к нему. Акамие вскочил и быстро пошел ему навстречу.
  - Что с тобой? У тебя губы побелели, - Дэнеш схватил его за руки.
  - Я читал... Здесь все книги говорят о бедствиях, случавшихся от нарушения установлений. И о гибели властителей, нарушивших порядок вещей. Здесь нельзя этого делать!
  - Сядем - и расскажи мне всё, что узнал. Но успокойся.
  Дэнеш поднялся на веранду и налил в чашу освежающего напитка из кувшина, поднес Акамие. Тот с жадностью выпил, отдышался с трудом.
  - Ты не сможешь этого сделать всё равно. Слушай. Здешние земли не могут переходить от одного к другому. Границы царств остаются неизменными. Да, они грабят друг друга безжалостно, но никто не пытается отнять у соседа часть владений. И это так, потому что так устроен мир в этой... в этой части земного круга, как говорят здесь. Даже если записанное в "Книге установлений" неверно, здесь верят в это, и ты станешь проклятием и ужасом царства, если попробуешь изменить существующий порядок. Захватив чужие земли, ты подвергнешь опасности их жителей и самого себя!
  И Акамие, торопясь и волнуясь, принялся рассказывать ему всё, что узнал об этом из книг, а Дэнеш внимательно слушал и обнимал его, успокаивая.
  - Значит, даже надежных людей нельзя будет посадить на завоеванные престолы, не то что самому...
  - Никогда не примут таких властителей, и даже если бедствий не случится - их будут ждать и придумают в конце концов. Мира не будет, покоя - не будет!
  - Я понял, - угрюмо согласился Дэнеш. - Это не так сложно решить, как тебе кажется. Есть средство, старое и надежное.
  - Какое же? - насторожился Акамие.
  - Заложники.
  Акамие уронил руки на колени.
  - Заложников когда-нибудь придется казнить...
  - Когда-нибудь - придется. Но пока есть еще о чем подумать. Послушай меня, радость. Я сделаю это. Если я царь - я буду царем. И буду делать то, что нужно для царства.
  - Но никто не угрожает Двенадцати! Ты хочешь затеять ненужную войну!
  - Когда будут угрожать - будет поздно. И хватит об этом. Я решил.
  Акамие встал, медленно поднялся по ступенькам.
  - Куда ты?
  - В библиотеку.
  - Нет, останься. Я... Останься здесь.
  Акамие обернулся. Чужой человек сидел внизу на ступеньках, имел право остановить его, удержать возле себя. Совсем неправильным стал мир.
  - Я знаю, зачем ты это сделал, - сказал вдруг Дэнеш. - Безымянный мне рассказал уже о здешних порядках. Я решил бы по-другому.
  - Как? - осторожно спросил Акамие. Пока Дэнеш молчал, спустился к нему по ступенькам, наклонил голову на бок, пытаясь увидеть глаза. Дэнеш смотрел в сторону.
  - Было бы проще оставить это, как привыкли здесь. Откуда в тебе столько отваги, ан-Эртхабадр?
  - Я знал, что ты не оттолкнешь меня, какая же в том отвага? Тебе придется теперь доказывать, что не во всем ты так мягок... Я неправильно поступил.
  Дэнеш кивнул.
  - Если бы это был другой царь... Да, было бы неправильно. Обо мне не беспокойся. Лазутчики достаточно знают о том, на чем держится царство. Я думал всё время об этой встрече, которую ты мне устроил.
  Дэнеш поднял голову и окинул его восхищенным взглядом. Горело на солнце золото на его голове и плечах - как боевой доспех, горело, и сверкали, подобно наручам, браслеты, красный кайн был из плотной блестящей ткани, и от пояса по нему струились во множестве тонкие подвески, шелестевшие при каждом движении; как плащ, набросил он на одно плечо широкий красный шарф. Дэнеш покачал головой, сказал, улыбаясь:
  - Красиво. Ты сделал всё красиво. Если ты - единственный возле меня, так и должно быть. И ты хорошо это всем разъяснил. А со своей долей разъяснений я справлюсь.
  Акамие сел рядом с ним, прислонился к плечу. Дэнеш притянул его ближе, прижал лицо к его затылку под узлом волос и вдохнул терпковатый запах влажных волос.
  
  О душах годных и негодных
  
  Туруи не было в библиотеке, а книги по-прежнему лежали на столиках в беспорядке. Дари удивился, но не сказал ничего. Безымянный, заметив тень растерянности, мелькнувшую по его лицу, спросил:
  - Что-то не так?
  Не желая выставлять Туруи нерадивым, Дари не сказал ничего о нем, а посмотрел на Безымянного и промолвил:
  - Я вот что подумал... Когда ты учил меня читать, мне открывалось значение целых фраз, не так, как оно записано, а как будто наощупь. Я просто понимал, что сказано на странице, но не читал. Я только теперь учусь читать по знакам: какие звуки они означают и как меняются в зависимости от соседства. Ты же сразу смог назвать имя того моря, Джананг Лара, как оно звучит. Как тебе удалось это?
  Безымянный отвернулся, взял одну из книг, перевернул страницы. Посмотрел на Дари через плечо.
  - Сказал же я, что ты наблюдателен. Всё просто, мальчик. Я отсюда родом.
  - Ты? Отсюда? - Дари прижал руки к груди. - Шаддам - на дальнем краю пустыни, и сколько земель между этими землями и теми... Как же ты попал туда?
  -Как я вернулся сюда - вот что меня удивляет несравненно больше, - поднял палец Безымянный. - Пешком, без памяти... Туда попасть было намного проще. Караваны ходят во все края земли. Купец, подобравший меня на улице, постарался устроить меня со всем возможным удобством, не жалел для меня воды и не скупился на врачей, когда я заболел в пути.
  - Далеко...
  - Старшие в Храме очень ценили, когда к ним привозили новых братьев издалека. Это знали купцы - и старались задобрить их, как могли.
  - А в чем причина? Я мало знаю о шаддамском Храме - Дэнеш и У Тхэ рассказывали о том, как они с царем аттанским попали в Шаддаме на праздник, но это было давно - и я не слушал тогда.
  - Праздник в Шаддаме... - бывший жрец отвернулся на мгновение, как бы ища чего-то вокруг себя, и Дари пожалел, что напомнил ему о погибшем Храме. - Авасса не любит чужеземцев. Законы гостеприимства там действуют только в отношении родичей или соплеменников. Но торговать с Авассой хотят многие. Не знаю, как сейчас, но раньше был единственный способ устроить это: получить охранную грамоту в Храме. Свиток с печатью Храма и особый нагрудный знак давали только тому, кто привезет в Храм мальчика или юношу, красивого и неглупого, что очень важно, заметь, но непременно...
  - Да, знаю. Из тех, что прошли через руки торговцев.
  - Нет, не так. Ты не подошел бы. Тебя растили для благородного дома, и на улицу ты не попал бы - не таких денег стоишь. На улице надо было найти нового брата для нас. На улице, в бане, в других подобных местах.
  - И ты? Ты тоже... Ты?
  Безымянный спокойно кивнул.
  - В Храме я умер и родился заново. Имя оставил вместе с прежней жизнью. Глубоко в подземелье Храма на стенах, говорят, были высечены все брошенные братьями имена. И мое, наверное. Я не успел достигнуть той степени посвящения, когда можно было бы спросить об этом.
  Дари сглотнул и принялся расставлять на полках собранные книги.
  - А разве... - заговорил он чуть погодя, - разве те... те, кто на улице - разве умеют читать?
  Безымянный засмеялся:
  - Кто бы их учил! Нет, конечно. Я научился читать в Храме, там без этого никак... было. Там были книги со всех сторон света, и мой купец привез немало книг мне в приданое. Кажется, там и кроме меня были братья родом отсюда, но точно не знаю, они были старше - и не называли ни прежних имен своих, ни родины своей - никогда. И я не называл бы - если бы не пришлось вот вернуться. Странную службу мне послали Близнецы.
  - Прости, что невольно раскрыл твою тайну.
  - Это не тайна, - покачал головой Безымянный. - Я сказал бы и раньше. Но тогда вы не поверили бы, что способны читать незнакомые книги.
  - Значит, это невозможно? Ты заставил нас это сделать - обманом?
  Безымянный положил руку ему на плечо.
  - Человек, который делает это, называет это невозможным!
  Он усадил Дари и сам сел напротив него, и смотрел, улыбаясь. Шарф сполз с головы, высохшие волосы серебрились вокруг лица, черные живые глаза лучились радостью.
  - В чем же обман? Язык Сю-юна я узнал только из ваших бесед. Хайри немного знал раньше - приходилось читать. Да и этот язык, родной мне, я едва не забыл за столько-то лет... Мы действительно учили чужие языки именно так. Но это требовало особой подготовки и обучения, и гораздо больше времени - постигнуть способ... У вас же времени не было. И вы смогли. Ты смог! Я не хотел тогда выказать удивления, потому что это убило бы веру в остальных. Но ты... ты действительно сделал невозможное. По крайней мере, то, что считалось невозможным до сих пор. Я не переставал думать о тебе во всё время похода. И пришел к выводу, что наши наставники ошибались, не желая принимать в Храм таких, как ты. Они полагали, что в вас вытравливают всё человеческое еще до того, как вы достигнете разумного возраста. Но, видимо, не со всеми это удается - судя по тебе и... знаешь, о ком я. Еще вашу жизнь считали слишком безмятежной. Говорили они, что человек, пройдя через самые сильные унижения, ломается необратимо - но есть такие, которых не сломать. Есть признаки, по которым их можно узнать. Таких и принимали в Храм - с улицы. Свои способы были в Храме, чтобы очистить и исцелить душу. Но души таких, как ты, считали уже ни на что не годными. Игрушки, украшения, вещи - не люди, понимаешь?
  - Понимаю, - согласился Дари, едва шевельнув губами.
  - А может быть и так, что наши наставники были правы. Не думаю, чтобы многие из тех, что под покрывалом, носили такие украшения, - и он протянул руку и коснулся шрама на шее Дари. - У вас в Хайре верят в судьбу...
  - В Судьбу, - поправил Дари.
  - Да, - согласился Безымянный, - в Судьбу. Может быть, она сама отмечает тех, в ком душа живая. Просто признаки, верные для вас, были нашим наставникам неведомы. А я уже знаю один. Откуда это у тебя?
  Дари вскинул ресницы, испуганный быстрым вопросом, но тут же ровно вдохнул, расправил плечи и сложил руки на коленях, и потупил взор, принимая одно из положений, предписанных тем, что под покрывалом.
  - Слышал ли ты об оазисе Дари, мой господин? - ровно пропел он.
  И Безымянный отстранился и наклонил голову, разглядывая его огромными глазами, и слов у него не нашлось.
  
  О трудах и тревогах
  
  Спит. Алым шелком ему застилают ложе, чтобы сиял. Сияет. Разметался, рассыпал волосы. Улыбается. Одним только изгибом ресниц улыбается, над губой мелкой росой выступил пот, волосы у корней темнее от влаги, дышит тихо, ровно. Спит.
  Прибежал сегодня с базара, задыхаясь, роняя впопыхах бессвязные слова. Напугал почти. Телохранители ничего не могли объяснить. Гулял, подобно брату своему, - только одного его не отпустил бы Дэнеш гулять по базару. Не Аттан, не царь аттанский. Засмотрелся, говорят, на мастеров, набивавших с деревянных досок узор на ткани. Стоял и смотрел, как слабоумный, рот открыв, застыв глазами. Очнулся, руками замахал, выхватил у мастера резную доску и давай в руках ее вертеть, на нее посмотрит, на ткань, отпечатками испятнанную. Бормотал что-то, да кто ж его поймет, бормотал на хайри. Кинулся бежать - телохранители за ним. Нет, вернулся, знаками показал, чтобы заплатили мастерам, а доску к груди прижимает, как только книги и свитки прижимал. Мастера зароптали: как же, ткань недокрашена, форму отняли. Велел всю ткань недокрашенную забрать и заплатил за нее щедро. А сам, говорят, едва не притопывал ногой, губы кусал от нетерпения - он, само достоинство на людях, вышколенный раб, осторожный царь. И едва удивленные мастера получили в руки деньги, за незаконченную работу вчетверо против обычой цены, сорвался с места, с доской наперевес помчался во дворец бегом, не дожидаясь носилок. Телохранители едва успевали расчищать ему путь в толпе.
  Здесь уже призвал Безымянного, с его помощью разослал слуг искать искуснейших в городе резчиков этих досок, чтобы привели во дворец немедля, а лучше с почетом в носилках доставили.
  Дэнеш его расспросить пытался - что за беда, не оскорбил ли кто?
  - Погоди, - попросил, - сам еще не знаю, выйдет ли. Понимаю, чего хочу, а видеть еще не вижу. Смутно. Если мастерам объяснить сумею - тогда и ты поймешь.
  И видно, каждое слово через силу. Как будто боится, что все слова выйдут, раньше времени упорхнут, на главное объяснение слов не останется. А сам чуть не дрожит от нетерпения. Дари еле уговорил напиться, а есть он и вовсе не смог.
  Мастера, напуганные изрядно, в носилки садиться отказались, так и шли пешком за носилками, окруженные почетной стражей.
  Акамие же, как привели мастеров, велел подать свитки и сшитые книги и зеркало самое лучшее, стал показывать и объяснять, как ему надо на досках знаки резать. Вот что придумал - чтобы книги на досках, как в зеркале отраженные, вырезать, а потом, как узор на ткани, с досок же и набивать.
  До вечера с мастерами толковал. Привели и красильщиков к нему, поговорить о красках, и ткачей - о видах и качествах ткани ему рассказать. Всем раздал задания, велел пробовать так и сяк и показать ему, что получится. Затемно мастеров отпустил, одарил, охрану с фонарями провожать отправил.
  Спит теперь.
  А у Дэнеша - наводнение в поречной Бумайе, война между Пуспой и Кесумой, а в соседней Беранте царский управляющий отказался новый налог собирать. Князю сказал, что сам нужную сумму доставит, из своего дома, а люди уже не то что раздеты, а освежеваны. Царь управляющего казнил, новый послушен. Знать бы раньше - уже в Раме Белостенном пировал бы опальный управляющий. Хоть и не дело поощрять дерзость в слугах престола, но народу бы понравилось, что привечают в Раме заступников. И своим бы понравилось, и в соседних царствах по-другому бы приглядывались к Раму.
  Да и многое о Беранте мог бы рассказать беглец.
  Все эти царства, все двенадцать - станут одним. Лела Гамбара будет имя ему, и сильным будет оно. Двенадцать будет в нем областей, и пусть каждый из правителей называется царем - тем больше славы будет царю верховному, царю царей. В Раме будет столица, в Раме Белостенном.
  
  СЮДА ВПИСЫВАТЬ ВСЯКОЕ ПРО УСТРОЕНИЕ ЦАРСТВА
  
  О мерах и почтовой службе см. соответствующий файл.
  
  
  О том, что сделал Уллади
  
  "И существа эти ничем не отличаются от людей по внешности, но если приглядеться, видна их природа. Если смотреть на их лица, то, сколько ни смотри, не увидишь перемены в них. Всё потому, что для одного они отпущены на время в мир живых: исполнить заданное, и ни чувства, ни мысли им ни к чему. И как только тот человек, потерявший душу, снова ее найдет, эти существа вернутся на ту сторону, и человек пойдет за ними".
  Так говорил молодой помощник вожатого, и все слушали в изумленном молчании, потому что история эта были дивной и новой, ничего подобного этому не слышали они еще. А новую историю надлежит запомнить. Когда придет время нового пути и новых попутчиков, этой истории еще не слышавших, на ночной стоянке станет такая история драгоценностью, и тот, кто ее рассказал, обретет благодарность и уважение.
  Уллади тоже слушал, а перед глазами стояли лица его попутчиков на сернизском злополучном корабле, слишком юные, слишком бесстрастные. Скрипели ореховые веревки, которыми сшивают в Сернизе корабли, суетились люди, оступаясь и проваливаясь в ямы - не мостят палубы на сернизских кораблях. Укладывают товар и покрывают его кожами, а поверх нее устраиваются путники, заплатившие за перевоз, каждый со своим бочонком, со своим запасом еды. Неудобно и беспокойно на сернизском корабле, но недалеко и ненадолго решил для первого раза плыть Уллади, и в самом деле недалеко уплыл и скоро вернулся...
  Люди суетились, расставляя на свободные места сундуки и узлы, кричали друг на друга, один втащил по дощатым сходням упиравшуюся желтую козу. Отчаянно вопила она человеческим голосом, от которого стыло в груди. Отплыли уже, и устроились все, и суматоха улеглась, а коза все кричала, и капитан велел хозяину заткнуть ее, пока он собственноручно не выкинул тварь за борт. Двоих в бесформенном сером, с тощими котомками за плечами, в выцветших платках, намотанных так, что только тусклые безразличные глаза видны были, Уллади заметил уже вечером, когда снова закричали люди, завидев набегающее от горизонта черное облако, и вода под ним зловеще чернела и вставала дыбом, и волны с ужасной быстротой летели к кораблю, и налетели, и набросились на него.
  Одни только эти двое и еще сам Уллади не метались и не кричали, Уллади - потому что не знал, что делать, и даже если погибель приблизилась - не знал, как защититься или уклониться от нее. Эти же двое сидели на корме, и один смотрел на Уллади таким взглядом, как базарный носильщик, примеривающийся к тюку: тяжел ли и с какого бока удобнее к нему подступиться. Ветер сорвал покров с его лица, неподвижным и бесстрастным было оно, гладким и юным. Тут второй коротко ударил его по руке, и глядевший отвернулся, и Уллади отвел взгляд и стал смотреть на черные волны, подходившие уже близко, и забыл о тех двоих.
  Вспомнил лишь годы спустя, под вой ветра и грозный шорох песка, под вызывающе неторопливые речи путников, осажденных в хане свирепой непогодой. Вспомнил, когда услышал о них - и о себе, о себе самом, в этом он уже не сомневался. Пока бушевала песчаная буря, думал об этом неотвязно, и сравнивал, и сопоставлял. По всему выходило: о нем, это, потерявшем душу, рассказывал килиец. А откуда и как стало известно, Уллади не задумывался. В пустыне научился он простой истине: ветер заносит песком выбеленные солнцем кости вдоль караванной тропы, ветер же уносит песок, так и всё в жизни то бывает скрыто обстоятельствами, но выходит наружу. А в стране караванов любое известие кружит между людьми без преград, и нет ей предела.
  И так, пока выла буря, и пока разгребали занесенные песком ворота, и пока шли до ближайшего города, думал и думал Уллади всё об одном, и когда пришли в город - Тумарага в Авассе это была - придумал уже, как ему быть и что делать дальше. Он видел тех двоих, приставленных к нему, чтобы оберегать и защищать, и были они людьми, такими же, как он, не старше его самого.
  В Тумараге тот же закон, как и во всей Авассе: если есть охранная грамота у купца, полученная от города, в который он идет, не тронут самого купца, и товар его, и спутников его. Но ради безопасности следовало караванщикам держаться вместе и не покидать без крайней нужды базара, чтобы не стать добычей торговцев рабами: бесправны иноземцы в Авассе. Если нет родичей здесь у человека - не человек он вовсе, а раб, и надо скорее найти ему хозяина, чтобы не нарушал правильное устройство мира.
  Зная это, придумал Уллади свой план и, получив, сколько причиталось ему за охрану, и отдав, сколько причиталось с него за еду и питье в пути, попрощался с купцом и пошел прочь с базара. Отговаривали его и остерегали, но он сказал, что есть у него здесь добрые друзья, которые в обиду не дадут и перед местным законом станут ему защитниками.
  
  - Ты посмотри на него! - с тайным восхищением шепнул брату Шамин.
  - За три года я на него не насмотрелся, да? - проворчал старший. - И что нам теперь делать? Думаешь, кого он назвал защитниками?
  - Ну, может быть, у него здесь есть знакомые... - попытался увильнуть младший.
  Они незаметно следовали за Уллади в тени высоких глинобитных стен.
  - Как же! Две печеные редьки, не иначе. - буркнул Нишам. - Нет у него здесь знакомых, и ты это прекрасно знаешь. Это всё ты виноват!
  - Почему это я?
  - Да потому что это ты на него тогда пялился.
  - Когда? - удивился Шамин.
  - Тогда! - сурово отрезал Нишам. - На корабле.
  - О! Вспомнил! Это когда было! А потом... он ничего не может помнить. Тонул он тогда. Много всего с ним еще случилось потом!
  - Как видишь, помнит, - упрямо настаивал старший, и Шамину оставалось только вздохнуть, признавая свою вину. Спорить бесполезно. У Нишама всегда найдется виноватый - искать-то недалеко!
  - И что теперь делать? - кротко напомнил Шамин.
  - Это я спрашиваю, что делать.
  - Я тоже спрашиваю.
  Нишам уставился на него, едва сдерживая ярость:
  - А кто будет отвечать?
  - Две печеные редьки, кто ж еще.
  - Не надейся, нам они не помогут.
  - Почему это?!
  - Тихо! - одернул брата Нишам. - Вопишь, как базарный торговец.
  - Это ты вопишь, - такой же едва слышной скороговоркой ответил Шамин. - А я спрашиваю, что теперь делать.
  - А ничего не делать, - решил Нишам. - Сейчас его поймают и посадят под замок, а мы его выпустим. И всё. Как всегда.
  - Нет, не как всегда, - возразил Шамин. - Он именно этого и ждет. Мы только подтвердим его догадку.
  - Ну и что?
  - А то, что мы все равно уже выдали себя.
  - Это ты!..
  - Три года назад, конечно! Если бы не эти россказни, он бы в жизни не догадался!
  - Но ведь догадался же...
  Уллади остановился на перекрестке и огляделся. Перекресток был пуст, полдневный зной жители города пережидали в темных домах-башнях, затворив оконца ставнями. Может быть, следовало дождаться более позднего часа, когда люди снова выйдут на улицу и ему действительно будет угрожать опасность, но так не хотелось, чтобы его приняли еще и за сумасшедшего, когда он начнет во весь голос разговаривать будто бы сам с собой. Даже сейчас, на безлюдном перекрестке, Уллади не мог преодолеть смущения. Но те, к кому он собирался обратиться, находились поблизости - Уллади был уверен в этом, хоть и не мог их видеть. Он поскреб курчавую бородку и вышел на середину перекрестка.
  - Я знаю... - начал он и не смог сказать больше ни единого слова. Окончательно смутившись от очевидной глупости своего поступка, торопливо отошел в тень. Но что с того? Если они здесь, то видят и его смущение, и его бессмысленные метания. Раз уж решил говорить с ними - надо говорить. Уллади огляделся. Ближайшее низкое оконце находилось совсем рядом - меньше, чем в двух шагах, и ставень был приоткрыт. Уллади просунул руку в прохладную тьму. Кружка и кувшин были на месте - таков обычай в городах пустыни: всякий прохожий может найти спасительный глоток воды за приоткрытым ставнем. Напившись, Уллади вытер ладонью рот, поставил кружку на место и вернулся на перекресток.
  - Я знаю, что вы здесь, - твердо сказал он ясным голосом. - Я не знаю, кто вы и зачем следуете за мной, но я уверен, что вы - люди, так же как и я. Разве не связал нас этот путь без цели? Если мы идем вместе - мы спутники друг другу, и тогда зачем же нам друг от друга таиться? Я знаю, что вы мне не враги, потому что много раз я обязан вам жизнью. Я ваш должник и не имею права требовать от вас ничего. Я прошу вас, если вы люди, покажитесь.
  - Слушай, - сказал Шамин. - Он прав.
  - Ашанан сказал, что мы должны действовать незаметно, - напомнил Нишам.
  - Но он уже знает про нас!
  - Ну и что?
  - Уже знает, понимаешь? Теперь незаметно - не получится. Остается только стараться принести наибольшую пользу. А если нам не придется прятаться от него, мы сможем защищать его лучше.
  Нишам задумался, и в задумчивости пропустил первое движение брата, а потом поздно было останавливать его - Шамин медленно вышел на перекресток, держа перед собой пустые открытые ладони.
  - Я - Шамин, - сказал он, - а это - мой брат Нишам.
  И Нишаму оставалось только выйти из тени и встать рядом с ним.
  
  О заложниках
  
  - Не бери заложников.
  Дэнеш, терпеливо дожидавшийся, пока на нем расправят царские одежды и закрепят украшения, положенные великому властителю при парадном выходе, непонимающе нахмурился.
  Сегодня великий день. Завоеванные войском или вчуже устрашенные, съехались выразить покорность князья всех десяти окрестных земель, кроме только недосягаемого пока горного царя Сорайи. Явились, обремененные дарами, привезли сыновей, как было условлено, чтобы воспитывались в Раме Белостенном, под приглядом верховного царя. Чтобы помнили подвластные, чья воля над ними.
  - Не бери заложников. Детей не бери.
  - Нельзя не брать, - спокойно сказал Дэнеш. Ни удивления, ни нетерпения не выказал. - Иначе они не успокоятся.
  - Они не успокоятся, а ты - заложников казнить, так?
  Как ребенку малому объяснять. Некогда. У любви свои права, потому и нельзя любить тому, кто на троне. Но еще есть немного времени для любви.
  - Иначе не делается, - терпеливо объяснил Дэнеш.
  - А я с первым же заложником, которого ты казнить велишь...
  - Нет, радость, - вздохнул Дэнеш. - Здесь я царь, не ты. Мне решать, мне за все отвечать, я это царство взял, я его из рук не выпущу ради него же. Говорили уже. Тогда не спорил?
  - Тогда - смысла не было спорить.
  Пусть подождут цари покорные, пусть в трепете и смирении ожидают выхода повелителя своего. Повелитель важным занят. Надо теперь же объяснить любимому его место в царстве. К гибели дорогу выбирает Акамие - не понимает разве этого?
  - И сейчас нет смысла. Возьму заложников, потому что так надо, и казню потому же.
  - А я, - твердо повторил Акамие, - с первым же заложником, которого ты казнить велишь, у плахи встану.
  - Не остановишь меня.
  Акамие вскинул ресницы, бровями повел.
  - Если я тебе на людях покорности не выкажу, тебе меня казнить придется вместе с заложником, так?
  - Ты этого не сделаешь.
  - Сделаю.
  - Запереть велю раньше казни.
  - Отпирать некого будет.
  - Против Судьбы пойдешь? Ты?
  - Пойду.
  - Думаешь, так легко - жизни себя лишить? Ни ножа, ни шнура тебе не оставят, нет, связать велю по рукам и ногам, стражу приставлю, чтоб глаз не сводили...
  - Дэнеш?
  Дэнеш очнулся. Оглядел суетившихся вокруг прислужников царских, закрыл глаза.
  - Что говоришь, радость?
  - Что говоришь, господин мой?
  Дэнеш ответил кривой улыбкой.
  - Это я-то тебе господин? Говори, что придумал.
  - Им военной силой против тебя не выстоять, так? Поодиночке уже не выстояли, вместе не соберутся, так? Все друг другу враги в поколениях и поколениях, так?
  - Так, радость, так.
  - Вот и поклянись им великой клятвой, что сыновья их здесь воспитываться и учиться будут, но за отцов не в ответе, что с отцами ты и сам справишься, а кто проверить хочет - удачи ему не жалко, не поможет удача. А с детьми воевать - не по твоей славе и силе. Найди, что сказать. Найди, господин мой.
  - И что тогда?
  - Пусть будет, как скажешь. Не заложниками удерживаются в повиновении правители областей, так? Кто замыслил мятеж - не пожалеет и сына, так?
  - Так. Времени нет красиво говорить. К чему клонишь?
  - Времени нет объяснять - поверь! Потом расскажу. Но сам видишь: заложники - ни к чему тебе. Сделай, как говорю. Поверь.
  Дэнеш сделал знак рукой, отстраняя слуг: мешали мыслям прикосновения, мелькание рук.
  - Ты очень много просишь. Знаешь об этом?
  Акамие сложил ладони. Пальцы подрагивают едва заметно, губы в нитку, глаза - огонь синий.
  - Я знаю, чего я прошу.
  - Почему не говорил об этом раньше?
  - Не знал, что делать с этим.
  - Теперь знаешь?
  - Знаю, - солгал Акамие.
  Дэнеш долго смотрел ему в глаза. Понял про ложь. Понял, что если не согласится с ним сейчас - не удержит рядом. Что за выбор предложен ему: царство - или этот... Этот, единственный, каких больше нет. Но ради царства он должен выбрать царство, а ради себя не выбирают цари. Если сейчас отложить прием, если потребовать от Акамие объяснений - сам он не сможет объяснить, чего хочет. И прав окажется Дэнеш, и не помешает ему бывший царский наложник и бывший царь, не справившийся с собственным царством, и каких ждать от него советов...
  - Не мешай.
  И Акамие отступил на шаг, не отрывая глаз, и еще на шаг отступил. Насовсем уходит, понял Дэнеш. И удерживать - нельзя. Потому что царь. Потому что...
  Акамие сильнее стиснул ладони и вздохнул судорожно.
  Нельзя удерживать.
  Синий огонь в глазах - не место таким возле трона. Правильно в Хайре: только с рабами дозволено делить ложе, и не смеют рабы смотреть в глаза свободным. Правильно в Леле Гамбаре: голоса не имеют инахэ, слова не смеют сказать.
  Нельзя удерживать. Пусть уходит, пока возможно. Пусть уходит - живой.
  Акамие сделал всего один маленький шаг к Дэнешу и опустился на колени.
  - Что ты делаешь, радость? - прошептал Дэнеш. - Что творишь?
  Акамие опустил глаза, руки уронил.
  - Иначе мне невозможно.
  - Ты знаешь выход?
  - Еще нет... Почти.
  - Времени много дать тебе не могу.
  Акамие медленно втянул воздух, выгадывая мгновения отсрочки, но не осталось уже лишних мгновений. Надо уже было - сказать.
  - Завтра, - выдохнул отчаянно, заставляя хотя бы себя - верить.
  - Сделаю по-твоему. Теперь - уходи.
  
  О нарушителе установлений
  
  "Доступнейшим человеческому взору и разуму отражением устроения мира является устроение государства, и установлено оно несомненно самими Сокрытыми Владыками, и изменению не подлежит. Кто сидит на троне, и кто стоит возле трона, и как управляются области и города - всё это установлено самими Сокрытыми Владыками не подлежит изменению ни даже в самой малости своей.
  Что же касается тех, кто приближен к трону, они делятся на говорящих, действующих и безмолвных. Действующие - те, кто действует, выполняя повеления царя. Говорящие - те, кто говорит, одобряя решения царя и смиренно отвечая на его вопросы. Безмолвные же лишены голоса и способности к действию, составляющей суть мужественности, и служат для украшения царства и отдохновения повелителя.
  Достоинства действующих зависят от того, к чему относится предписанное ими действие.
  Достоинства говорящих суть следующие: на всё, что соделает или скажет царь, должны они отвечать согласием и похвалой, но не поучать царя и не утомлять его наставлениями, не задавать царю вопросов о причинах его решений, также и возражений не должно исходить от них. Всё это - ради возвеличения царя, упрочения его власти и утверждения порядка в царстве.
  Достоинства безмолвных таковы, что они являют собой благосостояние царства и величие царя, отсюда и предписанное им поведение, об остальном же осведомлены те, кому следует ими заниматься".
  Светловолосого не было в зале на его месте рядом с царем. Дари был там, стоял прямой, как луч, и бледный, и от красных одежд желтыми были тени на его лице, и казался восковой куклой в золотом уборе, приготовленной для странного обряда. Слева от трона, там, где было место Акамие, стоял он, потому что невозможно уже было оставить пустым это место. Уже среди вельмож и военачальников, из тех, кому положено являться на люди со свитой, распространился обычай брать с собой только одного из своих инахэ. Во всем подданные следуют примеру царя. Теперь и в покоренных царствах, должно быть, установится такой же порядок. Будут подражать царю Валардары, как во все времена подражают сильным.
  И чтобы не нарушился новый обычай, утвердился и в глазах приезжих, светловолосый вместо себя, ныне опального, послал младшего своего. Тем, кто только слышал о светловолосом инахэ валардарского царя, должно казаться, что всё происходит, как обычно.
  Он снова победил, светловолосый: осмелившись перечить царю - добился своего. И не понял еще Туруи, о чем был их спор - но видел, что невозможного просил инахэ, и едва не лишился всего, что имел прежде - но победил, получил просимое.
  Царю, готовому насладиться торжеством победы и объявить свою волю, заступил путь неразумнейший из живущих. И царь изменил свой путь ради него.
  Сотни и тысячи безмолвных, знавших пределы дозволенного, жили и умерли, не возвысив голоса. Этот - губит царя, данного Валардаре Сокрытыми Владыками, заставляя его идти негодным путем. Этот - не дает воле Сокрытых Владык свободно изливаться в мир.
  Сам не осмелился появиться в зале царства - видел Туруи, что царь прогнал его от себя, хоть и принял его просьбу. Сам не осмелился, но тут же, едва выйдя из покоя, где наряжали царя, кликнул Дари и велел раздеваться. Тот только глянул ему в лицо - и схватился за пояс кайна, ломая ногти, сорвал его с себя. Не искали даже укромного места - там же и наряжал его светловолосый, не потрудившись прикрыть своей наготы. Кое-как намотал кайн, кое-как прихватил поясом, кое-как скрутил волосы в узел, кое-как воткнул шпильки и, не щадя собственных волос, рвал украшения с головы и торопливо прилаживал их к прическе Дари - за блеском золота не увидят спутанных прядей. Всё с себя - на Дари, трясущимися руками, не попадая крючками в колечки замков, роняя браслеты и ожерелья, а сам всё говорил и говорил, объяснял младшему, что ему предстоит - и бледнел младший, и всё больше делались у него глаза, но не дрогнул, ни слова не сказал, повернулся и пошел в зал царства.
  Сразу после царя должен войти царский инахэ - так по-новому завел светловолосый, и Дари успел - лишь на самую малость больше обычного задержался. Царь не выказал удивления - но понял Туруи, что если бы и свинью вынул из грязной лужи и послал вместо себя светловолосый, и то на людях не подал бы виду царь и не оспорил бы его прав. Нет у царя защиты от светловолосого. За сердце он держит царя.
  А вместе с царем подвергается опасности и весь существующий мир.
  
  Об отчаянии
  
  Пустой совсем стоял, прислонившись плечом к стене. Голову низко опустил, рассыпавшиеся волосы скрыли лицо. Золотисто-смуглое тело, прильнувшее к белому камню, к резной стене, высоко наверху нависавшей над ним. И оставалось - втиснуться в эту стену, врасти в нее, укрыться между завитками диковинных растений, между изгибами лиан и звериных тел, исчезнуть. Не все ли ему равно, что произойдет, когда его не будет? Нет сил.
  Мир уже рухнул, а надо сделать вид, что еще можно исправить всё, и исправить. А если думать, что невозможно это - невозможным и останется. Замрут мысли, остынет душа. Что уже понял и придумал - и то потеряет и забудет.
  Но рухнул мир - и не удержать, и пустота звенит вокруг, и никого рядом.
  И хорошо это. Сейчас - хорошо.
  Небесными голосами пели гонги, и кричали трубы, и на своем стояли твердо барабаны, утверждая величие царя. Весь дворец полнился их звучанием, и сами стены запевали в ответ. Свою победу Дэнеш праздновал без него. И правильно. И тоже хорошо. Потому что время - дорого Акамие, его победа еще не одержана, и неизвестно, будет ли... Не сейчас, эти мысли - не сейчас. Время дорого, и вера дорога, ни то, ни другое тратить зря не хотелось, но стоял и стоял, прислонившись к колонне, потому что не было сил идти, без мыслей стоял, пустой, и на мысли не было сил, только звенело все вокруг и внутри звенело пустотой.
  Сколько времени прошло, он не знал. Но когда наклонился поднять брошенный кайн, почувствовал боль в плече. Посмотрел: красной вмятиной остался след от каменного завитка, как будто камень сам пытался проникнуть и врасти в его плоть. Потрогал камень, вздохнул. И, на ходу наматывая кайн, пошел к себе.
  С тех пор, как Дэнеш стал надолго уезжать с войском, Акамие поселился в небольшом покое поблизости от библиотеки - Безымянный и Дари заняли помещения по соседству, и ничто не мешало им предаваться своим изысканиям. С помощью Безымянного хайярды учились быстро, и скоро оба уверенно читали даже очень старые книги, где знаки и даже сами слова не всегда были схожи с нынешними.
  Сю-юн теперь редко делил с ними их ученые занятия. У Тхэ давно переселился в собственный дворец, пожалованный ему Дэнешем - положен дворец вельможе, для которого и в Валардаре учредили звание "Опора державы". Сю-юн последовал за ним - на это У Тхэ лично пришел просить позволения у Акамие. И, хоть проводил большую часть времени вместе с Дэнешем в походах или здесь же, в царском дворце, у себя с неиссякающим упорством и завидным рвением насаждал привычный ему уклад и порядок. Воистину, легче изменить царство, чем привычки вельможи из страны Ы. Сю-юн во всем поддерживал господина. Даже женитьба У Тхэ, казалось, не поколебала его спокойствия. У нее свое место, у меня - свое, твердо сказал он накануне свадьбы, и в дальнейшем лишь изредка заводил в высшей степени назидательные речи о том, что здесь невозможно найти подходящую невесту, которая знала бы, как вести дом и соблюдать приличия, но господин У Тхэ обязан оставить потомков, хоть и продолжится его род в землях, чрезмерно удаленных от истинного средоточия вселенной. Мне не следовало бы даже показываться в доме, где живет госпожа, смиренно вздыхал он иногда, но что делать! И усердно наставлял молодую жену господина в тонкостях домашнего церемониала.
  Впрочем, хотя бы раз в месяц он появлялся во дворце непременно, обставляя эти посещения со всей возможной торжественностью, хотя если речь шла всего лишь о том, чтобы навестить друзей. Сегодня он был, конечно же, во дворце и присутствовал на церемонии, тенью следуя за господином У Тхэ. И Дари был там, Дари...
  Проходя мимо покоя Безымянного, Акамие шлепнул ладонью по стене. Тишина была ему ответом, и даже это было к лучшему. Прежде, чем просить совета, должен сам пройти не менее половины пути. Надо оставаться в одиночестве, сколь бы тяжким оно ни было сейчас - как камень дворцовых стен давит оно... Акамие даже остановился на мгновение, пораженный возникшей в воображении картиной: видел он давильню, где тяжелая каменная плита, медленно и непреклонно опускаясь на виноградные гроздья, выжимала из них животворный сок, будущее вино... Да будет так, сказал Акамие в то же мгновение, содрогнувшись от ужаса, но в то же время и ободрившись, да будет так... Если уподобить душу винограду, если принять на себя тяжесть - может, и из него сможет родиться нечто чудесное.
  Но он уже был не один: наклонившись и держась одной рукой за стену, а другой отведя завесу, Безымянный выглянул из своего покоя. Изумление было написано на его лице и даже испуг, если бы возможно было представить это лицо - испуганным. Он не задал вопроса: и так было видно, что Акамие здесь, а не на церемонии. И было видно, что Акамие не в состоянии разговаривать. Лицо его было твердым, но глаза блуждали беспомощно, как будто части его души еще не достигли согласия между собой.
  Безымянный замер в нерешительности: когда человеку так - лучше не оставлять его в одиночестве, лучше встать между частями его души и сделаться посредником между ними, говорить, задавать вопросы, чтобы душа, принужденная отвечать на них, смогла услышать сама себя, понять свои явные желания и тайные чаяния, сложить их вместе или сравнить - и выбрать то, что более соответствует ее истинной сути. С кем угодно так было бы правильно поступить, но вот насчет именно этой души Безымянный сомневался, стоит ли вмешиваться ему со всем его знанием, со всеми его умениями. Потому что вот эта душа идет неведомыми путями, которые невозможно предсказать, и не боится боли, сопутствующей рождению нового, чего не было прежде никогда.
  Безымянный видел, что Акамие не откажется от его помощи - тогда, когда сам назначит ей час и долю в его победе. И потому Безымянный безмолвно кивнул, и дождался ответного движения от Акамие, и скрылся в своем покое, уверенный, что сказал всё, что должен и что Акамие позовет его, когда будет в нем нуждаться.
  И Акамие направился в свои покои, чтобы там собирать воедино и разглядывать пристально неясные еще догадки о том, что надлежит ему делать теперь, ему - и всем, кто захочет быть с ним в этом.
  Но сил уже не было у души - все выплеснула в той короткой схватке с Дэнешем. И он опустился на ложе и прикрыл глаза, и позволил сну взять верх над тревогой.
  
  О друзьях
  
  Безымянный дождался, пока стихнет легкий шелест подошв по каменному полу, и вышел из-за занавеса. Акамие может идти своим путем, но друзья пойдут следом. Безымянный уж точно не собирался ничего пропускать, а для этого надо было знать, что произошло. Что-то случилось, что-то, чего Акамие ожидал, если судить по унынию и тревоге, одолевавшим его в последнее время.
  Сейчас, увидев Акамие - растрепанного, в небрежно подвернутом кайне, совершенно потерянного и разбитого, в то время как он должен был разделять час торжества со своим царем, Безымянный понял, что ошибался, полагая, что не должен вмешиваться. Он видел тень, лежавшую между царем и Акамие, но кроме тени не было ничего тревожного, и царь ничем не показывал своего недовольства, и не приближал к себе других, отвергая даже предложения советников взять в жены дочерей побежденных властителей. Это было настолько неразумно с точки зрения устроения великого царства на месте прежних двенадцати, что не оставалось сомнений: положение Акамие при Дэнеше не пошатнулось, место его по прежнему в сердце царя и слева от его трона. Но теперь творилось непонятное.
  И Безымянный отправился искать Дари, чтобы расспросить его. Но Дари не было в его покоях - этого, впрочем, Безымянный и не ожидал, помня о том, что Дари должен был помогать Акамие готовиться к празднику. Может быть, он остался посмотреть на церемонию из какого-нибудь укромного уголка, тогда найти его будет не так просто, но вполне возможно. Но если Акамие ушел с праздника, на котором должен был стоять рядом с царем, что само по себе было очень странно, как Дари, зная об этом, мог оставаться там? Что его задержало?
  Безымянный самым быстрым шагом направился к залу царства. Протиснувшись между стражей и слугами, толпившимися у задних дверей, он заглянул в зал. Акамие уже стоял там, где ему надлежит, слева от царского трона, в полном облачении, облитый золотым сиянием украшений. Безымянный нахмурился: этого быть никак не могло, времени не хватило бы даже причесать волосы. И тогда, вглядевшись, он понял, что ошибся. Дари стоял возле трона на месте Акамие, и быть этого уж точно не могло.
  Нет, могло - и было, оборвал свои мысли Безымянный. И если оно было - необходимо было как можно скорее понять, что это значит. Дари казался растерянным и напуганным не меньше самого Акамие, но держался превосходно. Безымянный предположил было, что это сам Дэнеш потребовал от него присутствия на церемонии вместо его покровителя - но Дари не согласился бы, и это было ясно любому, кто знал Дари. Вот если представить, что Дэнеш пригрозил жестокую карой за неповиновение... и карой не для Дари, для Акамие... Но это было за пределами возможного.
  Не в силах разгадать эту загадку, Безымянный почти бегом вернулся в их часть дворца и заглянул к Акамие. Тот лежал, неподвижно вытянувшись на ложе, как будто мертвый. Безымянному потребовалось некоторое время, чтобы разглядеть, что его грудь медленно приподнимается от дыхания. Безымянный вздохнул с облегчением и прислонился к стене, и тогда понял, что дальнейшие волнения не придадут ясности его мыслям, и махнул на всё рукой, и решил дожидаться окончания церемонии и тогда уже расспросить Дари. Беспокоить Акамие он не счел возможным.
  
  
  - Он сам послал меня туда, - оправдывался Дари, глотая слезы. Ему пришлось замещать Акамие весь день и большую часть ночи, пока длилось пирование. В конце его уже трясло от напряжения, и он боялся, что гостям станет слышен нервный звон подвесок и браслетов. Дэнеш, сидевший совсем близко, его, несомненно, слышал, но не подал виду. Весь этот праздник оказался жестоким испытанием для Дари - вытирая лицо краем шарфа, он признался Безымянному, что так не боялся даже в оазисе, ведь там всё было понятно, и было известно, чего ждать, и Дари не за кого было бояться, кроме себя самого. Да, то был совсем другой страх - всё совершалось, как положено, и Дари знал, что и когда он должен делать, и чем всё кончится, и такова была воля Судьбы, явленная в ясных знаках. Здесь же случившееся было непонятно, и чего ждать от следующего мгновения, было неизвестно. Дари тошнило от ужаса, когда он думал, что Акамие ошибся, и сам он ошибся, подчинившись Акамие. Но еще страшнее казалось подвести его неверным движением или взглядом, и Дари весь день и большую часть ночи провел, состязаясь с ашананшеди в неподвижности лица и невыразительности взгляда.
  Теперь же он мог дать волю чувствам, и буквально содрогался от рыданий, а Безымянный поил его вином и уговаривал не брать на себя чужую вину, какой бы она ни была.
  Ты знаешь Акамие, твердил Безымянный. Он ничего не делает, не подумав, а если нет времени обдумать свой шаг, он поступает так, как должно, невзирая на последствия. Если же он поступил так, как должно, нам остается только ждать, что из этого выйдет, и быть готовыми действовать самим, когда представится такая возможность. Не спеши отчаиваться, когда еще неизвестно, в чем заключается опасность. Дэнеш прогнал Акамие, и Акамие послал вместо себя друга? Это как раз очень понятно - нельзя, чтобы его место оказалось свободным даже на час. Царство привыкло видеть его, единственного, по левую руку от царя. Нельзя, чтобы кто-нибудь мог подумать, будто это место может освободиться. Все знают, что ты - верная тень Акамие. Даже изгнанный, он нашел способ присутствовать на церемонии. Не сомневайся в том, что Дэнеш понял это - и принял, раз позволил тебе остаться. Всё на этом.
  Сейчас он спит. Так бывает. Он сделал слишком большое усилие и, что бы он себе ни думал, ему необходимо отдохнуть. Подождем до утра - и вот что мы сделаем утром: будем вести себя, как ни в чем не бывало. Покажем ему, что всё идет, как надо. Поверь, он поймет наш знак. Ты согласен? Тогда умой лицо, чтобы соль от твоих слез не повредила красоте, и ложись спать. Утром нам предстоит сражение, так победим же!
  Дари вздохнул и поднял робкий взгляд на Безымянного. Тот понимающе улыбнулся и сжал его плечо спокойной сильной рукой.
  - Я побуду с тобой, пока ты не уснешь.
  
  Об игре в мяч
  
  Его разбудил веселый смех, доносившийся из сада. Солнечный свет заливал покои, играя бликами ... Всё тело занемело, как будто он ни разу не пошевелился за всю ночь. В руках медленно оплывала тяжесть, и он с трудом поднял их перед лицом, прикрывая глаза. Как за стеной осталась вчерашняя тревога, и пустота, остававшаяся в душе, была уже другой. Эта новая пустота была не пустотой конца и разрушения, но пустотой начала, обещанием нового, которое явится заполнить ее. Акамие с усилием поднялся с постели, подошел к окну и выглянул в сад. Полдень еще не миновал, солнце только подбиралось к зениту, до заката времени оставалось еще довольно.
  Встряхнув руки, размяв сонные еще пальцы, Акамие потребовал чернил и свежую дощечку для письма, сел и сосредоточился.
  В дом вельможи У писать следовало на дэй-си, из вежливости, и не было лучше способа избавить душу от посторонних мыслей. Взяв в тонкие пальцы кисть, Акамие покрыл штрихами светлую поверхность дощечки, придирчиво оглядел плоды своих трудов и вздохнул:
  - И не на бумаге. И не тушью.
  Пригляделся к некоторым штрихам и поморщился, но ничего не прибавил к сказанному. Помахивая дощечкой, дождался, пока чернила высохнут, и отправил слугу срочно доставить письмо. Проводив его взглядом, вздохнул сокрушенно, но тут же тряхнул головой и рассмеялся:
  - И где же я достану ему туши?
  Поднялся от столика, вышел на террасу.
  Дари и Безымянный усердно упражнялись в здешней игре в мяч, шумной и веселой. Золотистые стройные тела блестели от пота, в руках радугой мелькали расписные доски, и набитый песком мяч в два сложенных кулака величиной взлетал по высокой дуге, вспыхивая парчовыми боками. Размеренный мягкий стук прерывался, когда кому-нибудь не удавалось отбить мяч: оба игрока тогда со смехом лезли, раздвигая покрытые душистыми цветами ветки, в кусты, в самую глубь ухоженных зарослей, и оттуда слышалось шипение и сдавленные вскрики, когда сучки запутывались в густых волосах или царапали кожу. Но так же, смеясь, вылезали и возобновляли игру, и Акамие недолго любовался ими с террасы: подхватил свою биту и выбежал в сад. Ибо сокрушения и печали отравляют душу, и способность мыслить ясно и ясно свои мысли излагать убывает в сокрушенном духом. А помогают от этого движение и смех. И раз предстоит трудный разговор и великое дело - будем веселиться и смеяться с друзьями, посылая высоко к солнцу сверкающий мяч, чтобы душа стряхнула придавившие ее заботы и таким же ярким блеском озарила бы тьму нового пути.
  
  - Хей, - обрадовался Безымянный, - вот и наш кутуни!
  - Как ты сказал? - удивился Акамие новому словечку. - Кутуни? Ласково... За что ты меня так? И что это значит?
  - Кутуни - ясноликий, и если это не о тебе... или... - Безымянный подмигнул. - Или не о Дари...
  - Если это о нас так верно, что ж ты раньше нас так не называл? - капризно сощурился Акамие. - Разве вчера наши лица не блистали красотой?
  - Это слово старое. Забытое почти. Так не говорят давно. Вчера нашел в книге - сам удивился его нежности.
  - Мне нужно с вами поговорить...
  - Мы здесь для того и ждем тебя.
  - А Сю-юна не позовешь разве? - спросил Дари.
  - Уже отправил письмо, надеюсь, он найдет для нас время.
  - Так подождем его, или начнем сейчас? - подбрасывая мяч, спросил Безымянный.
  Акамие весело мотнул головой:
  - Сначала - поиграем! - и взмахнул рукой, требуя мяч.
  Кончено же, они не утерпели: перекидываясь мячом, перекидывались и словами, а слова имеют свойство выманивать друг друга из молчания, чураясь одиночества, и так одно за другим выходят целыми вереницами: сначала неохотно, робкими шажками, а после - весело и складно двигаясь, как в танце.
  Сю-юна пришлось дожидаться долго. Сначала от него принесли письмо с учтивой просьбой по поводу возможности его прибытия во дворец обратиться к господину У Тхэ. Акамие, покорно вздохнув, предпринял еще одну попытку сразиться с ыской каллиграфией и потерпел полное и сокрушительное поражение.
  Ответ доставили очень быстро.
  "Почтительный друг в смущении напоминает высокородному господину Акамие ан-Эртхабадру, что милостиво упомянутый высокородным господином Сю-юн является слугой высокородного господина и лишь в соответствии с его волей временно находится в доме его преданного и почтительного друга, оставаясь в распоряжении высокородного господина в любое время", - писал У Тхэ.
  И в том, что касалось переписки, привычки бывшего унбонского вельможи не претерпели изменений. Конечно, он продиктовал свое письмо Сю-юну, а тот старательно перевел его и записал на хайри. Показная бесчувственность У Тхэ никого не могла обмануть уже давно - но он соблюдал свои обычаи неукоснительно, так же, как и Сю-юн.
  Акамие сочинил новое письмо с выражениями благодарности и просьбой прислать Сю-юна как можно скорее - и спустя небольшое время Сю-юн появился, в пышно украшенных носилках, сопровождаемый многочисленной разряженной свитой. Акамие сам встретил его и повел на берег канала, где Дари и Безымянный ожидали их с угощением и запотевшими кувшинами фруктовой воды со льдом.
  - Приходится приноравливаться к здешним вкусам! - сокрушенно вздохнул Сю-юн. - Разве здесь понимают изящное? Если украсить носилки и слуг скромнее, подумают, что мы из бедного дома. Я не могу ронять достоинство моего господина!
  Акамие обнял его и был огорчен церемонной холодностью ответного объятия.
  - Почему вчера вы не были в зале? - спросил Сю-юн.
  - Брось это, - махнул рукой Акамие. - Или я решу, что потерял друга.
  - Никогда! - возмутился Сю-юн.
  - Так ради той ночи, когда ты читал мне письмо...
  - Разве ты не понимаешь? - вдруг с горечью воскликнул Сю-юн. - Я должен быть таким.
  - Только не здесь, прошу тебя.
  - Это намного труднее - в одном месте быть живым, в другом - изящным рисунком на шелке и ничем более. Я слишком долго был рядом с тобой. Думаешь, мне легко вернуться в прежний мир? Твой-то господин любит тебя, а не то, что положено.
  - Посмотрим, долго ли это продлится...
  Сю-юна испугала ярость, прорвавшаяся в голосе Акамие.
  - Что случилось между вами? - почти шепотом спросил он. Акамие покачал головой.
  - Ничего особенного. Если сегодня я не отвечу на его вопрос, не знаю, что будет дальше.
  - В последнее время ты уж слишком... Он - царь.
  - А я кто?
  - Что это значит?
  - Он царь, а кто я?
  Сю-юн развел руками.
  - И всё же он любит тебя. И позволяет тебе всё. Так почему ты не был на церемонии?
  - Он прогнал меня.
  - И взял на твое место Дари?
  Акамие замер. Что, если и в самом деле... Но тут же отогнал нелепую мысль, так испугавшую его.
  - Ты имеешь в виду - на церемонии? Нет, Дари я послал туда сам.
  - Разумно, - согласился Сю-юн после недолгого раздумья. - А что это за вопрос, на который ты должен дать ответ?
  - Как удержать вместе Двенадцать царств, если не брать заложников.
  Сю-юн расширил глаза.
  - На этот вопрос ответ должен дать ты?
  - Я.
  - А почему?
  - Потому что я сам вызвался.
  - А почему нельзя брать заложников?
  - Можно. Но я не хочу.
  - Ах, да, - кивнул Сю-юн, вспомнив историю с детьми правителя Ассаниды. - Но это неразумно.
  - А мы придумали, как по-другому. Здесь уже всё для этого есть - надо только немножко... расправить складки.
  - Представляю себе! - улыбнулся Сю-юн, и узкие глаза весело заблестели.. - Ты всегда говоришь "расправить складки", прежде чем вывернуть швами наружу!
  - Так ты будешь с нами? Или хотя бы помоги советом. Мы тут придумали кое-что, правда...
  - Я с вами, - сказал Сю-юн. И посмотрел на Акамие пристально, чтобы тот понял, что Сю-юн имеет в виду его одного. И поклонился. - Я с вами, что бы то ни было.
  - Тогда мне придется забрать тебя из дома У Тхэ. И, может быть, надолго.
  Сю-юн потупил глаза и спросил осторожно:
  - Позволено ли мне будет видеться с господином У?
  Акамие помедлил, прежде чем ответить. Что-то насторожило его в словах Сю-юна, как будто очевидный ответ не мог быть верным. Он сказал наугад:
  - К сожалению, нечасто.
  Сю-юн подчеркнуто выпрямился, коротко кивнул головой. Акамие решил, что у него еще будет довольно времени, чтобы понять, что происходит, или Сю-юн расскажет ему сам, но не сейчас. Мгновений много, их вереницы бесконечны, и подходящие отмечены особо - тому, кто видит, эти метки бросаются в глаза. Ни к чему спешить.
  План был почти составлен, и Сю-юн оказался очень полезен, чтобы взглянуть на него свежим взглядом и обнаружить несуразности, которых они в спешке и запале не заметили.
  Так что к началу ночи план был готов, и такой, какой могут составить люди, не заботясь о воплощении его, а дав волю душе и разуму, придумывая то, что нужно и нравится, выбирая лучшее из приходящего в голову, как бы забавляясь и играя. И так, в игре, они довели его до совершенства.
  
  - Мне нужно прийти к нему красивым, - хмурясь, сказал Акамие. - Хотя это и нечестно.
  - Тогда нечестно и всё, что мы затеваем, - робко улыбнувшись, возразил Дари.
  - Это другое дело.
  - Другого дела уже нет, - прищурился Безымянный. - Мы начинаем прямо сейчас. Ты - первый.
  - Первый - кто? - наклонил голову Сю-юн. - У всякой вещи должно быть имя, чтобы отличать ее среди прочих. Мы говорили о советниках - но это другие советники, чем здесь привыкли. Нужно и слово другое.
  - Слово... - Акамие задумался. - Такое, которое бы само казалось привычным - и в то же время новым. Инахэ - не подходит. А так и стали бы называть по привычке. Новое слово, но не чужое... Кутуни! Да, Безымянный? Так?
  - Ясноликими, хочешь, чтобы их называли?
  - Здесь и свет, и красота в одном слове, и слово старинное, забыли его - вспомнят, и будет как новое, но родное. Хорошо.
  - Тогда, первый из кутуни, пойдем наряжаться.
  
  О повороте пути
  
  В темно-красном обычно появлялся Акамие на людях, в темно-красном стоял возле царя. Не лучшим был для светловолосого этот цвет, но золото украшений ярче и торжественней горело на нем, и это было важнее. И сейчас выбрал темно-красный кайн - не для своей красоты и не для красоты золота, но чтобы обозначить: ради дел правления нарушает уединение государя. Золота совсем немного надел: по браслету на руки, три ожерелья без камней, полускрытые накинутым шарфом, несколько булавок воткнул в собранные узлом волосы, и только.
  Дэнеш встал ему навстречу, молча ждал, пока приблизится. Акамие, повторяя вошедший уже в обычай жест, наклонился и поцеловал протянутые руки. Дэнеш развернул его кисти ладонями вверх и поцеловал их, и не отпускал рук, чувствуя тайную дрожь их, как у натянутой тетивы, пытливо вглядываясь в лицо, в твердо сложенный рот, в синее пламя глаз, в прорисовавшиеся линии над высокими бровями.
  - Готов? - тихим, властным голосом спросил.
  - Готов, - также тихо ответил Акамие.
  Ничего не изменилось в лице Дэнеша, только чуть мягче стали пальцы, и Акамие довольно было этого знака. И сели напротив друг друга, и Дэнеш сказал:
  - Как обещал тебе, не в заложники взял царевичей. Воспитываться и учиться будут в Раме Белостенном, попробуем сделать так, чтобы выросли друг другу хотя бы не врагами. Не много надежды на это, но пусть привыкают к запаху друг друга... Чем же мне держать на привязи их отцов?
  - Дэнеш, если твои ашананшеди не показываются мне на глаза, не думаешь же ты, что я о них забыл?
  - Их только десять - и мне нужны здесь...
  - Если даже я знаю, что делать с этим...
  - Хорошо. Если ты уже знаешь - так оно и есть, я пошлю пятерых приглядывать за царями, и пусть показываются время от времени, чтобы цари помнили о надзоре и воли много не брали. Остальных оставлю при себе для срочных дел. Говори теперь ты, чем свяжем царства в одно?
  - Ты не можешь сам сидеть на всех престолах разом - а если бы захотел, даже люди Валардары отказались бы от тебя, опасаясь последствий, так?
  - Так, радость, - прищурился Дэнеш.
  - И посадить на каждый из двенадцати престолов своего человека ты не можешь потому же, так?
  - Так. К чему ты ведешь?
  - Подожди же! - сдерживая нетерпение, попросил Акамие. - Послушай.
  - Хорошо, я слушаю.
  - Здешние князья не привыкли подчиняться. В том, что ты сумеешь удерживать их в повиновении военной силой, я не сомневаюсь. Но уже их дети захотят вернуть былое величие своих маленьких престолов. Так?
  - Так, - кивнул Дэнеш. - По крайней мере, они попытаются.
  - Даже попытка такая будет губительна для царства, так?
  - Очень возможно. Да, ты прав.
  - Заложники - надежное средство, но не всегда. И согласие, основанное на страхе, непрочно.
  - Все это так, но иных способов нет - разве что ты придумал новое и хочешь сейчас, чтобы я вместе с тобой прошел тропой рассуждения и увидел твоими глазами открытые тобой возможности?
  - Да, а потом ты поищешь в моих рассуждениях ошибки. Слушай, что я придумал. Я хочу, чтобы царство, которое ты построишь, оказалось прочным. Надо связать князей между собой. И, кажется, я знаю как. При каждом из нынешних князей состоит целая свита евнухов-инахэ. Но инахэ - украшение и игрушка, не более того. А я хочу, чтобы рядом с каждым князем встал советник. Вместо десятка или сотни инахэ - один советник. Пусть он будет, как инахэ, украшением и свидетельством богатства книжества. Пусть он будет обучен всему, что знаю я, и всему, что знают Безымянный и Сиуджин. Пусть он будет сведущ в науках и искусствах - в искусстве управления прежде всего. Пусть он будет прекрасен, чтобы князь внимал его речам и принимал его советы. Пусть он будет предан князю - но прежде всего предан Леле Гамбаре. А для этого необходимо, чтобы все советники воспитывались в одном месте и были связаны между собой общностью судьбы и дружбой. Мы построим Обитель, которая станет их домом. Вот, - выдохнул Акамие, - вот что я придумал, и вот что мы предлагаем сделать.
  - Так... вот что ты задумал... Советники. Хорошо. Давай смотреть, что не так.
  - Давай, - согласился Акамие.
  - Прежде всего - будут ли твои советники рабами?
  - Ни в коем случае! Они должны быть свободны - и служить только Леле Гамбаре и Обители.
  - Так откуда ты возьмешь их? Здешний князь уже потерял жизнь, отнимая сыновей у своих подданных.
  Акамие замотал головой и засмеялся, озорные искры заплясали в его глазах.
  - Нет, ты не понимаешь! Мы возьмем их на улице... - и он наклонился и шепнул на ухо Дэнешу самое удивительное из задуманного им.
  Дэнеш замер, обескураженный. Несколько мгновений он не мог слова сказать и только смотрел растерянно и почти обиженно, как будто подозревая, что Акамие смеется над ним. Потом опустил взгляд, задумался.
  - Какой же царь согласится?..
  - А зачем царям об этом знать?
  - Думаешь, это удастся скрыть? И даже не в том дело - но ведь это... Они же... Ты полагаешь, что из них могут получиться хорошие советники царю? Ты хоть понимаешь, как они... как искажены их души?
  Акамие удовлетворенно кивнул: у него был готов ответ.
  - Ты помнишь, - начал он, сощурившись, как охотник, выцеливающий дичь, - откуда брались Безымянные?
  - Да... - Дэнеш посветлел лицом. - Да. Для них служба в храме была не шагом вниз, а шагом вверх - и очень высоко. И если судить по нашему другу - советники выйдут дельные. Понимаю. Но это еще не все возражения!
  - Давай еще! - обрадовался Акамие.
  - Такого не было никогда. Кто станет их слушать? Чем объяснить, как утвердить их власть?
  - Им нужна легенда. О да, нужна легенда, история, множество историй, которые заранее принесут им славу и почет. Мы поручим эти истории рассказчикам и певцам, и пусть они не умолкают. Ни слова не говорить, кто такие кутуни и откуда взялись. Ни слова не говорить о том, как долго уже существует Обитель. Но наводнить Лелу Гамбару историями об их мудрости и благородстве, милосердии и... и красоте. Чтобы их любили. Чтобы им поклонялись. Два поколения, как ты говоришь, Дэнеш, и они будут здесь своими.
  - Ты хочешь множеством историй заставить здешних поверить, что Обитель существует давно и власть ее священна?
  - Да, да!
  - Но тогда... не получится ли, что ты отнимешь у этой страны ее прошлое? Как объяснить эту резню из поколения в поколение, если кутуни уже были?
  - Я... мы что-нибудь придумаем с этим. Что-нибудь. И цель моя... наша - смягчить и украсить историю страны, украсить, а не украсть ее. А даже если и так - не единственный ли это способ подарить твоему царству будущее? Убедить их в том, что они не всегда убивали друг друга...
  - Устоит ли царство на лжи?
  - Царства на ней и стоят...
  Дэнеш сделал ему знак подождать и погрузился в задумчивость.
  - Значит, Обитель... Полагаю, вы хорошо продумали и устройство ее, и количество учителей и учеников. Ведь понадобятся не только те, кто будет непосредственно находится при царях.
  - Знание должно не только сохраняться и передаваться - его надо собирать, как собирают сокровища. Это будет братство...
  - Как в храме Безымянного?
  - Похоже, но не так. Многое из его науки нам пригодится, и многое возьмем из того, что знает Сиуджин. Танцам будут там учить - всех видов, какие мы знаем, и пению тоже, и здешних учителей возьмем еще. А потом у нас будут и свои учителя, искусные во всем. Должна быть возможность выбирать: будет царю дороже кутуни, которого выберет сам. А если у царя будет кутуни - захотят и его приближенные, чтобы не безмолвные инахэ следовали за ними, но кутуни-ясноликие, советники и помощники, которых почитают.
  - Как ты у меня?
  - Можно сказать и так.
  - Вам понадобится немало средств, чтобы устроить всё это. Трудов много и много денег придется на это положить.
  - Пусть платят, как платят за невест. А потрудиться ради этого дела мы готовы - и я, и Дари, и Безымянный, и Сиуджин.
  - И даже Сю-юн? Кажется, он очень занят в доме У Тхэ.
  - Он готов.
  - А как это примет У Тхэ?
  - Они оба по-прежнему считают, что Сиуджин принадлежит мне. Я оставлю его здесь. Он мне нужен.
  Дэнеш встал, жестом попросив Акамие оставаться на месте, и отошел к окну. Красиво придумано... И если сложить дело Дэнеша с этим новым делом, которое начинает Акамие - очень может быть, что, опираясь друг на друга, оба дела будут успешны. Если бы люди не были людьми...
  - Знаешь ли ты, - от окна обернулся Дэнеш, с жестким прищуром взглянул. - Очень скоро Обитель будет не такой, как ты ее задумываешь.
  Акамие вздернул брови:
  - Что ты имеешь в виду?
  - Кто-то из владык Обители первым начнет использовать власть на благо себе самому и никому больше. Он позаботится и о том, чтобы его не сместили. Он приблизит к себе наименее способных. Он начнет поручать им важные и почетные задания. Он будет отличать их перед всеми - а тех, кто станет этому противиться, он изгонит. И скоро Обитель станет сборищем корыстных и развращенных людей, имеющих странную и ненадежную, но очень цепкую силу. Что тогда?
  - Откуда же мне знать? Это будет, но я этого не увижу. Всё, что выходит из человеческих рук, несовершенно. Всё, что рождается человеческим разумом, несовершенно. Но люди не бросают строить дома и мосты, не перестают слагать песни и дорожники. Тот, кто придет после - подправит стену, укрепит опоры, подберет слово живее забытого и уточнит сведения о колодцах.
  - А если дом разрушится, мост провалится, песня забудется, а дорожник заведет в пустыню?
  - Такова судьба, сердце мое, - вздохнул Акамие. - Такова судьба. Но дорожник, написанный правдиво, в пустыню не заведет - а мы такой и напишем. Ведь и ты начал новое, не заботясь о том, как оно продолжится. Каждому рожденному есть свой удел на земле. И достойнее думать о том, как лучше справиться со своим делом, чем гадать, как справятся со своим те, кто придет после нас. То, что начинаем мы, им придется продолжить - или изменить, но и то, и другое они буду делать уже сами, без нас. Смотри, будет ли то, что мы учредим, хуже того, что есть сейчас?
  - Едва ли.
  - Значит, стоит рискнуть и убедиться, на чьей стороне Судьба.
  - Судьба... Что для тебя Судьба? Ты действуешь сам. Ты не ждешь указаний и знаков от нее. Ты придумал новое... Ты сам. В чем же, по-твоему, Судьба?
  - Совершая действие, я задаю ей вопрос. Ее ответ будет виден из последствий.
  - Вот как...
  - Но этот вопрос - мой ответ на ее вопрос, понимаешь? Она привела нас сюда, и мы увидели здесь то, что увидели. И каждый из нас захотел изменить увиденное. Каждый своим способом. Разве ты можешь знать, что получится из устроенного тобой? Каким будет царство, которое ты собираешь, долго ли простоит... Так и я не могу знать, что выйдет из моей затеи. Но позволь мне спросить об этом Судьбу.
  Дэнеш подошел, положил ему на плечо тяжелую руку.
  - Знаешь ли, то, что строю я, окажется связанным с тем, что строишь ты. Не слишком ли много нового для одной земли?
  - Не так уж много нового, если ты о том, что предлагаю я. Инахэ были здесь всегда. Вместо сотни безмолвных рядом с царем встанет один ясноликий.
  - И будет спорить с царем, пока у того не разболятся зубы... - проворчал Дэнеш. Акамие немедленно обратил к нему встревоженное лицо.
  - Я пошутил, - махнул рукой Дэнеш. - Нет, твой план не годится.
  - Ты знаешь другой способ связать эти царства воедино?
  - Заложники... Но мы уже говорили об этом.
  - Позволь мне попытаться...
  Дэнеш обнял его, утешая, потому что ясно было, что осуществить придуманное им - невозможно. Никогда не было такого, и слишком много нового надо завести в стране, и слишком много счастливых случайностей должно совпасть, чтобы прижилось это новое. Так Дэнеш думал и говорил себе, но и другое думал одновременно, как будто второй голос спорил с первым, и даже не спорил, а говорил сам по себе, вроде бы о другом... но своими тихими, словно рассеянными речами перечеркивал сказанное первым голосом. Вот невозможное - и вот Акамие. И что назвать невозможным? Иными путями идет, иное видит, но и про него можно сказать, как говорили в Хайре про ашананшеди, что не ошибается, потому что и ошибка его - удача. Акамие это, тот самый, кто уже совершил столько невозможного - и как! Лишь царем не сумел он стать, остался собой. Но не Дэнешу его упрекать за это, нет. И если, как он говорит, Судьба бывает на чьей-то стороне, то если один из двух - Акамие, не стоит и спрашивать, на чьей. А почему оно так... кто знает? И Дэнеш не знает, но!
  Дэнеш не знает и того, почему все реки текут к морю, и почему летают птицы, и почему в Просторной степи ветер каждое утро дует с гор, а каждый вечер устремляется обратно. (направление ветра проверить по Единорогу) Разве это незнание позволяет сомневаться в том, что река понесет лодку вниз по течению, и что голубь доставит весть, и что ветер погонит пламя в ту же сторону, куда стремится сам? Сомневаться в этом могут философы, а Дэнешу, ашананшеди, недосуг.
  Таков Акамие, что мир вокруг изменится раньше, чем он откажется от себя. Значит, как и с рекой, и с голубем, и с ветром, надо помнить о постоянстве, им присущем.
  - Хорошо, - решился Дэнеш. - Может быть, это и есть то самое, ради чего мы здесь. Тот твой путь... Сомневаюсь я, однако, что твой кутуни сможет удержать кого-нибудь из здешних царей за рукав... да и рукавов-то у них нет. Уж этим если захочется подраться...
  - Не за рукав, - тихо возразил Акамие. Дэнеш посмотрел на него с любопытством и покачал головой.
  - С чего ты начнешь?
  - Мне нужно место. Обитель. И нужно искать учеников. Этим займется Безымянный.
  - Да уж... соберет всех уличных красавцев...
  - Мне очень жаль, что нельзя собрать всех.
  - Ты ведь из-за этого тоже затеваешь свое дело?
  - Да. Из-за этого тоже.
  - Всех не спасешь.
  - Это хорошая причина, чтобы не спасать никого, да?
  
  
  О выборе ученика
  
  Айшель завозился на циновке, пытаясь выдернуть из-под тощего бедра впившиеся в тело складки кайна, и сразу почувствовал, что и браслеты истерзали запястья и щиколотки, и шнурки и цепочки ожерелий врезались в шею, - и сдался. Как спутанный украшениями, лежал он, не в силах пошевелиться, как придавленный вчерашним хмельным весельем; без радости и интереса, едва разлепив припухшие веки, разглядывал всё тот же мир: резной край крыши, потрескавшиеся деревянные столбы, солнечные пятна на земляном полу, остро сверкающую мутную воду бассейна, в которой плескались Дэйри и Савайрин. Сквозь темную, частую сеть мелко вьющихся волос, кое-где на изгибе вспыхивающих блекло-радужными искрами, мир выглядел не слишком неприятно, но Айшель знал, что долго так лежать и лениво, отстраненно наблюдать за миром ему не позволят. И точно: хозяин говорил негромко, но слышно его бывало в самом дальнем уголке обширного дома, а когда он начинал интересоваться кем-то определенным, этому определенному лучше было немедленно предстать перед вопрошающим. Поэтому, едва услышав своё имя, произнесенное безразличным тихим голосом, Айшель вскочил, потянулся до звона в занемевших мышцах, сбросил кайн и с разбегу прыгнул в бассейн. Дэри и Савайрин зажмурились, прикрывая руками глаза от взметнувшейся воды, и сообщили Айшелю пару весьма затейливых соображений по поводу его происхождения. Айшель ни звука не издал в ответ, торопливо с головой окунулся в прохладную воду и выскочил из бассейна, на ходу скручивая волосы в жгут - не столько для того, чтобы выжать из них воду, сколько чтобы они промокли равномерно и казались добросовестно вымытыми. Втянув живот, обмотал бедра узорчатой тканью, намотал поверх нее толстый шнурок с подвешенным к нему кошелем - по-утреннему пустым.
  Айшель, как и Дэйри, и Савайрин, и все здесь, был "спасенным сыном". Его продали еще в младенчестве, чтобы укрыть от ищеек царя, рыскавших по домам в поисках красивых мальчиков. Тот, кто попадал во дворец, становился инахэ. Тот, кто попадал в дома увеселений, мог со временем собрать денег себе на выкуп и вернуться домой, стать опорой родителям в старости и продолжить род. То есть так говорилось, но Айшель давно уже понял, что надеяться на это нет смысла, нечего и стараться. Сколько бы монет ни высыпал он из кошеля - всегда оставался должен хозяину, и у всех так. И везде так. И всегда. Но можно дожить до той поры, когда станешь не нужен здесь - и вдруг отпустят... Говорят, некоторых отпускали. Айшель не видел такого, но говорят. Надежде этой тоже воли не давал, но и не душил ее совсем, всё равно далеко еще до того дня, когда хозяин не спросит, почему этот бездельник Айшель всё еще валяется на циновке... А там многое может произойти.
  Айшель схитрил: не пошел на поклон, пробежал через задний двор, попутно сорвав десяток цветков с куста сайны, десяток ярко-белых звезд в пол-ладони. Приостановился у калитки, воткнул их в кудри - вразброс, не глядя. Огладил ладонями лицо, расправил ожерелья, покрутил браслеты, распутал сцепившиеся подвески на них. Пока Дэйри, Савайрин и остальные возятся, прихорашиваются, можно несколько монет заработать. Утренние мужчины торопливы, дел надолго им не оставить - а плата одинакова, что утром, что вечером.
  
  Тонкий, опьяняющий аромат сайны тек от его волос, и тонкие листочки подвесок шелестели и позванивали на легком ветерке. Он стоял на перекрестке, щурясь, как бы от надменной лени, цедил медленные, рассеянные взгляды -потому что утром из дома выходят молодые, полные сил, а их надо дразнить, казаться нелегкой добычей. Хоть и легко догадаться о цене по количеству браслетов на левой ноге, но ни за что люди не платят так охотно, как за красивую ложь, а лгал Айшель красиво, никто так красиво не лгал, как Айшель. На то ему и длинные, капризно надломленные брови, и тонкие темноватые веки, будто сонные, и ресницы прямые, как стрелы, и тонкий, с горбинкой, с точеными ноздрями нос, и надменно сложенные коричневые губы, которые он украдкой то и дело облизывает, чтобы были влажны и нежно блестели. И осанкой он - как княжеский сын, а взглядами - как княжеская дочь, и не самый красивый он в доме хозяина, но так, как он, лгать - никто не умеет. И кого предпочтет вон тот не старый еще совсем господин в красно-золотом шарфе: красавчика Дэйри с его зазывными взглядами и покачиваниями бедер в ниже некуда спущенном кайне - или будто княжеского сына, будто княжескую дочь, неприступного, надменного Айшеля, да за те же пять монет?
  Утром - Айшеля, тут и думать не о чем. И пойдет дальше по своим делам, уверенный в себе, уверенный, что так же легко, как добился неприступного красавца, добьется успеха и во всех своих дела. А с таким настроением, и правда, будет ему во всем удача, и он это запомнит, и не раз еще придет искать Айшеля на его перекресток.
  А к вечеру Айшель и сам ослабит шнурок да приспустит кайн, и томности мягкой подпустит во взор, и по-другому сложит губы, и изогнет стан так, как не снилось Дэйри и Савайрину - и еще неизвестно, кого и тогда предпочтут гости...
  Совсем нестарый еще господин в красно-золотом шарфе, наброшенном на голову и скрывающем пышный узел волос, в желтом кайне с длинной бахромой и крепких узорчатых сандалиях подошел уже близко и разглядывал Айшеля с довольной улыбкой, и не как покупатель, а странно: как будто учитель - отличившегося ученика. Айшель ниже опустил ресницы и схватил весь облик незнакомца ловким быстрым взглядом. Он, и точно, вовсе был не стар, моложе, и намного, чем показалось Айшелю из-за серебряно-седых прядей, выглядывавших из-под платка. Оружия не было при нем никакого, но голос у незнакомца был сильный, звучный, как у привыкшего отдавать приказы в шуме битвы.
  - Вот, - сказал незнакомец, подкинув на ладони связку монет, серебряных, не мелочи медной, - многое ли могу себе позволить с тобой? Все ли желания выполнишь?
  - Хозяин мной дорожит, - не смутившись, ответил Айшель, глядя мимо него. - С ним рассчитаться - дороже будет.
  Незнакомец рассмеялся:
  - Я человечины не ем. И в мучительстве радости не нахожу. Зачем мне?
  Айшель еще один быстрый, острый взгляд бросил на незнакомца. И правда - такому, сильному, высокому, красивому и, по всему видно, удачливому - зачем? Что же загадками говорит? Чего хочет?
  - Так что тебе нужно? - уронил лениво Айшель, втягиваясь в игру.
  - Полдня твоей жизни - за обычную цену.
  - Для того здесь и стою - чтобы купили, - свысока ответил Айшель: уязвить незнакомца, раз ему такое по душе. И пошел за ним, повинуясь короткому, властному жесту, но с ленивым недоумением в изгибе бровей и темных губ.
  
  В саду за стеной щебетали птицы в высоких клетках, благоухали осыпанные яркими цветами кусты, резные листья винограда свешивались с деревянной решетки и качались над маленьким помостом, покрытым светлыми циновками. На краю помоста лежал небольшой мешок, завязанный пестрым шнурком. Незнакомец сел на краю, возле мешка, поджав одну ногу под себя и свесив другую, Айшелю же показал место напротив. Айшель взошел на помост и, зацепив одну ногу за другую, ловко опустился на циновку, чуть откинулся, упираясь руками позади себя и вздернул вопросительно темную бровь.
  
  О Давьяне Прекрасном
  
  - Слушай, - сказал незнакомец тихо, так что Айшель невольно наклонил к нему голову. - Слушай историю о Давьяне Прекрасном. Давьяна был таким же, как ты, только стоил он дороже и не прогуливался по улицам, а его переносили в носилках из одного дома в другой, куда позовут. И однажды, сидя в носилках, Давьяна услышал уличного певца, и голос его заставил сердце биться сильнее и чаще, а слова песни как бы похитили разум. И Давьяна остановил носилки и откинул завесу на них.
  - Кто сложил эту песню? - спросил Давьяна.
  - Вот тот, кто заберет душу - и не заметит! - воскликнул певец. - Мое сердце сложило эту песню, тоскуя о тебе.
  - Разве мы знакомы? - засмеялся Давьяна, ведь у певца не нашлось бы золота, чтобы свести знакомство с таким, как Давьяна.
  - Оттого и тосковало мое сердце, что искало тебя, не зная. А теперь оно полно радости, и другие песни подобают мне теперь. Слушай!
  И певец спел другую песню, а потом еще одну и еще. И забыл Давьяна, что его ждут в богатом доме, слушал певца и улыбался ему.
  - Иди ко мне, - сказал певец, - оставь носилки носильщикам, идем со мной.
  - Ты и медного колечка мне подарить не сможешь, лишней миски пшена не купишь за свои песни! Знаешь ли, какие люди бросают золото к моим ногам?
  - За золото они покупают твою красоту и молодость, забирая их глоток за глотком, словно выпивают твою кровь. - сказал певец. - А я мог бы сделать твою красоту вечной, так что и через сто лет будут умирать от любви к тебе или сокрушаться от зависти. Но спасибо тебе за твои слова - ты вернул мне душу и успокоил мое сердце совсем. Ты показался мне небожителем из-за своей красоты, но разве небожитель станет сокрушаться о миске пшена или дешевых украшениях?
  - Ты не прав, певец! - воскликнул Давьяна. - Если бы я был небожителем, твои упреки были бы справедливы, но я из плоти - мне нужна еда. Разве я просил у тебя дорогих яств и редких напитков? Миску пшена и чашку травяного отвара - и разве ты сам обходишься без пищи и питья? А медное кольцо, если его прилежно чистить, сверкает на солнце не хуже золотого, и ты сам показал, что презираешь медь, в чем же ты упрекаешь меня? Я молод и красив, и мне нравится себя украшать, и еще вопрос, заметил бы ты меня, если бы не сверкали и не звенели мои наряды!
  - Прости, - сказал певец, подавая Давьяне руку (а он подошел уже близко). - Я не понял твоей мысли, а она глубже моей. Оставь свои украшения, чтобы нас не убили ради них, и пойдем скорее, пока тебя не хватились.
  И с тех пор никто не видел Давьяны Прекрасного, но нет среди живущих того, кто о нем не слышал бы.
  
  Незнакомец замолчал.
  Айшель прикрыл глаза, нахмурился. Что за странный человек, и история его - странная, неправильная. Давьяна не должен был уходить с певцом, певец не должен был забирать его! Разве...
  - Говори! - приказал незнакомец.
  - Разве этот певец сможет уберечь Давьяну? Его отнимут у певца, и хорошо, если прежний хозяин или кто-нибудь из благородных. А если он достанется разбойникам?
  - А если этот певец - сам воин и не так беден, как кажется? Если он хотел испытать Давьяну?
  - Но ведь Давьяна об этом не знал, почему он пошел с певцом? Это красивая история, но неправда в ней сильнее красоты.
  - А как бы ты сам поступил на месте Давьяны?
  Айшель криво усмехнулся, пожал плечами: о чем тут спрашивать, разве и так не ясно? Для таких, как они, нет избавления. И не родился тот богатый и знатный, кто забрал бы Айшеля от хозяина, а через несколько лет останется только предлагать себя тем, кто победнее, в темных закоулках - или умереть от голода... или быть зарезанным там же за пару медных монет. И Айшель нахмурился сильнее: если так - то отчего бы не уйти с певцом?
  - Скажи... Правда ли то, что обещал певец Давьяне? Исполнил ли?
  - Почему спрашиваешь?
  - Ты сказал, что нет того, кто не слышал бы о Давьяне Прекрасном. Ну так я не слышал о нем. Значит, и в этом певец обманул?
  - Нет, - покачал головой незнакомец. - В этом - не обманул. А зачем спрашиваешь?
  - Чтобы ответить на твой вопрос. Если бы знал я точно, что сбудется обещанное, что после моей смерти будут рассказывать обо мне... я пошел бы с тем певцом.
  - А если бы точно - не знал?
  Айшель прикусил губы, брови свел в одну дугу...
  - И всё равно - пошел бы! - и вскочил, соступил с помоста, побежал к калитке. Но незнакомец догнал его в два прыжка, подхватил на руки:
  - Я еще не заплатил тебе, куда ты торопишься?
  - А говорил: в мучительстве радости не находишь... - задыхался Айшель.
  - Дорого плачу, терпи, - ответил незнакомец, опуская его на циновку. - Сколько за день приносишь хозяину - столько дам, побудь здесь еще. В игры играть будем.
  И принес ему холодной воды и полотенце, и подождал, пока Айшель напьется и умоет лицо.
  - А теперь - смотри, - незнакомец вытащил из мешка тонкую доску в четыре ладони размером, украшенную затейливым узором из трав и цветов и прячущихся среди них веселых птиц. - Красивая?
  Айшель пожал плечами: конечно красивая, краски яркие, линии живые, так и вьются - и кажется, что травинки покачиваются от порхания яркоглазых птах. И тут незнакомец согнул дощечку - и он с легким треском разлетелась на дюжину неровных кусков.
  - Собери! - велел, наклонив голову к плечу.
  Айшель собрал обломки и протянул их незнакомцу. Тот улыбнулся и повторил: собери картинку.
  Айшель нахмурился: это было легко. Травки вились-вились, тянулись с обломка на обломок, лепестки подбирались в цвет, пташьи тела складывались сами собой.
  - Вот, - подвинул к коленям незнакомца собранную картинку. - Так.
  - А так? - у незнакомца в руках оказалась новая дощечка, раза в два больше, без рисунка, гладко отполированная, и Айшель успел заметить надпилы на ней - темными ниточками, прежде чем она треснула и разлетелась сверкающими обломками. - Собери.
  С этой Айшель возился дольше - не было подсказок. Те куски, что по краю, легко нашлись и собрались в кайму, а уж внутри нее один к другому постепенно улеглись и остальные.
  - Хорошо, - похвалил незнакомец. - А как тебе понравится вот это? - и ловко расставил перед Айшелем в ряд пять закрытых цветных коробочек.
  - Слушай внимательно! Коробочек пять: белая, черная, красная, зеленая и синяя. И по два шарика каждого из этих пяти цветов. Ни один шарик не лежит в коробочке того же цвета. В черной лежат зеленый и синий шарики. В белой - красный и зеленый. В синей коробочке один из шариков - черный. В красной - нет синих шариков. В одной из коробочек шарики - белый и синий. Какие шарики лежат в остальных трех?
  Айшель помотал головой и попросил повторить еще раз. Незнакомец повторил. Тогда Айшель попросил открыть черную и белую коробочки, раз уж все равно он знает, какие шарики там лежат.
  - Хорошо, - согласился незнакомец. - Посмотрим, поможет ли тебе это!
  Через несколько минут Айшель, тяжело дыша, попросил повторить про шарики. Но, едва незнакомец начал говорить, перебил его и быстро сказал сам:
  - Синий и белый не могут лежать в красной: ты сказал, что в ней нет синих шариков. И в синей не могут: цвета не должны совпадать. Они в зеленой коробочке!
  - Открой!
  - Да! - выдохнул Айшель, открыв зеленую. - Дальше... Осталось три шарика: красный, черный и белый, так? Красный не может лежать в красной коробочке, так? Значит, там черный и белый. А в синей коробочке - один черный, как ты говорил, и один - красный, и он - последний. Покажи!
  - Вот, смотри, - сказал Безымянный, открывая последнюю коробочку.
  - Да, - в изнеможении наклонился над коробочками Айшель. - Правильно... Зачем это тебе?
  - Затем, что я хотел проверить, чего ты стоишь, прежде чем предложить тебе то, что предложил певец Давьяне. Ну что - согласишься?
  
  О прошлом и будущем
  
  Слова играли с ним в прятки: стоило сосредоточиться на мысли, которую хотел высказать - и все нужные, точные слова разбегались и прятались, и Дари оставался, как музыкант без звуков, как художник без красок. Как танцор, забывший движения. Вспоминал Безымянного на дороге, когда встретился им впервые: как нашаривал ускользающий ритм ступнями в дорожной пыли, как бессильно цеплялся за небо скрюченными пальцами.
  Так же и он сейчас - легко пересказывать составленное другими, заученное с чужих слов. Своих не было у него, чтобы выпустить на волю тех, что пришли.
  Множество лиц оборачивались к нему из темноты, выхваченные ярким лучом, множество глаз требовательно, с отчаянием и верой смотрели на него. Отчаяние было в том, что кроме него как будто и некому было проложить им путь на эту сторону мира. Вера же происходила от того, что на него полагались безоглядно.
  Живые они были - хоть не мог коснуться рук и услышать голосов, но отвечали на его вопросы, и чувствовал, что души их рядом, прислоненные плечами к его плечам, как если бы могли быть у бестелесных горячие, твердые, сильные тела.
  И он бродил по залам и переходам, кружил по саду, потерянный, одинокий, бессильный - и они ходили рядом с ним, терпеливые, неотступные, требовали и подбадривали, обещали радость доселе неведомую, обещали восторг, который он и сам предчувствовал - потому что за такой мукой не могло не быть восторга, когда одержит победу.
  Читать его учили, писать же считалось без надобности тому, кто под покрывалом - и даже на хайри не смог бы записывать вдруг проступавшие из ниоткуда слова.
  Акамие спросил, не приставить ли к нему писца, но присутствие чужого человека смущало, отпугивало видения.
  Уходил в густую тишину библиотеки. Там дышать становилось труднее, как будто от близости множества собранных, снизанных слов свои слова оживлялись, торопились выйти, теснились под горлом. Задыхался.
  И однажды Туруи мягкими шагами подошел, наклонился над ним, положил на плечо горячую тяжелую руку. Дари вздрогнул. Сухие горячие руки евнухов... забыл давно, как это... Но рука Туруи была другой, не было нажима и повеления в прикосновении ее, только близость и участие. И Дари прислонился головой к его руке, вздохнул, как будто не дышал уже много часов. Потому что руки, какие он помнил в начале своей жизни, были сухие горячие руки евнухов. И они всегда знали, что правильно, что нельзя, они помогали и наставляли, они наказывали и утешали... они помогали справляться с нелегкой наукой. И Дари дышал, обретая снова единственную опору и направление в жизни.
  - Говори мне... - шепот Туруи, такой же сухой и горячий, как его руки.
  - Я сам еще не знаю.
  - Говори. Вот дощечки для записей - и всё можно будет поправить и переписать начисто потом.
  - Да... - склонил голову Дари. - Да. Вот... Что сначала? Вот это... Когда умер великий царь...
  
  О том, как было на самом деле
  
  Когда царь Дханеш умер, не оставив наследника, великая Лела Гамбара распалась на двенадцать малых царств, и ожидали, что новые войны приведут к неминуемому разрушению созданного им и всё станет, как было до него. Но сила Обители была велика. У каждого из двенадцати престолов ярким сполохом пылала красота, мудрость и любовь. Неустанно разъясняя несомненные выгоды и преимущества сотрудничества перед братоубийственной резней, кутуни удерживали князей от нападения на соседние земли. Гонцы сновали, подобно стремительным ласточками в небесах, между Обителью и столицами царств, связывая их единой благодетельной сетью заботы и попечения. Тогда в полной мере оценили предусмотрительность великого царя, создавшего удобную почтовую службу, устроившего обеспеченные постоянным содержанием почтовые ханы, размещенные через одинаковые промежутки, равные дневному пути всадника. Привычным стало зрелище легкой колесницы, летящей по дороге в клубах белесой пыли, с дерзким и отважным возницей в темно-красном кайне, ведь и сами кутуни постоянно встречались между собой на границах враждующих владений.
  Однажды случилось, что удержать царей от войны не удалось - и два войска встретились в поречной долине. На рассвете, когда могучие барабаны войны разорвали пронизанную птичьими трелями тишину, и ощетинившиеся копьями шеренги медленно двинулись навстречу друг другу, и лучники подняли выгнутые луки, направляя яростные стрелы в бледное утреннее небо, вдруг с двух сторон в просвет между войсками ворвались две легкие колесницы. Встретившись на середине, они встали рядом, возницы подняли руки, приветствуя друг друга, как братьев. Приготовившиеся воевать цари узнали возниц, и оба одновременно ринулись вперед - увести, каждый своего, чтобы не мешали вершиться государственному делу, и примерно наказать за своеволие - после. Но тут следом за первыми, подпрыгивая на буграх, сверкая положенными украшениями, ринулись еще колесницы - и многие военачальники в обоих войсках встревожено нахмурили брови. А колесницы неслись - все новые и новые, вздымая пыль, останавливались и выстраивались редкой, но неразрывной цепью между войсками, и оба царя поняли наконец, что все кутуни двенадцати царств собрались здесь, и царские, и военачальников и советников - все. И если сейчас не остановить войско, победитель в этой битве должен будет воевать с остальными десятью царями, и тогда...
  Бой не начался - и до заката кутуни препирались со своими царями, только вчетвером беседовали они, остальные держались в стороне, но не уходили с поля. Военачальники с обеих сторон направляли к ним слуг с флягами воды и скромной походной снедью, но те отказывались есть, пока не будет устроено и накормлено войско. К вечеру сдались все, кроме лихих колесничих в темно-красном, и был разбит общий лагерь вдоль реки, и ясно стало уже, что войны не получится, и пировали, сначала нехотя, потом разошлись... А кутуни предложили устроить большую охоту - вот и способ обоим царям показать свое войско в деле и не нанести ущерба соседским владениям.
  ОПИСАНИЕ БОЛЬШОЙ ОХОТЫ ВЗЯТЬ В ВЕЛИКИХ МОГОЛАХ.
  
  Туруи отложил дощечку и принялся мять и тереть правую руку.
  - Ты очень быстро говоришь. За тобой трудно успеть.
  Дари, вздоргнув, открыл глаза и виновато улыбнулся.
  - Я постараюсь...
  - Нет. Не нужно. Главное - то, что ты говоришь. Я пишу сокращенными знаками. Потом переписчики разберут. Ты устал?
  - Немного.
  - Хочешь говорить еще?
  - А ты еще можешь писать?
  - Я буду писать столько, сколько нужно. Не беспокойся об этом.
  - Тогда... тогда еще одну историю, только одну.
  - Сколько угодно.
  
  Царем становятся по рождению, и не всегда качества человека соответствуют его предназначению. Вздорный нрав и неукротимая спесь Кхалида из Анты вошли в поговорку еще до того, как он взошел на престол.
  И в Обитель Кхалид приехал с огромной свитой, в украшенных колесницах, желая затмить всех роскошью. Правду сказать, и подарки Обители, и выкуп за кутуни, и наряд для него он привез небывалые - но не ради блага Обители, и не для того, чтобы почтить будущего спутника и участника его трудов, а только из желания прослыть .............
  Не захотел идти в общий зал и выбирать из кутунишей. Так сказал старшим Обители: кому, как не вам, и знать, кто у вас лучший. Самого красивого дайте мне, чтобы затмил блеск украшений, которые я для него привез. Старшие, однако, сказали, что порядок для всех один - и пусть идет и выберет сам, чтобы не говорил после, что обманули его. Сами же вызвали к себе Сьянтри-кутунишу и Лувашу-кутунишу и спросили, кто из них согласиться идти к такому вот царю. Луваша-кутуниша сказал: если велите - пойду. Но такого не бывало в Обители, чтобы Страшие принудили в том, что свободным выбором только решается. Сьянтри-кутуниша сказал так: из тех, кого знаю, я подхожу лучше всех для этого дела. И старшие согласились с ним.
  Сьянтри-кутуниша не стал связывать сердце молодого царя своим взглядом - от привязанности такого сердца больше вреда, чем пользы. Но когда в общем зале собрались все, Сьянтри вошел последним, небрежной походкой, с надменно приподнятыми бровями, и все, как сговорились заранее, провожали его взглядами и как будто едва сдерживали завистливые вздохи, таким образом показывая его превосходство над собой. От малого зависит: по-другому повернуть ладони, чуть вперед свести плечи, едва заметно отклонить подбородок - и пригаснет сияние красоты. Один Сьянтри стоял, как положено. И Кхалид уверился в том, что этот - лучший. Для виду еще походил между рядами, оглядывая стоящих, но не мог уже видеть сам: видел только то, что ему подсказывали видеть. А Сьянтри-кутуниша стоял, и вовсе на него внимания не обращая. Так встали, что лишь он, чуть сбив ряд, оказался в солнечном столбе полностью - у других лишь на плече светился луч, этот же весь сиял, и по тугим смоляным кудрям катились блики. Стоял, чуть приподняв подбородок и опустив веки - тень от ресниц легкими стрелками прочертила матово-смуглые щеки, перламутрово поблескивали белки глаз. Он был лучшим из всех - несомненно. И Кхалид взял его себе.
  
  
  Вечером Дари пришел к Акамие. Сю-юн с Безымянным тоже были там. Обсуждали сделанное за день, спорили и советовались, думали о следующем дне.
  Акамие первым увидел новый облик Дари: пригашенное сияние взгляда, плотно сжатые губы. По его знаку Дари место в середине и приготовились слушать. Дари с готовностью сел и принял позу, положенную рассказчику. Переждал немного, вздохнул, плавно развел руки и точно в тот миг, когда ладони раскрылись светлой изнанкой к слушателям, негромко начал:
  - Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает так: некий царь из царей Лелы Гамбары потерял своего кутуни, умершего от лихорадки в конце сезона дождей. По истечении времени, отведенного для скорби, он должен был выбрать себе нового кутуни, без чего не мог оставаться полновластным правителем в своем царстве. Умерший был царю спутником и другом с юных лет, и не было у него желания видеть возле трона другого. Однако срок скорбного поста истек, и дороги высохли, и правители соседних земель уже выражали недоумение: долго ли их царственный брат будет оставаться в одиночестве без достойного совета. Тогда царь собрал положенные дары и отправился в Обитель, подчиняясь обычаю. Разделив с царем скорбь об умершем и благосклонно приняв приношения, старшие Обители предложили царю пройти в главный зал, где уже собрались кутуниши, закончившие обучение, из которых следовало ему выбирать себе нового спутника и советника.
  
  Они стояли рядами - в белом, без украшений, стояли неподвижно, прямые, как солнечные лучи, одинаковые все и все на одно лицо: спокойные, гладкие, безмятежные юные лица. А у Караи лучиками от глаз разбегались тонкие морщинки, и в уголках губ всегда таилась усмешка: как, у нас опять что-то случилось, ничего, сейчас посмотрим, с какой стороны за это лучше взяться. Даже когда лихорадка сжигала его на глазах - даже тогда царь искал этой усмешки, чтобы поверить, что и это несчастье минует их, потому что вместе, потому что всё возможно, когда сложены две воли в одно усилие.
  А эти стояли - ниже лопаток вились тугие кудри, отливая синевой, а у Караи распрямились давно перевитые сединой пряди, и морщины у глаз, и терпеливая усмешка у губ, а когда умирал - натянулась кожа на лице так, что, казалось, вот-вот прорвется, и царь не мог отнять ладони от обжигающего лба, взгляда отвести не мог от мутных бессмысленных глаз. Так и не пришел в себя. Знал, что умрет, потому что и лекарем был - не так, как те, кто жизнь посвятил исцелению, но знал довольно о лихорадках, случающихся в сезон дождей. В первый же день позвал к себе царя и сказал: попрощаемся, потому что через четыре дня я умру, но еще раньше покину тебя.
  А эти все - молоды были и живы, и все одинаковы, и не хотел царь никого из них, ни выбирать, ни даже смотреть на них не хотел. И не было их вины в том, что они живы, а Кари мертв. И царь не желал им зла и такой смерти - в беспамятстве, в невидимом пожирающем огне - не желал. Видеть их не хотел только.
  Но так уже было заведено, что без кутуни, стоящего слева от трона, не имеет царь всей полноты власти, и любой из соседей может прийти со своим войском и взять в царстве всё, что пожелает, и не уходить, править самому, силой взяв власть, оставив хозяину только трон и почет.
  Царь мог бы отбиться хоть от всех соседей разом - сильной и крепкой была Беранта издавна, а их с Караи трудами и заботами стала еще сильнее. Но пойти на такое значило разрушить всё, что задумано и создано ими вдвоем. И надо было просто пройти между рядов, вглядываясь в юные безмятежные лица, и выбрать того, кто займет место Караи возле трона.
  Царь знал, как они умеют смотреть, и опасался того особого взгляда, которым кутуни и пользуется-то единожды в жизни, который он, как золотой гвоздь, вбивает в душу, и сладость в нем, и огонь, и навсегда вплавляется в сердце этот взгляд.
  Царь безучастно бродил между рядами, уже покорившись необходимости, но, сколько можно, оттягивая тот миг, когда придется сделать нежеланный выбор. Краем глаза замечал, как недовольно переглядываются Старшие Обители и обмениваются незаметными постороннему взору знаками. Опасался, что, вопреки обычаю, не станут здесь дожидаться его выбора, и кто-нибудь из кутуниш, повинуясь знаку наставников, поднимет опущенные долу глаза, изогнет юные гладкие губы в повелительной улыбке... А у Караи губы вечно были в белесых шелушинках: любил гонять колесницу по пыльным дорогам, солнцем и горячим ветром спаленные губы шершавыми были... до первого поцелуя. Он многое делал не как положено - вот мог бы маслом ингуди, нежнейшим, лечить губы, но оставлял так. И вот рассказывал многое царю о том, что царям о кутуни знать не положено. Потому что не было их отдельно друг от друга, всё было у них вместе. Жили одну на двоих жизнь. И какие тогда тайны?
  Но следовало выбирать, и, заметив совсем уж нетерпеливый взгляд одного из Старших, царь остановился, где был в тот миг, и повернулся к тому, что оказался ближе, и протянул ему руки, не глядя даже в лицо. Кутуниша - с этого мгновения уже кутуни - дрогнувшими пальцами коснулся рук царя и, наклонившись, прижался губами, медленно, отчетливо - к левой руке и к правой. Царь дождался, когда он поднимет голову, и, ломая себя, развернул его руки ладонями вверх и - не смог поцеловать, только щекой скользнул. Со стороны и незаметно было. Выпрямившись, встретил неподвижный, отстраненный взгляд - только бровь чуть заметно дернулась. Холодно подумал, что кутуни ему достался красивый, впрочем, других и не бывало среди них.
  
  Дари долгим вдохом выцедил воздух из духоты. Едва не утраченный навык правильно распределять дыхание при рассказывании истории возвращался медленно. Но слушатели, увлеченные рассказом, если и заметили что, не подали виду.
  - Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает, что, дав кутуни совсем немного времени - проститься со братьями-ровесниками и получить от старших напутствие, царь отправился в обратный путь.
  
  Кутуни стоял рядом с ним на колеснице, уже в темно-красных одеяниях, и не смотрел ему в лицо. И хорошо делал. Потому что мысли царя были все написаны на его лице, и все, как одна, содержали проклятия тому, кто придумал поставить рядом с царем кутуни и сделать такой порядок незыблемым. А когда жив был Караи - каждый день благословлял обычай. Каждый день, потому что ни одна их ссора не дожила до темноты - не допускал того Караи, знавший тяжелый, жесткий нрав царя, скорого на гнев и медлительного на прощение. Но Караи знал его нрав, так же, как знал каждую мозоль на ладонях от поводьев и от рукояти меча, - и с такой подчеркнутой покорностью подчинялся в мелочах, что царь еще сильнее сердился на него, но не засмеяться самому себе не мог. И уже с холодной головой заново обдумывал решенное, и, случалось, соглашался с Караи, а, случалось, и Караи соглашался с ним.
  Сейчас же горячий ветер хлестал по лицу молодого кутуни, чужого, которому пришлось дать место на колеснице, и возле трона придется дать ему место, но не в сердце, нет, и больше нигде... И быстрее рванули кони, и чуть качнулся рядом кутуни, тряхнул головой, и бросило тяжелую гроздь черных тугих кудрей в лицо царю, и царь ощерился, сдавливая в горле рык: невыносимо. Чужой рядом. Будет рядом - пусть. Только бы не касался. Присутствие его необходимо возле трона, а власти ему никто не даст.
  
  - Тот, кто сложил эту повесть, рассказывает, что царь не пожелал войти с новым кутуни в главные ворота города и повернул колесницу к другим воротам. Так, проехав околным путем, оставив в стороне вельмож и военачальников, избежав нарядных людей, с цветами и музыкой готовых встретить нового кутуни царства, царь направил колесницу во двор и остановил ее у лестницы.
  
  Бросив поводья подбежавшим слугам, он сошел с колесницы и поднялся по лестнице - и только тогда оглянулся, не слыша легкого шороха шагов позади. Кутуни стоял, небрежно опираясь рукой на борт колесницы, и рассеянно смотрел перед собой, как будто это была всего лишь краткая остановка в пути. Царь нетерпеливо окликнул его, хмуря брови: мало ли дел пришлось оставить без присмотра, пока ездил за ненужным здесь никому советником, теперь еще и упрашивать его разве? Кутуни повернул к царю лицо - удивленное оно было, озадаченное.
  - Что стоишь? - проворчал царь. - Ну, как хочешь, слуги проводят тебя в твои покои. Наряды для тебя - там! - и, круто развернувшись, зашагал дальше, в тень каменной кровли. Голос настиг его уже у колонн, неторопливый и звучный, такой ясный, как будто кутуни встал у него прямо за спиной и спокойно проговорил:
  - Не унижай себя, господин мой.
  Царь впервые услышал его голос - как стебли едва срезанных цветов, был он свеж и легок, и сила в нем была, и гибкость, когда скользил он от звука к звуку, словно пел, а не говорил: красиво. Но это был вызов, которого царь давно ждал, сколько ждал - извелся весь! И царь пружинящей хищной походкой, как к сопернику в бою, пошел обратно, глядя прямо в глаза, ожидая - вот сейчас самое время! - того особого взгляда. Караи выдал ему тайну, а тот, кто знает, чего ждать, способен защищаться. Караи показывал царю те взгляд и улыбку, золотыми гвоздями вколачивающие в сердце зыбкую и неодолимую власть кутуни. И царь теперь ждал: едва изогнутся сухие, запекшиеся от зноя и пыли губы, он вспомнит насмешливое, и серьезное, и нежное лицо Караи и заслонится им. И ничего, ничего не сможет сделать с ним этот, ненужный.
  - Что тебе не так? - спросил царь нарочно грубо, чтобы скорее вступить в эту схватку - и выиграть ее.
  Но кутуни не улыбнулся. Он потянулся к слуге, жестом потребовал поводья - кто же ослушается кутуни? - и умело разобрал их, и только потом снова взглянул на царя взглядом тяжелым и долгим.
  - Мне стоять возле твоего трона. Унижая меня, себя ты унижаешь, все царство ты унижаешь, мой царь. Я не войду в твой дворец украдкой. Или ты провезешь меня через главные ворота города, чтобы все видели, или я возвращаюсь в Обитель.
  - Колесницу оставь, - мотнул головой царь.
  Кутуни посмотрел на него, едва заметно нахмурив брови, как будто проверяя: всерьез ли это? Царь сам, сквозь бешенство, понимал, что этот и пешком дойдет до Обители, только вряд ли ему дадут это сделать: первый же встречный, увидев пешего путника в темно-красном наряде, предоставит в его распоряжение и коня, и колесницу, и дорожный припас, и самого себя в качестве провожатого - как ради награды от Обители, так и ради почета, который этим заслужит. А вот царь...
  - Сойди с колесницы, - повторил он. И, опустив глаза, тихо, сквозь зубы добавил: - На другой в город въедем. Переоденься с дороги.
  И кутуни слова больше не сказал, сошел с колесницы как ни в чем не бывало.
  
  
  О покое и отдохновении
  
  Алые лепестки, кружась, летели с нависших над водоемом ветвей. Акамие сидел по грудь в воде рядом с берегом, лепестки падали ему на плечи, скользили и застревали в волосах. Дальше, там, где кончалась тень от деревьев, вода искрилась и сверкала на солнце, и Акамие щурился, направляя взгляд туда, чтобы увидеть Дэнеша, плававшего и нырявшего, скользившего в воде подобно рыбе. Иногда он окликал Акамие и звал к себе, но Акамие только мотал головой: плавать он не умел и боялся глубокой воды. С Дэнешем он не боялся ничего, вот только этот страх ему преодолеть не удавалось, и он всегда оставался у берега, наслаждаясь ленивой прохладой и мимолетными прикосновениями осыпающихся лепестков.
  Акамие подтянул колени к груди, сложил на них руки и опустил голову. Было так тихо и спокойно, как будто время ненадолго остановилось, давая им короткую передышку. Здесь тоже делили дни на деятельное утро, безвольный полдень, посвященный отдохновению, и насыщенный делами вечер длинных теней и слабого, едва слышного ветерка, приносившего подобие прохлады. Дэнеш часто нарушал этот порядок, занимаясь делами и в самую жару, но каждый раз, когда можно было отложить дела, оставлял царские одежды сложенными возле трона и шел в библиотеку, чтобы непременно самому позвать Акамие и увести его кататься на лодке или просто вот так понежиться в воде.
  Над головой сильно зашелестело, Акамие вскинул голову. Целый ворох лепестков летел ему в лицо, а Дэнеш, голый, мокрый, смеялся, стоя на толстой ветке и раскачивая ее короткими толчками. Все так же смеясь, он как будто поскользнулся и канул вниз - Акамие вскрикнул - и Дэнеш ухватился руками за ветку и повис над ним, облепленный лепестками. Акамие протянул руку и слегка пощекотал светлую, сморщенную от воды пятку. Дэнеш фыркнул и поймал его руку ступнями. Акамие запрокинул голову и посмотрел ему в лицо. Дэнеш качнулся и отпустил ветку - и ровно встал в плеснувшей воде.
  Акамие, улыбаясь, любовался им. Потом покачал головой:
  - Ты шалил, когда был ребенком?
  Дэнеш запнулся, тень набежала на его лицо, он подошел и сел рядом.
  - Почему ты спросил это? Как ты угадываешь, о чем я хочу говорить с тобой?
  Акамие пожал плечами.
  - Ничего не угадываю. Просто подумал, как сильно ты изменился с тех пор, как мы ушли из Хайра, я тогда даже представить не мог, каким ты можешь быть. Ты как ребенок сейчас.
  - С тобой рядом... Я хотел говорить - но не сейчас, позже, может быть, вечером. Сейчас хотел другого.
  Акамие коротко вздохнул, сглотнул. Дэнеш говорил об этом редко - но всегда, когда говорил, говорил так просто и так неожиданно, что сердце на миг замирало, прежде чем, опомнившись, забиться чаще и сильнее. Теперь Дэнеш им любовался: смущенный, весь в алых лепестках, прилипших к мокрой коже, запутавшихся в темных от влаги прядях, Акамие улыбался, потупив глаза. И дышать рядом с ним было трудно, и как будто изменялся цвет мира, заслоненного медовым сиянием вокруг него, разгоравшимся сильнее и сильнее, затмевая солнечный свет. Акамие поднял глаза - и мир исчез.
  
  - О чем ты хотел говорить?
  - Ты берешь тех, кто не был ребенком или был им слишком мало. Ты не боишься?
  Акамие задумчиво смотрел на Дэнеша, как бы повторяя внутри себя его слова.
  - Чего я должен бояться? - тихо спросил он Дэнеша, как бы ища подтверждения собственным мыслям.
  - Нет никого страшнее тех, кому пришлось стать воином... или лазутчиком... прежде, чем стать взрослым. Они даже не жестоки - они просто не понимают смысла этого слова. В них как будто не хватает чего-то важного... Как будто надо отбыть ребенком положенный срок, чтобы стать человеком. А они как бы не совсем люди. Сами счастливыми не бывают - и редко доживают до того, чтобы стать наконец взрослыми... и людьми.
  - А ты?.. - затаив дыхание, спросил Акамие, как бы испугавшись своей догадки. Дэнеш потянулся к нему, коснулся губами согнутого колена, лежащего на нем локтя, плеча. Ткнулся лицом в мокрые волосы.
  - Не стоит. Там страшные звери живут, глубоко, им нет имен, но они и без имен чуют, когда о них вспоминают, и всегда рады откликнуться. У них уже нет власти надо мной, но боль причинить они еще могут. Разве... разве ты сам этого не знаешь? Мне кажется, любой, кто не смог прожить ребенком столько, сколько необходимо, носит в себе нечто страшное. Опасное не только для него.
  Акамие молчал, перебирая его волосы легкими пальцами, но дыхание его было слишком ровным. Дэнеш отстранился, заглянул ему в лицо.
  - Знаешь, - медленно сказал Акамие, - знаешь, сколько ночей я провел, обдумывая, как мне убить его? Но я всегда как будто чувствовал две стены, между которыми иду. Две надежные стены, которые удерживали от неправильного.
  - И тебе никогда не хотелось сделать... что угодно сделать, лишь бы сломать эти стены?
  - Да, - кивнул Акамие, - да, я знаю, есть люди, готовые на всё ради воли. Но я всегда больше, чем этих стен, боялся себя.
  Дэнеш чуть приподнял брови, вглядываясь в его лицо. Оно было как будто чужим - хмурым, отстраненным, из-под опущенных ресниц поблескивал темный зрачок.
  - Как это объяснить... Если бы представить душу человека в виде постройки, какой ты увидел бы мою?
  Дэнеш просветлел лицом, улыбнулся.
  - Ты как дворец сверкающий - и такой легкий, каких не бывает. Как будто стены тоньше скорлупы возносятся вверх, тянутся к небу...
  Акамие покачал головой, отвел взгляд, собрал несколько лепестков, качавшихся на воде перед ним, и разглядывал их на ладони, словно видел в них нечто важное. Потом вздохнул, сжал их в кулаке и заговорил:
  - Может быть, я потому так хорошо понимал моего... моего отца... - Акамие сморщился, как от боли, и упрямо мотнул головой, - моего царя... да. Потому что я сам слеплен из того же, я - такой же. Если бы я родился вместо него... Если бы я родился, как он, и рос, как он, и со мной произошло бы то же, что и с ним - кто мог бы поклясться, что я не стал бы таким же, как он? И поэтому я послушен той силе, которая направляет мой путь, этим стенам с обеих сторон, которые не дают шагнуть в пропасть... той силе, которая удерживает в высоте и хранит в целости хрупкие стены дворца моей души. Ибо он населен чудовищами, с которыми мне в одиночку не справиться.
  Нет моей заслуги в том, что я... добрее моего... отца, да. Просто я видел то, чего не видел он, и перенес то, что и в жестоких кошмарах не снилось ему. Но! Ведь и я не видел того, что видел он, не страдал от того, что искалечило его душу, лишив ее способности любить. Мне ли судить его?
  И вот что я понял сейчас: мы ищем тех, кто чувствует эту силу, которая направляет путь и удерживает на нем. Чувствует ее - и слушается ее. Другие нужны для войны и свершений, может быть. Но хранить царство лучше доверить таким.
  
  
  О встревоженном переменами
  
  Так Туруи узнал, что затевает светловолосый инахэ... не инахэ теперь - кутуни, как он сам придумал, как будто может человек придумать что-то достойное существования. Слушая истории, которые по словечку вытягивал из небытия Дари, покрывая дощечки стремительной скорописью, Туруи леденел от ужаса. Самые основания мира задумал изменить светловолосый. Исказить замысел Сокрытых Владык. В том, что хотел устроить царь, не было необратимого. Собрать царства он мог - но каждое осталось бы царством, и каждый из двенадцати престолов остался бы сам по себе, лишь на время силой присоединенный к остальным. И распалась бы великая Лела Гамбара после его смерти, как не раз уже распадалась она. Потому что таков замысел Сокрытых Владык - Двенадцать престолов в сердце благословенной земли. Если бы желали Сокрытые Владыки одного могучего царства - устроилось бы оно и без трудов незваных пришельцев. Дело царя было временным и потому не опасным. Не настолько опасным, как дело, затеянное светловолосым. К двенадцати камням священного ожерелья, держащегося исключительно волей Владык, решил он прибавить цепь и замок - неких кутуни и некую Обитель, которыми связалась бы Лела Гамбара в одно неразделимое целое. И это дело могло оказаться прочным - потому что видел Туруи, какую власть имел над царем светловолосый, и представлял себе, каково будет, если возле каждого трона встанет такой. И возле каждого военачальника. И какова в той власти доля выучки, тоже видел: ни одного слова не говорил светловолосый просто так. Знал, как выгнуть голос, какой улыбкой расцвести, где приподнять брови, где повести рукой. И знание свое собирался передавать в Обители отребью, шлюшкам, дряни... Всё, что замыслил светловолосый, понял Туруи из историй, которые день за днем записывал вслед за Дари. И видел, что возможно сделать такое. И устрашился.
  Остановить светловолосого - как? Царь его слову покорен. Спорить - спорит, а подчиняется во всем. Что ни день у них спор заново - видел Туруи, хоть слов не различал в их чужой быстрой речи. Что ни день - пытается противиться царь просьбам и уговорам светловолосого, но снова и снова соглашается с ним. И так будет - если не остановить - во всех Двенадцати царствах. И только Туруи знает еще об этом, только Туруи один стоит на страже готового рухнуть мироздания.
  Как остановить светловолосого? Смерть его не остановит. Мертвого - пуще прежнего станет слушаться царь, ибо спорить не сможет с ним и выполнит волю его до мелочей. Разве что вместе с ним убить и остальных неправильных инахэ. Тогда некому будет учить и наставлять шлюшек, которых собрали втайне и держат во внутренних покоях дворца. Обитель там у них - пока. Да, всех разом - и этих, и тех. Когда соберутся вместе...
  Но не успел. В одно утро, тайно, споро, собрались и уехали, и куда - Туруи узнать не удалось. Остались только Акамие и Дари - Акамие, потому что не мог выпустить царя из под своей руки, Дари - чтобы продолжать диктовать свои истории, полные губительного очарования. Что ж. Теперь надо было уничтожить светловолосого, уничтожить так, чтобы и тени его не осталось за плечом царя. Чтобы с гадливой гримасой гнал от себя воспоминания о нем. Чтобы и всякое упоминание о нем было непристойно.
  И Туруи спустился в подземелья дворца, где хранились снадобья, дающие власть не над одной лишь плотью, но и над духом. И выбрал такое, которое сочетало в себе оба эти свойства.
  Оставалось дождаться подходящего случая.
Оценка: 9.46*44  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
В.Корн "Артуа.Звезда Горна" С.Бадей "Стремительный полет" О.Лукьянов "Лилис" Е.Гордеева "Закон притяжения" А.Тьма "Клинок Белого Пламени" В.Проскурин "Путь Феникса" Д.Казаков "Путешествие на Запад" В.Гвор "Поражающий фактор" Н.Бульба "Время перемен.Воплощенные" О.Филимонов "Уходя,гасите всех" Е.Никольская "Красавица и ее чудовище" М.Николаева "Фея любви,или Демон в юбке" А.Бобл "Мемория" А.Левицкий "Аномалы" А.Матвеева "Досадный случай" Е.Звездная "Катриона.Принцесса особого назначения" И.Петров "Повелитель войны" О.Демченко "Бремя удачи" А.Орлова "Любовь до гроба" Ю.Зонис "Боевой шлюп Арго" А.Кленов "Игра без правил" В.Поляков "Шаг за грань" О.Верещагин, А.Ефимов "Шаг за грань" А.Мегедь "Серый страж" Е.Белецкая, И.Эльтеррус "Лучшее место на земле" С.Лысак "Капитан Летающей Ведьмы" Ю.Новикова "Путь за грань" С.Гатаулин "Вирус" В.Кувшинов "Лэя" М.Михеев "Охота на невесту" Ю.Иванович "Отец Императоров-5.Демоны обмана"

Как попасть в этoт список

Сайт - "Художники"
Доска об'явлений "Книги"