Гаврюченков Юрий Фёдорович: другие произведения.

Археолог-2 (ч. 2)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние конкурсы на ПродаМан
Открой свой Выход в нереальность
Peклaмa
Оценка: 5.59*9  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Каждый роман об археологе является самостоятельным произведением. Поэтому их можно читать в произвольном порядке.

  Часть 2. АДСКИЕ ВРАТА
  
  4
  Лёгкий ветерок ворошил влажные после душа волосы. Я смотрел с балкона и думал, что до земли не так уж далеко. Совсем даже не далеко человеку с сильным характером. Со второго этажа я отчётливо видел каждую травинку; достаточно близко, чтобы спрыгнуть и не повредить ноги. Для смелого человека такой прыжок - пустяк. Земля была близко. Так неужели я не смелый человек?
  Я решительно выпрямился и, собрав волю в кулак, скинул тапочки. Надо действовать сразу. Только сейчас или никогда! Если промедлить, в следующий момент может не хватить духу.
  И почувствовав, что роковая остановка вот-вот произойдёт, я одним движением перебросил ноги через перила, оттолкнулся и послал тело вниз.
  'Зачем я сделал такую глупость?' - мелькнула покаянная мысль, но прыжок был состоявшимся фактом. Полёт оказался недолгим. К счастью, приземлился я в стороне от бетонной дорожки под окнами. Земля больно ударила по сжатым вместе ступням. Хорошо, что прыгать умел и держал ноги подогнутыми. Инерция кинула тело назад, я сел на пятую точку. В общем, всё прошло благополучно. Я опять самоутвердился.
  Разбудить Маринку оказалось нелегко. Понадобилось долго звонить, прежде чем она соизволила подойти к дверям. Увидеть меня в глазке супруга явно не ожидала.
  - Ты откуда явился? - ахнула она, озирая меня с ног до головы; глаза у жены были по пять копеек.
  - С улицы, - с ангельской безмятежностью ответствовал я, вторгаясь в прихожую. - Доброе утро, дорогая.
  - Как ты там оказался? - вопрос донельзя уместный, ибо мою одежду составляли трусы, местами перепачканные грязью.
  - Так... погулять вышел.
  - Без ничего? - оторопело произнесла Маринка, взгляд её переместился на гвоздик для ключей. Они были на месте. - Доброе утро, милый, - автоматически добавила она. - Как же ты дверь запер?
  - Я в окно выпрыгнул.
  На этот раз Маринка не удивилась.
  - Что вдруг на тебя нашло? - только и спросила она.
  - Да так... получилось.
  Я сменил трусы и принялся готовить завтрак. А потом заехал Слава и мы отправились к Гольдбергу. На серой корефановой "Волге", потому что машины у меня уже не было.
  В ту страшную ночь леший завёл меня в дремучую чащобу, откуда я выбирался до следующего вечера. В этой глухомани не то что населённых пунктов, дорог-то было не сыскать. Когда, наконец, болотами вышел к берегу Сосницы, мой лагерь остался далеко вверх по течению, но в одиночку сунуться туда я не решился. Почему-то казалось, что идолы спрячутся за деревьями и будут ждать, затаясь, а потом выйдут, окружат и примутся сжимать кольцо, пока не встанут вплотную плечом к плечу сплошною каменной стеной. А что произойдёт дальше и думать не хотелось.
  Теперь-то я поверил в магию, а вот в тот злосчастный день, скитаясь в дебрях, я едва не обезумел, пытаясь найти правдоподобное объяснение случившемуся. Какие только версии не перебрал. Дошёл до того, что приписал увиденное воздействию галлюциногенного газа, пробившегося из песчаного слоя со дна раскопа. И думал даже, что блуждания мои по лесу только кажущиеся, а на самом деле я лежу на поляне и вижу кошмарный сон. Или, ещё круче, валяюсь в яме и безостановочно брежу, продолжая вдыхать ядовитый газ. Последняя догадка и в самом деле едва не свела меня с ума, особенно, когда я настойчиво и безрезультатно пытался разбудить себя, чтобы вылезти из отравленной канавы. Кстати, проснуться почти получилось. Но, слава Богу, обошлось.
  Спустя пять дней, когда мы со Славой навестили проклятое место, "Нивы" я не обнаружил. Исчезла и палатка со всеми вещами - кто-то там всё же побывал. Из местных, наверное. Оставили одну лопату, не соблазнившись подержанным видом. Кажется, Слава моей истории не поверил, и хотя прямо не сказал, видно было, что она внушает ему изрядные сомнения. Не убедили его даже идолы. Истуканы, кстати, стояли полукругом, словно и не было подземного заточения, и вид у них (во всяком случае, мне так показалось) был очень довольный.
  Такие вот симарглы.
  После этого случая я перестал быть завзятым материалистом и с атеизмом тоже покончил навсегда. Теперь я верил Онкифу Поснику, честно предупредившему: 'Если не останется детей моих, никому нельзя брать котёл, потому что кумиры будут сокровище стеречь и вору, который на него покусится, творить чары'. Берестяную грамоту я уже перечитал несчётное количество раз и знал её наизусть. Ну ведь предупреждали дурака! По-хорошему предупреждали. Нет, не послушался. Получается, сам виноват. Человек хотел уберечь свои деньги, а методы... Да что там методы, они у каждого времени свои. Сейфов и сигнализации новгородские язычники не знали, пользовались, чем могли. А если на голове прибавилось седых волос, в этом только моя вина.
  И всё же не давала покоя одна мысль. Что было бы, если б там, на болотах, мне удалось разбудить себя?
  Впрочем, я никому её не высказывал.
  Совещание состоялось в библиотеке, где нас поджидал Вадик. Вероятно, Давид Яковлевич тем самым демонстрировал более высокую степень доверия. Ранее наши беседы проходили исключительно в гостиной, смежной с прихожей залой. Теперь Гольдберг устроил заседание в приличествующем истинным джентльменам помещении. Или ему было непристойно держать родственника в гостиной, кто знает? Библиотека у Давида Яковлевича была внушительной, как, впрочем, всё в его квартире. Наверное, это очень удобно - разместить библиотеку в отдельной комнате! Я, например, не мог позволить себе такой роскоши и оборудовал стеллажами спальню или, учитывая количество книг, спал в библиотеке.
  Когда Донна Марковна принесла нам со Славой кофе и удалилась, Давид Яковлевич осторожно улыбнулся, посмотрел на восседавшего в кресле Вадика, пробежал испытующим взглядом Славу и хитровато глянул на меня. Оценив настроение собравшихся, он скрестил пухлые пальчики у подбородка и начал обстоятельно излагать фамильную историю. Видимо, счёл нужным довериться нам, коли уж решили работать вместе.
  Основной бизнес семьи Гольдбергов, успешно пережившей все пертурбации царского, советского и нынешнего строя, составляла торговля антиквариатом. На людях это не афишировалось, для чего существовало прикрытие из какого-нибудь официального занятия. Пращур фамилии Аарон Гольдберг имел скоропечатню на Лиговской в доме 57, его же младший брат Самуил числился там метранпажем, хотя в типографии носа не показывал. Он занимался таманским золотом и прочими древними диковинами, добываемыми местными ухарями из грязевых вулканов. В полиции его знали как скупщика, но за руку поймать не могли. Якшаться с "чёрными археологами" для Гольдбергов было делом родовым и наследственным. В штормовые революционные годы финансовое положение несколько ухудшилось, однако, благодаря изворотливости прадеда Давида и Вадика - Моисея Самуиловича - все члены семейства остались живы и здоровы, даже сохранили некоторые сбережения, позволившие деду - Исааку Моисеевичу - получить патент зубного врача.
  Мировая история всегда рождает продувных бестий, которых не могут свалить никакие катаклизмы. Великая Отечественная война стала для Исаака Моисеевича чудесным источником обогащения, из которого как из рога изобилия повалили великолепные предметы искусства, ставшие ненужными прежним владельцам, едва вокруг Ленинграда замкнулось кольцо блокады. Капитал Гольдбергов значительно приумножился за девятьсот голодных дней, когда за килограмм крупы можно было выменять золотые часы или шкатулку времён Петра III. Разумеется, сами Гольдберги (благодаря связям Моисея Самуиловича в том, ещё насквозь еврейском, городском руководстве) при этом не бедствовали, а когда Питер был наконец разблокирован, непотопляемое семейство живо вписалось в иные условия натуробмена.
  К тому времени Исаак Моисеевич обзавёлся двумя наследниками - Иаковом и Иосифом. Последний, однако, характером уродился совершенно не в Гольдбергов. Наверное, не стоило называть сына именем Вождя всех времён и народов. Сей отпрыск резко отошёл от родовых традиций, в школе был активным комсомольцем, а по окончании поступил в Горный институт и принялся изучать моральный кодекс строителя коммунизма, целенаправленно готовясь к вступлению в партию. И не только штудировал, но ещё и пытался жить по нему! Поражённый Исаак Моисеевич быстренько организовал сыну отдельную квартиру, что было в те годы совсем нетрудно, и на всякий случай избавился от блудной овцы. Правда, отеческой заботой не оставил. Регулярные ссуды "на карманные расходы" Иосиф воспринимал как нечто само собой разумеющееся и охотно брал. Окончательно "обрусеть" студенту-отличнику не хотелось. Иаков же Исаакович тяги к минералам не испытывал и пошёл учиться в Первый медицинский институт, заодно поменяв своё вычурное ветхозаветное имя на понятное простому народу - Яков.
  Лафа для Гольдбергов продолжалась до начала пятидесятых, пока не грянуло печально знаменитое дело врачей, под которое Исаака Моисеевича дёрнули на Литейный. За валютные операции раскручивать в ту пору не было нужды, а поскольку он неудачно совмещал в одном лице врача и еврея, быстренько осудили и сплавили на этап. Все заботы о семье, в состав которой входили не только мать и жена, но и престарелый Моисей Самуилович, легли на плечи Якова. Его непутёвый братец с густой курчавой бородой и большим рюкзаком шуровал в кирзовых сапогах по отрогам Саян, в компании молодых энтузиастов отыскивая богатства недр для своей социалистической родины. Яков Исаакович достойно выполнил сыновний долг, не дав угаснуть бизнесу и поддержав в неволе отца, да ещё помог дедушка своими давними связями. Их совместными усилиями несчастный Исаак Моисеевич стал главным стоматологом сибирского райцентра Усть-Марья и был расконвоирован.
  Жизнь в Эвенкском автономном округе сказкой не оказалась. Городок, под завязку набитый чекистами с близлежащих лагерный пунктов, контингент которых обрабатывал иссякший золотоносный рудник и таёжные массивы, впечатлениями не баловал. Днём Гольдберг квалифицированно чинил зубы, остальное время убивал собиранием историй, которыми разномастный люд, свезённый со всех концов страны, делился не скупясь. Из всего лагерного фольклора проницательному антиквару запала в душу легенда о пещере шаманов. Случилось это в незапамятные времена, когда старообрядцы ещё не добрались до устья реки Марья, по тайге в изобилии бродила нечистая сила, а эвенки вместо "огненной воды" пили мухоморный отвар. Тогда-то и произошла грандиозная битва шаманов со злыми духами-харги, не дававшим покоя бедным палеоазиатам. В результате демонов прогнали, а особо свирепых заточили в глубокое подземелье, вход в которое запечатали золотом.
  Наблюдательному Исааку Моисеевичу не составило труда узнать точное местонахождение пещеры. В посёлке её знали, говорили, что даже вроде бы пытались когда-то залезть, но ничего не нашли. Располагалась она за рекою Марья, слишком далеко от городка, чтобы расконвоированному зэку можно было самостоятельно проверить достоверность информации. Потом наступил 1956 год и последовавшая за хрущёвским докладом на XX съезде партии амнистия позволила жертве сталинских репрессий воссоединиться с семьёй.
  По возвращении узника ГУЛАГа род Гольдбергов продолжился новым наследником: сыном Якова Исааковича - Давидом. Подрастерявший здоровьишко Исаак Моисеевич проводил в последний путь отца, дождавшегося таки возвращения отпрыска из мест заключения, и стал уговаривать Иосифа реализовать план розыска эвенкских сокровищ. Тот долго отнекивался, но в конце 60-х, после рождения Вадика, вынужден был согласиться. Исаак Моисеевич припёр непутёвого геолога к стене, отказавшись подбрасывать от щедрот своих, а сидеть на голой зарплате обременённому спиногрызом Иосифу было совсем кисло. Он убыл в Красноярский край с подвернувшейся кстати геологической партией и назад уже не вернулся. Спустя полгода к Гольдбергам пришёл незнакомый человек с красным обветренным лицом и передал в дрожащие руки Исаака Моисеевича планшет с бумагами сгинувшего в холодных водах реки Марья наследника.
  Известие нанесло непоправимый удар по здоровью отчаянно винившего себя в гибели сына Исаака Гольдберга. Он окончательно потерял интерес к жизни и вскоре угас от заработанного на пересылках туберкулёза. Таким образом, бразды правления оказались в руках Якова Исааковича. Поначалу он не забывал о подрастающем племяннике и пытался приспособить его к делу, но гены Иосифа сделали чадо непригодным к работе в теневой коммерции. Несмотря на старания дяди Вадим с упорством безумца бегал за вожделенными бабочками и ни на что другое смотреть не желал. Давид же пошёл по профессиональной стезе и стал искусствоведом, знающим толк в живописи, мебели и ювелирных украшениях. Не брезговал он и скупкой золотого лома, полагая, что из всего надо извлекать выгоду. А когда среди знакомых кладоискателей, с которыми Гольдберги по традиции всегда поддерживали контакт, замаячил молодой, удачливый и не запятнавший себя сотрудничеством с органами, стало ясно, что пришло время пускать в ход дядины бумаги, до сих пор лежащие мёртвым грузом в недрах письменного стола.
  Гольдберг ничего не скрывал, но, слушая его, я думал, какой он имеет расчёт за своим прямодушием? Без пользы он ничего не делал, но где и что он тут извлекал, я уловить не мог. Так и не выцепил, предположив, что это своеобразный знак доверия. Надо ж доверять друг другу, коли мы компаньоны. Настала пора обнародовать пресловутую карту. Давид Яковлевич протянул мне небольшую красную книжечку. На дерматиновой обложке была оттиснута тускло-жёлтая надпись 'Академия наук СССР', под нею звёздочка и ниже: 'ПОЛЕВОЙ ДНЕВНИК'.
  - Полистайте, - предложил Гольдберг, приглаживая короткие кудрявые волосы возле ушей. Наверное, от волнения. - Оцените опытным взглядом. К рисункам я могу дать пояснения.
  Я начал с первой страницы, предназначенной для записей сведений о владельце: "1968 год, Тунгусская экспедиция, Усть-Марьский отряд". В графе "Фамилия, имя, отчество исследователя" значился Гольдберг Иосиф Исаакович. В самом низу красовалась трогательная надпись: "В случае нахождения утерянного дневника просьба вернуть по адресу". Адреса не было, но книжечка попала по назначению.
  Деловые записи, выполненные мелким неразборчивым почерком, начиналась длинным списком походных принадлежностей и припасов. Далее велись какие-то подсчёты, судя по всему, затраты бензина на маршрут. Изучать эту избыточную информацию не было необходимости и я начал с "хвоста": загнул большим пальцем странички и пустил веером, пока взгляд не зацепился за рисунок.
  - Нашли? - догадался Давид Яковлевич. Он поднялся с кресла и мы вместе стали изучать карту.
  Выполнена она была на двух листочках, каждый размером с ладонь.
  - Это дедушкины пометки, - обратил моё внимание Гольдберг, указывая на дополнения, внесённые чёрной шариковой ручкой. Почерк на них заметно отличался. - Дядя Иосиф начертил всё довольно точно, но кое-что упустил. Дед вписал в схему недостающие детали. По этой карте, хоть она и старая, очень можно ориентироваться.
  - Надеюсь, - сказал я.
  Рисунок по диагонали разделяла толстая двойная черта с пометкой "р.Марья". Слева и снизу к ней примыкала линия потоньше, тоже какая-то речка. Стрелки с закрашенными остриями указывали направление течения. В нижнем треугольнике между двух рек красовалась надпись "Посёлок Усть-Марья, Правая сторона", с двух сторон к нему тянулись мосты. Там же рукою Исаака Моисеевича был отмечен Первый усть-марьский лагерный пункт и деревообрабатывающий комбинат. За притоком, на левом берегу Марьи Иосиф указал только речную пристань и написал "Левая сторона", очевидно, имея в виду название второй части посёлка. Зато Исаак Моисеевич дал волю памяти, создав целый путеводитель по маленькому островку архипелага ГУЛАГ. Напротив пристани, далеко в лесу помещался Второй усть-марьский лагпункт, биржа, чуть поодаль, перекрывая синий холм, чернел большой крест в жирном кругу, снабжённый подписью "Кладбище з/к з/к". На правом берегу реки Марьи отец с сыном разгулялись от души. Правая и самая большая часть карты была исчиркана синими штрихами - рисунками геолога, отмечавшего особенности рельефа, участки выхода на поверхность горных пород и прочее по своей специальности, указал он там и пещеру. Был там и старый прииск, сеточка лесных дорог, загадочные "новая лесобиржа" и "командировка ? 3". Листочек от старости покоробился, словно был подмочен, и хрустел как новая банкнота. По-моему, репрессированный Гольдберг над ним плакал. В нижнем правом углу располагалось нечто наподобие церкви, имеющее надпись "Скит староверов", а напротив - посреди Марьи - овал с крестиком, обозначенные как "Остров" и "Часовня".
  - Вот наша пещера, - палец Давида Яковлевича ткнул в нижний правый угол, где от главной дороги шла в сторону тонкая линия с кляксой на конце и надписью "Бел. гора".
  Слава вытянул шею.
  - Тут довольно понятно и разборчиво, - поощрительно заметил я.
  Гольдберг довольно улыбнулся, сверкнув очками, и возвратился в кресло под полотном Маймона "Тайный седер в Испании во времена Инквизиции". Зная натуру Давида Яковлевича, я заключил, что в музее висит копия. Украшать дом репликой - недостойно Гольдберга, поэтому на стенах было так мало картин.
  Я посмотрел на его двоюродного братца. Вадик фривольно развалился и пристально изучал ногти на правой руке, демонстративно игнорируя происходящее. Вероятно, хотел показать, что уж он-то как никто другой посвящён в тайну. Настолько, что даже не интересуется ею. Ну конечно же да! Я перевёл взгляд на Славу. Корефан выжидающе смотрел на меня.
  - Схема достойная специалиста, - заключил я. - Во всяком случае, добраться по ней до цели можно. Если к нормальной карте привязать.
  Краем глаза я заметил, что Вадик перестал изучать пальцы, изящным движением опустил руку на колено и тоже уставился на меня.
  В библиотеке повисла почтительная тишина.
  - И я думаю, что нам стоит съездить и на месте разобраться во всём самим.
  Давид Яковлевич облегчённо опустил плечи. Слава с трудом изобразил задумчивость.
  - В самом деле? - уточнил он.
  - Может быть, что-нибудь и получится, - сказал я.
  - Тогда поехали, - осклабился корефан. За ним улыбнулись и Гольдберги.
  
  ***
  - А этот еврейчик нас никак не кинет?
  Мы сидели в полутёмной забегаловке у Московского вокзала и обсуждали нюансы предстоящей поездки. Не знаю, чем приглянулся Славе этот кабак, но на обратном пути он буквально затащил меня в "Риф", чтобы как следует обмозговать услышанное. Я же не был любителем общественных заведений как мест обсуждения важных вопросов, но Славе захотелось пива и мы зашли.
  - Не один ли тебе хрен, еврей он или русский? - поморщился я. - Что за предрассудки? Все мы в Советском Союзе выросли и родители наши тоже. Значит мы советские люди. К тому же, как он нас кинет? Во-первых, не он с нами поедет, а Вадик...
  - Пидор этот? - в отношении людей нетрадиционной ориентации Слава был настроен недружелюбно.
  - Как ты строг... Какая разница, кто он? Пусть едет, нам подстраховка не повредит. Если какая достача со стороны Гольдберга начнётся, мы Вадика в заложники возьмём, - успокоил я корефана.
  - Ну, будь по-твоему, - согласился Слава.
  Я сидел лицом к двери и первым заметил, как в кафе зашли четверо бритых парней в чёрных кожаных куртках. Одного я узнал вначале по одежде: именно он сразу вышел, едва завалили мы со Славой. Сейчас же, рассмотрев в полутьме лицо, я идентифицировал его как Витю - активиста спортивно-патриотического клуба "Трискелион". С ним были, видимо, тоже патриоты. Ну, здравствуй, племя молодое, нездоровое.
  - Атас, - шепнул я, и друган, с равнодушным лицом, что предвещало готовность к бою, повернулся всей тушей к двери.
  - Илья Игоревич? - осведомился подошедший Витя. Один из сопровождающих вкрадчивым движением откинул полу куртки и направил мне в лицо ствол "макарова". - Вы должны пойти с нами. А вы, - положил он руку на Славино плечо, - обождёте здесь.
  На губах корефана заиграла кривоватая усмешка. Со стороны она могла показаться даже добродушной, но я был знаком с особенностями моего друга. Такая безмятежная радость могла означать одно: Слава определил патриотов в покойники.
  - А хи-хи не хо-хо? - спросил он, выжидательно глядя на Витю.
  - Что-что? - не понял Витя.
  - Спрячь волыну, - обратился Слава к гоблину, - или в жопу себе её засунь, мудозвон долбаный.
  Кафеюшник постепенно пустел. Заметивший бандитские тёрки народ постепенно утекал, не желая попасть под раздачу. Последними выпорхнули пьяные девушки с фенечками и газетами "Сорока" в руках.
  Патриоты подутухли. От Славы, в котором сквозь уголовника внезапно проглянул боевой офицер Советской Армии, всё сильнее пахло смертью.
  - Тогда вы пойдёте с нами оба, - решил наконец Витя, на нас глядели уже три ствола. Намерения у патриотов были самые серьёзные.
  - Если достал пистолет - стреляй, - наставительно сказал Слава, вынув руку из-под стола и брякнув о доски зажатую в кулаке гранату. - Стреляй сразу, а то можешь не успеть.
  Граната была в рубчатой зелёной рубашке. Ф-1, оборонительная, с радиусом поражения двести метров. Если Слава разожмёт руку, а с него станется, мы все получим по паре крупных осколков. Патриоты - в живот, а лично я - в голову. Такая перспектива не радовала.
  Впрочем, не меня одного. Кто-то из "бицепсов" гулко проглотил слюну.
  - Всегда держи руки противника на виду, - продолжил Слава и поднял другую руку. Между пальцев была зажата чека. - Не уследишь - погибнешь.
  Он встал и ткнул Витю в грудь. Тот схватил ладонями, опасаясь выронить данный афганцем предмет. Патриот побледнел и беспомощно уставился на меня, сжимая подаренное колечко.
  - Пошли, Ильюха, - позвал Слава.
  Я поднялся. Гоблины расступились и я беспрепятственно покинул кафе. Слава ждал у входа.
  - Эти, что ли, фашисты твои? - спросил он.
  Я кивнул и вдруг понял, что "лимонка" до сих пор находится у него в кулаке, а чека осталась у Вити. Глаза у меня должно быть стали размером по полтиннику, потому что Слава ухмыльнулся и подмигнул... с иронией!
  - Ну что ж, тогда получай фашист гранату, - заключил он, перегнулся через порог и я услышал, как по полу стукнул и покатился небольшой, но увесистый предмет.
  - Ложись!
  Слава сбил меня с ног, отбросив под стену "Рифа". Она дёрнулась, словно изнутри ударили молотом. Под грохот взрыва вдребезги разбилось окно, к счастью, в стороне от нас.
  - А теперь мотаем!
  Мы дёрнули мимо курящейся белым дымом двери кабака, запрыгнули в "Волгу" и сквозанули по неширокой Гончарной улице, ловко разминувшись с парой встречных машин. Слава вывернул на Миргородскую и погнал в сторону Александро-Невской лавры. "Не забыть бы свечку поставить", - мелькнуло в голове, когда мы проскакивали через площадь на мост.
  Очутившись на правом берегу, я понял, что теперь мы точно уйдём. Это в центре никуда не соскочишь, а в новостройках вполне реально устроить успешный забег. Отсутствие мозгов у корефана с лихвой восполнялось приобретёнными в боевых условиях рефлексами и арестантской смекалкой: с моста он сразу притырился на Стахановцев и пошёл кружить по тихим малоприметным улочкам, двигаясь параллельно набережной и, соответственно, к дому.
  "Опять встряли! - думал я, озираясь. Ждал заметить синие мигалки идущих на обгон мусорских тачек с наставленными из окон автоматами. - Снова впёрлись, да как! Вот теперь точно надо отваливать, куда угодно, лишь бы из города - хоть к чёрту на рога".
  
  5
  К чёрту на рога мы и попали. Такого захолустья не встречалось мне давно. Со времён экспедиции под Газли. Но там была пустыня, а здесь, сильно к северо-востоку от Красноярска, была изгаженная вырубками тайга.
  Городок Усть-Марья представлял собою скопище грязных бараков, достраиваемых и обновляемых по мере обветшания, и небольшого количества блочных пятиэтажек, собранных на правом берегу Примы. Речка с сигаретным названием впадала в Марью, а на месте их слияния раскинулся смрадный нарыв, наполненный человеческим гноем. По-иному охарактеризовать эти трущобы было невозможно. Прима делила городок на две части - Правую и Левую. В Правой, меж Примой и Марьей находилась действующая колония при деревообрабатывающем комбинате, вокруг которой выросли дома цириков и чекистов, присутствовал клуб (деревянный), Дом офицерского состава (кирпичный, сталинской архитектуры), баня, госпиталь и прочее, что полагается в таких местах. Был там и свой краеведческий музей, у директора которого мы остановились.
  Левая же сторона была по-настоящему "левой". Селился там всякий сброд: эвенки, вольнонаемные и отмотавшие срок обитатели "Первого лагпункта", по каким-то причинам решившие не уезжать далеко. Работали кто где, частью на комбинате, частью в порту, на лесосплаве, многие тунеядствовали; воровали и пили все. Поскольку Левая сторона изначально планировалась как главная часть города, которую должны были заселить перекованные и нравственно чистые граждане страны Советов, там разместили ЗАГС, исполком, РУВД и прочие административные здания. Опрометчивость этого решения поняли значительно позже, когда граждане прочно обустроились в бараках и изменить что-то было уже невозможно. По моральным качествам они оказались подстать государственному строю. Загажено всё было жутко, даже до безобразия, на улицах иногда вездеходы вязли, особенно в дожди. Поэтому хранителем крупиц цивилизации стала ментовская сторона, имеющая вид благоустроенного прилагерного посёлка. Она хоть и была пропитана провинциальным мещанским духом плюс запахом каш из зоновской крупы, зато по ней можно было ходить и днём и ночью, без боязни получить пером в бок, в отличие от Левой стороны, где царили первобытные законы города без фраеров.
  Андрей Николаевич Лепяго, которого нам порекомендовал Гольдберг, оказался старожилом здешних мест. Его отец чалился на усть-марьской зоне, он-то и знал Исаака Моисеевича сначала зэком, а потом как вольнонаёмный инженер. Малолетний Андрей обитал на Левой стороне вместе с матерью, подобно жёнам декабристов последовавшей за "кормильцем" в Сибирь. Несмотря на амнистию, ссылку отцу не сняли и он остался на деревообрабатывающем комбинате, где дорос до главного инженера. Андрей Николаевич закончил Красноярский педагогический институт и вернулся преподавать историю и обществоведение в ментовскую школу на Правом берегу. Так он и остался бы учителем, не появись в середине 80-х новый хозяин , тогда ещё майор, Проскурин, который решил организовать при Доме офицеров краеведческий музей. Тяготел, видать, к науке. А поскольку начальник колонии является могущественным правителем в дарованном государством феоде, то и понты давил соответствующие, дабы не посрамиться перед соседями-феодалами пенитенциарной империи. Смекнул Проскурин, что собственный музей ничуть не хуже придворной филармонии, а даже лучше, поскольку оригинальнее, да и надёжней - вещи, в отличие от слабых здоровьем зэков, не болеют и не освобождаются. Директором тут же назначил учителя, который активно исследовал обычаи края и по собственной инициативе соорудил в своём кабинете экспозицию, знакомящую школьников с бытом аборигенов. Вскоре Андрей Николаевич был заменён выпускником Красноярского ВУЗа и в городе (невиданное дело!) возник свой музей.
  Жениться Лепяго не сподобился, поэтому места в его большой избе хватило всем. Мы приехали втроём: я, Слава и Вадик, ради общего дела отказавшийся от ненаглядных бабочек. Корефан согласился терпеть нетрадиционно ориентированного энтомолога, а Гольдберг-младший, чувствуя такое к себе отношение, поубавил жеманности. Даже золотую серёжку из правого уха снял и в повадках напоминал переодетого монаха, чьё чело облагорожено печатью невинности. Мне же в этой компании было значительно легче. Ни к кому из спутников я неприязни не питал, а с Андреем Николаевичем моментально нашёл общий язык. Рыбак рыбака видит издалека.
  - Вы не представляете, - продолжал радоваться Лепяго, пока мы отдыхали с дороги и насыщались, чем Бог послал, вернее, что привезли с собой - в холостяцком жилье отыскалось лишь немного овсянки. - Как я соскучился по беседе с образованным человеком! Только в школе и спасался, понимаете? Круг интеллигентных людей здесь настолько узок, что только с коллегами и можно общаться. Когда из школы ушёл, точнее, меня перевели, ну, предложили - от такого места отказываться нельзя, один единственный музей в районе, да что там в районе - во всей области! - так вот, понимаете, они в школе, а я здесь, умные разговоры стали так редки... Сбор экспонатов - занятие нелёгкое, скажу я вам. Приходится лазить по тайге. Отнимать, знаете ли, у природы, выкапывать, археологией заниматься.
  При этих словах я улыбнулся, а обрадованный положительной реакцией Лепяго затараторил ещё пуще:
  - Прекрасная экспозиция получилась, выдающаяся! - глаза его загорелись. - Пойдёмте, я вам покажу, в самом-то деле!
  Отказать радушному хозяину было невозможно. Мы перешли через дорогу, благо, жил Андрей Николаевич напротив Дома офицеров, и начали осмотр местных диковин.
  Поглядеть действительно было на что. Детище своё Лепяго обожал и трудился над ним не покладая рук. Музей состоял из четырёх проходных комнат, три из которых были полностью заняты экспонатами, а последняя только наполовину. В первой комнате стоял чум, там был подробно представлен быт аборигенов. Возле него торчали два чучела в богато расшитой меховой одежде. Лица у них были сделаны из тряпок, над которыми потрудился кто-то, знакомый с византийской иконописью. Так мог бы выглядеть Иисус, родись он на Севере.
  - Зэки рисовали, - пояснил Андрей Николаевич, - тут, знаете ли, такие таланты сидят...
  - Зона всегда богата талантами, - поддакнул я.
  - Я здесь всё воссоздал до мелочей, - Лепяго так и распирало от нетерпения. Нам, как гостям, грозило претерпеть всю экскурсию целиком. - Настоящую одежду собрал, которую носили эвенки. Видите, мужчина одет по-зимнему, в доху, штаны у него из лосиной кожи, на ногах унты, а жена его одета по-летнему: в парку и олочи.
  - И в той дохе дал маху я, - произнёс Слава задумчиво, - она не греет...
  - Абсолютно, - поспешно закончил я.
  Андрей Николаевич пропустил наши реплики мимо ушей.
  - Палка у неё в руке называется аргал, - продолжил он, - она использовалась для управления оленьей упряжкой.
  - А когда тут олени-то были? - пренебрежительно поинтересовался Слава. - Теперь всё, небось, на зэках возят.
  Засунув руки в карманы, он стоял перед чучелом кабарги, брезгливо оглядывая немудрёную дикарскую утварь.
  - Не так давно, кстати, исчезли, - сообщил Лепяго. Его непросто было сбить с панталыку. - А если в лес подальше зайти, то можно будет наткнуться на диких кабарожек. На них до сих пор охотятся. Кстати, насчёт охоты. Видите пальму в руке мужчины? Вон, тесак так называется. Несмотря на её грозный вид, пальма не является для местных жителей оружием. Это сельскохозяйственный инструмент, такой же как коса у русских.
  Я присмотрелся. Чучело было вооружено своеобразным мачете с длинной ручкой или, скорее, коротким копьём с длинным узким лезвием почти с рукоять величиною. Может быть пальмой и можно было рубить какой-нибудь стланик, но смахнуть голову с плеч она тоже могла за милую душу. В другой руке туземец держал лук. На левом бедре, оперением к пузу висел колчан со стрелами.
  - Настоящий боевой лук, - похвастался директор музея. - Хранился в одной семье.
  - Тут что, бои шли? - хмыкнул Слава.
  - В своё время - да, - просветил нас Андрей Николаевич. - Вы у себя в Ленинграде о Севере всё больше по фильму "Начальник Чукотки" судите, а зря. Не такие они простые, если уж хотите знать. Казаков со времён Ермака Тимофеевича гоняли такими луками, между собой северные народы тоже бились насмерть. Лет двести назад тут такие войны шли, что ох ты ну.
  - Сильно рубились? - корефан напал на любимую тему.
  - Надо полагать, - не без гордости за отчизну ответил Лепяго. - Человеку вообще свойственно воевать. За землю, за богатства... Ну, богатств тут особенных не было, а за жизненное пространство боролись.
  - Места им мало - леса-то огромные какие? - вступил Вадик.
  - Видимо, мало. В лесу не везде хорошо, да и народу раньше проживало значительно больше. Охотились, кочевали. Жили стойбищами. Иногда сталкивались. Естественно, чужаков побаивались, как и всего непонятного. Старались доказать свою доблесть. Вот и случались войны. Эвенки с тунгусами, тунгусы с эвенами, эвены с остяками, манси и юкагирами. А всех их вместе выносила кавалерия чаучей.
  - Чукчей, что ли? - уточнил Слава.
  - Это вы их так зовёте. А на самом деле они чаучи - "оленьи люди": пастухи и кочевники. Вот им много места требовалось, чтобы стада кормить. Соответственно, стычки неизбежны. Где война, там растят воинов - сильных и свирепых бойцов. Они совсем непростые ребята! Чукчи и до побережья доходили, там громили коряков и нивхов, словом, экспансивная нация, а вы анекдоты про них сочиняете. Это от незнания, вам простительно.
  - Вас этому в Красноярском учили? - с неподдельным уважением спросил я.
  - В нём самом, - кивнул Лепяго. - Я ведь готовился как преподаватель соответствующего региона. Эпос "Нюргун" моя настольная книга, - он усмехнулся.
  - Как у вас тут всё... необычно, - восхищённо протянул Вадик. Ему хозяйство Лепяго понравилось.
  - Спасибо, - Андрей Николаевич был тронут. - Я старался воссоздать всё доподлинно. Видите посуду из бересты, чуман называется. Она как бы бывшая в употреблении. В посёлке одном обнаружил. Я её из этнографической экспедиции привёз. Когда музей основали, я, скажу вам, немало поездил по округе в поисках экспонатов. Дело хлопотное, но зато результат каков!
  - Впечатляет, - Вадик указал на бревенчатое сооружение в дальнем углу, - а что это такое?
  - Лабаз, - охотно просветил директор. - В нём могли хранить продукты от зверья, но этот ритуальный. Сделан для покойника. Умерших здесь не зарывали, - пояснил он, - укладывали вот в такие срубы или поднимали на дерево в долблёном корыте. Видите, маленькое, предназначено для ребёнка.
  Лабаз производил весьма мрачное впечатление. Для комнаты он был слишком большой и очень тёмный. Эдакая низенькая избушка с дверью-лазом. Жуть.
  - Гроб тоже подлинник? - спросил я. Не без иронии, однако.
  - Гроб? Нет, - Лепяго даже не понял шутки. - Настоящий найти не удалось. Но этот один старый эвенк вытесал, - поспешно добавил он, словно испугавшись, что мы усомнимся в ценности экспоната. - Он, скажу я вам, достаточно здесь прожил и родился ещё до советской власти.
  - Силён, - молвил Слава, непонятно, то ли в отношении гроба, то ли эвенка. А, может быть, директора.
  - Ну, а посетителей много бывает? - задал я каверзный вопрос.
  - Детишки, в основном, из школы. И слушают, знаете ли, с таким удовольствием, - похвастался Лепяго. - Для них ведь это всё - давнее прошлое. Что они здесь видят; зону, конвой, своих таких же. Ну, в тайгу сходят. Родители у них понаехали кто откуда, их ведь тоже переводят по ведомству. Так что развлечениями молодёжь не избалована, да и нет тут молодёжи почти. После школы сразу в город уезжает, а кто и раньше - с родителями вместе.
  - Одно слово - мусор, - процедил корефан.
  - Вы, я вижу, сидели? - заметил Лепяго. Слава в ответ только цыкнул. - У меня у самого отец здесь чалился. Вот, был с его дедушкой знаком, - кивнул он на Вадика. - Да, - сказал он Гольдбергу. - Я и вашего батю видел, пацаном ещё. Помню, заходил, гостинцев от Исаака Моисеевича привёз. Мы с родителями тогда на Левой стороне жили. Его геологическая партия в порту остановилась, в бараках. А там пьянка была и пырнул его кто-то ножиком.
  - Ах, вот как, - с натугой выдавил Вадик.
  - А в тайге эвенки остались? - я взглянул на расстроенного энтомолога и решил поменять тему разговора. Вадик расстроился, что было вполне понятно. Новая версия гибели отца оказалась ещё печальнее; одно дело, когда утонул человек, и совершенно другое, когда по пьяни зарезали. Вот стал бы Иосиф врачом или искусствоведом как братец, глядишь, и жил бы сейчас. Все эти мысли отразились у Гольдберга на лице.
  - В тайге? - спохватился Андрей Николаевич, догадавшийся оставить горестную тематику. - Остались, конечно. У нас, в Усть-Марье, чистокровных давно нет, а выше по реке должны были остаться. Охотники там всякие, просто дикари.
  Гольдберг-младший продолжал стремительно мрачнеть.
  - А теперь, - с фальшивым воодушевлением пригласил Лепяго, - перейдём в нумизматический зал нашего музея!
  "Сюрреализм! - мелькнуло в голове. - Нумизматический зал! Приехали к чёрту на рога искать сокровища, и сразу же попадаем в кунсткамеру, а теперь ещё и на нумизматический зал предстоит взглянуть. И где - в глухой зажопине, которой даже на карте нет. Тоже мне кладезь культурного достояния районного значения; овеществлённая эманация размышлений начальника колонии. Сюр, самый настоящий сюр этот краеведческий музей при Доме офицеров: фантом мысли чекиста, по которому нас водит сын политзаключённого. Каков же здесь может быть нумизматический зал - пара екатерининских пятаков, уцелевших со времён казацкой экспансии?"
  Однако мой скептицизм рассеялся, стоило переступить порог соседней комнаты. Андрей Николаевич щёлкнул выключателем и я застыл, поражённый.
  Никогда ещё я не видел столько старинных денег, собранных вместе. Вдоль стен размещались витрины, подсвеченные изнутри маленькими лампочками. На чёрном бархате лежали монеты и банкноты Государства Российского со времён его основания до наших дней. Это был самый настоящий Нумизматический зал, без прикрас. До сих пор я думал, что знаю многое о российских денежных знаках, но оказалось, что далеко не всё. И там было золото. Много золотых монет.
  - Потрясающе, - вырвалось у меня.
  - Вам понравилось? - спросил тщеславный Лепяго.
  - Ещё бы! Тоже в экспедиции собирали?
  - Немного. По большей части, Феликс Романович Проскурин помог. Ему как человеку, наделённому властью, в наших краях принято подносить дары.
  "Кто бы мог подумать, - я ошеломлённо обозревал зал. - Такая роскошь в такой глуши! Вот что может сделать энтузиаст, которого поддерживает один из самых влиятельных людей района. А у этого Проскурина губа не дура, знает, что собирать. Надо будет запомнить."
  - Ко мне, если хотите знать, из Красноярска приезжают на коллекцию взглянуть, - похвалился директор. - Она у меня вроде главного козыря. Недаром я её в дальнем зале держу, чтобы остальные экспонаты тоже на глаза попадались. Всё-таки много труда вложено. А вот главная жемчужина коллекции - собрание сибирских монет.
  Мы столпились у витрины, на которой были представлены редкие, почти не дошедшие до наших дней монеты, чеканившиеся при Екатерине II. Я внимательно изучил их характерный рисунок, отличающийся от чеканки европейской половины России. Аверс был обычный: с вензелем императрицы в виде буквы "Е" с римской двойкой внутри, окружённые пальмовыми ветвями, а вот на реверсе гордые сибиряки изобразили двух соболей, держащих в лапах увенчанный короной овальный щит. Всю эту геральдику окружала надпись "Сибирская монета". На щите помещалась дата изготовления и достоинство монеты. Было таких монет необычайно много - штук сорок. Уникальная коллекция. Здесь были представлены все номиналы: полушка, деньга, копейка, две, пять и десять копеек.
  - Сибирская монета чеканилась на Колывановском денежном дворе с тысяча семьсот шестьдесят третьего по тысяча семьсот восемьдесят первый год, - хорошо поставленным лекторским голосом принялся рассказывать Лепяго. Его прямо распирало от гордости. - Перевозка наличных денег из центральных губерний Российской империи обходилась казне гораздо дороже, чем производство самой монеты, поэтому Екатерина Вторая издала указ, согласно которому деньги для обращения на территории Сибири должны были изготавливаться на Алтае. Сырьём для них служила медь, выплавляемая на Колывановском заводе. Поскольку она содержала в себе примеси серебра и золота, монетная стопа для них была поднята до двадцати пяти рублей из пуда меди, в то время как общегосударственные монеты чеканились по шестнадцатирублёвой стопе. Монетной стопой называлась весовая единица, из которой можно было начеканить монет общим достоинством, в данном случае, на двадцать пять рублей. То есть Сибирская монета была меньше и легче общероссийской. А уникальность моей коллекции, - с особым удовольствием добавил Андрей Николаевич, - состоит в том, что она полная. Здесь есть пара пятаков, которые представляют собой чрезвычайную редкость. Дело в том, что Сибирскую монету с тысяча восемьсот двадцать четвёртого года стали выводить из оборота и огромное количество пятаков, точнее, шестьдесят пять тысяч пятьсот двадцать килограммов отправилось на отливку колоколов Исаакевского собора. Это был почти весь запас изъятой монеты данного номинала. Так что, спасибо Феликсу Романовичу за целостность, целость и сохранность этого собрания.
  "Особенно за последние два пункта", - подумал я, представив на миг реакцию знакомых нумизматов, доведись им узреть экспозицию при усть-марьском Доме офицеров. Надо полагать, поблизости имеется немало охотников заполучить её, да все знают, что хозяин спуску не даст. Поэтому музей - святое место.
  - А что это у вас за одежда? - указал я на толстый рыжий свитер грубой вязки, одиноко лежащий на персональном застеклённом стеллаже.
  - Это, - с придыханием сообщил Лепяго, - гордость нашего музея, по ценности сравнимая разве что с нумизматическим собранием.
  - Свитер? - удивился Вадик.
  - Свитер! - Андрей Николаевич торжественно воздел палец. - Он, если хотите знать, самый уникальный экспонат. Местонахождение второго такого же неизвестно, возможно, он не сохранился.
  "Он с ума съехал в своём музее," - я сочувственно посмотрел на восторженного директора.
  - Чё в нём такого? - Слава поближе подошёл к витрине. - Он что, золотой?
  - Он мамонтовый!
  Наши головы синхронно повернулись к свитеру, затем к Лепяго.
  - Этот свитер связан из шерсти мамонта, - пояснил директор музея. - Преподнесён в дар Феликсу Романовичу одним авторитетным человеком... можно сказать, в авторитете. Согласно преданию, геологи на одном из островов в Восточно-Сибирском море наткнулись на мамонта в размытом береговом обрыве. Зверь был великолепной сохранности, он пролежал не оттаивая в вечной мерзлоте до того особенно жаркого лета. Геологи нашли его совершенно целым. За день они успели надрать два мешка шерсти. Они торопились, потому что начал задувать ветер. Ночью поднялся шторм. Вы знаете, какие в Восточно-Сибирском бывают шторма? Не знаете? Счастливые люди! В общем, утром мамонта уже не было и куска берега тоже. Всё размыло до твёрдого слоя вечной мерзлоты и унесло в море. Геологи чудом спаслись и привезли мамонтовую шерсть на материк. Из неё отобрали подшёрсток, соткали пряжу и связали два свитера и варежки. Опять же, по преданию, в мамонтовом свитере и варежках щеголял до самой пенсии начальник партии, а другой свитер он заиграл в карты.
  За один вечер мы хапнули северной экзотики столько, что она перестала укладываться в голове. Заметив наше остолбенение, Андрей Николаевич закончил экскурсию.
  Мы вернулись в дом и стали готовиться ко сну. Кровать была одна - хозяйская, да ещё топчан в комнате. Андрей Николаевич принёс с чердака раскладушку и пару толстых одеял, одно из которых постелили на печь.
  - Располагайтесь. Желаю доброй ночи, - и удалился в спальню, предоставив нам самим выбирать место по душе.
  Мы разместились быстро. Я занял топчан. Слава улёгся на раскладушке, а Вадик залез на печь. Любителю экзотики было там самое место.
  С утра наша банда пробудилась бодрой и готовой к действию. Недаром французская пословица гласит, что самый крепкий сон у самых отпетых негодяев. Как следует перекусив, я за чашкой крепкого кофе (захватил предусмотрительно жестянку растворимого) принялся выведывать у Лепяго дорогу к пещере.
  - Будучи человеком в истории края весьма компетентным, вы должно быть помните историю об эвенкских шаманах?
  - А, запертые харги, - сразил меня наповал Андрей Николаевич. - Кто же эту легенду не знает. Вас, наверное, пещера интересует?
  - Ну... в общем-то, да.
  - Можно будет сходить, - сказал Лепяго.
  - Далеко это?
  - За Марью выйти и по дороге километров пятьдесят. На машине придётся ехать до повёртки. Дальше километров шесть через лес. Дорога была, но заросла очень, там даже ЗИЛ не пройдёт.
  - Так туда и дорога была? - у меня упало сердце. Какие могут быть сокровища, если об этом каждая собака знает. - Это что, местная достопримечательность?
  - Вроде того, - подтвердил мои опасения Андрей Николаевич. - Да не бойтесь, - рассмеялся он, - нет там никаких кладов и не было!
  - А что, проверяли? - спросил Вадик.
  Вчера, выслушав подробности гибели отца, от загрустил, а сейчас вообще нос повесил. Наверное, горестно было узнать, что родитель ещё и умер впустую.
  - Сколько раз ходили, - ответил как ножом резанул директор. - Я сам, пацаном будучи, лазил туда, всё хотел клад найти. Загодин, в семидесятых "хозяином" был, тоже искал.
  - Нашёл? - ревниво спросил Вадик.
  - Какое там... Во-первых, вход завален был наглухо. Вы не представляете, какой это был завал! Полковник зэков нагнал, они всё вычистили. До него тоже пытались завал растащить, но это работёнка та ещё, скажу я вам. В общем, пытались разгребать, но бросали. А вот Загодин разобрал. Сколько камней выгребли - посмотреть страшно! Кучи выше роста человеческого до сих пор лежат.
  - И всё впустую? - на Вадика было жалко смотреть.
  - Открыли сталактитовую пещеру. Большую, надо сказать. Я теперь в неё детишек вожу на каникулах.
  - А во-вторых?
  - Во-вторых, в дальнем конце пещеры оказался другой завал. Загодин начал разбирать, но плюнул. Слишком тягомотно оказалось заключённых в такую даль на работы выводить. Машины, бензин, все дела... Вскоре перевели его.
  - А перевод никак не связан с...?
  Лепяго пожал плечами.
  - А завал как же? - спросил я.
  - Завал остался, - улыбнулся Андрей Николаевич. - Детям интересно. Они думают, что клад всё ещё там, а я их не разочаровываю. В жизни должно быть место для романтики.
  - Откуда же вы знаете, что дальше ничего нет? - не унимался Вадик.
  Известие о несостоятельности семейного мифа задело его за живое.
  - Онтокольников, новый начальник колонии, вызывал геологов. Они какой-то аппаратурой просвечивали - нет там никакого золота. Поэтому и завал разбирать не стали.
  - Печально, - заключил я.
  - Таковы факты, а факты - вещь упрямая, знаете ли.
  - Что же, так и уехали? - заёрзал на стуле Гольдберг-младший.
  - Уехали, - сочувственным тоном подтвердил Андрей Николаевич. - Должен вам сказать, что за завалом они обнаружили полость, и не маленькую, но никаких признаков золота, которое там, согласно легенде, насыпано, закрывая вход. Завал несомненно имеется, но из камней.
  - В камнях золото искали? - проявил неожиданную сообразительность Слава.
  - Откуда ему там взяться? Это же не кварцевая порода.
  - Жаль, - вздохнул я. - Но взглянуть надо. Зря, что ли, ехали. Вы нас туда проводите, Андрей Николаевич?
  - Провожу, конечно, - Лепяго был человек сговорчивым. - Вы только шофёру заплатите, а машину я найду. Туда на машине надо ехать.
  - Тогда поехали, - буркнул Слава, - чего там тянуть. Давай прямо сейчас и отправимся.
  - Вы как, Андрей Николаевич? - спросил я.
  Лепяго помялся.
  - У меня тут ещё кое-какие дела есть, да и машину надо найти. Придётся вам подождать пару часиков.
  - Хорошо, - согласился я. - Подождём.
  Когда директор музея удалился по своим делам, а случилось это вскоре после нашего разговора, мы обменялись многозначительными взглядами.
  - Ну чего? - спросил у меня Слава. - Как ты считаешь?
  - Я считаю, что нам нужно съездить и посмотреть на всё своими глазами.
  - Ты думаешь, это может иметь какие-то перспективы? - безнадёжным тоном осведомился Гольдберг-младший.
  - Доверяй, но проверяй.
  Вадик побарабанил пальцами по столу.
  - А по-моему там ничего нету, - заявил он. - Зря только всю эту канитель затеяли. Сколько волокиты. В такую даль забрались, а без толку.
  - Съездив туда, мы ничего не потеряем, - терпеливо сказал я, понимая состояние компаньона.
  - Столько мотались, столько мотались, - пожаловался он неизвестно кому. - У меня, наверное, все бабочки погибли. Донна за ними присмотрит, как же! Дурак я, Давид дурило и мы все дураки!
   Я раздражённо кашлянул. Настроение и так испортилось, вдобавок, Вадик тоску нагнетал.
  - Зачем я только ввязался, - продолжал причитать Гольдберг. - Неужели непонятно было, что никакого клада там нет. И быть не могло! Всё это туфта, что дедушка насобирал. Этнолог, Миклухо-Маклай! Из-за него теперь весь бизнес загнётся!
  Слава засопел.
  - Новый начнёшь, - отрезал я. - Дурное дело не хитрое.
  Вадик тоже рассердился.
  - Слушай, лапа, - с вызовом заявил он. - Ты мне не хами, понял?
  - А кто тебе хамит? - срывать злость на мне я никому не позволю. - Не зуди над ухом. Шёл бы ты лучше... на хутор бабочек ловить!
  Вадик легко приподнялся, видимо, собираясь закатать мне в морду, но тут на его плечо легла Славина клешня и энтомолог брякнулся своими откляченными ягодицами обратно на стул.
  - Сядь, - одним-единственным, но весомым словом оборвал афганец наши пререкания. - Хорош бухтеть. Съездим, раз Ильюха сказал. Мне тоже кажется, что Лепяга чего-то темнит.
  - Да... - рыпнулся было Вадик, но тяжёлая рука приковала его к сиденью.
  - Засохни пока, - буркнул Слава. - Вот если Ильюха ничего не найдёт, тогда можешь возникать.
  - Ладно, - вздохнул Гольдберг-младший, усилием воли сгоняя с лица досаду. Он улыбнулся. - Не зря же пёрлись в такую даль. Хоть на пещеры посмотрим.
  - Это точно! - подытожил я.
  По возвращении Андрей Николаевич Лепяго преподнёс нам сюрприз. Его сопровождали двое молодцов в гражданском с короткими уставными причёсками. С первого взгляда становилось ясно, откуда они. Слава моментально ощерился, один Вадик не мог понять, почему с появлением гостей в избе стало тихо и как будто даже холоднее.
  - Вот, знакомьтесь, - затараторил директор, - поедут с нами за Марью. Это Саша, водитель, а это Вася... сопровождающий.
  Покуда он представлял нас, я многозначительно перемигнулся с друганом. Что за номера начал выкидывать Лепяго? А тот радушно сообщил:
  - Машина ждёт.
  Мы двинулись к выходу. В дверях я немного подзадержался и ухватил за рукав Андрея Николаевича.
  - Кто это такие? - поинтересовался как бы невзначай. - Уж больно на "прапорщиков" похожи.
  - Их Феликс Романович прислал, - ничуть не смутился директор. - Надо же было ему о вас доложить.
  - Так ты к нему сейчас бегал? - я не смог сдержать неприязнь.
  - Ну а как же, - Лепяго вроде бы даже удивился, маскируя смущение. - Без него ведь никак нельзя.
  - Ясненько, - заключил я. - Тогда поехали.
  Злиться на подневольного человека, живущего милостью хозяина, было бесполезно. Всё-таки лагерный посёлок, и порядки здесь соответствующие: чуть что - сразу на легавую педаль! Однако же столь подлый ход задевал.
  "Никому нельзя верить, никогда! - думал я, трясясь в кузове ГАЗ-66, великодушно выделенного полковником Проскуриным. - Люди всегда предают, одни из корысти, другие по незнанию, а если не предали пока, так потому, что не представилось удобного случая."
  Разочаровал меня Андрей Николаевич, сильно разочаровал. Не люблю стукачей, а директор подаренного музея без верноподданических чувств жить не мог. "У моего хозяина я был любимый раб!"
  Раб угнездился с шофёром Сашей в кабине. "Прапорщик" Вася, наверняка ещё вчера шарившийся по зоне в поисках самогона, ненавязчиво уселся на дальнем конце скамьи. От него меня отделял Слава. Гольдберг-младший в гордом одиночестве разместился напротив. Он всё ещё не понимал, сколь коварно нас подставили.
  - Но это же менты! - запротестовал Вадик, когда до него дошло, как в действительности обстоят дела.
  - Согласен! - крикнул я в ответ. Сквозь рёв мотора и лязг кузовных частей было трудно разбирать слова.
  - Зачем мы тогда едем?!
  - Чтобы осмотреться! - гаркнул я. - И если будет смысл, начать поиски!
  - Да они же с нас теперь не слезут, дурачок! - укоризненно крикнул Вадик.
  - Лично я, господин гомосапиенс, под них ложиться не собираюсь!
  - Как же ты от них отделаешься?!
  - Ты в карты для выигрыша или для удовольствия играешь?
  - Я вообще в карты не играю!
  - В самом деле?! - проорал я и подумал, что, убери кто-нибудь машинные шумы, наш диалог мог бы показаться яростной перебранкой. - Ну тогда слушай! Картёжники делятся на две категории: одни играют ради азарта, других интересуют исключительно деньги. Первые, как правило, выигрывают, вторые - нет. Знаешь почему?
  - Ну?! - рявкнул Вадик.
  - Потому что играть надо ради самой игры. Я приведу тебе избитую пословицу: деньги хороший слуга, но плохой хозяин. Так вот, мусору нужны деньги.
  - А тебе они не нужны?!
  - Нужны! Но я не делаю их самоцелью. Я археолог, понимаешь? Мне интересен процесс, как хорошему игроку. Это придаёт способность импровизировать! А у кого желание только - набить карманы, количество ходов куда ограниченнее! Алгоритм его действий гораздо проще. Поэтому действия "хозяина" поддаются вычислению. А, значит, и обмануть его легче. Он будет держаться за деньги и буксовать, потому что деньги тоже станут держать его! А мы будем скакать вокруг, урывая куски, и удаляться с добычей, потому что мы - свободные люди! Ты меня понял?!
  От продолжительного ора в горле запершило и я отмотал флягу с водой. Вадик тем временем осмысливал мою лекцию. Она мне и самому понравилась. Сгодится, чтобы вырваться из западни, куда мы волею Лепяго и Гольдберга-старшего угодили. Пока я не представлял, как именно будем действовать, если найдём золото, а им, несомненно, заинтересуется начальник колонии. Может быть, мы вообще ничего не найдём. Вероятнее всего, золота в пещере никогда и не было. Или кто-то из прежних начальников его прикарманил, не зря ведь Загодин навострил лыжи сразу после раскопок. А Лепяго падла всё ж таки! Так хорошо разговаривал: романтика, детишки; улыбались друг другу как родные, а потом сбегал и настучал. Что за урод, прости Господи!
  - Ну, пусть! - наклонившись ко мне, заорал Вадик. Он обмозговал мою идею. В этот момент машина остановилась и лязг прекратился. - Давай сделаем, как ты хочешь!!!
  В наступившей тишине его крик прозвучал как непристойное предложение. Я отшатнулся. Сидевший в глубине кузова Вася скабрезно ухмыльнулся.
  - По-иному всё равно не получится, - пробасил Слава вполне нормальным голосом. Глухо урчал мотор.
  Скрипнула жестяная дверца.
  - Приехали, - крикнул высунувшийся из кабины Лепяго.
  Дорога к пещере представляла собой две параллельные рытвины, рассекающие старую вырубку, густо заросшую березняком. В канавках уже вымахали молодые деревца. Заметно было, что когда-то здесь пролегали разъезженные колеи, видимо, работы велись нешуточные и техники в те края гоняли преизрядно.
  Оставив ГАЗон с водителем у развилки, мы двинулись по старой дороге и часа через полтора довольный Лепяго указал на лысый белый холм - выход известняка. Лес вокруг холма был вырублен, а по бокам дороги возвышались зубчатые гряды камней, выброшенных довольно давно, потому что успели зарасти пучками высокой жёсткой травы. Там, где гряды заканчивались, у подножия холма темнел чёрный зев дыры.
  - Всё это раньше было в пещере, - пояснил Андрей Николаевич.
  Слава присвистнул. Мы с Вадиком почтительно оглядели отвалы. Тут же сотни кубометров породы! Представляю, как их замучились вытаскивать. А ведь ещё раньше кто-то ухитрился это сложить, собирая камни по всей округе. Кто-то отнёс их в пещеру, запечатав её, казалось, надёжно и навсегда. Пока не пришли кладоискатели.
  Но какой должна быть цель, чтобы проделать такую неимоверную работу?
  Мне вдруг стало не по себе. Потому что я понял: цель могла быть только одна - закрыть вход. Или выход! Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки.
  Выход имеют обыкновение закрывать, чтобы не выпустить кого-либо наружу. На волю. Кого-либо или что-либо! Судя по лицам моих спутников, они ни о чём таком не догадывались.
  - Начнём, так сказать, экскурсию! - бодро воскликнул Андрей Николаевич, включая фонарь.
  Фонарей у нас было три. Мы врубили их и двинулись вслед за экскурсоводом. Проём был высотой в человеческий рост и шириной метра четыре. Похоже, его специально увеличивали, чтобы освободить место рабочим. Проход вёл вниз, но через двадцать шагов пол выровнялся, воздух стал сырым и холодным, а впереди зазвучало эхо.
  В лучах фонарей засверкали белые бугристые столбы.
  - Вот мы и в пещере, - оповестил Андрей Николаевич, светя куда-то вверх. Я задрал голову. С высокого потолка свисали толстые известковые сосульки. - Видите сталактиты? Когда идёт дождь, вода проникает внутрь холма, вымывает из него соли и по трещинам стекает в пещеру. Там, где она капает на пол, - луч переместился вниз, - образуются вертикальные напластования, называемые сталагмитами. Если трещина достаточно большая или процесс продолжается долго, сталактит и сталагмит могут соединиться. Тогда образуется колонна - сталагнат. Ими, как вы можете убедиться, пещера изобилует.
  - То есть она очень старая, - сделал вывод Гольдберг-младший.
  - Верно, - согласился Лепяго. - А теперь пройдём далее.
  Прямо от входа через всю пещеру вёл ровный путь, расчищенный трудовой армией Загодина. Вскоре мы оказались у высокой, примерно в полтора человеческих роста, ниши, представлявшей собою проход, забитой пробкой из разномастного камня.
  - Вот это и есть второй завал, который не стали разбирать, - таинственным тоном заявил Андрей Николаевич. - За ним пустота. Но что там кроется и от кого было закупорено - не ведомо никому.
  Я снова почувствовал, как покрылся гусиной кожей. Жутко стало от догадок, ЧТО могли скрывать древние эвенки.
  Запертые харги. Алчный полковник милиции, возжелавший того, что сам не клал, и не обретший оного. И его настырные последователи...
  Я посмотрел на "прапорщика" Васю. Цирик, наверное, тоже был здесь впервые. Его простоватое лицо выражало крайнюю степень любопытства, немного растерянности и наивного испуга. Я оглянулся. Позади (отсюда казалось, что под самым потолком) сияло пятно выхода.
  Который недавно был замурован.
  Я глянул на компаньонов. Эти-то держались на удивление достойно. Вадик с интересом изучал сталагмит, лаская его кончик длинными тонкими пальцами, а Слава, выпятив челюсть, сосредоточенно уставился на завал.
  - А вы, Илья, что думаете? - нарушил молчание Андрей Николаевич.
  Вадик и Вася уставились на меня, словно ждали судьбоносного решения. Впрочем, нечто типа оного мне предстояло изречь. Сопровождающему надо было отчитаться перед хозяином, а Вадику - перед двоюродным братцем. Я зашёл в нишу и поднялся по наклонной осыпи насколько сумел.
  - Вы не знаете, какова толщина завала? - покачал я верхний камень. Он держался прочно.
  - Без понятия, к сожалению, - мотнул головой Лепяго. - Даже приблизительно не знаю.
  - Плохо, очень плохо, - с расстановкой произнёс я. - А... э-э, господин Проскурин не поможет нам рабочей силой?
  - Феликс Романович? - испуганно покосился на Васю директор. - Я даже не знаю... Вам надо самому с ним поговорить, обсудить... Если будете вести работы, то может быть Феликс Романович подсобит. Я вас не обнадёживаю, это уж как он решит.
  - Так, ладно, - заключил я и сбежал с насыпи. Всё, что хотел, я узнал. Сверху из-за завала не дуло, а, значит, либо он настолько плотный или длинный, что не пропускает сквозняк, либо за ним находится глухая пещера, не имеющая другого выхода и даже трещины наружу. Что, в общем-то, не свойственно для известняков.
  Не исключено, что она искусственного происхождения. И там кто-то есть. Или что-то. Что эвенки не хотели выпускать.
  Я зябко поёжился.
  - Холодно у вас тут, Андрей Николаевич, - сказал я. Пойдёмте наверх, а то батарейки садятся.
  - Отчего же, пошли, - засуетился Лепяго.
  Фонари и в самом деле тускнели. Свет становился всё желтее, словно подземелье отнимало у него силу. И мы поспешили вырваться из объятий тьмы, которая постепенно наваливалась со всех сторон, поглощая за нашими спинами нерукотворные колонны.
  Когда мы, наконец, вынырнули на поверхность, все с облегчением вздохнули. Вася даже заулыбался. Мы дружно зашагали в лес, оставляя позади зловещий мрак пещерного входа. Обратная дорога показалась значительно короче и, спустя час, мы подошли к машине. Водитель меланхолично курил, демонстрируя образчик чисто шофёрской покорности судьбе. Правда, при появлении напарника, заметно приободрился и, похоже, перемигнулся о чём-то, известном лишь им. Вася, видимо, дал понять, что я согласился на раскопки. Он залез в кабину, а директор присоединился к нам и всю дорогу царило напряжённое молчание. Андрей Николаевич только поначалу пытался заговорить со мною, но долго перекрикивать рёв грузовика не смог и вынужден был заткнуться:
  - Понравилась пещера? - проорал он.
  - Очень! - крикнул я. - Вы детишек туда водите?
  - Каждое лето, - кивнул Лепяго. - Хороша пещера!
  - Холодно только!
  - Что?!
  - Холодно там, говорю!
  - Сыро! Я тоже озяб весь.
  Я кивнул и уставился в убегающий лес. Тема иссякла, но тут Лепяго толкнул меня локтем. Он что-то говорил, но я не расслышал.
  - Верно, - проорал он в ухо. - Холодно сегодня очень. Я тоже замёрз. В первый раз так.
  Я пристально посмотрел на него и директор умолк. Минут через сорок показались первые дома Усть-Марьи.
  Заплатив шофёру чисто символическую сумму, мы отпустили машину. Зашли в избу, сели за стол и достали немудрёную жратву, чтобы запитать её всухомятку. Возиться со стряпнёй мне расхотелось, экскурсия подействовала или просто в людях разочаровался, не знаю. Андрей Николаевич опять куда-то утёк. Наверное, на доклад к хозяину. Да и хрен с ним.
  - Как тебе пещерка? - спросил я у Славы.
  - Гнилое место, - корефан лущил яичную скорлупу, хмуро уставившись в стол.
  - А тебе? - посмотрел я на Вадика.
  Гольдберг скользнул по мне нерешительным взглядом и промолчал. Видок у энтомолога был несколько утомлённый. Он напоминал слегка выжатый лимон. Должно быть, прогулка подействовала. Я тоже устал, но усталость эта носила не столько физический характер (хотя пешком до горы и обратно тоже не ближний свет), сколько носила окраску некоего недомогания, которое могла бы ощущать подсаженная электрическая батарейка... если бы она имела чувства.
  Нехотя поели. Слава с Вадиком прикончили недопитую накануне "Столичную". Меня даже пить не тянуло. Пообедав, устроили перекур. Вот тогда и объявился Лепяго.
  - Илья, - директору было неуютно под прицелом волчьих глаз хмельного корефана, - вы не будете против навестить Феликса Романовича, а? Он очень просил вас зайти.
  Лепяго было ужасно неудобно выглядеть этаким мальчиком на побегушках. Он переминался с ноги на ногу и покраснел до корней волос.
  Я оглянулся на корефана. Слава хмуро курил, спрятав сигарету в кулак, и без всякой симпатии смотрел на Лепяго. Я кивнул ему, мол, будь наготове, и сказал, обращаясь к Андрею Николаевичу:
  - Далеко идти-то?
  - Нет-нет, совсем рядом, - заторопился тот, словно испугавшись, что я передумаю.
  - Тогда за час обернёмся.
  Слава шумно выпустил через нос облако дыма, подтверждая, что намёк понят. Если через час я не вернусь, он предпримет меры к розыску. Для начала, наверное, потрясёт Лепяго на предмет того, где я нахожусь и как туда добраться. Подлый сексот получит своё, и это утешало. Nil inultum remanebit! Легионер Слава был готов железной рукой опустить карающий меч на голову предателя.
  Идти в самом деле оказалось недалеко. Полковник Проскурин обитал в двухэтажном административном корпусе рядом с зоной. По мере приближения к нему росло гнетущее чувство уже виденного ранее, словно я здесь бывал, но только сейчас вспомнил. Дежа вю, как говорят французы: характерный бетонный забор с густой спиралью колючей проволоки, пущенной по верху, и мрачные вышки с бдящими автоматчиками здорово напоминали аналогичное учреждение в Форносово, где я провёл не лучшие годы. Даже вонь была та же: кислый смрад перепревших тел, тошнотной жрачки с пищеблока и ещё чего-то, совершенно непередаваемого, что образуется от постоянной скученности озлобившихся мужчин, питаемых призрачными надеждами либо вконец отупевших от безысходности. У меня аж дыхание спёрло. Я тяжело сглотнул и замедлил шаг. В голове завертелись тягостные мысли, из которых доминировало опасение, что меня могут здесь и тормознуть в случае несговорчивости. О хозяйском беспределе на вот таких "дальняках" я был прекрасно наслышан. Эти князьки карают и милуют по своему усмотрению. Бывало, что и своих "прапорщиков" запирали в ШИЗО вместе с зэками. Для самодурства в Усть-Марье почва самая благоприятная. Нет, решительно не катил такой расклад. Чёрт знает, что Проскурину взбрендит. Я остановился. Идти своими ногами в зону? Ну уж дудки! На кичу меня теперь не затащишь даже под страхом смерти.
  - Почему вы остановились? - забеспокоился Лепяго.
  Я испуганно озирал административный корпус, будучи твёрдо убеждён, что не войду туда ни за какие коврижки. Страх снова оказаться за решёткой заглушал голос разума. К дьяволу все эти раскопки! Из-за запретки даже Слава не вытащит!
  - Илья, да идёмте же! - потянул за рукав Андрей Николаевич.
  Переборов боязнь, я с тяжёлым сердцем шагнул на территорию усть-марьского островка ГУИН.
  Хозяин Усть-Марьи оказался плотным мужчиной лет сорока пяти, с явной примесью кровей коренных жителей - эвенков или юкагиров. Как всякий полукровка, работающий в бюджетной организации, он имел весьма разнообразные служебные интересы: на столе у перекидного календаря я заметил книгу "Как дрались в НКВД".
  - Ага, пришли, - изрёк он вместо приветствия, прощупывая меня своими чёрными глазами-щёлочками. - Ну, проходите, садитесь.
  - Вот, Потехин Илья Игоревич, - угодливым тоном представил меня Лепяго, - а это Проскурин...
  - Феликс Романович, - закончил хозяин кабинета. - Располагайтесь удобнее. Андрей сказал, что вы историк из Ленинграда?
  - В общем-то, да.
  - Тогда вы попали в богатый историями край. Музей видели?
  - Очень интересная экспозиция, особенно нумизматическая коллекция. Да и этнографическая часть тоже сделана с любовью, - я как мог постарался отблагодарить Лепяго за познавательную экскурсию.
  Проскурин с одобрением посмотрел на Андрея Николаевича.
  - Этот край вообще богат историями, - повторил начальник колонии. Он выдвинул ящик и проворно достал оттуда красивый страшный нож с наборной рукоятью. - У меня здесь свой музей.
  Я рассмотрел финку, насколько позволяло расстояние до стола. Узкий злючий клинок ладони две длиною, острючее лезвие, о которое, казалось, нельзя не порезать пальцы, просто взяв нож в руки, медная полугарда хищно загнулась внутрь, рукоять набрали из плексигласа и красивого тёмного дерева, она заканчивалась небольшим медным же навершием с тусклой бляшкой расклёпанного хвостовика.
  - Это Сучий нож, - сообщил Проскурин. - Он откован из студебеккеровской рессоры, были такие грузовики, их американцы по ленд-лизу нам поставляли. Этот нож принадлежал Королю. Вы слышали о сучьей войне?
  - Это когда блатные, сражавшиеся на Великой Отечественной, вернулись в лагеря, а правильные воры их не приняли?
  - В точку! - отлил Проскурин глыбу из стали и уронил изо рта. - Этим ножом Король в 1948 году перекрещивал на ванинской пересылке воров в сук.
  - Я так и понял, что это знаковый предмет.
  - Король бы старостой на пересыльном пункте в посёлке Ванино, - продолжил хозяин. - Он договорился с начальником пересылки об эксперименте по перековке и получил разрешение. Делал он так. Строил пересылку и при всех заставлял блатных целовать нож. Поцеловал - стал сукой. Тех, кто целовать отказывался, жестоко били и снова предлагали поцеловать Сучий нож. Самых упорных Король закалывал этим ножом, а потом на трупе расписывалась вся его пристяжь. Только в Ванино он лично убил более ста человек, а в суки перевёл не меньше пятисот. На Колыму после войны шли этапы по Указам 1947 года, а вход был один, через бухту Ванино. Потом Короля отправили в гастроль по пересылкам Дальнего Востока. Он добрался аж до Иркутска, на каждой пересылке и лагпункте оставляя десятки новых сук и трупы. Началась сучья война. После отъезда Короля воры начинали резать сук, суки мочили воров, это была гениально устроенная бойня. Война на самоистребление. Урки жрали друг друга, так было задумано!
  - Спасибо товарищу Сталину, - вставил я.
  - Это не товарищу Сталину спасибо надо говорить, а начальнику ванинского пересыльного пункта, - поправил меня Проскурин. - Вот правильный мужик был!
  - И чем всё это закончилось?
  - Испугались, что в архиве номер три показатели взлетели до уровня тридцать седьмого года. Архив номер три - это смертность, - пояснил гражданин начальник. - Берия приказал прекратить это дело. Короля от греха подальше отправили из Иркутска на север, к нам. Он тут в Усть-Марье попытался свой закон установить, но воры ему живо аммонал под шконку подложили. Подкопали ночью угол барака, где он спал, и взорвали. Утром Сучий нож, весь в кишках и крови Короля, начальник оперчасти передал хозяину. Так он теперь и переходит по наследству от одного начальника колонии к другому.
  - Как драгоценная реликвия охраны порядка, - пробормотал я.
  - Как? Смешно! - улыбнулся, двинув желваками Проскурин. - Я бы отдал его в музей, но не могу - это хозяйское.
  - Понимаю, - сказал я. - Выше вашей воли.
  - Так надо, - весомо отчеканил Проскурин.
  - Спасибо, - улыбнулся я, - это была очень интересная история. У вас тут действительно исключительно богатый во всех отношениях край. Однако давайте к делу.
  - К делу так к делу, - хозяин пригнул голову, словно боксёр. Взгляд из-под тяжёлых скошенных век был неприятен и вполне ощутимо давил. -Андрей сказал, что вы интересуетесь пещерой.
  - Только что оттуда.
  - Ну и как она по-вашему?
  - Сырая дрянная дыра.
  Я старался не сболтнуть лишку. Хозяин вряд ли знал больше, чем Лепяго. Скрывать очевидные факты не имело смысла, но и обманывать такого опасно. Видно было, что враньё прожжённый мент раскусит в сразу и только получит дополнительный козырь. Мудрым ходом, на мой взгляд, стало бы предложение сотрудничества. И сделать это надо самому, не дожидаясь его инициативы.
  - Есть смысл там копать? - продолжая сверлить своими чукотскими буркалами, поинтересовался хозяин.
  - Полагаю, что есть, - честно ответил я. - Второй завал не разобранный. Андрей Николаевич упоминал о проводимом в семидесятых годах сканировании, но лично я не доверяю этому исследованию. Приборы у геологов в то время были далеки от совершенства, да они и наврать могли из расчёта поживиться самим, проникнув в гору через какие-нибудь другие ходы. Во всяком случае, они обнаружили полость, поэтому я намерен продолжать раскопки. Было бы хорошо, Феликс Романович, если бы вы нам помогли. В смысле, как представитель власти. А вознаграждение за найденный клад мы бы разделили.
  - Вы уверены, что золото действительно есть? - смягчился Проскурин. Теперь, когда в его голове перетасовывались всевозможные расклады, он не казался строгим начальником.
  - Процентов на тридцать, - загнул я, - учитывая, что золото могли найти и скрытно вывезти, и то, что оно вообще там было. Кладоискательство - предприятие всегда рисковое. Обогащаются таким путём редко. Как правило, затеи подобного рода прибыли не приносят.
  - Но вы же в это средства вложили? - Проскурин неожиданно энергично потёр пальцами, словно купюры считал.
  - Здесь не повезёт, там повезёт, - неопределённо ответил я. - Всё от удачи зависит. В таких делах можно надеяться, а не рассчитывать, поэтому я могу вас попросить помочь рабочей силой, ничего при этом не гарантируя. Если это в ваших, конечно, силах.
  Мент удовлетворённо заухмылялся, клюнув на провокацию. Разумеется, в пределах Усть-Марьи ему было подвластно всё что угодно. Этакий божок местного значения. Недаром начальника колонии называют хозяином. Тут он мог казнить и миловать, распоряжаясь судьбами проще, чем шашками в партеечке на дружеской посиделке. Я заискивающе улыбнулся, как это ему, должно быть, очень нравилось.
  И ему понравилось! Азиатская рожа Проскурина аж залоснилась. Как же он предсказуем! С таким противником легко и приятно играть, ибо знаешь, что непременно выиграешь. Я тоже повеселел, а полковник не преминул дополнительно обрадовать:
  - Сразу видно, человек с материка приехал. Подкину вам бесконвойников. Сколько надо?
  - Человек десять для начала, - прикинул я. - И машину, чтобы до места добираться.
  - Машина не проблема, если вы оплачиваете бензин.
  - Сколько я буду должен за горючее?
  - Триста долларов для начала, - похоже, гражданин начальник был крохобором. - Чтобы не возиться, деньги лучше передать через меня.
  - Да, вы правы, зачем возиться, - я достал из кармана стодолларовые купюры и положил на стол перед Проскуриным. - Так будет быстрее.
  Лепяго оторопело следил за стремительным развитием переговоров. Для него столь резкая перемена в отношениях была ошеломляющей.
  - Хорошо, что вы всё правильно понимаете, - расплылся в улыбке начальник. - Сработаемся.
  - Договорились, - сказал я. - А бесконвойным конвой требуется?
  Мы посмеялись, отлично понимая, о чём идёт речь. Сторожить если и будут, то не рабсилу, а управленцев, то есть мою банду.
  - Охрану я тоже выделю, - Проскурин расставил все точки над "i".
  - Вот и прекрасно, - заключил я. - Когда мы сможем приступать?
  - Хоть завтра.
  - Тогда не будем терять времени. - я поднялся, давая понять, что стороны достигли согласия и переговоры окончены.
  К тому же, очень не хотелось сказать что-нибудь лишнее. Взгляд Проскурина обладал неодолимой гипнотической силой.
  Хозяин тоже встал и протянул руку, что казалось совершенно немыслимым в начале нашего разговора. Пожав её, я для Лепяго приобщился к существам высшего плана, вознесшимся над основной массой населения его родного городка.
  Рука полковника была узкой и жёсткой, пожатие оказалось неожиданно крепким. Сделка заключилась. Он даже проводил нас до дверей кабинета.
  - Когда ждать людей? - уточнил я на прощание.
  - С утра, после развода. Развод у нас в девять. Работайте хорошо, я заеду проверить.
  - Ну, конечно! - изобразил я светлую радость. - Для своего же блага стараемся. А еды на сколько человек брать?
  Количество охраны мне бы тоже хотелось знать.
  - Кормёжку вам привезут, - не выдал раньше времени служебной тайны Проскурин. - Покушать из дома берите только для себя, остальным еда будет отсюда, - он мотнул подбородком на стену, за которой находилось опекаемое хозяйство.
  - Превосходно, - широко улыбнулся я, выражая самую искреннюю признательность. - Всего вам хорошего.
  - До свидания, - пискнул Лепяго, бочком протискиваясь в щель между мной и дверью.
  Проскурин молча кивнул.
  Облагодетельствованные всеми доступными способами, мы с Андреем Николаевичем возвратились домой, где нас порядком заждались компаньоны. Слава уже приготовил свою артиллерию. Из приоткрытого устья рюкзака, лежащего на лавке, торчала синяя пачка патронов "Магнум" с полуоболочечными пулями калибра 11,43-мм. Приятно было узнать, что рядом есть надёжные друзья, готовые придти на помощь в трудную минуту. Корефан выручал меня уже не раз и в его преданности я мог не сомневаться.
  - Всё нормально, - известил я с порога. - Завтра с утра начинаем разбирать завал. Да не сами, - добавил я, увидев, что у Вадика вытянулось лицо, а взгляд оторопело опустился на холёные пальчики с отполированными ногтями. - Гражданин начальник выделяет нам десять человек. Кстати, - обернулся я к Лепяго, - надо бы продуктов на завтра купить. Я денег дам, может быть сходите?
  - Да-да, схожу, - беспрекословно согласился Андрей Николаевич. Теперь я понял, почему он казался таким зашуганным. Продолжительное общение с Проскуриным могло сломать кого угодно.
  - Весьма результативно пообщались, - сказал я компаньонам, когда Лепяго утёк в магазин. - Мусор нам даёт машину, рабочих и конвой, нас стеречь. Теперь мы у него под колпаком.
  - Да ты что?! - испугался Вадик.
  - Всё нормально, - хмыкнул я. - Видишь, ты сразу поверил, а уж мент и подавно так считает. События развиваются именно тем образом, о котором я говорил. Посему нехай Проскурин развлекается, думая, что контролирует ситуацию, а мы, когда потребуется, внесём свои коррективы. Ты как думаешь?
  Последний вопрос предназначался Славе. Тот внимательно выслушал и, чуть подумав, кивнул.
  - Сделаем, - заверил он. - Внесём, когда надо будет. Ты, главное, момент не упусти, а то вечно из-за тебя всё переделывать приходится.
  - Ты, Вадик, стрелять умеешь? - поинтересовался я.
  - Вообще-то да, - вскинул брови энтомолог. - А что, придётся?
  - Не исключаю такой возможности. Даже несмотря на то, что очень не хочется идти на конфликт с местным начальством, вполне вероятно, что некоторые вопросы иначе будет просто не решить. Если мы найдём золото, могут возникнуть разного рода затруднения.
  - Не хотелось бы, - с досадой изрёк Гольдберг-младший. - Я сюда не стрелять приехал. И оружия не взял.
  - Сожалею, - откликнулся я, - и сочувствую как могу.
  Слава заржал.
  - Не нравятся мне твои игры, - заключил Вадик. - Знал бы, не вписался.
  - Так ведь ничего ещё нету, - я развёл руками. - Зря боишься, может ничего и не будет.
  - И не надо, - сказал Гольдберг, погрустнев.
  
  ***
  Машина прибыла в половину десятого утра - мы только глаза продрали.
  - Кто здесь Илья Игоревич? - без стука ввалился в дом неотёсанный мужлан в камуфляже. Было ему лет тридцать, а на морде прямо-таки горело клеймо цирика, которым он стал, догадавшись, что с его способностями ничего лучше должности контролёра ИТУ в жизни не светит.
  Я поднялся с постели.
  - С кем имею честь?
  - Доронин, - гулко представился мужлан, протягивая лапу. Ручкаться с "прапорщиком" на глазах у приятелей было совсем не в жилу и я сделал вид, что не заметил повисшей в воздухе грабли. Доронин помрачнел, повернулся к двери и буркнул через плечо:
  - Одевайтесь да пошли. Машина ждёт.
  - Так его, петуха, - благодушно произнёс Слава, когда мент вышел. - Теперь он тебя невзлюбит. Умеешь налаживать отношения.
  Вадик завозился на печке в свитом за ночь гнезде из одеял и сел, свесив ноги.
  - Всем доброе утро, - промурлыкал он, любовно оглядев моё шёлковое бельё, и зевнул, закрыв рот ладошкой.
  - Доброе, доброе, - ответствовал я и выглянул в окно. Перед домом стоял ЗИЛ-131, обозлившийся Доронин курил около приоткрытой дверцы.
  - Чего видать? - Слава потянулся на раскладушке.
  - Ждёт, - сказал я. - Надо ехать.
  Компаньоны нехотя оделись и, взяв заправленный с вечера рюкзак, побрели к машине. При нашем появлении Доронин затоптал окурок, прыгнул в кабину и громко захлопнул дверь. Мы полезли в кузов.
  - Эй, лови мешок! - гаркнул Слава.
  Он бесцеремонно швырнул сидор кому-то в руки. На скамейках сидели люди в синих бушлатах с бирками. Судя по застарелой худобе, они являлись давними обитателями усть-марьского лагерного пункта, а по мышиным мордам - теми самыми бесконвойниками, находящимися на положении рабов Проскурина. Их было десять. Ещё двое, в застиранном камуфляже, расположились у заднего борта. Один держал между коленей самозарядный карабин Симонова. Это была наша охрана. Мы сели рядом с ними.
  - Ружьё-то тебе зачем? - спросил я, устаканиваясь на жёсткой лавке. - Никак пострелять в кого вздумал?
  - На всякий пожарный, - невнятно пробормотал парнишка. - Тайга всё-таки, звери кругом.
  - Это точно, - Слава цыкнул зубом и заправски подмигнул конвоиру. - Тебя как зовут?
  - Володя.
  - А меня Славой.
  - Толян, - поспешил представиться другой, не дожидаясь, когда его спросят.
  - Давно служишь?
  - Да пятый год, - в отличии от Володи, Толян нагонял на себя солидности. Ребятам было года по 22, максимум 23. Даже если учесть, что в армию он пошёл в 18 и остался на сверхсрочную, названный им срок возможно было признать лишь с некоторым натягом.
  - Здорово, - осклабился Слава. В этот момент машина дёрнулась и мы покатили по сонной улочке в сторону моста через Марью. - А я, считай, пятнадцать отмахал, в позапрошлом году уволился по сокращению штатов.
  "Во заливает, - подумал я, наблюдая за поведением друга. - Срок за убийство туда же приплюсовал. Ну даёт стране угля! Интересно, зачем он это братание затеял, ностальгия обуяла? То подальше цириков посылал, а теперь чуть ли не в обнимку. Отношения что ли налаживает?" Корефан тем временем разошёлся вовсю, оттаявшие менты уже хохотали над каким-то анекдотом, а зэки посматривали на веселившихся с плохо скрываемой неприязнью. Вадик недоумённо взирал на происходящее, придерживаясь за край скамейки, чтобы не так сильно трясло.
  За мостом бензиновый ЗИЛ раскочегарился на полную катушку и до поворота долетели минут за сорок.
  - К машине! - скомандовал Слава и первым сиганул через борт. За ним попрыгали все остальные. Последними вылезли работяги. Из кабины показался Доронин и закурил.
  - Топоры взяли? - спросил я.
  - Вроде взяли, - ответил Доронин. - Штуки три.
  - Мало, - заметил я. - Сейчас дорогу будем расчищать, понадобится деревья рубить.
  - Вы командуете, - буркнул цирик, - вот вам люди, ими распоряжайтесь.
  Основательно я ему подпортил настроение. Обиделся. Тоже мне, кисейная барышня.
  Помимо топоров в кузове нашлись три лопаты, которые я раздал неохотно принявшим инструмент бесконвойникам.
  - Значит так, будем чистить дорогу, чтобы машина могла пройти, - обратился я к столпившимся у кузова мужикам. Володя, повесив на плечо СКС, поглядывал на меня непонятливо. Видимо, принял за начальство говорливого Славу. - Вы, трое, с топорами, будете рубить толстые деревца, Вы трое - подсекаете лопатами поросль. Остальные оттаскивают. Всё, начинайте.
  Зэки не двигались с места, чего-то ожидая.
  - Ну, бесы, задача ясна? - гаркнул Слава. - Выполняйте!
  Окрик словно пробудил мужиков. Они вяло развернулись и потопали к лесной дороге. Без понукания эта скотина трудиться уже не могла.
  - Давайте позавтракаем, - я достал из кузова рюкзак.
  Мы с Вадиком отошли в сторонку и разложили костерок. Слава в новой компании остался травить анекдоты и беседовать "за жизнь", растормошив даже мрачного Доронина. Работяги ковырялись на опушке, руководствуясь лагерным принципом "Ешь - потей, работай - мёрзни", и только подстёгиваемые окриками конвоя, ненадолго активизировали свою деятельность. Когда по обочине поплыли ароматы моих кулинарных шедевров, корефан потащил цириков к костру. Работяги тем временем углубились в лес и там устроили перекур. Во всяком случае, стук топоров затих.
  Во время завтрака отношения установились окончательно. Слава был единодушно признан командиром, начальник конвоя Доронин стал кем-то типа замкомвзвода. Мне же была уготована роль инженера, который разбирается в технологии производства, но сам приказы не отдаёт. Таким образом, каждый занял место в структуре советского пенитенциарного учреждения. Даже Вадик оказался у дел: лагерная трудовая система включала вакансию шныря при блаткомитете.
  Покушав, отправили Толяна с Володей проверить рабочих, а сами покурили, да и направились следом.
  - Строишь дружеские отношения? - спросил я, пользуясь случаем поговорить без лишних ушей.
  Слава топал рядом, перекатывая во рту травинку. Вадик вырвался вперёд и вышагивал по колее, виляя бёдрами, затянутыми в чёрные джинсы от Кэлвина Кляйна.
  - Пригодится, -ответил друган, залихватски перебрасывая стебелёк из одного угла рта в другой. - Догадываешься, зачем?
  - Весьма приблизительно.
  - Эти менты с нами надолго, врубаешься?
  - С чего ты так решил?
  - Сами сказали. Они сейчас в командировке. Проскурин их вчера отправил. Теперь въехал?
  - То есть они наша постоянная охрана?
  - Ага. Вот я и решил, зачем с ними ссориться? Они хорошие пацаны, мы тоже хорошие. Пускай пареньки малость расслабятся. Ведь, случись что, им первым в нас стрелять. Злые, они нас сразу завалят, а когда все кругом друзья, могут промедлить.
  - Не промедлят они. Это же автоматчики, их как овчарок натаскали, - я горько вздохнул. - "Ровный прицел, плавный спуск - и десять дней отпуска". А ещё: "К ограждению ближе шести метров не подходить. Зэки чифира напьются и прыгают на шесть метров". Политзанятия - это сила.
  - Всё так, - согласился корефан. - но я их выкупил, чую. Кроме Доронина, разве. Он, падла, всю срочную сержантом в учебке прослужил. Вот он мне не нравится. Такому плевать, враг ты, друг. Поступит приказ расстрелять - расстреляет, нет - нет; ему лишь бы перед начальством прогнуться. Я таких деятелей в Афгане вот так навидался, - чиркнул он ребром ладони по кадыку. - Видал, как сейчас передо мной стелится? Это он командира почуял, гад.
  - Главный командир для него - Проскурин, - заметил я.
  - В любом случаем его, пиндоса, надо первым валить. Запомни это, Ильюха, если до золота доберёмся. А мы до него доберёмся, как думаешь?
  - Доберёмся, если оно там есть. В археологии всё от удачи зависит. И так может быть, и этак, - я пожал плечами. - А ребятки эти все хороши, пока спят зубами к стенке. Лично я бы их всех валил без разбора, а если золото найдём, так и придётся.
  Бригада отдалилась почти на километр, благо, поросль была не очень густой, и когда мы приблизились к мужикам, вся десятка усердно вкалывала, а наши охранники дымили, сидя на куче валежника.
  - Эдак мы до завтра не управимся, - констатировал я, кинув взгляд на часы. - Надо было больше людей у Феликса Романовича просить.
  - Ну чего же ты промазал? - Слава сунул пальцы за ремень новенькой афганки, в которую обрядился по случаю начала раскопок. - Когда думаешь закончить этот участок?
  - С таким количеством народа - послезавтра управимся.
  - Слава, мне за обедом пора ехать, - обратился к нему Доронин.
  - Давай, езжай, - разрешил Слава. - Проскурина увидишь, передай, чтобы рабочих подкинул, а то видишь, Ильюха говорит, что мало.
  - Да я вряд ли его увижу, - смутился Доронин. Столь крутым, чтобы разговаривать запанибрата с хозяином, он, в отличие от корефана, себя не чувствовал.
  Как я и говорил, с такими темпами дорогу расчистили только на исходе третьего дня. Вечером, после ужина, Андрей Николаевич выцепил меня на пути в клозет и попросил зайти в Дом офицеров - там хотел со мной встретиться для какоё-то чрезвычайно важной беседы Феликс Романович.
  Проскурина я отыскал в Нумизматическом зале. Директор проводил меня до входа и удалился едва ли не на цыпочках, далее я прошествовал в полной тишине. Все комнаты музея были ярко освещены - по случаю посещения хозяином царила "совершеннейшая иллюминация".
  - Здравствуйте, Феликс Романович, - молвил я, переступая порог.
  Полковник склонился над стендом с золотыми монетами, пристально рассматривая коллекцию империалов.
  - Здравствуйте, Илья Игоревич, - не разгибаясь, повернул голову Проскурин. - Как продвигается ваша деятельность?
  - Доделали дорогу, - отрапортовал я. - Это было нелегко, но мы справились. Рабсила оказалась ледащей.
  - Это всё от неумения, - на губах Проскурина зазмеилась улыбочка. - Рабсилу следует погонять. Вы что, не привыкли организовывать трудовой процесс?
  Полковник выпрямился и развернулся ко мне всем корпусом, сложив руки за спиною. Его массивное туловище на коротких широко расставленных ногах производило впечатление монолита.
  - Я всё больше как-то один тружусь, - пожал я плечами. - Тихо сам с собою... Какой из меня надзиратель.
  - Зэки говорят: "Скорей бы вечер, да завтра на работу", - назидательно сообщил полковник, буравя меня пристальным взглядом узеньких чёрных глаз. - Но есть другой девиз: "На трассе дождя не бывает!" Это более правильно и полезно. Работать надо заставлять, принудить, если необходимо. Твёрдый порядок даёт повышенный эффект.
  - Для этого есть конвой, - припомнил я раскопки в Узбекистане, где набранных для черновой работы бичей жёстко держала в кулаке пара звероподобных быков, взятых для этой цели из Питера.
  - Конвой для того, чтобы охранять, - прояснил ситуацию Проскурин.
  М-да, кажется, образ вольнонаёмного инженера на производственной зоне крепко прилепился ко мне.
  - Ладно, - смягчился Проскурин. Он расцепил руки и прошёлся по залу. Половицы скрипели под его начищенными до блеска сапогами. - Подготовительные работы проделаны и теперь начнутся основные. Их вы должны завершить как можно скорее. - Мент приблизился и участливо посмотрел мне в глаза. - В конце недели прибывает комиссия из Управления. Потом я рабочих заберу. К этому времени вы должны дать заключение: есть в пещере что-нибудь представляющее интерес для музея или нет. Чёткий ответ, вы поняли?
  - Вполне, - кивнул я.
  Что тут не понять? Проскурин решил прогнуться перед начальством - вот какой я хороший: и зона у меня образцовая, и музей в моём ведении находящийся по изучению истории края преуспел, да ещё как! Ого-го как! Тут можно и проверяющих ценными сувенирами одарить, чтобы результаты проверки лучшими по Управлению стали.
  - И лучше, чтобы ответ был положительный. Людей я выделю сколько нужно, инструментом и транспортом обеспечу. Только найдите, - он взял меня за локоть. - Кровь из носу, надо!
  Хватка у него была стальная.
  "Партия сказала: 'Надо!', комсомол ответил: 'Есть!'." О, вашу мать, товарищ полковник! Я шёл домой с тяжёлым сердцем. Неприятно было осознавать, что попал в окончательную зависимость от поганого мусора. Неужели меня так легко оказалось прибрать к рукам?! Настоящий хозяин, и всё в его хозяйстве путём, всяк сверчок знает своё шесток: зэки лес пилят, археологи клады ищут. Ну, а если не найдут, тогда что, запрёт в ШИЗО без права переписки, пока не сгнию заживо? Здесь возможно и такое. Может быть, смыться, пока не поздно? Проскурин вряд ли станет погоню снаряжать, только что я скажу Гольдбергу? Как я объясню ему ситуацию, что меня взял под крыло царь и бог здешних мест, потребовав взамен передать найденное сокровище в краеведческий музей, являющийся, по сути, его собственной коллекцией? Как я всё это Давиду растолкую, если мне даже Вадик, наверняка, не поверит?
  Как я ни старался замедлять шаги, чтобы растянуть время и обдумать наиболее убедительный способ подать компаньонам бесперспективность дальнейшего поиска гольдберговского клада, но так ничего путного не придумал. Взявшись за ручку двери, я плюнул и, очертя голову, решил: будь что будет, начнём копать, а дальше, как говорил Ходжа Насреддин: "Или ишак сдохнет, или эмир, или я". Ничего такого Проскурин со мной не сделает. Допустим, не найду - охрана свидетель, что я золото в рукав не спрятал. Какой может быть с меня спрос? Словом, двум смертям не бывать. Я распахнул дверь в жилую половину избы.
  - Как?
  - Ну чего?
  - Что он?
  Три пары глаз уставились на меня. Я же невозмутимо ответил:
  - Обещал в честь приезда комиссии оказать посильную помощь, - с этими словами оглядел компаньонов: Слава ворочал мозгами, Вадик с иронией слушал, а Лепяго с почтением внимал волеизъявлению повелителя, чьими устами я говорил. - Короче, завтра вплотную начинаем искать клад!
  
  6
  - Командир, бригадир зовёт, - обратился ко мне серый человек и добавил, поглядев на корефана: - Лаз вроде бы открылся. Слава, оставь пару тяг?
  Я поспешно поднялся с бревна, на котором восседал у дымового костра неподалёку от пещеры, и направился к чёрной пасти входа, откуда вдруг перестали выносить камни. Краем глаза я увидел, как друган протягивает рабочему сигарету. Было даже обидно, что Славу все знают, любят и называют по имени, в то время как меня зовут только "командиром". Как цирика какого. Досадно! Мой друган был в хороших отношения и с зэками, и с охраной, несмотря на то, что гонял тех и других в лучших армейских традициях. Наверное, ностальгировал по доблестному офицерскому прошлому. Я же, хотя никого не погонял, а только давал указания, симпатии у народа не вызывал.
  - Ну, что нашли? - протиснулся я сквозь толпу, сгрудившуюся в дальнем конце сталактитового зала. Силами тридцати человек ниша превратилась в глубокий грот, а отвалы камня пополнились свежими кучами.
  - Щель наверху, - мотнул головой Доронин.
  В тусклом свете карбидных ламп видно было немного. Я включил свой фонарь, сунул его Вадику, показал, куда светить, а сам полез на вершину завала. Из-под ног, сухо пощёлкивая, покатились камни, несколько штук я спихнул руками уже на ту сторону - в пустоту.
  - Фонарь!
  Зияющий непроглядностью лаз был шириною полметра. Я просунулся под свод грота, выставив вперёд фонарь. Луч прорезал кромешную мглу и растворился в ней - пространство было слишком велико, чтобы он достал противоположную стену. Если стена вообще там была... Я выкарабкался обратно и сбежал по завалу вниз.
  - Продолжайте разбирать, -велел я Доронину, - уже немного осталось.
  - Давай, ставь людей, - приказал он нахальному здоровяку с сучьей мордой - бугру археологической бригады.
  Зэки, которыми Проскурин усилил бесконвойников, были из мужиков, тянущих на УДО . Хозяин даже конвоя не прибавил - с нами так и ездили Доронин, Толян да Володя, - видимо, считал, что эти мыши серогорбые не способны даже на побег. Мужики пахали, рога расчехлив, о чём свидетельствовали кубометры освобождённой породы. В результате, за три дня раскопали соседнюю пещеру.
  - Ну, Ильюха, сейчас озолотимся! - хмыкнул Слава, когда мы устроились с наветренной стороны костра, спасаясь в едком дыму от налетавшего временами из тайги гнуса. Лица и руки у всех распухли, зудели и чесались, но Доронин уверял, что скоро организм привыкнет и укусы будут не столь ощутимы.
  - Поживём - увидим, - ответствовал я и подложил дров. А когда пламя раскочегарилось, навалил толстый слой зелёных веток. Огонь сердито зашипел, повалили густые белые клубы. Комарьё отступило. Столь бесящее меня жужжание утихло. К вечеру обещала быть мошка - удовольствие ниже среднего. Эта гадость забиралась даже под джинсы, от её укусов оставалась маленькая кровоточащая ранка, проклятое насекомое выедало кусочек кожи!
  Мы сидели у костра и плакали, ожидая доклада. От дыма слёзы текли в три ручья. Правда, я иногда сомневался: только ли от него или ещё от бессилия сделать что-то против мириад настырных палачей.
  - Готово, - сообщил серый человек. - Слава, покурим?
  - А у тебя какие? - оскалился золотозубой пастью корефан. Он не торопился доставать "LM".
  - Да чё ты? - засуетился шнырь. - В натуре, слышь, по такому случаю мог бы и не одной угостить.
  - Всё выгребли? - спросил Слава придирчиво.
  - Даже пол помыли, отвечаю! - серый человек не спускал глаз с пачки. В зоне испокон веку не знали другого курева, кроме ярославской махорки.
  - Держи, - друг выщелкнул ногтём пяток "элэмин". - Заработал.
  Иссохший бедолага будет курить их целый день и потом долго вспоминать, как чувствовал себя человеком.
  У входа нам повстречался Доронин.
  - Куда спешишь? - поинтересовался Слава.
  - К машине, надо доложить.
  - Ну давай, Доронин, радируй, - и мы двинулись дальше.
  Шнырь преувеличил не сильно: бригада почти целиком растащила завал, в соседнюю полость можно было войти не пригибаясь. Камни наружу больше не выносили, сбрасывали в сталактитовом зале. Грот был освещён карбидками. В воздухе стояла тяжёлая сырая пыль.
  - Внутрь заходили? - деловито спросил я обременённого карабином Володю.
  - Никак нет, - чётко доложил парнишка и я заметил, что он дрожит.
  - Замёрз?
  - Знобит.
  Я посветил мощным электрическим фонарём во тьму прохода. Оттуда не дуло, но какоё-то неприятный холодок всё же исходил. Рабочие перестали таскать камни, окружили меня. Я вдруг оказался в центре внимания. Мне, и только мне надлежало первому шагнуть в неизвестное и по праву лидера принять на себя подстерегающую там опасность либо славу первооткрывателя. Вот когда настал час свершений! Сразу выяснилось, кто истинный начальник.
  - Ну, шевели копытами, - будничным голосом подтолкнул заждавшийся Слава и я осторожно побрёл вперёд.
  Граница завала была обозначена на полу белыми натёками, неровной полосой с лунками там, где лежали камни. Я смело переступил через неё и услышал звонкий перестук капель, эхом разносившийся под сводом пещеры. Воздух стал вдруг стерильным, без пыли и запахов наружного мира. Дорога пошла под уклон. Я посветил по сторонам, но луч достал только потолок, взмывавший на высоту четырёх метров. С него свисали тонкие белоснежные сталактиты, не похожие на собратьев в первом зале. Пол постепенно выровнялся и вдали блеснуло подземное озеро. Я нерешительно остановился на берегу. Вблизи оно было непроницаемым и мрачным, блестящий влажный известняк резко констатировал с угрюмым водоёмом. Этот мир, никогда не видевший солнечного света, казался порождением иной планетной системы, вращавшейся вокруг совершенно чужой звезды в незнакомой человеку галактике.
  Гул голосов потянувшейся следом толпы наполнял пещеру ободряющими звуками присутствия живых людей. Я пошёл вдоль берега, пока не наткнулся на великолепный окаменевший водопад - натёчный каскад. Кальцитовые волны скатывались из-под самого потолка и застывали под моими ногами, словно зеркальные потёки белой бугристой лавы. За водопадом озеро чуть сужалось и посередине его вырастал сказочной красоты остров, изваянный природой с всей её неутомимой и прихотливой фантазией. Остров был вертикальным. Он представлял собою ряд выраставших из воды сталагнатов, сросшихся в прекрасную неровную стену, украшенную причудливой бахромой из торчащих над поверхностью сталагмитов и свисавших с потолка, едва на касающихся озёрной глади сталактитовых колонн. Справа от острова отходила неширокая площадочка, к ней с обеих берегов вела жемчужная дорожка торчащих над водою камней. Я мог голову прозакладывать, что она была творением человеческих рук! Дорожка, словно пунктирная линия, пролегала точнёхонько с одного берега на другой и расстояние между камнями не превышало одного шага. Первый камень находился у самых моих ног.
  Я ступил на него, очарованный волшебным великолепием подземного мира. На секунду меня охватило неприятное чувство при мысли, что будет, если навернусь в чёрную воду, напоминающую заколдованный омут. Однако, посветив вертикально, я увидел дно. Озеро оказалось мелким - полметра, может быть, метр - вода была столь прозрачна, что различались мелкие неровности дна, даже глубину определить было затруднительно.
  - Идут! В натуре, как Христос по морю! - загалдели сзади на разные голоса. Я заметил на воде отблеск второго фонаря, оглянулся и увидел Славу, следовавшего за мною по пятам.
  - Ну, чего встал? - немедленно спросил он.
  В сопровождении друга я добрался до островка и решил сделать передышку. Для преодоления относительно небольшого расстояния потребовалось слишком много сил - сказывалось нервное напряжение.
  - Здорово, - заговорщицки шепнул Слава, присаживаясь на корточки. - Ты гляди!
  Островок имел в себе небольшую заводь, полукруглую выемку, дно которой заканчивалось плоским углублением. Туда с острия сталактита падала струйка воды и в этом маленьком водовороте кружились поблескивающие шарики. Слава опустил руку, нарушив их вековой танец, и выловил несколько штук на ладонь.
  - Ох ты, ё-моё! - восхищённо прошептал он. - Это что, жемчуг?
  Шарики действительно были на него похожи, но состояли не из перламутра, а из кальцита. Когда-то пещерный жемчуг считался величайшей ценностью, поскольку был весьма редким явление по причине труднодоступности пещер. К тому же, далеко не везде встречались условия для его образования. Способная на выдумки природа творит и не такие чудеса. Для успешного появления жемчугообразного шарика требуется сочетание необходимых условий: неглубокая ямка, струйка насыщенной минеральной воды и песчинки либо крошечные кусочки камня. На поверхности постоянно взлетающих вверх соринок осаждаются мельчайшие частицы извести. Постепенно их обволакивает плёнка кальцита, которая со временем становится всё плотнее, а песчинки, непрерывно перекатываясь, понемногу превращаются в ровные и очень твёрдые шарики. Размер их зависит от силы падающей струи, чем она сильнее, тем больше может стать "жемчужина". А когда её тяжесть становится непреодолимой, она опускается на дно, к которому и пристаёт. Постепенно водоём мелеет, капли всё падают, а затем вверх начинает расти ещё один сталагмит навстречу давшей ему жизнь сосульке...
  - Это пизолит, - вспомнил я наименование пещерного жемчуга.
  - Чего? - обиделся за своё сокровище Слава и ссыпал горсть шариков в карман. Он не поверил, что почти перламутровое чудо имеет столь неблагозвучное название. - Ладно, двинули дальше.
  Мы перешли по дорожке пещерное озеро и встали на другом берегу. Я оглянулся и тщательно отследил череду камней. Пунктир указывал на неглубокую выемку в скале. Дальний берег подземного зала оказался узким, шагов десять. Мы приблизились к указанному пунктиром месту и осмотрели стену, всю в извилистых валиках натёков. Должно быть, потолок тут весь в трещинах, в дождь, особенно весной при таянии снега, здесь чертовски поливает. Сзади послышалось торопливое шлёпанье подошв по камню, затем короткий вскрик и громкий плеск, разнесшийся под сводами пещеры.
  Размахивая геологическим молотком, Вадик бултыхался в воде, повизгивая от холода. Фонарь у него потух, волосы облепили лицо. Незначительная чужая беда зачастую вызывает смех - загоготали и мы, и бригада на берегу. Вадик яростно пошёл вброд и выбрался на наш пятачок, мелко стуча зубами.
  - Я вам молоток нёс, а вы смеётесь, - сердито пробурчал он, подав мне инструмент. Наверное, специально для такого момента из дому прихваченный. Вот, значит, куда Вадик девался - бегал за ним к рюкзаку.
  - Спасибо, не дуйся, - примиряюще сказал я. - Видишь углубление? Думается, не случайно дорожка к нему ведёт. Кладообразователи любят оставлять различимые для понимающих людей знаки. Тот, кто эту дорожку мостил, даёт нам указание, что мы идём по верному пути. Ты как считаешь?
  - Тебе виднее, - вздохнул Вадик, пытаясь отжать на себе одежду. - Ты следопыт, ты и ищи.
  - Ну, ладно, - я поудобнее перехватил молоток и внимательно исследовал выемку. - Начнём, благословясь.
  Первые же удары по натёчной коре дали понять, что Фортуна не оставляет меня своей милостью. Стена дрогнула и отозвалась металлическим гулом, на пол посыпался отбитый кальцит, а в луче фонаря тускло блеснула изрубленная непонятными значками жёлтая поверхность.
  - В масть! - Я прильнул к обнажившемуся металлу. - Золото. Вот оно! В этой местности было золото, и я его нашёл!
  Компаньоны стиснули меня плечами, торопясь дотронуться до жёлтой стены.
  - Мой отец погиб не зря, - прошептал Вадик.
  - Вот оно, золото шаманов! - я активно заработал молотком, скалывая наплыв.
  Постепенно нашим глазам открывалась ошеломляющая картина: полукруглая стена высотой чуть более полутора метров, сделанная из чистого золота. От ударов она вибрировала и гудела, словно огромный ритуальный гонг.
  - Да она вся золотая! - воскликнул Вадик, скользя по неё ладонями. Под его ногами захрустел известняк. - Настоящее, чистое золото!
  - Надеюсь, - я отступил на шаг, наслаждаясь великолепным зрелищем стены из благородного металла. Кто-то вделал в камень две большие пластины, составляющие половинку окружности. А за ними... Что могло быть за ними? Древние эвенки владели обработкой металлов, так что Золотые Врата могли скрывать целый пантеон языческих богов, изготовленных, надо полагать, из того же материала. - Кажется, мы нашли подземный храм.
  - Здорово, - пробасил Слава, хлопнув меня по спине. - Я знал, что ты дороешься!
  Друзья были в припадке кладоискательской эйфории. Вадик елозил на коленях перед Вратами и едва их не целовал. Слава радостно скалился. Кажется, он ещё не совсем врубился, ЧТО мы нашли! Меня охватил давно забытый детский восторг.
  Мы стояли и смотрели, наслаждаясь первозданной красотой храмовых ворот, словно созданных природой, как всё в этом чудесном зале. Слава курил сигарету за сигаретой. Вадик с идиотской улыбкой сел на кучу известковых обломков. Я опустился на корточки и рассмотрел выбитые резцом значки на поверхности створок. Рисуночки напоминали пиктограмму, только смысл её был неясен.
  Пиктографическое письмо вообще-то для того и предназначено, чтобы один не слишком обременённый умом человек быстро понял, что хочет сообщить другой обладатель примитивного разума. Оно возникло во времена неолита и до сих пор встречается у некоторых племён, затормозившихся в развитии на первобытном уровне. Местные оленеводы широко использовали его ещё в двадцатых годах. Не исключено, что это самый древний образец письменности народов Севера. А уж об уникальности и говорить не приходится.
  Я поймал себя на мысли, что только сейчас догадался оценить находку. Должно быть, во мне стал преобладать учёный, если я до сего момента не задумался, что "образец письменности" может стоить бешенных денег. Впрочем, холодный расчёт не заглушил научного интереса. Не астрономические суммы витали у меня в голове, а догадки, что может находится за этими дверьми. Вратами. Золотыми храмовыми Вратами...
  И тут до омерзения знакомый голос вернул с небес на землю:
  - Значит, сумели уложиться в срок, Илья Игоревич.
  Полковник Проскурин собственной персоной осквернил крошечный островок счастья. Погружённый в раздумья, я и не заметил, как мусор возник здесь. Никто не заметил, даже Слава, который проникся значимостью находки.
  - Как видите, - сказал я, - как видите.
  - Вижу, - с некоторым изумлением ответил Проскурин. Появился он не один: хозяина сопровождал верный пёс Лепяго и Доронин, совершенно остолбеневший. - Что это за полукруг?
  - Напоминает дверь в потайной ход, - угодливо подсказал Андрей Николаевич.
  - Сам вижу, - недовольно откликнулся Проскурин и пристально посмотрел на меня. - Открыть пробовали?
  Я покачал головой.
  Лепяго ужом проскользнул между нами и приник к Вратам, подсвечивая аккумуляторным фонарём.
  - Значит, разделяется на две половинки, - бормотал он, хлопоча над стыком. Директор изучал экспонат своего музея. Меня аж зло взяло - для него Врата не представляли материальной ценности. Похоже, ему даже в голову не приходило, что им может быть уготована иная участь, нежели целомудренно украсить новую экспозицию.
  Андрей Николаевич выпрямился и сообщил хозяину авторитетное заключение:
  - Ничего подобного я до сих пор не видел. Могу только предположить, что эти пластины имеют культовое значение. Характерно, что народы Севера не знали дверных петель. Это, так сказать, некая заслонка, как в русской печи, только ручка отсутствует. Непонятно также, для чего понадобилось резать её пополам. Вот здесь на стыке первоначально нанесённый рисунок разделён...
  - Чтобы в пещеру заволакивать удобнее было, - неожиданно буркнул Слава, которого говорливый Лепяго заметно угнетал.
  - Да? И в самом деле, - обрадовался тот. - Это, надо сказать, любопытное предположение.
  Проскурин долго и тщательно изучал Врата. Он даже постучал по ним кулаком, вызвав продолжительный гул, ушедший в глубину расположенного по другую сторону ворот пространства. Затем шумно посопел и вперил в меня буравящий взгляд раскосых чёрных глазок.
  - А вы что обо всём этом думаете, Илья Игоревич?
  Я не стал скрывать, что я думаю.
  - Надеюсь, что как только мы распахнём двери подземного храма, нашим глазам откроется ошеломляющая картина: груды необработанных якутских алмазов, принесённых дикарями в дар своим богам, золотые пластинки и статуэтки загадочных животных, достойные украсить любой крупный музей, и всякие иные изделия, выкованные древними мастерами, являющиеся подлинными шедеврами искусства народов Севера.
  У компаньонов аж слюнки потекли. Лепяго немного скуксился, поняв, что над ним смеются, а Проскурин весь подобрался и в глазах у него загорелся настоящий кладоискательский азарт. Моя пламенная речь его проняла. Более не сдерживая нетерпения, хозяин приказал:
  - Открывайте!
  Доронин приволок в охапку кайло и пару ломов, и мы принялись бережно оббивать с краёв известняк, зацементировавший место соединения металла с каменным монолитом. Андрей Николаевич суетился вокруг, тюкая молоточком.
  - Осторожнее, не попортите, - приговаривал он.
  Однако, мы и без его советов чистили аккуратно, ни разу не попав по Вратам. Не знаю, сколько это продолжалось. За работой теряешь чувство времени, а под землёй оно вовсе летит незаметно. Наконец, всё было кончено. Мы отступили, утирая пот.
  Утомились, между прочим, изрядно. Попробуй-ка, помахать осторожненько ломом в горизонтальной плоскости! Но результат был налицо - полностью избавленные от натёков Врата окружались вырубленной в скале дугой, чтобы их можно было поддеть и отделить от камня.
  - Готово, - выдохнул я, пятеро кладоискателей внимательно слушали меня. - Теперь мы со Славой отожмём левую створку, а вы все её держите, чтобы не упала. Поняли?
  Все, включая Проскурина, дружно закивали.
  - Тогда вперёд и с песней. Следите: если металл начнёт гнуться, кричите "стоп".
  Мы с корефаном вставили расплющенные концы ломов в верхний паз и легонько налегли на рычаг. Послышался хруст. Мы усилили давление, раздался негромкий скрежет, пластина отлепилась от скалы и одновременно по всей окружности полезла наружу.
  - Давай-давай-давай! - хрипло прошептал я, ювелирно дозируя нажим. Считается, что с золотом следует обращаться бережно. Сказки всё это. Когда его много, очень быстро понимаешь, что это самый обычный металл: тяжёлый и твёрдый, допускающий грубую работу ломом и нисколько не мнущийся от этого.
  Четыре пары рук уже облепили воротину, готовые в любую секунду принять её вес и поддержать, коли ей вздумается рухнуть. Я представил, как это могло бы выглядеть со стороны: с грохотом выпадает жёлтый сегмент и открывает чёрную пасть прохода. В полном безлюдье оно смотрелось бы чрезвычайно эффектно.
  Щель увеличивалась, и неожиданно в нос ударил странный мерзостный запах, от которого перехватило дыхание. Что бы это могло быть? Что нас вообще ждало за этими дверями? Ответ пришёл секундой позже в виде ледяной волны страха, нахлынувшей словно мокрая, разом облепившая всё тело простыня. Ужас буквально продрал меня до мозга костей, до корней волос, натурально вставших дыбом. По ту сторону ворот нас действительно ждало что-то - что-то очень голодное.
  Я отшатнулся, выдернув лом, мои спутники тоже отпрянули, но было поздно. Мохнатая лапа просунулась изнутри и стала отгибать угол золотой пластины, расширяя лаз. Одновременно нечто неимоверно грузное навалилось на Врата. Заслонка, много веков заграждавшая выход из подземелья, прогнулась, сбрасывая откалываемый известняк, и упала наружу. Огромные чёрные фигуры заколыхались в лучах фонарей. Пещера до самого потолка озарилась неприятным красным светом. Послышалось грозное ворчанье. Мы, остолбенев, созерцали выбирающихся из проёма существ, возникших словно кошмарный сон.
  Они были чёрные, они были злобные, и они хотели насытиться.
  Медведь, росомаха и кабарга, очень крупные. Громадные. Медведь в холке был высотой с меня и казался со слона размером. Они обступили нас с трёх сторон, пожирая налитыми кровью глазами. Существа не были медведем, росомахой и кабаргой, но выглядели как животные. Я мог только смотреть, боясь шевельнуться. Чудища уже были рядом. Волосатая, с длинными верхними клыками пасть кабарги дохнула тошнотворным зловонием. Звери повели нас вперёд и мы увидели пещеру, гораздо меньшую озёрной, заполненную прозрачным красноватым туманом. Это и был ад. Стены испускали тусклый свет, от которого в преисподней царили вечные сумерки. У дальней стены поблескивала полоса густой тёмной жидкости, поверхностью которой местами переливалась, словно она текла сама по себе; ни входа, ни выхода странного подземного ручья не существовало. По-моему, именно от него исходил резкий пряный запах, наполнявший пещеру. Я содрогнулся - река пахла кровью!
  Оставив нас, демоны уединились на берегу Кровавой реки у большого, похожего на стол камня. Они что-то готовили там, раскладывая первобытные рубила, скребки и ножи, глухо постукивающие по гранитной столешнице. Дьявольский медведь с рёвом содрал с себя шкуру и расстелил на камне. Плоть его оказалась тёмно-синюшной, словно гнила под кожей, и сочилась тухлым слизистым соком. Харги направились к нам, а мы, снова оцепенев под гнётом всесильного страха, покорно ожидали уготованной участи.
  Долго они не выбирали. Сразу же выдернули из нашей шеренги Проскурина и повлекли к камню. Там сняли одежду, уложили полковника на шкуру, затем росомаха взяла кремневое рубило и начала кромсать ему шею. Вскоре отделённая от туловища голова заняла место на краю стола. Харги набросились на тело, быстро и хаотично полосуя его ножами. Медведь тщательно собрал внутренности и отложил в сторону. К тому моменту росомаха и кабарга закончили резать и стали промывать куски в Кровавой реке, возвращая на разделочный стол. Закончив, завернули в шкуру и крепко перевязали пёстрой верёвкой. Окружили стол с трёх сторон и в воздухе повисла странная тишина. Наступило абсолютное безмолвие, будто звук утратил способность распространяться. Не исключено, что так и было - я даже своего дыхания не слышал. В аду законы земной физики не действовали. Звери замерли, глубоко сосредоточившись. Концентрация исходившей от них энергии была столь велика, что завибрировал красный туман, а поверхность Кровавой реки вздыбилась мелкой рябью. Лишь сейчас стало видно её течение, неестественным образом движущееся назад и вперёд, не в силах преодолеть монолитную твердь запирающего её узилища.
  Я вдруг понял, что обрёл возможность самостоятельно двигаться. Моя воля больше не сковывалась силой злых духов, употребивших её для иных целей. То же почувствовали и мои спутники.
  - Это самый матёрый из виденных мной глюков! Мужики, давайте делать отсюда ноги, - пробормотал Слава и первым шагнул в сторону выхода. За ним потянулись остальные.
  Оглушающее действие красного тумана закончилось на пороге пещеры, и первым звуком, который мы услышали, был грохот золотых ворот, колыхающихся под нашими подошвами.
  Лежащие на пятачке фонари не горели. Лишь в одном багровым червячком умирала лампочка. Слава стал трясти их и щёлкать выключателем. Это подействовало, фонарь вдруг ярко вспыхнул. Должно быть, при ударе о пол у него нарушился контакт, что позволило сохранить батареи. Фонарь был весьма кстати, потому что иных источников света, кроме блеклых сполохов из обиталища харги, в пещере не наблюдалось. Это была вселенная кромешной мглы, и я подумал, что теперь знаю, как выглядит преддверие ада.
  По-прежнему в полном молчании мы поскакали по каменной дорожке на другой берег. Слава впереди, я - за ним, а все прочие - сзади. Кто-то шумно сверзился в воду и громко выругался. В голосе звучало облегчение. Это были первые звуки живой человеческой речи.
  Преодолев пещерное озеро, мы столь же форсированными темпами проскочили сталактитовый зал и приблизились к выходу. Снаружи было темно, там шумел ливень и сверкала молния. Никаких следов рабочих не наблюдалось, да и трудно было что либо разглядеть среди ночи. Сколько времени мы пробыли в туманной полости? Нас не начали искать или же не нашли?
  Как бы там ни было, от этого проклятого места следовало уносить ноги. Мы выскочили под дождь и помчались прочь от белой горы.
  Этот бег по ночному лесу я, наверное, не забуду никогда. Воздух дрожал
   от раскатов грома, молнии раз за разом били в вершину холма, словно кто-то на небесах гневался на творящийся в недрах дьявольский произвол.
  Фонарь в руках Славы потух не сразу, поэтому первую часть пути мы одолели резвым аллюром, почти не спотыкаясь о выбоины и кочки. Когда выскочили на большую дорогу, Лепяго, вопреки ожиданиям, повлёк нас в направлении, противоположном Усть-Марье.
  - Старый скит в трёх километрах, - пояснил он, - там и переночуем. До города мы и к завтрашнему вечеру не дойдём.
  Соображение было весьма резонным. Мы полностью доверились Андрею Николаевичу, знавшему окрестности как свои пять пальцев. Стресс не давал нам раскиснуть и мы рысцой долетели до поворота, при свете молнии замеченного проводником. Фонарь к тому моменту издох и Слава его выкинул.
  По мере удаления от пещер гроза утихала. Вскоре, в отблеске полыхающих на горизонте зарниц удалось разглядеть зубчатую вершину частокола, к которому привела тропа. Лепяго направлял нас, ориентируясь неким таинственным шестым чувством - иначе невозможно представить, как ему удавалось не заплутать. Хрипя надсаженной дыхалкой, директор вывел-таки к убежищу.
  - Добрались, - возвестил он, отпихивая покосившуюся створку массивных ворот. - Здесь... неопасно.
  Место и впрямь было святое. Оказавшись внутри ограды, мы почувствовали себя защищёнными. Вместе с этим пришла невероятная усталость. По двору мы плелись еле-еле, один Слава крепился, но и его силы были на исходе.
  Мы пересекли двор и Андрей Николаевич завёл нас в большое гулкое помещение. Из прохудившейся крыши порядочно лило, но, потыкавшись, мы сумели отыскать сухую площадку, где и разместились в ожидании утра, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Мне повезло, я оказался посерёдке: справа навалился Слава, слева - Доронин, на мои поджатые колени опёрся бугорчатым хребтом Вадик. Все молчали, словно пребывали в ступоре. Да и неудивительно было бы в него впасть после всего случившегося. Не знаю, о чём думали спутники, лично я силился понять, каким газом мы траванулись в пещере, чтобы узреть настолько стрёмные глюки. В красный подземный ад и звероподобных демонов совершенно не верилось.
  Сомнения одолевали меня. Что, если мы до сих пор находимся под землёй, а дождь есть ни что иное, как падающая со сталактитов вода? Что, если я случайно взломал полость, наполненную галлюциногеном, а все эти жуткие харги и кросс по пересечённой местности только сон, и на самом деле мы без сознания валяемся на каменном полу, в краткий миг успев увидеть и пережить невероятный кошмар, а рабочие просто не успели добежать к нам на помощь? Может быть, нас уже откачивают, а мы до сих пор не можем придти в себя? Или одному мне кажется, что я сижу в амбаре, а другие видят что-то иное? И на самом ли деле я в амбаре, а не в пещере? Дабы проверить это предположение, я ощупал вертикальную поверхность за спиной, но ладони определённо осязали бревенчатую стену. Пол также был деревянным, из неровных досок, не похожих на камень или известковый натёк. Да и струи, льющиеся сквозь дырявую крышу, ударялись о мокрое дерево, которому не место под землёй.
  Пытаясь логично оценивать обстановку, я всё же предположил, что звуки тоже могут искажаться под влиянием наркотического газа. И тут мне пришла в голову потрясающая мысль: что я так и не выбрался из раскопа в новгородском лесу, что капище и ходящие идолы, а также всё остальное мне только привиделось, а я так и лежу в яме, заброшенный и никому не нужный! Мысль была до того нова и безнадёжна, что я по настоящему загоревал. Ежели так, то мне никогда не выбраться наружу, потому что газ сочится сквозь земляное дно и продолжает воздействовать на меня. Возможно, я в этом раскопе и умру. Чтобы этого не случилось, надо выбраться наружу, но как?
  Я ещё раз ощупал среду вокруг себя, надеясь, что теперь, когда я научился контролировать обстановку, что-нибудь изменится. Ничего не изменилось. Вокруг меня сидели компаньоны, подо мною был пол, а позади - стена. На всякий случай я спросил корефана:
  - Слава, где мы?
  - В скиту, - глухо ответил он.
  - В сарае, если точнее, - с заметным оживлением включился в разговор Лепяго. - Избы находятся в руинах, я вас туда не повёл. До войны здесь было поселение старообрядцев. Беспоповцы, кажется, точно утверждать не берусь. Документальных свидетельств нет, остались только слухи.
  - Беспоповцы... - пробормотал я. Новое слово только подтвердило подозрения, что всё происходит не наяву. Откуда оно взялось, кто его выдумал?
  - Было такое течение у староверов, - охотно пояснил Андрей Николаевич. - Некоторые из старообрядцев утверждали, что православие после реформ патриарха Никона отошло от истинной веры. Поэтому они отказались принимать существующую церковную иерархию и сами избирали наставника.
  - Как в раннехристианских коммунах, - ввернул я, лишь бы не молчать.
  Беседа заметно ставила голову на место. Одно из двух: или это возвращение к реальности, или я разговариваю с глюком, то есть отравился всерьёз и тогда мне ничто не поможет. Утешало лишь то, что страданий пока не испытываю. А вообще-то я очень надеялся, что на свежем воздухе яд быстро выветрится из организма и к утру мы придём в себя. Это, если мы надышались дрянью в пещере и убежали оттуда, не чуя под собой ног. Постепенно я всё больше склонялся к этой мысли. Голос Лепяго звучал слишком реально, чтобы быть пригрезившимся.
  - Наставником выбирался самый авторитетный член общины, который, разумеется, не мог научить ничему плохому. Из церковных таинств беспоповцы сохранили только крещение и исповедь.
  - Отсталые люди, - пробормотал Доронин, сам не зная для чего.
  - Или же вернулись к обрядам катакомбной церкви, - слово "катакомбной" я произнёс особенно многозначительно. Пещеры всё не шли у меня из головы. - Люди отбросили сложные обряды, оставив простейшие формы богослужения.
  - Примитивные культы в малых коллективах обладают чрезвычайной живучестью, - заметил Лепяго. - сектантов никогда не могли истребить. Если хотите знать, сослав старообрядцев в Сибирь, им только помогли укрепить веру. Отстаивать убеждения в тайге легче, чем в густонаселённом городе. Вот они и жили здесь в благости, сохраняя веру. Некому было прельщать молодёжь. Только перед самой войной, когда открывали прииск в Усть-Марье, на деревню наткнулись геологи.
  - И что же дальше? - спросил, судя по завибрировавшему хребту, Вадик, которому была близка тема геологов.
  - Дальше как водится, - с невесёлой иронией ответил Андрей Николаевич. - Построили лагерное отделение, провели дороги. Молодёжь отправили учиться, кто захотел. Кто упорствовал перед искушением - стал врагом народа со всеми вытекающими. Поехал золото мыть на благо отечества. Близилась война и родине позарез был нужен каждый грамм драгоценного металла. А жила здесь была бедной... Со всеми вытекающими... В общем, не стало староверов. Здесь потом смолокурня была. Сезонники раньше жили, пока смолу заготовляли. Теперь и того нет.
  "Интересно, как добывали золото древние эвенки? - подумал я. - Сколько потребовалось лет, чтобы намыть песка для отлития Золотых Врат?"
  И тут мне пришла в голову мысль: а были ли на самом деле эти Золотые Врата? Кто их видел кроме меня? Я никак не решался спросить, видели ли компаньоны то же, что и я, а сами они об этом молчали, словно тема раскопок была запретной. Темнота изрядно дезориентировала меня. Мрак по-прежнему стоял кромешный. Гроза прекратилась, но тучи висели в небе, заслоняя луну и отдаляя рассвет, когда можно будет хоть что-нибудь разглядеть. Кроме того, они изливали немыслимое количество влаги. В гулком амбаре эхо от падающей воды напоминало отзвуки мелодичной пещерной капели со сталактитов. Это угнетало и смущало меня, не позволяя удостовериться, где именно я нахожусь. Сегодняшняя ночь угнетала своей неопределённостью.
  Перестук дождика затихал, и я стал осматриваться, куда нас с Маринкой занесло. Шагали мы по густой траве, смешанной, сорной - тимофеевке, крапиве и репейнику, - какая вырастает в гиблых местах. В данном случае она с трёх сторон окаймляла большой прямоугольный пруд, на четвёртом, покрытом кустарником берегу которого зачем-то имелся дощатый навес, укреплённый вбитыми в дно сваями. От него над затянутою ряской водой протянулись хлипкие сгнившие мостки - две жёрдочки и редкие косые досочки на них. На спине Маринки висел кокетливый рюкзачок. Мы совершали туристический поход по лесным просторам то ли новгородской, то ли псковской области и вдруг наткнулись на этот пруд. Такие водоёмы обычно устраиваются посреди деревни на случай пожара, но признаков жилья вокруг не наблюдалось.
  Мы уже изрядно запарились, и Маринка пригласила меня купаться. Она скинула рюкзак, разделась и смело полезла в пруд. Я же следовать её примеру не торопился, душа не лежала к грязной воде. Я хотел предупредить её, что на дне могут скрываться коряги, о которые можно пораниться, но отчего-то передумал и решил проверить на прочность переправу. Сняв одежду, я забрёл по пояс в тину и стал расшатывать мостки. Как и предполагал, доски оказались совсем трухлявые. Сломать жерди также не составило труда. Я проделал это, пока Маринка бултыхалась, смывая усталость и пот. Мостки погрузились на дно, которое и в самом деле оказалось здорово замусоренным всякими колючими ветками и склизкими топляками, о которые я спотыкался. Я уже хотел было совершить экскурсию к навесу, но он чем-то отпугивал меня и я замешкался, раздумывая, стоит ли туда идти. Вдруг я увидел группу людей - человек пять. Они деловито зашли в воду, не обращая на нас внимания, и стали нырять и плавать, не снимая белья. Я хотел сказать об этом Маринке, но вдруг с ужасом заметил, что все пятеро - скелеты в драном тряпье, едва прикрывающем белый костяк. То были здешние утопленники - хозяева пруда! Я оглянулся и увидел вместо Маринки голый череп и рёбра, потому что она уже окунулась целиком, а я зашёл лишь по пояс! Опасаясь обратить на себя внимание мертвецов, я глянул вниз...
  И непроизвольно дёрнулся, крепко приложившись затылком о стену. Я открыл глаза, мигом вернувшись к реальности. Впрочем, радость от того, что пруд с утопленниками оказался сном, быстро притупилась, стоило увидеть испещренную прорехами кровлю амбара, сквозь которую просвечивало серое утреннее небо. Значит, всё остальное было наяву: пещера, чудовища, бег в грозу и мучительные раздумья в темноте.
  Спутники мои куда-то подевались, оставив меня мучаться в одиночестве. Я тяжело поднялся. Спину скрючило за ночь и она затекла. Я чувствовал себя разбитым, тело ломило после вчерашних гонок, но, кое-как размяв ноги, сумел выползти наружу.
  На часах была половина одиннадцатого. Дождь прекратился, видимо, давно: венцы амбара подсохли. Воздух был душным и каким-то липким от переизбытка влаги. В такую погоду хорошо растут грибы. На огромном дворе, огороженном покосившимся и местами поваленным частоколом, разместилось несколько пришедших в негодность срубов. Крыши почти на всех провалились, вверх торчали пустые треугольники стропил. Из огрызка печной трубы поднимался дымок. Ветра не было и голубоватые клубы летели прямо в зенит.
  - Утро доброе, други моя, - приветствовал я, толкнув приоткрытую дверь. Голые други сушили одежду на печи, кучкуясь у огня.
  - Здорово, - сказал Слава. - Мы тебя будили, но ты крепко спал.
  - Вы тоже присоединяйтесь, - пригласил Андрей Николаевич. - Скоро в путь, надо обсохнуть. У нас в Сибири утра холодные, знаете ли, промокли вчера, а болеть-то совсем ни к чему.
  "Абсурд какой-то, - подумал я, скидывая одежду, - в натуре, сюрреализм! Сначала пещерные кошмары, потом братская идиллия на фоне вселенского запустения. Как это называется: раскопки по-сибирски? Знал бы, как экспедиция обернётся, ни за что бы не вписался. Всё Гольдберговское золото сегодняшней ночи не стоит."
  - Давно топите? - я разложил влажные шмотки на свободном участке печи, которая уже начала прогреваться.
  - Часа два, - ответил Слава.
  Доронин поднял с пола покоробившуюся пачку, вытащил покрытую коричневатыми разводами сигарету и прикурил от лучинки.
  - Что же теперь будет? - пробормотал Лепяго в продолжение начатого до моего появления разговора.
  - А что будет? - спросил Вадик.
  - Расследование. Дознаватель все жилы вытянет. Я даже не знаю, как ему объяснить, - Андрей Николаевич поднял очи горе. - Вот лично вы представляете себе, как обосновать произошедшее с Феликсом Романовичем?
  - А что, собственно, произошло? - я поднялся, ноги быстро затекли.
  Лепяго вздрогнул, отгоняя воспоминания.
  - Ну эти, так сказать, животные...
  - Произошло убийство, - в лоб заявил Слава. - Свидетели скрылись. В городке, наверное, кипешуют. Прокуратура кого-то из нас поимеет однозначно, вопрос только, кого конкретно.
  - Наверное всех, - насторожился Доронин.
  - Из нас пятерых только двое привязаны к Усть-Марье, - проницательно заметил Вадик.
  - А вы, типа, не при делах? - вспыхнул Доронин.
  - При делах-то, мой сладенький, при делах. Другое дело, что нас тут как бы нет. Попробуй докажи обратное.
  - Мне чего доказывать, - дёрнулся Доронин. - Чего уж теперь. И так все знают, кто ездил к горе, кто руководил. Ты вот, - указал он на меня, - тебя все знают.
  - В свете прибывающей комиссии... - многозначительно протянул Андрей Николаевич.
  - Ему-то что теперь, - сказал я.
  - Ну-у... - помялся Лепяго, - неизвестно ещё, убит Феликс Романович или нет. То, что произошло, так, знаете ли... необычно... Я даже слов не подберу.
  - А я думал, это у меня одного крыша поехала, - признался Вадик.
  - Словом, я бы наверняка утверждать не взялся, - директор искательно обвёл нас взглядом. - Съездим в город и во всём разберёмся, а?
  Избрал золотую середину. В его положении - самое оптимальное решение. Всех помирил, угодил и тем, и этим, случись что, крайним точно не останется. Эта участь уготована мне. И что делать? Рвануть отсюда в Питер, без денег, в грязной одежде? Глупо. Первый же опер сцапает и попросит документики.
  - Надо в город, - высказался Доронин.
  Слава с неторопливой уверенностью крадущегося тигра глянул на меня.
  - Ну, тогда потопали, - я сдёрнул с печки подсохшие штаны, дав сигнал суетиться Андрею Николаевичу.
  Мы покинули развалюху и двинулись по заросшей молодым леском колее, напоминавшей неглубокую траншею, вроде тех заплывших от времени окопов, что встречаются по всей Ленобласти.
  - Интересно, до посёлка, - городом Усть-Марью Вадик отказывался называть принципиально, - засветло доберёмся или в лесу придётся ночевать?
  Чёрт бы побрал нашего энтомолога! При упоминании о ночёвке в лесу сразу же вспомнились харги.
  - Да брось, - "утешил" Слава. - Полтишок отмахать - пустяк. Будем топать, пока не придём.
  - Далеко, - пожаловался Вадик, - а я ногу стёр.
  - Значит будешь как лётчик Мересьев, - злорадно сообщил я хромающему Гольдбергу. - Знаешь загадку про него: по лесу ползёт, шишку съест, дальше поползёт? Будешь также ползать до самой зимы и ёжиков из-под снега выкапывать. А потом тебя мальчишки подберут, отнесут на Левую сторону, где их родители человечиной балуются. Такая вот фигня вышла из-за сапог.
  - Ты их пересушил, вот они и задубели, - сказал Доронин. - У меня в учебке был такой молодой, тоже ноги стирал. Один раз вообще без портянок вышел, а у нас в тот день был кросс на пять километров. Ну, он и побежал, рассказывал потом. Сначала всё было хорошо, сапоги только стали велики, но обвыкся. Потом ноги стало чуточку пощипывать, где-то километре на третьем резь появилась. До финиша добежал - захлюпало. В общем, построились, чтобы в роту идти, а он не может. Ноги болят. Стоять может, идти - нет. И, главное, сапоги снимать боится. В общем, двинулись мы, он сразу отстал, но на пиздюлях кое-как дополз. В роте снимает сапоги, а там вся кожа со ступней внутри осталась. Я его спрашиваю: ты мудак или нет? А он говорит: мне портянки натирали.
  - И что дальше с ним было? - с тревогой спросил Вадик.
  - Всю службу закосил, - посетовал бывший сержант. - Положили его в лазарет, а там у него на второй день температура поднялась, ноги распухли, посинели, раздулись как у слона, а потом почернели. Типа, заражение началось, гангрена. Его в госпиталь отвезли, в городок. Пенициллиновую блокаду кололи. Мясо, говорят, кусками отваливалось. Месяца три там тащился! Потом его из учебки в боевую часть отправили, нам такие шланги не нужны, он бы и проверку не сдал - пропустил много. А комиссовать не комиссовали. Нечего шланжьё разводить!
  Лицо у Вадика сделалось печальным. Он стал хромать ещё больше.
  - У нас покруче был один деятель, - Славу потянуло пооткровенничать. Иногда его пробивало на истории, должно быть, как следствие обычной немногословности. - Дудкин такой, домушник. Ты, Ильюха, его не помнишь наверное. Ну да, точно, он до твоего прихода освободился. Короче, сидел с нами человек. Конкретный такой, "полосатый" закос, рассказывал о себе. Он был на ножах двинутый. По воле носил ножи: в рукавах, в карманах, везде. В Минске с морпехом из разведбата познакомился, тот ему показал как, куда, чего втыкать. Научился на свою голову. В восьмидесятом году срок из-за этого отхватил.
  Приезжает от к себе домой на "копейке", приспичило ему что-то из хаты забрать, а был он тогда в розыске, причём, знал об этом. С бабой приехал. Оставил её в машине, а тут во двор заезжает "канарейка" из отделения - опер решил Дудкина проверить. Был у них в районе такой опер, звали его Шкафчик. Ну, повязали его: Шкафчик и стажёр какой-то молодой. Дудкину опер руку заломил, а стажёр давай его шмонать. В тот день Дудкин носил при себе адмиральский кортик, у кого-то на квартире насадил, причём спрятал его на груди под джемпером. Стажёр прощупал как надо: карманы, рукава, плечи, ноги, за спиной проверил - нету ничего. Ну, нету так нету, мусора расслабились. А у Дудкина вдруг шторка упала: неохота в тюрьму, и всё тут! Он берёт, запускает свободную руку за вырез джемпера, достаёт вот такую приправу! - Слава великодушно размахнулся, отмерив кортику величину небольшого меча, - и суёт стажёру вдоль рёбер. Не Шкафчику, который ему руку держит, а менту, который ближе, чтобы не успел перехватить. Тот чувствует, как ему в тело что-то зашло, и замер. Дудкин пику выдернул, воздух в рану проник, а от этого сразу острая боль. Стажёр побелел, согнулся, взялся за грудь и тихо-тихо отошёл к скамеечке. Сел на неё. Шкафчик сразу руку выпустил, лапы к верху, хотя и при оружии был. Дудкин к нему поворачивается - в руке вот такая пика окровавленная, непонятно откуда взялась, ведь только что обыскали. Шкафчик задом к машине отходит. Иди, говорит, всё нормально, я тебя не трону, иди-иди. Дудкин как дёрнул мимо своей "копейки", чтобы не засветить. Потом, думает, вернусь, когда они уедут, и заберу. А у него там баба сидит. И мотанул в сторону кладбища. Шкафчик по рации подкрепление вызвал, загнали Дудкина на погост. Он через ограды как пошёл скакать! Мусарня по дорожкам параллельно чешет, держа его в пределах видимости. А там на кладбище деревья всякие растут и трава густая. Дудкин видит: старушка на могилке прибирается, и - к ней. Нырнул носом в землю, куда-то под подол заныкался. Мать, говорит, менты поганые за алименты ловят, помоги укрыться! Та говорит: ладно, сынок, лежи.
  Менты побегали по кладбищу, видят, что никого нет, только старушка травку рвёт. Значит, делся куда-то. Плюнули и назад пошли. Дудкин полежал, вылезает и переулками идёт к своей машине. А тут его с "канарейки" заметили и за ним. Он - бегом во двор. Влетает в первое попавшееся парадное и по лестнице вверх. Думает, что за ним гонятся, а менты его потеряли: во двор въехали, а там уже пусто. Этот кадр, весь на изменах, звонит в дверь, ему девчонка какая-то открывает, он её вталкивает в квартиру. Тихо, говорит, зарежу! Вдруг видит - отец из комнаты выходит. Дудкин ей нож к горлу, мол, взял в заложники.
  - И накручивает себе статьи, - сказал я. - Добро бы, ограничился ношением холодного оружия, а так посягательство на жизнь работника милиции - раз, взятие заложника - два...
  - Ну, короче, - продолжил разгорячившийся Слава, - отец в шоке, согласен на всё. А Дудкину кажется, что менты по всему дому за ним шарятся, наглухо башню переклинило у человека. Вяжи, говорит отцу, простыни. Тот, бедный, давай вязать простыни, пододеяльники, что попало. Дудкин этот канат к батарее примотал и начал спускаться с пятого этажа. А окна выходили на проспект Машерова - главную улицу в Минске. Ну, что отец несчастный впопыхах навязал, продержалось недолго. Короче, верёвка обрывается, Дудкин падает с высоты третьего этажа и ломает лодыжку. Но никто не ведётся! - утро, весь народ на работе.
  И вот, скачет по центральной улице города такой Терминатор на одной ноге с окровавленным кортиком в руках! И едет на его беду по другой стороне зам начальника ГУВД! Не замечает и дует мимо. Бабка какая-то бдительная это дело просекла, машину тормозит и спрашивает, что у вас такое творится? Ну, мент думает, отреагирую. Разворачивается, догоняет Дудкина, выскакивает из машины - стой! Дудкин с разворота пырнул его кортиком и дальше скачет. У него только одна мысль в голове: до "копейки" добраться. Зам начальника сгибается, тихо отходит к машине и садится на капот. А у его водителя в тот день был с собой пистолет. Он видит, такое дело, начальника убивают, выскакивает, передёргивает затвор. Выстрел в воздух. Ну, делать нечего, Дудкин остановился, нож выбросил. Так его и арестовали.
  - Сколько же ему дали, червонец? - со знанием дела осведомился Доронин.
  - Три года! - торжествующе заявил Слава.
  - Быть такого не может.
  - Может! Судья сам ржал.
  Аргумент был неотразимый.
  - И вот, выходит господин Дудкин из тюрьмы, - довершил я воровскую байку типично абсурдной концовкой, - приезжает в Минск, заходит в родной двор и видит свою "копейку" целёхонькой, в том виде, какой оставил: с бабой внутри и мотор работает.
  - А вы что же, вместе сидели? - Доронин внимательно Славу выслушал и сделал выводы. - Ты же говорил, что тебя из армии уволили?
  - Так это когда было, - ухмыльнулся Слава. - Ну, оттянул трояк за хулиганку.
  - А ты за что чалился? -повернулся ко мне Доронин.
  - За археологию, - вздохнул я скорбно.
  - По валютной статье небось?
  - Как угадал?
  - Профессиональный навык у меня!
  "Мели, Емеля, твоя неделя", - философски рассудил я. "Сладкие конфетки минутных послаблений нейтрализуют горечь несбывшихся надежд." Тоже мне, профессионал! Поглядим, как дальше выйдет, но, боюсь, одними разговорами наше общение не ограничится. Доберёмся до Усть-Марьи и там ты обязательно нас вломишь. Тогда придётся поконфликтовать. В духе приснопамятного господина Дудкина.
  Тем временем, мы уже шагали по тракту. Ветерок донёс шум мотора. Миновав поворот, мы увидели заезжающую в лес колонну. Грузовики направлялись к пещере. Я и не заметил, как мы дошли до поворота. С этой стороны дорога к ней была незнакома.
  Мы прибавили шагу и через сорок минут были у пещеры. Три ЗИЛа мирно остывали на площадке перед отвалами, а у входа суетились рабочие, таская наружу камень. Расчищали проход для экспертов-криминалистов?
  - Не будем спешить, - одёрнул Андрей Николаевич сунувшегося к пещере Доронина. - Сейчас найдём кого-нибудь из знакомых, узнаем, чем тут дышат. ЗИЛы, я вижу, все наши, усть-марьские.
  - Конечно наши, - заявил Доронин. - Зэков привезли. А вот и Толян. Погодите-ка, - сказал он нам, - я сейчас его расспрошу.
  - Всё, Ильюха, готовься, - негромко предупредил Слава, когда Доронин направился к своим. - Какая-то пакость затевается, я чувствую.
  Шустро скрывшиеся за отвалом цирики минут через пять вернулись в сопровождении Васи и "прапорщика" с "калашом" в руке. Морда у Доронина была малость очумевшая.
  - Привет, - сверкнул золотой улыбкой Слава, протягивая руку Толяну. Тот заколебался, но всё-таки пожал её.
  - Пойдём, - с загадочным видом кивнул Доронин Андрею Николаевичу.
  Директор оглянулся на нас, словно просил заступиться. Но помощи не дождался и покорно направился следом.
  - Вы тут подождите, - кинул нам Доронин.
  "Началось, - у меня засосало под ложечкой. - Нас разделяют. Слава прав, поганка готовится неимоверная. За Проскурина голову снимут, верняк. Сажать не будут, замочат, чтобы под ногами не болтались. Места здесь глухие... Застрелят, и расчленёнку начальника колонии спишут на нас. Мёртвые не кусаются и, тем более, не дают запутанных показаний. Суд про сомнительных демонов слушать не станет, а вот про золото - с удовольствием. Только тому, кто нынче ментов сюда пригнал, наши откровения совершенно ни к чему. Точно, грохнут. На мёртвых ведь всё что угодно свалить можно. Заманили, дескать, любителя истории края в пещеру и там изничтожили из ненависти к погонам. Не исключено, что Лепяго уже отправился к праотцам!"
  Такой ход мысли привёл меня в состояние, близкое к паническому. Вадик тоже занервничал, а вот Слава прямо-таки лучился покровительственным благодушием оказавшегося не у дел, но сохранившего крепкую командирскую жилку офицера. Правый карман штанов у него заметно отвисал под тяжестью "кольта", который он не торопился пускать в ход. Может, всё не так уж и плохо? На инстинкты корефана я по старой привычке продолжал надеяться, хотя перед внутренним взором стоял красочный образ Андрея Николаевича, втихую задушенного проволокой за отвалом. Поэтому, когда оттуда вышел улыбающийся Володя с карабином Симонова за плечом, я чуть не подскочил от испуга.
  - Димыч, - сказал он, - тебя шеф зовёт.
  "Прапорщик" с АКМом направился к своему шефу. Какие же хозяева тут в одночасье объявились? Господа, которым подчиняются усть-марьские цирики... Или они были и раньше, незаметно орудуя под прикрытием ныне покойного Проскурина?
  Или они здесь были всегда?
  Всегда...
  Меня аж передёрнуло. Слава, между тем, весело балагурил, хлопая Толяна по плечу. Глядя на него, я подумал, что может быть никакой кошмарной ночи и не было? Тогда что стало причиной появления странного выражения на лице Доронина - настоящие хозяева? Что он там увидел? И куда исчез Андрей Николаевич?
  - А чего тут разбирать-то, - донёсся до меня Славин голос. - Разобрали же вроде?
  - Приказано разбирать дальше, - отозвался Толян. - Главный инженер комбината сказал.
  - Пещера там внутри здоровская, - сообщил корефан. - Не первая, а дальше. Сосульки с потолка свисают и озеро потрясное. Во, смотри, - он достал из кармана уцелевшие пизолитины, - жемчуг я там нашёл. Видал какой!
  Цирики столпились, дивясь находкой. Я тоже не утерпел полюбоваться пизолитом и пропустил появление хозяина.
  - С возвращением, работнички.
  Я остолбенел. Властной походкой к нам вышагивал Проскурин. Вадик за моей спиной тоненько икнул. Полковник приближался. Лицо его было непроницаемо, словно у древнего каменного изваяния. Сходство с истуканом дополняла его грузная, будто налитая небывалой силой фигура. От неё исходила плотная волна спокойной уверенности. Проскурину было некуда торопиться, здесь всё принадлежало ему, впереди была вечность. За хозяином плёлся Доронин и, не дойдя до нас, изнурённо опустился на камень.
  - Здравствуйте, Феликс Романович, - учтиво поздоровался я, больше не сомневаясь в своём помешательстве. Однако морда вытянулась и у Вадика, а корефан нахмурился. Хорошо зная Славу, я просто слышал, как он со скрипом ворочает мозгами. Значит, я был не одинок и галлюцинация оказалась массовой. Либо в пещере действительно произошло нечто, но Проскурин остался жив.
  - Зря вы ушли, - полковник обвёл нас пронзительным взглядом угольно-чёрных глаз. - Я уж думал, что не встречу вас больше.
  В воздухе повисло странное напряжение. Даже цирики застыли, не понимая, что к чему. Славино лицо медленно расслаблялось, приобретая выражение доброжелательного спокойствия. Он улыбнулся и подмигнул Проскурину.
  - Мы с утра на работе, а это главное, - доложил корефан. - Щас похаваем, да приступим. Вообще-то за обедом надо посылать.
  Повинуясь движению раскосых глаз Проскурина, Володя снял с плеча карабин.
  - До-ронин! - противным жестяным голосом проорал Слава. Командные раскаты заставили мусора вспомнить армейскую молодость. Он проворно оторвал зад от камня и подскочил к нам.
  Слава принялся наводить порядок.
  - Почему оружие не чищено? - обернулся он к Володе. - Доронин, ты за личным составом своим смотришь? Дай сюда, - Слава протянул лапу к СКС. Завороженный столь плотным налётом, Володя послушно отдал карабин.
  Дальше всё произошло очень быстро. Хитрость была не столько в скорости, сколько в чёткости отработанных движений. Слава вырвал из рук купившегося на столь элементарный накат мусора винтовку, прикладом врезал здоровенному Васе по горлу, стволом ткнул стоящего слева Толяна в лоб, а тяжеленным берцем заехал Володе по яйцам. Скинул предохранитель, передёрнул затвор и выстрелил бросившемуся наутёк Доронину в спину. Цирик упал, а Слава переключился на убегающего полковника, выпуская вслед пулю за пулей. Винтовка остановилась. Проскурин скрылся в пещере.
  - Как заговорённый, - выдохнул Слава и повернулся к нам. - Не стойте, оружие берите!
  Меня долго уговаривать не пришлось. Я подобрал камень и с удовольствием огрел Толяна по многострадальной башке. Такой уж неудачный выдался у неё денёк! Опешивший было Вадик расторопно занялся хрипящим Васей. Из его кармана Гольдберг извлёк "наган". Мне же не повезло - Толян ходил без оружия. Слава, добавив Володе прикладом по черепу, выцарапывал из подсумка патронные сборки.
  Из-за отвала осторожно высунулся Димыч с АКМом наперевес. Секунды ему хватило, чтобы понять расклад, но изрешетить нас не позволил Вадик. Хлопок "нагана" и щёлкнувшая по камням пуля заставили "прапорщика" убраться назад.
  - Слава, - крикнул я, указывая в сторону гряды, - смотри, автоматчик!
  Нервы у корефана были всё-таки из железа. Он даже не дёрнулся, лишь дыбанул исподлобья на отвал и плавно загнал в обойму патроны.
  - Держи его там, - бросил Вадику, - не давай высунуться. А ты, Ильюха, за мной! - Он передёрнул затвор и потрусил к машинам. - Да не стой ты на виду, - одёрнул застывшего во весь рост энтомолога. - Притырься куда-нибудь, что ли.
  Короткая очередь с вершины гряды шуганула нас, взбив фонтанчики пыли почти у самых ног. Мы бросились врассыпную. Снова заработал АКМ. Укрыться в узком коридоре было невозможно, выручал лишь тот фактор, что внимание Димыча рассеивалось на две бегущие в разные стороны цели, да и стрелок он был неважнецкий. Слава с Вадиком открыли ответный огонь, загнав автоматчика обратно, я же что было силы понёсся в обход, рассчитывая, что в мёртвой зоне, когда подойду вплотную, достать меня будет невозможно. Слава что-то орал, но я твёрдо шёл к намеченной цели. Обогнув последнюю кучу породы, я приготовился было атаковать, когда навстречу выскочил Лепяго. Он налетел на меня, сбил с ног. Мы покатились в обнимку, пересчитывая рёбрами раскиданные по земле камни.
  - Андрей Николаевич... - просипел я, отпихивая тяжеленное тело.
  Лепяго, похоже, ничего не соображал, настолько был напуган. Меня он не узнал и с ошалелыми глазами пополз прочь, пятясь по-рачьи. Над ним возникла фигура Димыча, "калашников" ещё дымился.
  "Каюк", - подумал я, откидываясь на спину, словно побеждённая собака, которая открывает живот и горло. Руки я также поднял, демонстрируя полное отсутствие оружия, будто бы это могло мне чем-то помочь. "Прапорщик" оглядел нас с Лепяго, явно не собираясь стрелять. Ему больше всего хотелось скрыться, чем быстрее, тем лучше. Он явно жалел, что вообще оказался тут. Убивать никого не стал и, наспех убедившись в полной нашей лояльности, ринулся в лес. Правильно, зачем ему напуганные археологи?
  Все эти мысли пронеслись в одно мгновение. Я ещё лежал на спине, задрав трясущиеся ладони, когда над головой послышался хруст камней и на нас вышли Слава с Вадиком.
  - Кому в плен сдаёшься? - спросил Гольдберг.
  Я сел, меня колотило. Слава быстро огляделся, но Димыч чесал со всех ног и за деревьями его не было видно.
  - "Прапорщик"... - указал я подбородком на качающийся кустарник, - не стал в меня стрелять.
  - Чего ты на него полез? - буркнул Слава. - Говно с перепугу в голову ударило?
  Я молча встал и поднял за локоть Лепяго. Тот уже начал приходить в себя и пытался отряхнуться.
  Заревели двигатели ЗИЛов.
  - К машинам не успели, - сказал Вадик.
  - Ну и хрен с ними, пускай себе гребут, - Слава повлёк нас в сторону от площадки. Пещера скрылась из вида. Послышался гомон - очевидно, выгоняли рабочих. - Сейчас они уберутся, а мы пойдём посмотрим на золото.
  Подталкивая директора, мы просочились в кусты и шли, пока не упёрлись в скалу. Отсюда сквозь листву можно было рассмотреть, что творится между отвалами. Там сновали люди. Некоторые с оружием. Проскурина я не увидел.
  - Грузятся в машины, - сообщил Слава. - как бы засаду не оставили.
  - Менты - народ бздиловатый, - сказал я.
  - Что вы наделали, - испуганно прошептал Лепяго. - Феликс Романович этого так не оставит. Даже страшно подумать...
  - Вот и заткнись, - оборвал его Вадик.
  - Тихо, - приструнил его Слава и покосился на директора. - Продолжай, чего там страшно подумать?
  - Вы же стреляли в конвой! - Андрей Николаевич ещё не видел дохлых ментов, иначе бы вообще обалдел. - Вас теперь будут ловить.
  Машины за каменной грядой начали трогаться с места. К тому времени рабочие исчезли из поля зрения.
  - А если бы мы убили кого, - спросил я, - какие бы меры принял тогда господин Проскурин?
  - Объявил бы розыск! - вскинулся Андрей Николаевич. - Здесь отработанная система. Всё кругом оцепят, будет не выбраться.
  - А ведь это ему грозит потерей несметного количества золота. Мы же молчать не будем, когда поймают. Придётся сдать находку в казну. Нет, вряд ли Проскурин станет действовать официальным путём. У него тут большая гвардия?
  - Какая ещё гвардия, - печально вздохнул Андрей Николаевич.
  Мы стояли, прислушиваясь к шумам на площадке. Гул моторов понемногу стихал. Пребывание в укромном месте действовало на меня крайне успокаивающе. Хорошо бы вообще отсюда не вылезать!
  - Наверное будет искать своими силами, как думаешь? - глянул я на Славу.
  Тот пожал плечами.
  Когда ЗИЛы замолкли где-то вдали, мы выбрались из кустов и скрытно приблизились к отвалу. Взобравшись на самый верх гряды, Слава изучил местность.
  - Вроде все убрались, - резюмировал он. - Слышь, Ильюха, надо бы рыжьё перепрятать, пока нет никого, только как под землю без фонарей пойдём. Давай, думай, ты у нас голова.
  - Сделаем факелы из веток. Штуки по три на человека. Должно хватить.
  - Вы хотите лезть в пещеру?! - испугался Лепяго. - Там же харги!
  Упоминание о страхолюдных демонах моментально отбило желание искать сокровища. На лице Вадика отразилось сомнение в целесообразности похода, даже Слава заметно погрустнел. Я представил, как мы сами лезем в когтистые мохнатые лапы и передумал приближаться к пещере. Меня туда никаким золотом не заманишь. А если демоны нам вчера приглючились (чему свидетельство - живой и здоровый Проскурин), то и золота тоже никакого нет.
  - Сначала выйдем, осмотримся как следует, - предложил я. - Если гражданин начальник оставил охранение, то все вопросы автоматически снимаются.
  - Лады, - Слава сунул мне карабин и достал из кармана огромный "кольт". - Двинули. Только осторожненько. Ильюха, - предупредил он, передавая сборки, - смотри, не фокусничай. Держись меня.
  - Постараюсь, - ответил я, выжимая пружину откидного штыка и примыкая его к стволу "симонова". - Quod principi, legis habet vigorem.
  - Ох, дурак, - вздохнул Слава и мы двинулись вперёд.
  Со стороны это, наверное, выглядело крайне по-идиотски. Группа людей, неумело держащих оружие, поминутно озираясь, выбиралась на открытое пространство. Быстро убедившись, что менты удрали в полном составе, забрав трупы, мы воспряли духом и безбоязненно расхаживали по коридору между отвалами. В пещеру, однако, не торопились. Слишком уж потусторонним холодом веяла её шевелящаяся неживая тьма.
  - А вы что-нибудь знаете о шаманах? - спросил Вадик Андрея Николаевича. Ему не терпелось добраться до золота. - Как эвенки укрощали злых духов?
  - Знаю... немного, - голову Лепяго занимали совсем другие проблемы. - Для того, чтобы обряд был результативен, его должен проводить настоящий шаман, уроженец здешнего края...
  - Эх-хе, - разочарованно протянул Вадик, смекнув, что изгнание бесов своими силами не прокатит.
  Слава с недоверием смотрел на хищную пасть входа. Грозившую заглотнуть и сжевать потерявшего голову смельчака. Или смельчаков. Ход мысли друга был мне предельно ясен. Ему хотелось золота, но блуждать во мраке душа не лежала.
  - Давай сначала найдём машину, на которой вывезем ворота, - помог я другану справиться с искушением устремиться под землю. - К чему зря время терять, лазая по норам? Вернёмся в Усть-Марью, разведаем обстановку. Может быть, Врата уже там.
  - Всё трудов меньше, - ровным тоном заявил Вадик. Он был нежаден и умел держать себя в руках.
  - Грузовик в городе достанем, а, Андрей Николаевич? - перевёл я взгляд на директора музея.
  Тот обречённо кивнул, мол, что с вами поделаешь. Бедняга настроился на крупные неприятности, которыми его щедро обеспечит хозяин. Вынужденный "коллаборационизм" мог отрыгнуться весьма тяжко, а, учитывая крутой нрав Феликса Романовича, помноженный на случившуюся с ним загадочную перемену, и вовсе ужасно и непредсказуемо.
  - Достанем, - ответил вместо него Слава. - Куда он от нас денется.
  - До посёлка пятьдесят километров, - напомнил Вадик.
  - Ерунда, перезимуем, - оптимизм афганца сломить было невозможно. К тому же, судя по безмятежной физиономии, он предчувствовал беду, ожидающую нас гораздо раньше, чем мы доберёмся до вожделенного городка.
  Интуиция у корефана была афганская, боевая.
  
  7
  Чащобная глухомань была наполнена быстрой беззвучной смертью. Свою пулю не увидишь и не услышишь, она прилетит, когда ты не ждёшь, вырвавшись из направленного на тебя ствола. Это кажется до обидного несправедливым, когда целятся в тебя, и вполне естественным, когда целишься и нажимаешь на курок ты. Мы лежали под прикрытием заросшего молодым подлеском бурелома, стараясь не попадаться на чей-нибудь зоркий, глядящий в прорезь прицела взгляд.
  Вляпались, как я и ожидал, по дороге к Усть-Марье, в самом начале пути.
  Всё-таки зря я думал, что Проскурин не даст делу официальный ход. И недооценивал возможностей начальника колонии, считая захолустный лагпункт Учреждением, на расстоянии опасности не представляющим. Только теперь, получив лишь первую порцию защитных мероприятий Красноярского управления лагерей, понял, что здорово просчитался, разворошив осиное гнездо в самом сердце адского архипелага.
  Первая же повстречавшаяся грузовая машина - крытый ЗИЛ-131 - высадила десант и пришлось нырять в лес, проклиная тот день, когда подрядились искать гольдберговские сокровища.
  Действовали мусора крайне оперативно, вероятно, на машине Проскурина была рация. Иначе, как бы чекисты тык скоренько обернулись с оперативно-розыскной группой.
  Полтора десятка вооружённых автоматами бойцов являли, как пояснил Лепяго, передвижную группу, задачей которой было обнаружение и удержание до прибытия подкрепления беглых зэков. В данном случае, нас. До поры, до времени им это удавалось и если бы не Слава, нам с Вадиком моментально настал бы каюк.
  - Не высовывайся, Ильюха, - бросил корефан. - Пускай они высовываются. Вадик, жопу убери!
  Гольдберг поспешно распластался на земле. Я осторожно высунулся из-за кочки. Страшно было, казалось, в меня целятся и сейчас выстрелят Затаив дыхание, я выловил крадущегося в просвете между кустов человека и потянул жёсткий спусковой крючок. Приклад ощутимо врезал по скуле. Я моргнул, но увидел, как хлобыстнула из спины врага почти невидимая чёрная струя. Ноги его подломились, человек рухнул на колени, словно мешок упал, и завалился лицом вперёд.
  - Отходим, - дёрнул за плечо Слава. Стараясь не шуметь, мы отступили на десяток метров.
  Осталось нас трое. Директор потерялся в самом начале забега. Неизвестно, сдался в плен на милость победителя или оказался подранен - летели мы от дороги сломя голову. Пилили и пилили по тайге. Тайга оказалась необъятной.
  - Вижу двоих, - предупредил Вадик.
  - Лежи!
  Слава ткнул голову энтомолога в землю и проворно скользнул меж замшелых стволов, плавно вскидывая тонкое дуло АКМа. Стеганула короткая очередь, полетел сбитый пороховой струёй лишайник и кто-то невидимый опрометью кинулся в березняк.
  - Мотаем! - немедленно вслед за выстрелом подорвался Слава, увлекая нас за собой.
  Мы увязли в буреломе, наткнувшись на пикет, и теперь метались, окружённые стянувшимися по сигналу преследователями. Тайгу они, к сожалению, знали неплохо и только недостаточное для прочёсывания пятачка число бойцов не давало покончить с нами. Но окружить окружили и теперь ждали подмоги - неподалёку сел вертолёт. И что дальше: пустят собак или применят гранаты, как высказался Слава? В любом случае, ловить нам здесь было нечего и мы отчаянно тыркались в разные участки периметра, проверяя на прочность охрану. В одном пока не было недостатка - в патронах. Парой автоматов перехватчики нас снабдили. Не по своей, правда, воле. Боезапас у ментов был имелся приличный - по четыре рожка и четыре пачки на человека - на парный пикет первым нарвался многоопытный корефан.
  - Собаки, - известил Вадик.
  Вдалеке послышался едва различимый лай.
  - Откуда? - вскинулся тугоухий друган.
  Гольдберг уверенно махнул рукой, слух у него был дирижёрский. В ту же секунду с той стороны застрочили автоматы. Наугад. Пули защёлкали по деревьям далеко от нас. Загонщики мусорского охотхозяйства, обложив диких уголовников, погнали их на номера. "И началась самая увлекательная из охот - охота на человека..."
  - Давайте туда, - уверенно двинулся Слава почти прямо на собак.
  Как три неуклюжие змеи мы вползли в затопленную низинку - туда, где лес плавно переходил в болото. Бурелом здесь заканчивался, открывалась ровная травянистая местность, кое-где поросшая рахитичными берёзками и ёлочками. В иных местах торчали редкие кочки, да поблескивали зеркальца стоячей воды. Спрятаться там было решительно негде.
  - Тихо, - Слава встал, предупреждающе вскидывая руку. Он шёл первым, далее мы с Вадиком бок о бок. Корефанова рука медленно выставила два пальца и вытянулась, указывая цели. - Ильюха, башку за деревом видишь?
  - Вижу, - одними губами ответил я.
  - Огонь.
  Парный пост, прикрывающий выход к болоту, уже не тихарился, таращась в противоположную от вертолёта и собак сторону. Вероятно, слишком надеялись на загонщиков. Мусорня ждала выстрелов засады, на которую мы должны были выскочить. Лай стал громче и чаще - псов спустили с поводка. Это было последнее, что я услышал, прежде чем СКС заткнул мне уши.
  Шмальнули мы со Славой одновременно. Крестничек, подставивший мне башку в качестве мишени, крутнулся как ошалелый танцор и, роняя в траву "калашников", полетел вслед за ним. Корефанова клиента я разглядел только после того, как тот начал валиться, ломая кустарник. Слава, если и был глуховат, то видел прекрасно.
  - Собаки! - крикнул Вадик в полный голос.
  Над стволом поваленного кедра мелькнул чёрный чепрак ближайшего зверя. В нашу сторону уже не стреляли, чтобы не зацепить псов. Вслед за овчарками следовало ждать солдат - выпускали собак не насмерть, а чтобы отвлечь нас, связать руки на секунду-другую и в это время прицелиться получше.
  Овчарок в питомниках учат атаковать с прыжка, усиливая поражающее воздействие клыков инерцией массивного тела. Однако для этого необходим был разбег, а псы в завале увязли. Мы встретили их плотным кинжальным огнём - в два, в три ствола на каждую овчарку. Собак оказалось четыре, но бурелом позволял протискиваться к нам поодиночке, отнимая последнее преимущество - превосходство в числе. Прочие достоинства: породистость, злобность и выучка на скорость пули не влияли. Под вой и визг агонизирующих животных мы сквозанули по краю болота и выскочили на не ожидавшее такого оборота правое крыло загонщиков.
  Это были солдаты. Мальчишки в мешковатых хэбэ, смятом дерматиновым ремнём с болтающимся в паху штык-ножом и подсумком. Они растянулись редкой цепью. По крайней мере, я ухватил взглядом всего троих. Сколько их могло прилететь на вертолёте, взвод? Необъятная тайга способна поглотить куда большее количество. Чтобы надёжно заблокировать завал потребовалось бы не менее роты. Рассеявшись в густом лесу, ВВшники оказались обречены.
  - Сдохните, суки!!! - заорал я, с максимальной скоростью нажимая на спусковой крючок карабина.
  На бегу мы смели их шквальным огнём и оказались в тылу загонщиков. Такой дерзости от беглых заключённых не ожидали. Нам вслед заполосовали автоматы, пуля смела кору прямо перед моей мордой. Мы, пригнувшись, лавировали в березняке.
  - Ходу, ходу! - прохрипел Слава, пропуская меня вперёд. Он подождал отстающего Вадика и ногой придал ему дополнительное ускорение. - Быстрее!
  За деревьями показался просвет. Мы свернули туда, продрались сквозь березняк и вывалили на поляну, посреди которой сказочной птицей застыл пятнистый Ми-8 МТВ.
  До него было метров двадцать. Я ещё никогда так быстро не бегал. Тусовавшийся возле кабины летун не успел ухватиться за дверь, как я оказался рядом и врезал прикладом ему по затылку.
  - Пилот, суки, кто пилот?!!! - заревел Слава, ворвавшись в грузовой отсек.
  Двое белых как полотно членов экипажа безмолвно взирали на нас, а я ошалевшими, дикими глазами - на них. Оглушённый лётчик валялся пластом.
  - Поубиваю, если будете молчать!
  Никого убивать Слава, разумеется, не стал бы, куда мы без пилота улетим? По крайней мере, мне так казалось. Но если уж меня корефан ввёл в заблуждение грозным рыком, то экипаж поверил ему и подавно.
  - Я пилот, - оттаял усатый вояка лет сорока. Его напарник, постарше, с мучнистым серым лицом и обвисшими мешками под глазами, продолжал молчать.
  - Запускай агрегат, мы взлетаем, - распорядился Слава. - А ты кто?
  - Радист, - глухо процедил толстяк.
  - Годится, - сказал корефан.
  На нами заклекотал движок. Вадик ящерицей юркнул в кабину и почти сразу показался из дверей.
  - Залезай, - крикнул он.
  Я перепрыгнул через тело летуна и ухватил протянутую Вадиком руку. Лопасти раскручивались. Гольдберг что-то проорал, но за рёвом турбин слова потерялись. На поляне появились солдаты. По вертолёту стрелять не торопились - желающих навесить на себя статью за случайное убийство летуна среди них не нашлось. Ми-8 взлетел. Земля с дохлыми овчарками, ментами и спасительным буреломом осталась далеко под нами.
  - В Усть-Марью! - донеслось из кабины. Корефан растолковывал воякам маршрут.
  Перезарядив карабин и помянув добрым словом конструктора Симонова, я присоединился к другану. На вертушке я летал впервые. Адская машина дико вибрировала и на удивление быстро неслась по воздуху. Глядя через плексиглас на убирающийся под нас лесной ковёр, я ощутил себя мчащимся в ведьмовской ступе. К горлу подступила тошнота и я поспешно отвёл взгляд.
  - Ты что задумал? - крикнул я в ухо Славе.
  - Чего?
  - Что мы там забыли? - я ткнул пальцем в сторону горизонта. - В Усть-Марье ментов полно и все бряцают оружием. Там сейчас настоящий муравейник: если везде стоят посты и на вертолётах возят солдат, значит Проскурин всё Управление на уши поставил. В городке сейчас мусорни - не продохнуть, нагнали отовсюду, чтобы нас ловить. А ты нас прямо к ним тащишь!
  - Не дрейфь, - хмыкнул Слава. - Там-то нас и не ждут. Наш козырь - внезапность. С вертушкой мы сумеем обернуться и туда, и сюда.
  - Куда?
  - В городок и сразу же в пещеру. Я узнал, - и хлопнул по кожаному плечу напрягшегося в страхе пилота, - горючкой они заправились под завязку. Думали, что нас с воздуха придётся искать. Так что нам на все дела топлива хватит.
  - А зачем нам в Усть-Марью?
  - "Хозяина" заберём и музейщика этого, коллекционера.
  - Да зачем они нам?!
  - В заложники, - объяснил Слава. - Заодно узнаем, где золото. Может они его в музей увезли. Чего зазря по пещерам мотаться?
  Отчаянная безрассудность друга показалась мне не лишённой некоего непостижимого здравого смысла. Перипетии последних дней здорово надавили мне на чердак. Не исключено, что так и крыша могла потечь. Следовало мозги оставить дома, как сделал, по его уверениям, уходящий в армию корефан. Тем не менее, логика в его словах имелась.
  - А кто нам даст из Усть-Марьи взлететь и, тем более, разгуливать по улицам? - сделал я последнюю попытку вникнуть в Славины планы.
  - А вот они вот, - снова похлопал лётчика друган. - Заложники - великая сила.
  - Так не годится, - пробормотал я, покоряясь судьбе.
  
  ***
  Мы нашли Лепяго в музее, пробравшись туда скрытно, как индейцы. Я уговорил Славу посадить вертолёт за Примой и, оставив Вадика сторожить летунов, мы вошли в городок своим ходом. Я был вооружён ПМом,Слава - "кольтом". Через Усть-Марью удалось проскользнуть, не привлекая внимания мусоров. Нашего появления никто не ждал, ибо, по всем разумным прикидкам, беглецов ловили километрах в пятидесяти восточнее. Ну что ж, удачной в тех краях охоты!
  Тиская в кармане рукоять конфискованного у пилота "макарова", я прошёл по гулким комнатам краеведческого музея, чем-то напоминавшим теперь мрачную пещеру. Воздухом, наверное. Или... флюидами? Какие-то странные вибрации присутствовали в атмосфере залов - что-то тёмное, злое, с чем мы впервые столкнулись в пещере.
  Только теперь ОНО о с в о б о д и л о с ь.
  Андрей Николаевич возился в дальней комнате, доводя до ума экспозицию. Он старался: ведь Проскурин его не убил и не съел заживо, а дело есть дело - к прибытию комиссии вверенный объект должен блистать. Тихий, невероятно запутавшийся учитель истории...
  А мы пришли, чтобы запутать его ещё больше.
  - Андрей Николаевич, - пол скрипел как оглашённый и не заметить нашего появления было невозможно, но Лепяго повернулся только когда я обратился к нему. Глаза у него были пустые и бездонные, лишь в бесконечной глубине их плескался страх.
  - Вы живы, Илья Игоревич, - бесцветным голосом произнёс он. То ли спросил, то ли констатировал. Взгляд медленно переполз на Славу. - И вы тоже. Странно...
  - Странно, - согласился я, жестом останавливая готового вмешаться корефана. - Ещё более странно, что мы появились вскоре после вашего приезда. И уж совсем необычно, вы даже не поверите, но мы перенеслись сюда по воздуху.
  - Я верю, - пробормотал директор, не заметив иронии. - Я такого насмотрелся, что всему верю. Иудеи просили Христа, яви нам чудо, а он не хотел и, надо сказать, напрасно. Наглядная демонстрация - вот лучшее подтверждение чего угодно. Я раньше не верил в чудеса, а вы, Илья Игоревич?
  - Где рыжьё? - бесцеремонно влез Слава, которому надоело слушать бредни директора.
  - Что-что? - забеспокоился за экспонаты Лепяго. - Монеты лежат в зале, другого золота у меня нет. Хочу вас предупредить, что коллекция неприкосновенна. Она представляет личную собственность Феликса Романовича и охраняется... им.
  Странная улыбочка, промелькнувшая на лице Андрея Николаевича, неприятно поразила меня. Было в ней что-то зловещее, какая-то уверенность во всемогуществе покровителя. Директор не боялся, что мы ограбим музей. Он знал, что украденное обязательно вернётся, и предупреждал нас об этом. "Наглядная демонстрация - лучшее подтверждение". Чего?
  - А где Феликс Романович?
  - Он уехал к горе.
  - Золотые ворота ещё там? - вмешался Слава.
  - Наверное, - вздрогнул Андрей Николаевич. - По крайней мере, мне неизвестно, чтобы их привозили в Усть-Марью. Если бы их всё-таки привезли в Усть-Марью, то доставили бы прямиком в музей.
  Речь Лепяго всё ускорялась, словно он, заговорившись, старался забыть о кошмаре, преследовавшем его.
  - Значит, "хозяин" забирать их поехал, - рассудил Слава. - Как давно?
  Я заметил как при упоминании о Проскурине глаза директора наполняются смятением и страхом. Он замолчал. Меня вдруг осенило.
  - Зачем Феликс Романович туда поехал?
  Лепяго оставался нем, но я почувствовал, что он вот-вот заплачет - так велико было напряжение, которым он сдерживал себя.
  - Зачем Проскурин туда поехал? - я тряс за плечи директора, голова его моталась, изо рта выскользнула прозрачная нитка слюны. - Зачем? Зачем?!
  Андрей Николаевич вцепился в мою одежду, лицо исказилось в мучительной гримасе. И тут его словно прорвало. Признание хлынуло потоком и было таково, что даже Слава остолбенел.
  Лепяго рассказал, как его привезли на машине в Усть-Марью, как Проскурин принял его и заставил до мельчайших деталей вспомнить раскопки и адский обряд в пещере с красным туманом. Он сообщил Лепяго, что это была не галлюцинация и не сон. Харги сделали его своим поверенным, потому что в его роду имелись эвенкские шаманы, а теперь и он стал таким же. Демоны не убили, хотя и расчленяли его. Кабарга улучшила тело, выкинув ненужные мышцы и сообщив остальным новые свойства, медведь дал силу, а росомаха - своё естество. Проскурин сказал, что он не один такой ходит по земле, есть и другие, и что их немало. Став шаманом, он обрёл возможность общаться с богами и в доказательство приоткрыл директору завесу, отделяющую мир людей от мира духов. Длилось это секунду-полторы, но впечатление произвело неизгладимое. "Мир духов" не был чем-то отдельным, он существовал одновременно с привычным нам миром, но не параллельно, а как бы в одной с ним точке. Лепяго увидел на миг неописуемые красные существа вместо знакомых предметов, словно кто-то отдёрнул занавес, который тут же закрылся. Проскурин объяснил, что неподготовленный человек не может долго смотреть на мир духом, да это ему и ни к чему.
  Андрей Николаевич покорно согласился. Он был доволен тем, что ему сохранили жизнь и оставили без наказания. Но на этом чудеса не закончились. Феликс Романович пригласил войти незнакомого человека, который обернулся огромным чёрным медведем. У Лепяго это вызвало ощущение, противоположное демонстрации мира духов, - теперь кто-то иной, чужеродный, заглянул к нему из-за шторки. Это было истинное обличие харги в мире людей, и Андрей Николаевич понял, насколько неестественным оказался созданный в пещере за сотни лет заточения Мир Кровавой Реки. Потому он и был так ужасен и отвратителен нам, людям, что являлся изготовленной из подручных материалов посредственной копией родины харги.
  Люди и духи всегда сосуществовали вместе, но редко соприкасались всерьёз.
  Познавший эту истину, а, вернее, малый край её смысла, Лепяго получил указание приводить в порядок музей. Проскурин же отправился хоронить распадающийся из-за отсутствия постоянного ухода мир, чтобы он никогда не напоминал своим творцам о сроке, проведённом взаперти.
  Начальник Усть-марьского лагерного пункта посадил в автозаки всех заключённых, забрал со склада двести килограммов аммонита и возглавил колонну, которая убыла к пещере около получаса назад.
  Мы разминулись с ним на несколько минут. Возможно даже, что когда наш Ми-8 заходил на посадку, грузовики ещё не покинули Усть-Марью.
  - Ну, чего? - оборотился ко мне Слава. Решение сложных инженерных вопросов, в которых фигурировала крупная партия взрывчатки, он почитал моей прерогативой.
  - Если поторопимся, успеем.
  - А его с собой берём? - Слава указал на Лепяго как на неодушевлённый предмет.
  Андрей Николаевич стоял неподвижно. Было похоже, что он тоже считает себя вещью.
  - Берём, - решил я. - Пригодится.
  Лепяго запер музей и мы зашагали по улице странно притихшего городка.
  - Мы так долго будем плестись, - буркнул Слава, заметив в проулке чёрный "Днепр" с коляской.
  - Не стоит, - поосторожничал я. - Полный город ментов. Спалимся.
  - Угон автотранспортного средства нам срок уже сильно не прибавит, - хмыкнул корефан.
  - Владелец шум поднимет, нам светиться на хрен не нужно!
  - А его дома сейчас нет, - подал голос Андрей Николаевич. - Уехал к пещере вместе со всеми.
  Вмешательство директора определило судьбу мотоцикла. Заведя драндулет при помощи отвёртки, мы заняли места: Слава за рулём, я - сзади, а Лепяго примостился в коляске. Басовито порёвывая, "Днепр" вывернул на улицу и запрыгал по колдобинам изрядно разъезженной дороги.
  Мелкие лесные дороги ветвились вокруг Усть-Марьи. Ведомые Андреем Николаевичем, мы обогнули Левую сторону, уйдя с моста на объездную тропу, а с неё на просеку, сделанную для линии электропередачи в заматеревшем березняке. Когда-то здесь была тайга. Лет пятьдесят назад её срубили, а на месте пихт и кедров поднялись осины и берёзы. Лес был шумный, почти русский. На миг показалось, что я вернулся домой. Появилась уверенность, что всё окончится хорошо. Насколько хватало моего умения ориентироваться, двигались мы почти точно к вертолёту. Я прикидывал, где придётся бросить мотоцикл, чтобы пойти через лес напрямик. Оставалось уже недалеко, когда из-за деревьев вышли трое в новеньких темно-зелёных плащ-палатках, с АК-74 на плече. Один из автоматчиков уверенным жестом регулировщика поднял руку. Слава затормозил.
  - Я их не знаю, - шепнул Лепяго, когда он сбросил газ.
  "Тогда не договоримся", - хладнокровно отметил я. Автоматчики подошли вплотную, равнодушно глядя на нас. За злодеев мы не канали, особенно притаившийся как мышь Андрей Николаевич.
  - Кто такие? - спросил "регулировщик".
  Слава расслабил спину и словно невзначай опустил правую руку на колено.
  - Мы с комбината, - деловито начал я, - а это директор краеведческого музея.
  - Куда торопитесь? - скользнул глазами по отвёртке, торчащей из раскуроченного замка зажигания, любопытный мусор.
  - На старую биржу, - нашёлся Лепяго.
  По лицу "регулировщика" я понял, что представление о новых, старых биржах и прочих лесосеках, равно как остальных достопримечательностях Усть-Марьи, он имеет весьма туманное. С одной стороны, это было плохо, ибо авторитет проскуринского протеже не имел для него значения, с другой, легче будет запарить ему мозги.
  - А вы в курсе, что выезд за пределы городка запрещён? - огорошил нас "регулировщик". - Слезайте с мотоцикла, будем ждать машину до комендатуры. Документы с собой есть?
  "С объяснениями в расчёте," - пронеслось в голове, когда я неуклюже начал покидать сиденье, норовя, незаметно добраться до запрятанного в кармане ПМ.
  - Да зачем нам тут документы? - заныл я. - Всю жизнь без них ездим. Кому их показывать, когда все друг друга знаем...
  "Регулировщик" в дискуссию ввязываться не стал, а вытащил из-за пазухи новенькую японскую рацию.
  Вот именно этот ультракоротковолновый передатчик малого радиуса действия, да мелькнувший в распахнувшейся плащ-палатке коричневый офицерский камуфляж подточили моё терпение. Откуда он собирался вызывать машину? - в лесу радиоволны гаснут быстро. Значит, машина ждёт где-то неподалёку и, наверное, не одна, если пикетами заткнули все лазейки. И вообще, кто они такие? Коричневого камуфляжа я в Усть-Марье не видел. В плащ-палатки автоматчики закутались явно не от холода; куртка была толстой, утеплённой. Значит, маскировались от усть-марьских ментов? Или чтобы не привлекать внимания местного населения?
  Пока я напрягал извилины, загадочные вояки обошли мотоцикл и один, усмехнувшись, выдернул из замка инструмент. Мотор заглох, в наступившей тишине было слышно, как ехидно чирикает птичка, да бормочет в микрофон старшой. Рация неразборчиво захрипела в ответ, связь в тайге оставляла желать лучшего.
  - Ну, как хотите, мужики, - состроил я обиженную мину и сунул руки в брюки. Толстая рукоять "макарова" аккуратно легла на ладонь. Большой палец выключил предохранитель.
  Хотя поза моя была вполне естественной, отиравшийся у коляски боец заподозрил неладное. Что-то не понравилось ему в моём движении, а может в выражении лица. Он рыпнулся ко мне и тут же не выпускающий из-под контроля ситуацию Слава выдернул из кармана "кольт" и выстрелил в грудь стоящему перед ним воину с отвёрткой. Тот упал и больше не шевелился, сорок пятый калибр срубал наглушняк, и корефан перенёс своё смертоносное внимание на "регулировщика".
  В скоротечной огневой схватке исход боя решают доли секунды. Я присел на полусогнутых и дважды придавил спуск. Бедро обожгло пороховым пламенем, бежавший ко мне вояка согнулся, будто его ударило молотом в живот, а я, вызволив из дымящихся штанов тупоносый ПМ, прицелился и всадил для верности ещё две пули - в грудь и в голову. Обогнул застывшего соляным столпом Лепяго и стал вылавливать на мушку старшего, с которым Слава не мог пока справиться. "Регулировщик", не выпуская хрипящую рацию, дёргался из стороны в сторону резкими непредсказуемыми скачками, ловко уходя с линии огня всякий раз, когда Слава нажимал на курок. Автомат уже сидел у него в руке, что мне чрезвычайно не понравилось. Держал он "калаш" легко и сноровисто, как привычную игрушку; ясно было, что сейчас откроет ответный огонь. Свалить такого матёрого волчару оказалось не под силу многоопытному афганцу и неизвестно, чем бы закончился их поединок, не вмешайся я со своей пукалкой.
  На расстоянии более пяти метров пользы от "макарова" в моих руках было мало. ПМ жёстко отдавал в кисть и все четыре раза я промахнулся. Иного, впрочем, от меня и не требовалось. Разделивший внимание на двоих противников, вояка проворонил Славу и в какой-то момент не успел уклониться на свои "полкорпуса". Бахнул в последний раз "кольт", кидая назад затворную планку, и "регулировщик" размашисто шагнул назад неестественным гренадерским шагом, наступил на полу плаща и повалился, разбросав свои причиндалы.
  Затихающее в сосновых кронах эхо перекрыла серенада деловитого лязганья - мы с друганом перезаряжали оружие. Только загнав в рукоять заботливо прихваченную в рейс пилотом запасную обойму и дослав в казённик патрон, я позволил себе подойти к развалившемуся на траве воину, чтобы забрать автомат. Корефан поднял отвёртку, вонзил жало в раскуроченный замок зажигания и дёрнул ногой педаль. Мотоцикл завёлся.
  - Садись, садись! - я впихнул одервеневшего Лепяго в коляску, прыгнул на седушку и вцепился в неё обеими руками. Слава прогазовал и мы чесанули по просеке, словно участвовали в некоем ралли. Отчасти, так и было: гонка с препятствиями, каждое несло смерть.
  Не знаю, как УКВ, а звуковые волны диапазона пистолетной стрельбы в лесу распространяются далеко - это я по собственному опыту знаю. Всю дорогу до вертолёта мы ожидали появления таинственных спецназовцев. В их проворности мы уже имели несчастье убедиться. Сомнений в меткости также не оставалось - завалят, гады, им только волю дай, но вот этого как раз делать и не следовало.
  Мы выломились к вертолёту как лоси, пуганув заждавшегося Гольдберга. Бросив "Днепр" напротив посадочной площадки, немного заплутали в лесу и сделали крюк. Последние метров триста Лепяго пришлось тащить едва ли не на горбу, так что я устал как собака.
  Спешно погрузились в вертушку и, пока не взлетели, дежурили у люка. Боялись мести от носителей плащ-палаток. Обошлось тем не менее. То ли не успел покойный "регулировщик" доложить всё что нужно, то ли пресловутая машина оказалась дальше, чем я думал. В блистере медленно утекла под днище Усть-Марья, хаотичною застройкой напоминающая колонию одноклеточных. Замелькала разноцветными пятнами тайга, обезображенная следами деятельности царей природы. По грязной дороге тащилась длинная лента грузовиков.
  - Успеваем!
  Никто не услышал меня, кроме Вадика. Слава торчал в кабине, держа под наблюдением экипаж, а директор пластом лежал на клёпаном алюминиевом полу. О том, что он жив, свидетельствовало учащённое движение грудной клетки. Гольдберг кивнул на блистер. Впереди, освещённая лучами предзакатного солнца, показалась величественная белая гора.
  - Близко уже! - крикнул он.
  Лицо у Вадика заострилось, взгляд стал жёстче. В нём мало что осталось от капризного энтомолога, составляющего узоры из хрупких крылышек и с детским азартом лелеющего коллекцию револьверов. Должно быть, мы все изменились. Бурная жизнь накладывает неизгладимые отпечатки на любого. Кроме Славы, по-моему. Афганец был испытаниям неподвластен.
  Вырастая, гора медленно поплыла, исчезая из поля зрения. Вертолёт пошёл по дуге, снижаясь. Я заглянул в кабину. Под нами уже пестрели длинные гряды отвалов. На площадке перед входом в пещеру стояла машина.
  - Садись рядом с ней, - приказал Слава пилоту.
  Я вернулся в грузовой отсек и распахнул дверцу. Гонимый лопастями воздух ударил в лицо, заставляя щуриться и прикрывать глаза. Закинув автомат за спину, я держался за комингс, разглядывая пригнанный невесть кем "Урал". Вихревой поток вздувал его брезентовый тент, трепал отстёгнутый клапан, и было видно, что в кузове никого нет.
  Но это ещё не значит, что никого нет поблизости. У меня из головы не шли автоматчики в коричневом камуфляже. Теперь они наверняка знают, что бандиты, расстрелявшие пикет, улетели на Ми-8, и мечтают с нами разделаться. Шарахнут, например, из гранатомёта - приземлившийся вертолёт представлял собой великолепную мишень.
  Едва колёса коснулись площадки, мы со Славой выскочили наружу, быстро осмотрели машину и понеслись к пещере. Сейчас всё решала быстрота. Тот, кто сюда припёрся, не мог не заметить нашей посадки. Любой ценой его надо было упредить, дабы не сожалеть, истекая кровью на холодных камнях, что гонка с препятствиями не удалась.
  Вадика мы оставили сторожить экипаж. Если потребуется неотложная помощь, он должен был попытаться вооружить карабином Лепяго и присоединиться к нам. Пока же мы превосходно справлялись вдвоём - вокруг было на удивление безлюдно.
  - Они в пещере! - понял я.
  Предположения роились в голове самые дикие. Начиная с банального: любители сокровищ из числа осведомлённой лагерной охраны решили обогнать начальство и украсть золото, заканчивая догадками о вояках в коричневом камуфляже - группой специального назначения, прибывшей по наводке затесавшегося в проскуриновские ряды стукача для извлечения Врат с последующей доставкой в Гохран России. Похоже, идея спецназа становилась у меня навязчивой. Но кем бы ни являлись приехавшие, для меня они были конкурентами, а соперничества в своём деле я не терпел.
  Обойдя гряду, мы нос к носу столкнулись с вышедшим из пещеры человеком. Реакция Славы осталась на высоте - не задумываясь, врезал человеку прикладом в лоб. Не успев понять, с кем это довелось встретиться, тот без звука рухнул на гравий.
  Рассмотрев его, я облегчённо вздохнул. Представитель конкурирующей команды был одет в застиранный камуфляж и потрёпанный свитер под ним. С коллегами-авантюристами управляться было сподручнее. Поговорим с ними по-мужски, и они сами золото к вертолёту вынесут. Говорить будем коротко и жёстко - колонна на полпути, минут через сорок автозаки начнут въезжать на площадку.
  - Ну, погнали наши городских, - я снял с плеча поверженного соперника аккумуляторный фонарь, проверил выключатель. Фонарь работал. Посмотрел на Славу. Корефан добродушно ухмыльнулся.
  Мы прошли через лаз и увидели мелькающие огни. Конкуренты почему-то возились в сталактитовом зале. Под сводами звучали искажённые эхом голоса.
  - Пять, - сосчитал огни Слава.
  Мы уверенно двинулись к кучкующимся старателям. Сейчас, ребятушки. Вас ждёт сюрприз. Побеседуем как настоящие кладоискатели. Впрочем, для вас такие тёрки в новинку.
  - Чего там было? - спросили занятые работой мужики у засланного в разведку товарища.
  - Вертолёт, - как можно более равнодушным тоном ответил я. Однако, голосок чем-то не понравился. Меня осветили фонарём.
  Сюрприз! Что, не ждали, гады?
  - Стоять! - заорал я, вскидывая автомат на правой руке. Хорошо, что АКС - оружие не тяжёлое, хотя и не сбалансированное. Ствол перевешивает, конечно, но удержать его можно. Левой я направлял фонарь. - Не двигаться, угроблю на месте!
  Теперь, когда мы сблизились почти вплотную, стало видно, чем они заняты. О конкуренции и речи не было. В лучах застыли небольшие квадратные ящики характерного армейского образца и множество аккуратных мешков. На одном из них чернела трафаретная надпись "АММОНИТ СКАЛЬНЫЙ ? 1". Рядом с ящиками громоздились похожие на куски мыла четырёхсотграммовые тротиловые шашки, связанные изолентой в разного размера бруски. Поодаль стояли катушки с электропроводом. Его тонкие чёрные нитки змеились под ногами, пересекая пещеру. Мужики не являлись любителями лёгкой наживы. Это были подрывники.
  - Сколько вас? - спросил Слава.
  - Пятеро, - охотно ответил один. Ни о каком сопротивлении мужики не помышляли. Они даже не были вооружены, - Пятеро нас и шофёр.
  Постороннего вмешательства Проскурин не опасался. Тем более нашего. Когда тебя недооценивает противника, это большая удача.
  - Чего вы тут минировали? - наехал Слава на худосочного человека в очках, который командовал тут до нашего появления. Судя по всему, какой-нибудь горный мастер или инженер, специалист по проведению взрывных работ.
  - Феликс Романович приказал засыпать пещеру. Мы устанавливаем заряды с таким расчётом, чтобы обвалить потолок в этом и соседнем зале.
  Подземный холод продрал меня до костей. Теперь я понял, зачем Проскурин вёз заключённых. Согнать в пещеру и обрушить на них свод, чтобы тонны породы похоронили людей навечно - такое чудовищное жертвоприношение должно было умилостивить духов, наградивших потерявшего разум Феликса магической силой.
  - Гекатомбы не будет, - уверенно заявил я. - Но придётся как следует поработать. Шевелите булками, господа сапёры!
  В дальней пещере мы перешли по каменной дорожке подземное озеро и ступили на пятачок. С замиранием сердца я посветил под ноги. Золотые Врата лежали на своём месте никем не востребованные. Слегка искорёженные лапой харги, огромные, они казались выросшими здесь - естественным порождением этого странного мира кромешного мрака и тишины.
  Какое-то время в зале был слышен только перестук капели. Сапёры молчали, потрясённые таким количеством золота. Наконец я сказал:
  - Тащите на тот берег. Сначала одну, потом другую половинку. Вместе вы её поднимете.
  Мужики нерешительно взялись за створку, сдвинули и, натужно кряхтя, потащили к воде. А мы со Славой вступили в дьявольский каземат.
  Поначалу было жутковато соваться в нору, которая, казалось, должна до конца жизни сниться в ночных кошмарах, но болезненное любопытство одержало верх. Рассуждая логически, бояться было нечего: те, кто хотели вырваться, давно оттуда ушли.
  В пещерке было темно. Красный туман угас или улетучился наружу. Голые стены были всего лишь каменными стенами, от страшного ручья осталась лишь бурая потрескавшаяся полоска, даже разделочный стол и каменные рубила не приводили в трепет. Мир Кровавой Реки умер.
  - Кончились черти, - цыкнул зубом Слава и сплюнул. - Пошли отсюда, Ильюха.
  Тем временем сапёры заканчивали переноску первого листа. Если я что-нибудь понимал в золоте, весить створка должна была центнера полтора.
  - А ну, резче там! - крикнул Слава для профилактики. - Чего крутитесь как подбитый танк! Клади на землю и бегом сюда.
  Но никто и не думал удирать. Мужики опустили створку у выхода из зала и поспешили обратно.
  Во вторую ходку впряглись и мы. Закинули автоматы за спину, с плеском вступили в воду и поволокли увесистую плиту. Ноги заломило от холода. "Простудимся", - подумал я, скидывая Врата на берег, и посмотрел на часы. Под землёй мы находились примерно двадцать пять минут.
  - Время, время! - поторопил я. Надо было обернуться до приезда Проскурина, иначе о золоте придётся забыть. Обнадёживало только, что дальше будет легче. Самый трудный участок, озеро, остался позади.
  Когда мы вынесли первый лист из пещеры, водителя там не оказалось. Оклемался, небось, болезный, да сделал ноги. И правильно, залёживаться здесь - всё равно, что заснуть на рельсах.
  Всемером мы доволокли плиту до вертолёты и стали заправлять её в дверной блистер грузового отсека. На солнце золото сияло совершенно ослепительно, отчего Врата казались просто громадными. В проём створка не лезла. Вадик заорал на летунов, пригнал на работу и вместе с Лепяго они стали принимать воротину. Наконец, она оказалась в вертолёте и сапёры изнурённо поплюхались на землю.
  - Подъём, подъём, не филонить! - запалённо дыша, просипел я, хлопая по цевью АКС.
  Раскатистый корефанов мат заставил мужиков подняться. За второй половиной отправились все вместе. Одиннадцать пар рук - это сила! Когда мы, облепив со всех сторон створку, единым махом вынесли её наружу, я услышал вполне разборчивый гул приближающихся грузовиков.
  - Давай-давай-давай-давай!
  Мой речитатив возымел действие. Рабочие ускорили ход, однако, едва мы обогнули отвал, из леса показался капот головной машины.
  - Шире шаг! - гаркнул Слава, но горлом взять не удалось.
  Мы уже вышли на финишную прямую, до вертолёта было рукой подать, когда сапёры, словно по команде, бросились врассыпную. Внезапно отяжелевшую ношу удержать не получилось, тем более, что летуны последовали их примеру вместе с поддавшимся стадному инстинкту Лепяго. Лист вырвался и упал, глубоко зарывшись отогнутым харги углом в землю.
  - Куда? Стоять! - с кошачьей ловкостью перехватил Вадик дезертировавшего пилота, а Слава одним прыжком догнал радиста и швырнул назад. Директор, тряся задом, мчался к вертолёту.
  На поляну выезжали машины: ГАЗы-автозаки и "Уралы" с солдатами. Наше время кончилось.
  - Взяли, быстро, - крикнул я. - Пилот, запускай двигатель! Быстрее! Подняли, понесли!
  Для четверых плита стала неподъёмной. Кое-как, скрючившись, мы поволокли её к Ми-8. Летун послушно занял своё место в кабине. Вертолёт был всё ближе, ближе...
  - Подымай, - выдавил Слава, вздёргивая свой край, чтобы он мог пролезть в дверной проём. - Не идёт...
  - Взлетаем! - запаниковал Вадик. Из машин, предусмотрительно остановившихся метрах в ста от нас, посыпались солдаты.
  Провокационный выкрик внёс разлад в наши ряды. Тужились все и так из последних сил, но эта капля переполнила чашу. Воротину снова бросили и она упёрлась округлой стороной в землю, прислонившись плоскостью к вертолёту.
  Как всегда, в боевой обстановке соображавший быстрее всех, Слава оценил наши возможности и прыгнул в грузовой отсек. За ним наступая на створку полез Вадик. В вертолёте суетился Андрей Николаевич. Мы с радистом пока стояли снаружи.
  - Илья! - Вадик протянул руку.
  - Принимайте, - я нагнулся, подсовывая пальцы под нижний край. Поднятый винтом ветер хлестал по ушам. - А ты что стоишь? - крикнул я радисту.
  Летун вздрогнул и вцепился в лист, поверхность которого мелко вибрировала.
  - Бросай его, Ильюха, - из-за гольдберговского плеча показалась морда корефана. - Хрен с ним, бросай его, слышишь!
  - Нет!
  Забег с препятствиями был мной почти выигран. Я слишком много мчался наперегонки со смертью, чтобы сдаться, когда до полной победы осталось всего ничего. Золото в моих руках. Теперь, когда его можно взять целиком, я не желал удовольствоваться половиной. Золото было МОЁ и я не мог его бросить.
  - Убьют же, - вопль заставил радиста разогнуть спину. - Ильюха, залезай!
  - Принимай!!! - в моём голосе было столько свирепой ярости, что бедный радист поспешно нагнулся, а Вадик со Славой оставили пререкания.
  Солдаты, которых становилось всё больше, тупо наблюдали за нами. Никто не знал, как реагировать на погрузку в вертолёт больших жёлтых листов. Бывшие при машинах офицеры не горели желанием проявлять инициативу. Ждали Проскурина, имеющего власть решать, а до его прибытия не стремились обременяться ответственностью. Сам того не зная, сибирский деспот подарил мне шанс, которым я не преминул воспользоваться.
  Без Славы я вряд ли бы справился. Смекнув, что уговаривать меня бесполезно, быстрее будет помочь, друган выпрыгнул на землю и рывком поднял створку. Рискуя заработать грыжу, я впрягся на пару с радистом, Лепяго с Вадиком потянули изнутри и мы впихнули вторую половинку Золотых Врат в вертолёт.
  Махнув Гольдбергу, мол, передай пилоту - взлетаем! - Слава последовал за воротами. Я тоже не заставил себя ждать. Теперь на этой грешной земле делать было нечего.
  Вертолёт ощутимо качнулся, поднимаясь. Я с трудом сохранил равновесие. Ухватился за комингс и в распахнутую дверь увидел бегущего прочь радиста. Навстречу ему от машины отделился высокая грузная фигура, которой сторонились солдаты.
  Сверху они казались невероятно одинокими посреди усыпанного гравием поля. Ми-8 уходил прочь от горы, в сторону леса, поэтому кошмарную сцену нам довелось досмотреть до конца.
  Харги напал внезапно. Он сбросил человеческий образ, мгновение, и на беглеца кинулся огромный чёрный медведь. Он сбил несчастного радиста с ног и начал рвать - только кровавые ошмётки полетели. Люди у грузовиков испуганно застыли, боясь своего грозного повелителя.
  Харги-медведь прибыл с автоколонной не один. Странная птица с крыльями-бахромой взмыла в небо из-за машин, словно кралась за ними по пятам, а теперь поняла, что пришла пора действовать, и ринулась вдогонку за нами. Летающий демон приближался невероятно быстро, в несколько взмахов догнал вертолёт и вот уже его жуткое тело загораживало полнеба. Истошно заорал Лепяго. Птицы скользнула мимо борта, едва не задев обшивку. Я отпрянул к дальней стене, ожидая, что её затянет под винт и в клочья изрубит лопастями, но законы аэродинамики на нечисть, похоже, не действовали. Птица облетела вокруг вертолёта и я увидел, какая она уродливая, похожая на древнего ворона. В блистере мелькнул круглый злой глаз.
  Вопил Лепяго, призывая лететь на какой-то остров. Он ринулся к кабине. Ми-8 заложил вираж, уходя от птицы, и пришлось нам с Вадиком цепляться друг за друга, чтобы не выпасть в открытую дверь. Андрей Николаевич каким-то образом удержался на ногах, заскочил в кабину и стал что-то горячо доказывать Славе. Вертолёт здорово мотало. Пилот продолжал маневрировать. Столкновение с монстром грозило аварией, харги же повреждений не боялся и упрямо шёл на таран. Впрочем, кто его знает, обитателя потустороннего мира. Может быть, пугал, не в силах причинить вреда прочному железному творению рук человеческих.
  Вертолёт разворачивался. В люке снова показалась белая гора, мрачное жерло пещеры и площадка перед ней. Машины сдавали обратно в лес. Без сапёров жертвоприношение откладывалось.
  Ми-8 приземлился на ровной песчаной отмели. Остров мог послужить укрытием. Как растолковал Андрей Николаевич, злые духи становятся сильнее во мраке, поэтому ночь безопаснее провести на святой земле. В путь лучше отправиться на рассвете, чтобы до темноты покрыть как можно большее расстояние и покинуть владения харги. После всего увиденного мы были готовы поверить во что угодно, даже вертолётчик смирился. Страшная гибель товарища доказала, что демоны не разбираются - под принуждением ты действовал или нет. Помогал врагу, значит был заодно. Разорвут как радиста. Урок запомнился и больше разногласий среди нас не возникало.
  Тайга, если её не уничтожать, очень красива. На острове уцелел старый моховой бор, чистый, без высокой травы, в обе стороны на большом расстоянии просматривалась вода Марьи. Вскоре вышли к заросшей лесом часовне. Здесь начинался участок освящённой земли, милостью Божией недоступной силам зла.
  Постепенно опускались сумерки. Пилот, назвавшийся Лёхой, сказал, что ночью нас не будут искать с воздуха. Уже темнеет, поэтому поднимать машины даже с ближайшего аэродрома бесполезно. Облаву отложат до утра. За это время перегруппируют наземные силы, так что за пределы Усть-Марьского района не проскользнём ни за какие коврижки. Горючего в вертолёте осталось километров на триста с гаком. Улететь можно, но, по сибирским меркам, недалеко. Лёша предложил сдаться на милость властей. Я напомнил об участи невинного радиста. Пилот нахмурился и вздохнул. Изуверская расправа над товарищем казалась ему жуткой галлюцинацией, порождённой пещерным газом. Мы были бы рады поверить, если бы раньше не убедились в обратном.
  От часовни остался высокий обветшалый сруб. Под прикрытием святых стен Лепяго надеялся уберечься от демонов. Славу больше заботило появление оперативной группы, которая могла патрулировать по реке и ненароком набрести на остров - вертолёт был штукой приметной. Решили караулить до утра. Менять стоянку было поздно - смеркалось, а выбирать место посадки в темноте было слишком рискованно. Да и неизвестно ещё, кто там ходит по ночному лесу. А тут изоляция, река со всех сторон, как-никак.
  Набрав сушняка, укрылись в часовне. У входа развели костёр, отгородившись пламенем от враждебного внешнего мира. Небо мало по малу темнело, к часу ночи высыпали крупные яркие звёзды. Я грелся у костра, уставившись в ночной свод, и думал о золоте. Врата стояли перед глазами во всём своём великолепии, но очень хотелось жрать.
  - Круто же я встрял, аж самому не верится, - сказал Лёха. - Не знаю, как всё это объяснить, а объяснять придётся.
  - Если живы останемся, - добавил Лепяго.
  - Ерунда, перезимуем, - пробасил Слава.
  - Конечно перезимуем, - затараторил пилот. - Самому не верится, а как отцы-командиры это воспримут? Не представляю. Одними бумагами не отпишешься. От полётов отстранят, верняк, да ещё в дурку на освидетельствование пошлют. Врачи теперь задолбают. А что я жене скажу? Без денег останемся, факт. Хорошо, что хоть она в столовой работает, с голоду не пропадём. Верно ты говоришь, перезимуем! - он нервно хохотнул и хлопнул себя по колену. - Чёрт его знает, что здесь творится, какую заразу Проскурин замутил. По всему управлению комиссия из Москвы ездит, а он что-то невероятное устроил. Побег какой-то, пещера, золото. И вас я, ребята, не понимаю, чего вы-то колбаситесь?
  В ответ Слава цыкнул зубом. Получилось настолько неприятно, что по телу пилота заметно пробежал холодок.
  - Нет, ну конечно, - от страха простил нам Лёха своего заколотого товарища, - может быть для вас так и нужно, но ведь я тоже с вами в историю попал. Я вот что скажу, нам из оцепления не вырваться.
  - А почему нет? - отрешённым тоном спросил Вадик.
  Я оторвался от созерцания небосвода и посмотрел на Гольдберга. Он сидел, зажав между коленями автомат и усмехался, язвительно и жестоко. Вечный студент возмужал. Такая циничная усмешечка не могла принадлежать лоховатому "ботанику".
  - Ну... потому что. Я знаю, - попытался изобразить компетентность Лёха, но голос его дрогнул. - Я вам нужен, потому что умею летать. Допустим, высажу вас, а что потом?
  - Тебе-то какой интерес? - Слава явно не желал посвящать Лёху в дальнейшие планы.
  - Что со мной будет?
  - Полетишь домой.
  Пилот вздохнул, не поверил. Он тешил себя иллюзией, что, расставшись с нами, будет дальше жить с любимой женой-поварихой. Лично я в этом сильно сомневался. Проскурин, судя по размаху, задумал масштабные действия. Надо полагать, планы не ограничиваются одной Усть-Марьей. Будут попытки подчинить себе начальство, начиная с верхушки Красноярского управления, вплоть до министра. И если у шамана получится, он двинется дальше - в Кремль.
  Кашу, которую заварил обезумевший хозяин зоны, придётся расхлёбывать не ему одному. С жертвами в его маленьком тоталитарном государстве не считались: для поддержания образцового порядка надзиратели-харги убивали много и охотно, в чём мы уже имели возможность убедиться, и готовы были убивать ещё и ещё. Если им в лапы попадёт пособник, пусть даже невольный, ненавистного врага, его тут же растерзают. В назидание прочим и чтобы не сболтнул лишнего, когда попадёт к отцам-командирам.
  Пилот этого не понимал и продолжал тараторить, благо, никто не перебивал.
  - Здесь Сибирь, лагерный край, тут веками отлаженная система отлова беглых каторжан. На вас будут охотиться все оперативники, Внутренние войска, госбезопасность, даже местные жители, все эти эвены с юкагирами. За поимку беглых им платят, их прадедам платили, так что у них в генах закодировано всех подозрительных задерживать. В тайге вам от охотников не уйти, да и сколько вы по тайге находите - это же дебри! К тому ж, у вас листы неподъёмные с собой.
  - Ну и чего теперь? - спросил Слава.
  Лёша сообразил, что сболтнул лишку, и промолчал.
  - Боишься с нами? - Вадик хищно облизнулся.
  - Боюсь, - честно признался пилот.
  - И не напрасно, должен вам сказать, - подал голос Лепяго. - Я не знаю, друзья мои, всех ваших планов, но мне кажется, что сопротивляться не имеет смысла. Дело вовсе не в кагэбэ и милиции. Неужели не ясно, что вам противостоят силы неизмеримо большие, нежели обычные человеческие? Если вы до завтрашней ночи не успеете покинуть территорию, на которой властвовали харги до их заточения в пещере, то вас попросту растерзают.
  - Две сотни километров хватит? - поинтересовался Слава. - И в какую сторону?
  - Не знаю, - сказал Андрей Николаевич. - Но даже если вам повезёт улизнуть от харги, милиция-то останется. Алексей прав, куда вы денетесь с золотыми воротами?
  - Какие будут предложения? - уточнил Вадик.
  - Добровольно вернуться в Усть-Марью и сдать находку в музей. Я встречался с Феликсом Романовичем после той перестрелки. Как видите, жив. Я могу с ним поговорить. Он поймёт.
  - Не сомневаюсь, - улыбнулся я и переглянулся со Славой. - Выслушает, поймёт, сделает выводы и посадит. Благо, есть куда.
  - Нет. Ели вы добровольно передадите в музей драгоценный экспонат, я уверен, Феликс Романович постарается простить.
  - А как же демоны, - скептически хмыкнул я, - они-то вряд ли простят?
  - Феликс Романович сумеет с ними договориться, - убеждённо заявил Лепяго. - Он имеет над ними власть. Нам надо только эту ночь пережить, а утром немедленно лететь в город. Я всё обдумал, дело верное. Сейчас Феликс Романович может утрясти любой вопрос. Он получил особую силу и власть повелевать людьми. Даже комиссию из столицы обработает. Обставится, найдёт крайних, зэков каких-нибудь, грохнут их в тайге, якобы при сопротивлении. На них всё спишут. Загладят ситуацию так, что никто концов не найдёт. Не впервой, скажу я вам, далеко не впервой. Вы все выйдете сухими из воды, и хозяин будет доволен. Он вознаградит, будьте уверены. Если не станете его злить, бегать и скрываться, а придёте и повинитесь, вам это сойдёт с рук. Характер у Феликса Романовича тяжёлый, смею вас заверить, но с ним можно договориться. Это я беру на себя!
  - Пошли спать, - оборвал его я.
  Предложение было весьма актуальным. Силы требовали восстановления. Без еды мы сидели уже вторые сутки и всё это время практиковали психованный биатлон: бегали, стреляли и, вдобавок, таскали неподъёмные тяжести. Кроме дремоты в развалинах под дождём минувшей ночью, иного отдыха у нас не было. Мы оставили костёр догорать и стали выискивать места поудобнее. Слава предложил выставить охранение, дежуря парами и сменяясь каждые полтора часа. По нашим прикидкам, рассвет должен был наступить максимум, часов через шесть. В первую смену заступал он с Лепяго, в следующую - я с Вадиком. Пилоту оружия не доверяли и ему посчастливилось давить хомяка всю ночь напролёт. Пусть выспится. Завтра ему предстояла ответственная работа, требующая хорошей реакции и большой отдачи.
  Слава заступил на пост, а я разгрёб поровнее у стены гнилую труху и лесную грязь, и угнездился на них, подложив под голову скрещённые руки. Небо надо мной было чистым и ясным. Хаотичный рисунок созвездий на миг заслонила трепыхающаяся тень. Я хотел сообщить о ней корефану, но глаза невольно закрылись, а состояние это было так сладко, что хотелось протянуть его как можно дольше. Всё тело ломило, до последней мышцы и косточки. Я подумал о Маринке, что она никогда не поймёт, каким трудом даются сокровища, чего мне стоит её беззаботная роскошная жизнь...
  Открыв глаза, я увидел, что часовня озарена тусклым жёлтым светом. Друзей я не обнаружил - пол был пуст. У стены располагался невесть откуда взявшийся стол, заваленный кипами рукописных книг. Над столешницей склонился длиннобородый старец. Величественными точными движениями он выводил что-то гусиным пером. Перед ним в глиняной плошке горела свеча, но не она распространяла необычайное жёлтое сияние. Источником служила сама часовня, причём не стены, а, словно бы, воздух в ней.
  Заметив мой взгляд, старец поднял голову и начал осматриваться по сторонам, словно пытаясь обнаружить что-то невидимое. Затем его глаза остановились на мне, и я понял, что он меня углядел. Старец встал из-за стола. Отливающая серебром борода достигала до пояса. Он шагнул ко мне, глаза смотрели твёрдым, проникающим, всезнающим взглядом. Раздался оглушительно громкий, глубокий, неземной чистоты благородный металлический звон.
  - Тайхнгад, - строго предупредил старик.
  Я проснулся от того, что меня трясли за плечо. Вокруг была темень. Голос Славы произнёс:
  - Подъём.
  - Да-да, - пробормотал я, пытаясь собраться с мыслями. Сказочное видение ещё стояло перед глазами.
  К ночи похолодало. Я продрог, мышцы затекли и болели.
  Кряхтя, мы с Гольдбергом выползли из часовни и принялись раздувать угли. Наломав сушняка, с грехом пополам раскочегарили костёр. Я, наконец, проснулся и в должной мере использовал опыт походной жизни. Вскоре мы тянули руки к огню, прижавшись плечом к плечу, чтобы побыстрее согреться.
  - Вы с костром не балуйтесь, - посоветовал из глубины святой обители Слава. - Догорит, и больше дров не подкидывайте.
  - Почему? - спросил Вадик.
  - Убить могут. Вы после огня вокруг ни хрена не видите, а сами как на витрине. Лучшей мишени не придумать.
  - Да, конечно, конечно, - пробурчал Вадик, притоптывая выкатившуюся из костра головню.
  Слава угомонился, а мы, как ни в чём не бывало, кормили ветками пламя. Что нам на острове могло угрожать? Хотелось ненадолго забыть о постоянной опасности, хоть немножко отдохнуть, поэтому мы не разговаривали. Молча сидели и грелись. Постепенно растомило, навалилась зевота. Ночь была тихой, безветренной, ярко-красные искры летели вертикально вверх. В лицо пыхало жаром и от этого стали слипаться глаза. Я осовело повертел головой, прогоняя дремоту. Всё окружающее казалось нереальным. Словно нас обставили декорациями, которые через некоторое время должны будут сменить, а мы останемся.
  Слава был прав, костёр оказывал вредное воздействие, но вовсе не то, о котором он предупреждал. Пламя завораживало, погружало в оцепенение. Мы сидели бок о бок, вкушая невыносимую сладость охватившей нас услады.
  - Что мне не жилось с бабочками? - негромко проронил Гольдберг.
  Мне захотелось рассказать о сне, который имел глубокий смысл, только я не мог понять его и надеялся, что Вадик растолкует. Я даже оглянулся, словно ожидал увидеть волшебный золотистый свет, но в часовне было темно. Меня вдруг охватила острая тоска, настолько сильная, что даже не удалось разомкнуть губы. Воспоминание о мире, который мне посчастливилось узреть, куда более чистом и совершенном, нежели тот, в котором я находился, наполняло душу невыразимой печалью. Хотелось вновь встретиться с чудесным светом, но доступ к нему был закрыт.
  Ощущение недосягаемости испугало меня. Оно стремительно нарастало и я услышал, как клацают мои зубы. Дрожь охватила всё тело, внутренности сжались в комок и подступила такая тошнота, что, казалось, они должны извергнуться. Я почувствовал, как меня тащат, затем напряжение чуть-чуть отпустило и послышался едва различимый, словно доносящийся издалека, голос. В то время, как спазма в животе исчезала, он становился всё громче. Я определил голос компаньона. Слава отрывисто кричал:
  - Дверь! Дверь держи, - и ещё: - Лепяга, окна!
  Размеренно и ровно прозвучала очередь в три патрона. Комом, который ещё не рассосался в животе, я почувствовал её мощную вибрацию - каждый выстрел отдельно. Наконец, сделал глубокий вдох. Вливающийся в лёгкие воздух вернул грудной клетке упругость. Послышалась пальба, торопливая и беспорядочная, будто на железный лист высыпали пригоршню гороха. Кто-то что-то орал. Слава исчез. Я перевернулся на бок, постанывая от боли. Живот ныл, будто брюшной пресс сводило судорога. Обнаружил, что нахожусь в часовне. В дверном проёме виднелись разбросанные красные угли. Крики усилились. Орали теперь не в одно горло, кажется, ругались. Стрелять перестали. Густо пахло горелым порохом. Я втянул в себя его злой смрад и закашлялся.
  - Ильюха, - Слава потряс меня за плечо. - Живой?
  - Да, - дыхание перехватило. Я зажмурился, переждал. - Живой, только не пойму, на каком свете нахожусь.
  - Здорово тебя скрутило, - констатировал Слава.
  - Они не ушли, - прохныкал кто-то. - Видите, вокруг ходят... Ходят!
  - Заткнись, - прикрикнул Вадик. Нытик принялся громко всхлипывать. Я узнал Лёшин голос.
  - Еле тебя вытащили, - заботливо поведал друган. - Хорошо, что вовремя заметили. Лепяга их первый заметил, между прочим.
  - Кого?
  - Их.
  Только сейчас я обратил внимание на громкий хруст, доносящийся снаружи. Кто-то большой бродил вокруг часовни, ломая ветки. Кто-то или что-то двигалось, словно не переставляя ног. Треск палок был непрерывным, без топанья.
  - Как Илья, уцелел? - спросил Андрей Николаевич.
  Голос его звучал неестественно строго. Без прежней боязни и даже с некоторым торжеством.
  - Ага, - сказал Слава.
  - Уцелел, - сказал я.
  - Вам не стоило покидать убежище. Я предупреждал, что с наступлением темноты сущности ночи становятся сильнее.
  В той стороне, откуда доносился голос невидимого во мраке Лепяго, беззвучно возникли два ярко-красных пятна. Они показались мне исключительно красивыми; пятна мерцали, переливались, словно были наполнены жидким огнём, сродни неземному золотистому свету. Однако этим сходство исчерпывалось: тонкие материи, породившие обе формы свечения, были чужды друг другу и даже враждебны.
  Пятна на секунду погасли, потом вспыхнули вновь, на том же месте, и продолжали ровно гореть. Я с ужасом понял, что из стены выступают глаза! Страх на краткий миг пронзил меня огромной иглой. Тело покрылось липким потом, а сердце болезненно сжалось. В этот момент я был один на один с пятнами. Казалось, никто кроме меня их не видит и никто не сможет помешать существу кинуться на нас. А ведь обладатель горящих красных глаз был внутри часовни, проникнув сквозь стену подобно ветру или туману. Харги, не замеченный никем, стоял рядом и готовился напасть!
  Я всё-таки не закричал. Глаза канули вниз и пропали, а на их месте осталась неяркая белая точка - звёздочка. Харги заглядывал в окно, не имея возможности ступить на священную землю. Посмотрел, моргнул и пошёл дальше. Длилось это секунды три, не больше, но стоило мне нескольких лет жизни.
  - Хуже то, что стрельбой мы себя могли выдать, - продолжил Андрей Николаевич, подтвердив, что, кроме меня, призрачных огней никто не видел. - Если нас обнаружат солдаты, мы не долетим до Усть-Марьи.
  - Откуда взялись эти твари? - свистящим шёпотом выдавил Лёша.
  - Пришли из тайги, - растолковал всезнающий директор краеведческого музея. После знакомства с потусторонним миром, ему ничто не было в диковинку. - Они всегда тут водились: мелкие повелители сопок, ручьёв и болот. Аборигены боялись их и чтили.
  - Северные наяды и дриады, - пробормотал я.
  - Да, наяды и дриады. Сибирь в этом плане мало чем отличается от Греции или, скажем, американского континента. Просто люди со своим грубым восприятием замечают лишь отдельные их проявления. Составлять по этим фрагментам представление о мире тонких материй всё равно, что оценивать роман по нескольким выбранным наугад буквам.
  Речь Лепяго, тон человека, уверенного, что с нами ничего не случится, успокаивал. Возможно, этого эффекта он и добивался. В кошмарной ситуации затюканный учитель истории остался самым рассудительным, самым здравомыслящим из нас.
  - Эвенки принимали свой суровый мир таким, каков он есть. Они сознавали, как ничтожен человек в тайге, поэтому не пытались ничего менять и старались приспособиться. Жизненный опыт подсказывал аборигенам, что мир населён злыми духами, вредящими людям, и добрыми, у которых можно попросить помощи. Но были среди них такие, кто пытался бороться и достигал успеха. Древние шаманы вычистили участок тайги, заточив харги в глубине горы. На некоторое время им удалось избавить соплеменников от напасти, а потом на освободившееся место пришли другие демоны и заселили его. Выпустив прежних хозяев, мы нарушили баланс. Началась война духов. Она будет продолжаться, покуда равновесие не восстановится. Мы не знаем нюансы их отношений, но к демонам, которых мы освободили, присоединились другие, а кто-то, в свою очередь, противостоит им.
  - Надо убираться как можно дальше, - заявил Вадик.
  - И как можно скорее, - добавил Лёша.
  - А если вы не успеете покинуть землю войны до наступления ночи? Вы ведь не знаете, где кончается территория харги, - резонно заметил директор. - Выход один - обратиться за помощью к Феликсу Романовичу.
  - Его помощь может слишком дорого обойтись, - ревниво проговорил Гольдберг. Заграбастав сокровища, стоившие жизни его отцу, он не горел желанием подарить их первому встречному.
  - Но ведь вам всё равно придётся оставить золото. С ним вы не сумеете шагу ступить. Как вы потащите плиты, на себе? Вам не проскочить кордоны, - в голосе Андрея Николаевича звучала самая искренняя забота и участие.
  Как в тот день, когда он рассказывал о пещере: этнография, детки, экскурсии, культура народов Севера... И тут же, глазом не успеешь моргнуть, давит на легавую педаль. Нормальный ход для ментовского посёлка, и нечего расслабляться. Вот и теперь Лепяго агитировал, храня верность доброму барину, тем боле, что тот показал своё могущество. Неудивительно, что Проскурин оставался единственной надеждой, и Андрей Николаевич ратовал за него изо всех сил.
  - А в Усть-Марье мы что делать будем? - понять-то его я мог, но принять - нет. - Господин Проскурин нас не отпустит, слишком много мы о нём знаем.
  - Почему вы так к Феликсу Романовичу относитесь, как к прокажённому? - обиделся за покровителя Лепяго. - Если он стал шаманом и получил способность общаться с духами, это не значит, что он сделался чудовищем.
  - Он чуть было им не сделался. Зачем понадобилось гнать в заминированную пещеру заключённых? - меня осенило и я сам же ответил: - Да чтобы похоронить Золотые Врата, долгое время препятствовавшие духам, сдобрив демоническое торжество потоками крови! Мы все видели, как медведь расправился с радистом, приняв его за похитителя Врат. Харги боятся золотых пластин, потому что ими можно снова запереть демонов. Вы полагаете, что Врата украсят экспозицию вашего музея? Глупо так думать после всего случившегося. Если они Проскурину и нужны, то только для немедленного уничтожения. Духов пугает, что створки когда-нибудь вновь сомкнутся перед ними. Их тревога не беспокоит подчинённого из мира людей. Я кое-что читал об этом. В подобных случаях одержимости, свойственной северным народностям, подключённого связывает с эргрегором нечто вроде энергетической пуповины. Через неё шаман получает информацию из своего источника и управляется им. Не Проскурин повелевает демонами, наоборот! Поэтому бесполезно надеяться на успешные переговоры. Как только мы прибудем в Усть-Марью, нас попросту съедят.
  - Не съедят, надо отдать Врата, - воскликнул Андрей Николаевич.
  - Перестань, - отмахнулся Вадик. - Где гарантии?
  - Ведь это я подсказал, где спрятаться от сущностей ночи, - вкрадчиво заметил Лепяго, набивая себе цену, - и я поднял тревогу, когда они стали захватывать вас у костра. Я знаю их свойства...
  - А что бы с нами сделалось, если б нас захватили? - Вадик разглядывал его, как незнакомую диковинку.
  - Стали бы их выражением. Бродили по острову как зомби, пока не умерли с голоду.
  - Значит, они другие, не такие, как харги, - заключил я. - Харги растерзали бы нас в любое время суток. Эти же - только ночью, да и то ограничились бескровной расправой.
  В часовне повисла тишина, только снаружи доносилось похрустывание веток под тяжестью удаляющегося существа. Сущности ночи, как он выразился.
  - Вы слишком хорошо знакомы с их повадками, Андрей Николаевич, - поймал я на слове разговорившегося директора музея. - Надо полагать, одним приоткрыванием завесы в мир духов господин Проскурин не ограничился. Мне кажется, он ещё кое-что с вами сделал. Или не он, а харги?
  Лепяго понял, что спалился, и промолчал.
  - Вы скрывали. Зачем?
  Андрей Николаевич не ответил. В темноте лязгнули антабки карабина - это Слава разоружил директора.
  - Ну что, - небрежным тоном отпетого дроздовца, которому в лапы попался пархатый комиссар, спросил я, - будем запираться?
  Лепяго по-прежнему не проронил ни звука.
  - Давай его расстреляем, - предложил Слава.
  Лёша непроизвольно пискнул. Наши приколы произвели на пилота большее впечатление, чем на учителя истории.
  - Лучше вытолкаем за дверь, - добавил Вадик, - полюбуемся, как сущности ночи его скушают.
  - Да вы что, ребята, - разнервничался пилот. - Вы что, в самом деле!
  - А чего? - даже во мраке я уловил на лице друга коронную кривую усмешечку. - Выведем в расход, если говорить не хочет. На кой ляд он вообще нужен?
  В отличие от летуна, Лепяго оказался крепким орешком и стал отмалчиваться. Впрочем, без него было ясно - из Усть-Марьи, случись несчастье там оказаться, нам не выбраться. Тихий школьный учитель пытался нас провести.
  Я задрал голову и обнаружил темнеющую на фоне неба полоску стены. Занимался рассвет.
  Мы вышли, дождавшись восхода. Солнце ещё не появилось над лесом, но утро уже наступило и вся жуть ушла вместе с ночью. То, что она не была сном, мы понял, едва переступив порог. Молодые деревца и кустарник оказались выломаны, будто вокруг часовни ползал огромный слизень. Дурно делалось при мысли, что могло случиться, окажись мы на его пути. Все разом заспешили, торопясь убраться подальше.
  Ми-8 ждал на берегу. Бока его серебрились от росы, над рекою стлался туман, было жутко холодно и сыро. Вертолёт уже не казался, как накануне, пришельцем с иных планет. Природа, томно пробуждаясь, мимоходом облагородила его, одарив защитным окрасом, словно сделала частью себя. Испохабив первозданную благодать, мы выкатились на отмель и тут я вляпался в кал.
  Нога скользнула, я споткнулся и выругался. Оценил масштабы катастрофы. Подошва была измазана полностью.
  - Ты чего? - остановился Слава.
  - На мину наступил, - я выругался. Ну надо же, выбрал в таёжных просторах место ногу поставить. Только я так мог вляпаться. Как нарочно подложили!
  Дерьмо было свежее, мягкое. Нетронутая гладкая поверхность уцелевшего куска влажно поблескивала.
  - Кто это тут нагадил? - полюбопытствовал Вадик.
  - И совсем недавно, - Слава спокойно оглядывался по сторонам. Он снял висевший поперёк спины карабин и кинул пилоту. - На, лови.
  Лёша едва не выронил СКС, повертел в руках, не зная, что с ним делать.
  - К вертолёту ни шагу, - правильно уловил я ход мысли афганца.
  Минуту назад выглядевший мирным, теперь вертолёт казался опасным, притаившимся к прыжку хищником.
  - За мной, - Слава двинулся обратно, но тут у тех, кто нас караулил, не выдержали нервы.
  - Стоять, урки, - надсадно заорали из прибрежных кустов, - оставаться на месте. Бросайте оружие!
  Повинуясь не уму, а сердцу, я плюхнулся, где стоял. Слава тоже мгновенно залёг, изготовившись к бою. Вадик же, сорвав с плеча автомат, выпустил наугад длинную очередь.
  Пользуясь суматохой пилот и Лепяго, не сговариваясь, припустили к вертолёту. Я саданул по кустам, и конструктивные переговоры провалились. Сопротивляющихся преступников стали беспощадно уничтожать. Дверь вертолёта открылась, коротко стегнул АКМ. Над моей головой противно свистнуло. Лёша покорно замер, бросил СКС и поднял руки, а Лепяго нёсся к вертушке, ни на что не обращая внимания. Снова заработал "калашников", засевшие в вертолёте трусливо расстреляли бегущего на них пуст даже и безоружного человека. Пули ударили Андрея Николаевича в грудь,он неловко повалился лицом вниз и сделал несколько конвульсивных рывков, упрямо добираясь до заветной цели. Целью были Врата. Я только сейчас понял, насколько они были ему нужны. Автоматчик пальнул по директору ещё раз, для верности.
  Я увидел, как встряхнулась на Лепяго одежда, а сам он дёрнулся. Больше я в ту сторону не смотрел, а пополз как змея, в обход вертолёта. Слава с Вадиком уже скрылись в прибрежных зарослях и садили очередями, удаляясь. Пилот опустился на колени. Руки, в знак полной лояльности, он задрал вверх. Карабин темнел рядом. Лёше не было резона воевать. Он думал, что покорностью сохранит свою жизнь.
  Я скользил по мокрой траве, до боли в коже ожидая пули. Казалось, что в меня можно попасть даже с закрытыми глазами. Однако, ворошиловский стрелок был занят чем-то иным. Из вертолёта донёсся истошный крик, топот, я поднял голову. Дверь кабины раскрылась, из неё выпрыгнул Димыч. Отмахиваясь автоматом, он со всех ног бросился прочь от Ми-8. Почему-то ему было не до меня. Воспользовавшись ситуацией, я стал на колено и резанул от живота по убегающему. Димыч сломался в поясе и сходу кувырнулся маковкой в землю.
  Двумя гигантскими прыжками я оказался у вертолёта и ворвался в кабину, выискивая цель стволом АКС. Я готов был защищать добычу, чего бы это мне не стоило. Сражаться оказалось не с кем. Золото лежало на месте. Я обшарил вертолёт, но ни притаившихся ментов, ни своего неожиданного союзника не обнаружил. Подождал, прислушиваясь, но в островных джунглях царила тишина. Засада, похоже, удалилась в дебри за Вадиком и Славой, и там сгинула. Я выпрыгнул из вертолёта. Лёша торчал на коленях, задрав руки, даже не пробуя скрыться. Хороший пленник оказался плохим союзником.
  Андрей Николаевич не подавал признаков жизни. Я опустился на корточки и попытался нащупать пульс. Рука его была ватной, я знал, что это такое. Опасение Лепяго оправдалось: нас обнаружили и до Усть-Марьи он не долетел.
  - Умер? - участливо спросил Лёша, присев рядом на корточки.
  - Да, - вздохнул я. - Понесли в вертолёт.
  - Зачем? - Лёша наклонился ко мне и быстро зашептал: - Зачем с ним возиться, давай улетим. Нас же застрелят, к бесу. Лучше смоемся.
  Сидевшая на хвосте Ми-8 ворона с хриплым карканьем слетела к нам.
  "Чует поживу", - я покосился на птицу. Была она большой и, по-видимому, очень старой. Обтрёпанные перья неряшливо торчали из спины, но не это было самым отталкивающим. На месте левого глаза у неё помещалась глубокая воронка, выложенная шелушащимися розовыми струпьями. Трудно представить, как птица выжила с таким увечьем и какоё клюв его нанёс, но занимающая полголовы впадина наглядно доказывала, что природа-матушка способна на чудеса. Ворона вытянула шею, раскрыла клюв, исторгла отвратительный вопль.
  - Во падаль, - деланным тоном возмутился Лёша. - Слышь, Илья, выстрелов-то нет. Твоих уже повязали, наверное. Давай поднимемся и с воздуха осмотримся. Тогда и решим, что делать. А, Илья?
  Не выпуская вялой руки Лепяго, я перевёл взгляд на пилота. Тот мгновенной осёкся. Подумал, наверное, невесть что. Я же вовсе не хотел, чтобы Андрей Николаевич оставался тут, на поживу доходягам птичьего царства. Труп должен быть похоронен как положено в цивилизованном обществе.
  - Понесли.
  Лёша сник. Ему страсть как не хотелось быть арестованным в компании с кладоискателями. Милиция пугала его ничуть не меньше харги. Но единственным выходом для него была встреча с родным лётным начальством, причём безо всяких сомнительных спутников, не дающих спокойно спать. А спать Лёша хотел, по возможности, дома и с женой, а не на тюремной шконке в объятиях татуированных уголовников. Не согласиться с ним было сложно. Поэтому спорить я не стал. И так жизнь ему изгадили сверх всякой меры.
  - Понесли, - только и повторил я.
  Мёртвый Лепяго был тяжёлый, как каменный. Мы едва доволокли тело до вертолёта, когда из леса появился Слава, тащивший за собою едва перебирающего ногами Вадика. Рубашка слева изрядно побагровела от крови.
  - Аптечку давай, - заорал он, когда мы, оставив труп, бросились к ним.
  - Что случилось? - потеря Вадика не входила в мои планы. Печальный опыт общения с родственниками погибших компаньонов уже имелся и я хотел доставить Давиду Яковлевичу двоюродного братца живым, дабы не возникало никаких осложнений.
  - В плечо зацепило, - буркнул Слава.
  Мы опустили Вадика на траву. Он часто и неглубоко дышал, закатывая глаза. Слава быстро расстегнул на раненом рубашку. Вадик застонал.
  - Счас шок пройдёт, орать будет, - сквозь зубы сказал корефан. - Ну, где там эти грёбанные медикаменты!
  - Может, лучше сначала взлететь, а перевязать в воздухе? - предложил я.
  - А кого бояться? - бросил Слава, озабоченно изучая рану. Вопросы касаемо засады у меня отпали. Боевой офицер вывел ментов из строя.
  Лёша принёс чемоданчик с красным крестом и Слава занялся перевязкой. Мы с пилотом усадили Гольдберга и поддерживали, пока афганец затыкал рану тампонами и бинтовал. Крови из крошечной дырочки вытекло чуть-чуть. Пуля прошла через мякоть, но Вадик изрядно ослабел.
  - Готово, - Слава зафиксировал повязку. - Сам идти сможешь?
  Энтомолог кивнул.
  - Тогда встаём, - сделал нам знак Слава. - Ак-куратно.
  Мы подняли Вадика и повели к вертолёту. С каждым шагом Гольдберг всё больше бледнел. Рана вроде была лёгкой, но раскис он быстро. Когда мы затянули его в грузовой отсек, он потерял сознание.
  - Готово, спёкся, - констатировал Лёша, помогая мне опустить Гольдберга на откидную пластиковую скамейку.
  - Давай, заводи, - оборвал его Слава, запрыгивая следом. Он кинул на пол аптечку и снял с шеи автомат. - Нечего тут больше торчать.
  Лёша поспешил в кабину.
  - Андрея Николаевича надо забрать, - сказал я. - Глупо всё получилось. Его Димыч завалил, цирик, он в вертолёте сидел.
  - И ещё трое в кустах, - угрюмо добавил Слава. - На моторке приплыли, опергруппа, засаду устроили. Я как чувствовал! Надо рвать, пока другие не набежали.
  - В какую сторону?
  - Сторону? - Слава наморщил лоб. - Домой, куда же ещё? Ладно, ты посиди с Вадимом, а я за летуном присмотрю. Что-то он долго возится.
  - А Лепяго?
  - Что Лепяго?
  - На борт возьмём, чтобы похоронили по-человечески. Не лежать же тут, чтобы всякая падаль его клевала, - омерзительную ворону я забыть не мог.
  - Его и без нас похоронят, - корефан сочувственно глянул на меня. - Скоро новые менты приплывут, всех найдут, даже звери не успеют попортить, а нам возиться нет нужды.
  - Оно конечно, - вздохнул я в спину уходящему корефану. Слава скрылся в кабине и покрыл пилота трёхэтажным матом. Загудела турбина, закрутился винт.
  Я задвинул дверь и, наступая на измазанные кровью золотые листы, вернулся к Вадику. Он сидел, прислонившись затылком к вибрирующей стене, и скрипел зубами.
  - Ты как? - спросил я.
  - Терпимо, - едва слышно за гулом винтов отозвался Вадик.
  Машину качнуло. Ми-8 взлетел. В блистере я увидел расходящуюся кругами рябь на воде и отплывающую от берега пустую лодку. Затем Марья исчезла из вида, вертолёт набрал высоту и под нами растянулся взъерошенный зелёный ковёр, испещренный залысинами вырубок.
  Гольдберг, малость оклемавшийся, наклонился к моему уху.
  - Я вообще ничего не ждал здесь найти, - неизвестно к чему сказал он. - Думал, что мы приедем, потыкаемся бесполезно и вернёмся в Питер.
  - Тогда зачем же ты поехал?! - изумился я.
  - Из-за отца. Я был совсем маленький, когда его не стало. Мне о нём только рассказывали, и я старался представить, каким был отец. Я думал, что если побываю на месте его гибели, то узнаю, каков он на самом деле.
  Таким Вадик был для меня в новинку. И вовсе не потому, что события изменили нас, просто я почти не знал его раньше. Вот значит на чём сыграл Давид Яковлевич, чтобы заставить брата отправиться в гиблую тайгу. Таскать руками родственников каштаны из огня было у Гольдбергов в крови.
  - Путём отца не боишься пройтись? - вопрос с моей стороны был довольно рискованный, но Вадик не обиделся.
  - Я обязательно вернусь, что бы ни произошло, - твёрдо сказал он. - Теперь я в этом уверен.
  - Тоже мне Рэмбо, - крикнул я, перекрывая грохот агрегатов. - А если свалишься с температурой, кто тебя потащит? Лично я ни в чём не уверен. Раньше не был уверен, а теперь уж тем более.
  - Вертолёт, - слабым голосом сказал Вадик.
  - И всё же зря ты бабочек оставил, - заключил я.
  - Вертолёт!...
  Заметив, как испуганно встрепенулся Вадик, я приник к блистеру, и сердце моё упало. Параллельным курсом с нами шёл боевой вертолёт Ми-24 в камуфляжной пятнистой раскраске.
  Я метнулся в кабину.
  - Слава, вертолёт!
  Сидевший на месте радиста корефан не обратил внимания. На голове его был одет шлемофон, афганец напряжённо вслушивался и что-то произносил в ответ. Переговоры с Ми-24 шли без моего участия.
  Наконец, Слава повернулся к пилоту и недвусмысленно ткнул большим пальцем вниз - садимся. Подобным жестом римляне выносили смертный приговор потерпевшему поражение гладиатору. Мы пошли на снижение, блеснула серебряной полоской на солнце Прима. Ми-24 висел на хвосте, готовый расстрелять из автоматической пушки конвоируемого, вздумай он заерепениться. Впереди показались разбросанные по берегам строения. Меж ними стояли грузовики, сновали многочисленные фигурки. Туда мы и приземлились.
  Вышки, три ряда колючки. Да здесь просто смердело зоной! Это был заброшенный объект ГУИН, вероятнее всего, та самая старая лесобиржа, о которой упоминал Андрей Николаевич. Неудивительно, что "регулировщики" нам не поверили - здесь была их база. Здоровяки в коричневом спецназовском камуфляже встретили нас сурово.
  - Руки за голову, - скомандовал гигантский боец, когда я спрыгнул на землю. - Ноги расставь!
  Закинув за спину автомат, боец сноровисто обшарил меня, извлёк из кармана "макаров". Рядом обыскивали пилота и Славу. Позади раздался стон, из грузопассажирского отсека вытащили раненого Гольдберга. Пилота Лёшу, беспорядочно лепетавшего что-то в своё оправдание, отделил от нашей компании и увёл с собой приземистый крепыш с южными чертами лица и чёрными усами, похожий на турка.
  - Не крутись, - пробасил гигант.
  Я утратил интерес к судьбе Вадика и уставился на реку, протекавшую через биржу. Там, где течение преграждала вбитая в дно решётка, вода кипела белыми бурунчиками. Зона... Снова я в зоне. Сердце ныло. Гладиаторы проиграли бой и теперь должны умереть. Но смерть бывает разной, и от лап демонов ещё не самый худший вариант. Скорее всего, нас ждал остров Огненный, где находится тюрьма для приговорённых к пожизненному заключению. На каждом из нас висело немало эпизодов по расстрельным статьям, но нынче пошла мода вышку не давать, так что можно было рассчитывать на помилование. Главное, чтобы нас не прикончили сейчас, на месте.
  Бесславно низвергнувшись на очередном препятствии, я понимал, что марафон окончен, и теперь мыслил категориями грядущей тюремной жизни, прикидывая шансы на спасение. Любая отсрочка давала надежду. Пусть призрачную, но в нашем положении выбирать не приходилось. Слава поступил мудро и дальновидно, пойдя на переговоры с экипажем Ми-24. Лучше поднять руки, чем склеить ласты. Сдадимся в плен, а там посмотрим.
  - Давай их в барак пока! - скомандовал кто-то напористым голосом.
  - Поворачивайся! - меня дёрнули за плечо, развернули и толкнули вперёд.
  Нас обступили спецназовцы с автоматами в руках.
  - Откуда такие подонки?
  Я промолчал. Слава тоже ничего не сказал. Гольдберг побледнел совсем уже до прозрачности и едва держался на ногах.
  Пилота
  - Шагайте! Руки, бля, не опускать! Смотреть вниз! Смотреть, на хуй, себе под ноги! - летел из разных глоток псовый лай.
  Нас загнали в будку, где в крошечный тамбур выходили три двери, и рассадили по отдельным клетушкам. Такие будки заключённые поавторитетнее сами себе строят в рабочей зоне.
  - Бля, сидеть тихо, поняли! - предупредил через дверь часовой. - Услышу шум, стреляю на поражение. Кто дотронется до двери, получит пулю. Я не пугаю. Предупреждать тоже не буду.
  После такого напутствия спорить и огрызаться расхотелось. Стараясь двигаться как можно тише, я осмотрелся. Комнатушка была пуста. Когда-то здесь обитал зэк, бригадир какой-нибудь или учётчик, но теперь от него ничего не осталось. Биржу закрыли, утварь вывезли. Пусть даже такую немудрёную, как самодельная зэковская мебель. Растащили вертухаи по домам. Осталось только прорубленное в стене окошко два бревна высотой и шириной такое же. Через него можно было разглядеть наш вертолёт, зелёный "Урал" с непонятной эмблемой на дверце и запретку. За забором начинался сорный березняк, выросший на месте вырубленной тайги. Смотреть на колючую проволоку было слишком кисло. Я сел под окно на голый пол. Вздохнул. Было не то, чтобы страшно, а здорово неуютно. Зона меня не пугала. После всего пережитого следственный изолятор и крытая тюрьма казались вожделенным санаторием. А вот провести остаток дней в белокаменном остроге с изуверским режимом содержания и соседом по камере убийцей-психопатом, самому свихнуться через пару лет и быть в конце концов погребённым в ведомственной могиле с номером на столбике... Такая перспектива тяготила. Она была вполне реальной, если нас передадут органам следствия. В наши дни отважным авантюристам, безрассудно идущим наперекор обстоятельствам и не отступающим перед смертельной опасностью, грозит остров Огненный навечно, а вовсе не богатство, слава, любовь и преподавательская должность на историческом факультете местного университета. Не та эпоха, и страна не та.
  Хотя, даже если меня рано или поздно помилуют, например, к столетию Великой Октябрьской Социалистической революции, каким я выйду из крытой тюрьмы? Я буду как космонавт, вернувшийся из звёздных странствий. Ни дома, ни работы, а постаревшая жена нянчит чужих детей. Получается, что я навсегда выпал из привычной жизни.
  - Ильюха...
  Наш свободный полёт завершился вынужденной посадкой.
  - Ильюха!
  Громкий шёпот отвлёк от похоронных мыслей. Я встрепенулся, скосил глаза. У самого пола в щели небрежно сколоченной из досок перегородки шуровала щепочка. Слава подавал знак. Я бесшумно лёг на пол, прижал губы к стене.
  - Слышу тебя.
  - Это красноярский СОБР.
  - Что?! - я поспешно приложил ухо к стене.
  - Эти бойцы - красноярский СОБР.
  - Откуда знаешь? - прошипел я, прислушиваясь к шагам в коридоре. Часовой ещё не успел заскучать, но нас не слышал.
  - По шеврону определил.
  - И что теперь?
  - Они проводят спецоперацию. Не по нам. Нас они не знают. Они отдельно от местных мусоров. Может быть, даже против них.
  - Откуда знаешь?
  - Слышал, как пилот с радистом разговаривали.
  - И что ещё?
  - СОБР для сопровождения каких-то ценностей прибыл. Вместе с комиссией из Красноярска. А тут наша война. Они здесь базу устроили, выжидают.
  - Что выжидают?
  - Когда ясность будет. Или приказа ждут. Мы им всё попутали.
  - Что с нами сделают, как думаешь?
  - В Красноярск отвезут, сдадут ментам. Не боись, не расстреляют. Попрессовать могут, если сами будут допрашивать.
  У меня упало сердце. В Крестах довелось слышать немало страшных историй о том, как допрашивает спецназ. Берут здоровых, возвращают калек. Губят быстро и грубо, не всегда получая достоверную информацию. Маски-шоу - это не въедливый следователь прокуратуры и не прожжённый опер, от которых трудно что-либо скрыть. Возможно, нам удастся обмануть СОБР, но какой ценой!
  - Слава, не рассказывай им про патруль. Иначе СОБР нас убьёт за своих.
  - Понял тебя, Ильюха.
  Шаги часового сбились с ритма. Наверное, заскучал. Через два часа его сменили.
  Мы провалялись в камере целый день. Под вечер из-за тонкой перегородки донёсся стон Вадика.
  - Хуле ты там, бля?! - от удара сапогом хлипкая постройка задрожала.
  - Он ранен, - я не узнал своё голос, такой он был хриплый и низкий. - Он крови много потерял. Его надо перевязать.
  - Расстрелять вас надо, а не перевязывать! - гавкнул в ответ часовой, судя по голосу, молодой парень. - Кто вы такие? Вы нам вообще не нужны.
  Вадик застонал гораздо тише. Должно быть, мучался не столько от раны, сколько от душевных терзаний.
  - Пасть закрой! - рыкнул спецназовец. - Счас, бля, с вами разбираться придут, осмотрят твою рану. Кто тебя ранил?
  - Меня случайно, - простонал Гольдберг.
  - Мы геологи! - затараторил я, еле успевая за бешено скачущими мыслями. - Мы из Петербурга, из Геологического института. Мы в пещере золотые изделия нашли, теперь за нами охотятся!
  Я уже не боялся ни угроз, ни очереди в дверь, лишь бы озвучить легенду, которой будем прикрываться на допросе. Слова часового о том, что с нами начнут разбираться, подстегнули меня словно плёткой.
  - Какое ещё на хуй золото, хуль ты пиздишь, бля?! - пренебрежительно отвесил спецназовец, но было заметно, что он заинтересовался.
  - Две огромные золотые пластины. Они в вертолёте лежат. Нас чуть не убили за них.
  - Это вы беглые зэки? Какие вы на хуй геологи, вас тут с собаками ищут!
  - Мы не зэки, мы геологи. У Проскурина, начальника колонии, совсем башню снесло. Он хотел нас убить, чтобы свидетелей не осталось, а золото себе забрать. Он с ума сошёл.
  - Разберёмся сейчас с вами и вашим ёбнутым Проскуриным. Пизды всей вашей банде давно пора было дать, - утешил часовой. - Вон уже идут за вами.
  Он вышел из тамбура. Я весь обратился в слух, но разобрать, о чём говорят на улице, было совершенно невозможно.
  Конвой долго ждать себя не заставил. Дверь открылась, в комнату заглянула страшная чёрная рожа с раскосыми вырезами на маске. Я едва не обгадился, приняв бойца за новую разновидность харги. Почему-то с перепугу в голове возникла такая иррациональная мысль. Дверь закрылась.
  - На выход! Руки за спину, - скомандовали Славе.
  Корефана вывели. В тамбуре снова затопал часовой. Кажется, шаги были другие. Подмётка твёрже, что ли? На всякий случай я решил не разговаривать.
  Теперь, когда за нас взялись любопытные спецназовцы, стало и вовсе тягостно. Их пристальный интерес мог самым губительным образом отразиться на наших беззащитных организмах.
  Я снова приник к окну. За день к вертолёту неоднократно подходили бойцы, заглядывали, а то и залезали внутрь и, насмотревшись на Врата, уходили. Наконец они подогнали "Урал", вытащили золото и погрузили в кузов. Машину отогнали к бараку. Вывернув шею, я даже рассмотрел, к какому именно.
  Славу привели через полчаса.
  - Заходи. Где ваш раненый?
  - Там, - буркнул Слава.
  - Всё, рот закрой, - хлопнула дверь. - Раненый? На выход. Руки за спину.
  Судя по спотыкающимся шагам, Гольдбергу совсем поплохело.
  - Не шатайся, бля! Хуль ты шатаешься, сука? Пошёл, бля!
  Я улёгся на пол, лицом к перегородке.
  - Слава!
  - Да, слышу тебя, Ильюха, - через некоторое время прошептал друган.
  - Что там было?
  - Ничего. Отдуплили.
  - Просто так?
  - Если ты весёл и добр, приходи работать в СОБР, - сипло рассмеялся Слава. - Там целая комиссия заседает, в прокурорских кителях. Не прокатила легенда про геологов. Они всё знают.
  - О нас?
  - О нас конкретно знают, что мы из Питера. Имена наши знают. Что золото искали в пещере. Про геологов не поверили. Когда я сдуру ляпнул, что мы из ГРУ, дуплить начали.
  - Откуда?!
  - Из ГРУ, геолого-разведывательного управления.
  - Разведывательного... ой-ё! Ну ты догадался.
  - А какого?
  - Разведочного. Геолого-разведочного.
  - Как лучше хотел.
  - Во-вторых, мы из Горного института.
  - Про институт я забыл.
  - И что дальше?
  - После этого я стал бычить. Дали команду меня прессануть. Короче, под Проскурина они копают, но боятся его. Они сами не понимают, что происходит.
  - Я тоже ничего не понимаю.
  - Короче, Ильюха. Будут имена наши спрашивать, называй. Про патруль они ничего не знают. Начнут бить, не вздумай случайно сказать.
  - Ерунда. Смерть, как и пиздюли, пугает только в первый раз, потом привыкаешь.
  - Мудак ты, Ильюха, - хмыкнул Слава. - Тебе отдупляться скоро, а такую херню несёшь. Ладно, метелят они не сильно. Так, для порядка, в присутствии прокурорских. Калечить не будут. Не бзди, Ильюха. Ночью убежим.
  - Вадик далеко не уйдёт.
  - Придётся оставить Вадика.
  - Блин... - в голове промелькнула длинная череда проблем, возникающих от потери Гольдберга. С таким набором в Санкт-Петербург лучше не возвращаться.
  - Нам всё равно на дно ложиться, - правильно разгадал мои мысли корефан. - Будем тихариться в деревне. Главное отсюда выбраться.
  - Как ты это думаешь сделать?
  - Ночью убьём часового и пойдём на рывок через запретку. Она тут старая, я видел дырки в заборе.
  - Застрелят!
  - Если часового завалить по-тихому, в темноте можем проскочить.
  - Как ты его снимешь?
  - У меня нож есть в сапоге. При шмоне не нашли.
  Я припомнил, что при поверхностном досмотре у вертолёта ноги не прохлопывали. Не говоря уж о том, чтобы снять обувь и вывернуть носки, как при полноценном обыске. Вот и облажались маски. Да и не только они - у афганца всегда при себе был нож за голенищем берца, а я и не видел, чтобы он, разуваясь, оттуда что-нибудь вынимал. Молодец Слава!
  Снаружи послышались голоса. В тамбуре затопали шаги.
  - Э, бля, кто тут ещё из ГРУ неотпизженный? - дверь в мою клетушку открылась. - Вставай, пошли.
  Я подчинился, машинально заложив руки за спину.
  За мной пришли трое бойцов. Здоровенные, злые. Лица были затянуты масками.
  - Пошёл вперёд!
  Меня повели к длинному бараку, самому большому на запустевшей лесобирже.
  - Ты тоже из спецназа ГРУ?
  - Я не из спецназа! Мы геологи. Из Горного института.
  - Ха-ха, а твой друг сказал, что вы из ГРУ. Борзый такой! - то ли это уже начался допрос и бойцы пытались меня разговорить, то ли просто глумились для собственного удовольствия.
  - Мы из геологической разведки, только не из Красноярского управления, а из Петербурга, - я упорно придерживался изначально выбранной версии, сожалея, что ничего не узнал заранее об административной структуре Горного института и геологии вообще. Один-два уточняющих вопроса легко могли разрушить легенду.
  - Из разведки? Хуль ты пиздишь, сука! - удар в спину чуть не сбил меня с ног. Я споткнулся и закашлялся.
  - Руки за спину! - тут же послышался лай.
  - Из разведки он, бля, сука! Из управления ГРУ! - возмущался боец.
  Похоже, меня не слышали. Или понимали из моих слов только то, что хотели понять.
  У барака курили спецназовцы в чёрных вязаных шапочках. Над ними кружились редкие комары.
  - За ГРУ ты потом отдельно пизды получишь, разведчик хуев! - обещал боец.
  Барак был обжитой. В коридоре, куда выходили двери некогда административных помещений биржи, стояли зелёные ящики, валялось какое-то барахло. Боец постучался в одну из комнат.
  - Разрешите войти? Доставлен... - он выслушал ответ и оглянулся на меня, недобро зыркнув на меня через прорезь маски. - Заходи.
  Я переступил порог и оказался в кабинете размером чуть больше моей клетушки. Это был именно кабинет. Теперь стало ясно, куда стащили всю самодельную мебель с биржи. Напротив двери за грубо сколоченным столом примостился тщедушный мужчина лет тридцати, похожий на бывшего генпрокурора Юрия Скуратова. Мужчина был одет в синий прокурорский китель с майорскими погонами. На меня уставились серенькие, ничего не выражающие глазки. Морда у следака была постная, душа бумажная.
  Введший меня спецназовец закрыл дверь и остался в кабинете. За дверью в углу обнаружилась табуретка.
  - Садитесь, - предложил следователь и достал из папки чистый бланк протокола допроса.
  Я сел. "Лет на двадцать," - мелькнула суеверная мысль, но подчинился беспрекословно. Желание качать права в присутствии бойца СОБР не возникало.
  - Фамилия, имя, отчество? - следователь взял шариковую ручку.
  - Потехин Илья Игоревич.
  - Число, месяц, год рождения?
  Я назвал.
  - Место рождения?
  Канцелярская рутина нагоняла страх. Внешне безобидная, она была сильна неотвратимостью движения колосса государственной машины.
  - Место работы?
  Из наезженной колеи деваться было некуда, и я сказал:
  - Санкт-Петербургский Горный институт.
  "Что я несу! - ужаснулся я. - Это же учебное заведение. Впрочем, ничего другого всё равно не знаю."
  - Должность?
  - Старший научный сотрудник.
  Формальные вопросы давили как асфальтовый каток. Уже на них можно было срезаться. Я благополучно миновал первый этап. Следователь не спорил, загоняя меня в ловушку. Если Слава сказал, что они не поверили в геологическую легенду, да ещё ляпнул о ГРУ, бесстрастность следака можно было объяснить лишь желанием поймать меня на противоречиях, запутать и расколоть.
  - Ну, рассказывайте, - следователь смиренно поднял глазки и застыл, не меняя позы: согнувшись над столом, держа руку над протоколом. Посадка была прочной и удобной. Следователю было комфортно, он в ней жил. Он был законченной канцелярской крысой.
  - Что рассказывать?
  Я мог только прикинуться валенком и попытаться узнать как можно больше, а самому сказать как можно меньше. Всё равно терять было нечего. Хотелось потянуть время. Чтобы сегодня от меня отстали, а завтра время покажет. Почему-то отсрочка казалась важной.
  - Всё рассказывайте.
  - Я прибыл в посёлок Усть-Марья в составе комплексной геолого-разведочной экспедиции. Целью экспедиции являлась повторная геологическая разведка района и отбор проб. От местного жителя, директора усть-марьского краеведческого музея Лепяго Андрея Николаевича я узнал о так называемой пещере шаманов. Мы посетили пещеру и нашли завал явно искусственного происхождения. Об этой находке мы доложили Проскурину Феликсу Романовичу, представителю местной власти. Проскурин предложил нам задержаться и принять участие в разборе завала, для чего выделил необходимую рабочую силу и технику.
  - Продолжайте, - следователь перестал строчить в протоколе, заметив, что я остановился.
  - Дальше... Даже не знаю, - я замялся, рассказывать об этом было непросто. - Там такое случилось.... Не знаю, как сказать.
  Я запнулся.
  Следователь ждал.
  Спецназовец недвижно высился у двери.
  - Это было похоже на массовую галлюцинацию, - наконец выдавил я. - Как будто мы разом обезумели и наблюдали одинаковые бредовые видения. В дальней точке пещеры мы обнаружили две большие золотые пластины под натёчной корой. Когда мы сняли пластины, открылась глухая полость. В ней были странные существа.
  О Кровавой Реке я упомянул весьма кратко, чтобы меня не сочли вконец сумасшедшим. Следователь внимательно слушал, занося мои показания в протокол лаконичными казёнными фразами, которые повторял вслух. Факт захвата вертолёта я скрыл, так же как и применение оружия против солдат Внутренних войск. Следователь не перебивал уточняющими вопросами. Когда я закончил, он придвинул к краю стола лист и ручку.
  - Подойдите, прочтите и распишитесь.
  Странно, подлавливать меня и колоть он, наверное, решил завтра.
  Покосившись на спецназовца, переминавшегося с ноги на ногу, я несмело подошёл к столу, взял протокол, вернулся на табуретку. Прочёл. На двух страницах уместились все наши злоключения.
  - Что писать? - я решил играть простака и дальше.
  - "С моих слов записано верно, дополнений и замечаний не имею".
  Сколько раз я писал эти слова!
  - Простите, как? Можно ещё раз?
  Следователь терпеливо повторил.
  Я записал, неловко примостив протокол на колене.
  - Число, подпись, - напомнил следак.
  Он мельком глянул на мои каракули и кинул протокол в папку.
  - Уводите, - сказал он собровцу. - И постарайтесь без эксцессов, там.
  Спецназовец открыл дверь.
  - Руки за спину, - буркнул он.
  В коридоре барака и снаружи царило оживление.
  "Что-то произошло, - понял я. - Приехал кто-нибудь важный? Или поймали кого?"
  Бойцы красноярского СОБР скучились у барачной стены вокруг человека в парке с вышитой бисером красной каймой, подозрительно напоминающей об экспозиции усть-марьского краеведческого музея. Возле парки синел прокурорский китель, над которым в свете заходящего солнца поблескивала лысина. Пороившись, делегация двинулась ко входу в барак.
  - Шагай, - пробормотал спецназовец, к которому никто не спешил присоединиться для конвоирования особо опасного преступника. Более того, из всех собровцев в маске остался он один. Что-то изменилось. Мы с ним ещё не поняли, что.
  Когда ватага проходила мимо нас, я кинул взгляд на странную согбенную фигуру в парке с наброшенным капюшоном и инстинктивно шарахнулся прочь. Рука непроизвольно дёрнулась сотворить крёстное знамение.
  - Куда щемишься! - локоть сжали железные пальцы и надавили на нерв. Я дёрнулся как от удара током.
  Спецназовец толкнул в спину, и видение исчезло. Как завороженный, я снова и снова оборачивался, чтобы увидеть демонический оскал под капюшоном, но фигура в парке уже скрылась в бараке. Я не мог поверить своим глазам. Андрей Николаевич Лепяго пришёл в стан врага и по лицу его гуляла блудливая усмешечка.
  
  8
  Из одежды у него была только бирка на ноге.
  - Скажите, - произнёс вышедший из леса человек, - как мне пройти на второй лагерный пункт? Нарядчик ждёт.
  - Опять врага народа встретили, - констатировал Слава и, высунувшись из кабины, заорал: - Иди, давай, вон туда по дороге. Там второй лагпункт!
  Заключённое в тёмную пергаментную оболочку существо проковыляло мимо капота и скрылось в указанном направлении. Слава врубил первую передачу, "Урал" заревел и покатил дальше.
  Такой зимогор был здесь не единственный. Сотни обтянутых истлевшей кожей скелетов поднялись со шлакоотвала и наводнили заброшенные лагеря и замерший в мрачном оцепенении посёлок Усть-Марья. Нередко они выходили на дорогу. Слава из непонятного мне милосердия избегал их сшибать, а всякий раз останавливался и отвечал на вопросы. Мы быстро научились определять масть дохляков: блатные были в воровских тутырках и ботали на старой фене, политические отличались правильной речью и обращались на "вы", а мужики, пусть даже и в наколках, лопотали косноязычно и с заметным сельским произношением. В усть-марьском заповеднике восставших мертвецов они больше всех походили на киношных зомби, да и в прошлой крестьянской жизни, наверное, мало чем от них отличались.
  Мы продирались на большую трассу, ничему не удивляясь и уже ничего не пугаясь. В кабине между мной и Славой примостился обессилевший Вадик, в кузове лежали прикрытые брезентом Золотые Врата. На мне был одет мамонтовый свитер, а на поясе, заткнутый за ремень, примостился Сучий нож. Мы победили, и теперь рвались навстречу неизвестности.
  Жуткая встреча с Лепяго завершила мытарства вчерашнего дня.
  Едва оказавшись в импровизированной камере, я лёг на пол и прижал губы к переговорной щели.
  - Слава! - позвал я. - Слава, ты меня слышишь?
  За стеной завозились.
  - Слышу тебя. Говори.
  - Я Лепяго видел.
  - Кого?! Кого видел?
  - Лепяго. Директора музея.
  - Чего? Труп сюда привезли?
  - Нет! Он живой. Только странный какой-то. Улыбается очень жутко.
  - Ты не перепутал?
  - Нет!
  - Не может быть, Ильюха, - после небольшой паузы заявил Слава. - Мы же сами видели, как его застрелили.
  - Знаешь, Слава...
  Я прикусил язык, собираясь с мыслями.
  - Ну, чего?
  - Помнишь, как Проскурина расчленили в пещере?
  - Ну да. Такое не сразу забудешь.
  - ...А потом опять собрали, и он ходил живой, хотя мы считали его погибшим?
  - Было такое, - нехотя признал Слава.
  - Может быть и Лепяго оживили? Эти харги, которых заперли в пещере... откуда мы знаем, на что они способны?
  Слава так тяжело вздохнул, что из щели полетела труха.
  - Да уж, кто знает...
  - Как там Вадик? - спросил я после долгого молчания.
  - Нормально. Слабый только. Перевязали его, антибиотиков дали, - сообщил афганец.
  - Бежать сможет? - спросил я.
  - Погоди ты бежать. Чую, какая-то поганка затевается. Посмотрим, что завтра будет.
  По моим соображениям, бежать надо было сегодня, но без корефана с ножом одолеть часового я бы не взялся. А Слава что-то задумал. Приходилось его слушаться, тем паче, что опыта выживания было больше у него.
  Стемнело. Мы заснули не поев. К счастью, мне от пережитых волнений ни есть, ни пить не хотелось. Слава за стеной ворочался и Вадик иногда стонал. Я подумал, что фамильное древо Гольдбергов исправно разрастается исключительно в направлении спекулятивной торговли золотом и антиквариатом. Любое отклонение от родового бизнеса порождает чахлые ветви, которые спешит отрезать заботливый Садовник. Закономерным будет смерть Вадика здесь или в тайге, неподалёку от места гибели беспутного отца. Нельзя отрываться от исконного дела! Небеса за это карают.
  С такими мыслями я не заметил, как задремал.
  Пробудился на рассвете, под скрип досок в тамбуре. Часовой расхаживал бодрой походкой, недавно заступил на пост, наверное. Я дрожал от холода. В прогнившей щелястой комнате было сыро и промозгло. Впрочем, никто не спал. За стеной ворочался Слава, снаружи тоже шла какая-то движуха. Я прислушался. Шумов было много. На бирже бряцали, топали, перекликались. Заработал двигатель "Урала", потом ещё один.
  Осторожно поднявшись на руках, я встал и посмотрел в окошко. Бойцы рассаживались по машинам. Даже отсюда было видно, как топорщатся плотно набитые разгрузки.
  Слава не ошибся, СОБР и в самом деле затевал с утра операцию. Не обладая боевым опытом корефана-афганца, я не мог замечать признаков подготовки к специальным мероприятиям и делать соответствующие наблюдениям выводы. В таких условиях оставалось лишь полностью полагаться на Славу и беспрекословно подчиняться ему.
  Тем более,что терять нам было нечего. Многолетние мучения в тюрьме на острове Огненном жизнью назвать было нельзя.
  Пока я загорал в мрачном оцепенении возле своей амбразуры, собровцы расселись по машинам и колонна из трёх грузовиков покинула биржу. Их рёв быстро затих в густолиственном березняке. За стеной едва слышно завозился Слава. "Ложится на пол," - определил я.
  - Ильюха!
  Я осторожно лёг на пол, приблизил рот к переговорной щели.
  - Слышу тебя, Слава! Говори.
  - Уехали, - шепнул афганец. - Будем мы выбираться.
  - Слава, - выдохнул я еле слышно, чтобы не запалил часовой. - Я. Тебя. Не понял.
  - Ильюха, - корефан старался говорить разборчиво. - Я сейчас сниму часового. Ты будь готов. Понял?
  - Понял, - не раздумывая ответил я.
  По едва уловимому шороху стало ясно, что Слава отвалил.
  Резко открылась дверь, в щель аж дунуло. Будка содрогнулась от удара о стенку. Я выскочил из своей клетушки и чуть не упал, налетев на сцепившиеся тела. Слава боролся с часовым, левой рукой прижав у спусковой скобы автомат, а правой как-то странно придерживая спецназовца возле шеи, словно за ручку. Я оттолкнулся от притолоки, чтобы не упасть, и резко попятился. В тесном тамбуре совершенно не осталось места. Часовой обмяк, и Слава задавил его по стене вниз. Выдернул нож, на стену брызнуло. Спецназовец захрипел, судорожно извиваясь. Слава ударил ещё, повалил на пол и сел на грудь. Часовой сучил ногами всё слабее. По полу растекалась блестящая, вишнёвого цвета лужа. Наконец он затих.
  - Удачно попал! - афганец выдернул из горла собровца здоровенный "Скримиш", закрыл и убрал в карман. - Хорошо, что подбородок не прижал.
  "Всё, - подумал я, - конец. Теперь остров Огненный нам не грозит. Нас убьют здесь же, если поймают. Других вариантов нет."
  Слава ловко приподнял труп, снял с него ремень автомата.
  - Держи, - сунул мне оружие и расстегнул залитую кровью разгрузку.
  Афганец освободил тело от разгрузочного жилета и надел его на себя. Застегнул. Проверил боекомплект.
  - Держи, - подал мне ПМ и запасную обойму, забрал "калашников", снял с предохранителя, слегка отвёл затвор, проверил наличие патрона в казённике. Патрон был. Слава дослал затворную раму вперёд и прислушался. - Вроде никто не идёт.
  - На улице нет никого, - сообразил я.- Те, кто остался, сидят в бараке.
  - Верно, - у Славы мелькнул оскал и лицо сделалось на мгновение волчьим, раньше я такого не видел. - Почти все уехали, я считал. Остались какие-нибудь дневальные с дежурным и прокурорские... пидарасы.
  Участь следователей стала ясна.
  Слава сноровисто обшарил окровавленный камуфляж. Добыл зажигалку, пачку сигарет и немного денег.
  - Давай раненого проведаем, - предложил корефан, рассовав добычу по карманам.
  Я спрятал запасную обойму, проверил "макаров". Указатель патрона в патроннике выступал, значит пистолет был заряжен.. Заступая на пост, часовой готовился стрелять с самовзвода из оружия "последнего шанса", но воспользоваться им Слава не дал.
  - Ты живой там? - корефан заглянул в камеру Вадика.
  Из неё послышался слабый стон.
  - Хреново, - скорчил сочувственную гримасу афгагнец. - Придётся на себе тащить.
  Мы зашли в клетушку, склонились над Вадиком.
  - Как чувствуешь себя?
  Гольдберг смотрел на нас тусклыми глазами. Лицо у него было совсем бледное.
  - Поднимайся, Вадик, - сказал я.
  Гольдберг пошевелился, но встать не сумел.
  - За ночь задубел, - предположил Слава. - Сейчас ему много не надо.
  Стискивая "макаров", я прислушался, но никаких опасных шумов снаружи не наблюдалось. Убийство часового никто не заметил.
  - Ты давай, эй, слышишь меня? Вставай! Нам побегать придётся.
  Вадик с видимым усилием заворочался и сел.
  - Уже лучше, - одобрил Слава, подхватывая его под здоровую руку. - Давай, подъём!
  Сделав с его помощью несколько шагов, Вадик слегка ожил. Во всяком случае, смог идти без посторонней помощи, когда Слава его отпустил. Разумеется, это не сильно повысило наши шансы выжить, но всё-таки было лучше, чем таскать на себе раненого товарища.
  - Ну-ка, стой, Ильюха, - придержал меня за плечо Слава, когда я собрался выглянуть в дверной проём. - Я сам.
  Корефан внимательно изучил обстановку. Мы с Вадиком жались в пропахшем сыростью и древесной гнилью тамбуре. Вадик был взъерошен и тощ. Скулы выпирали, кадык нервно бегал по горлу. "Пить, наверное, хочет. Надолго его не хватит," - отметил я и тут афганец скомандовал:
  - Пошли!
  Острое чувство, что все мосты сожжены и отступать некуда, накрыло меня, едва мы вышли из будки. После убийства часового нас не будут брать в плен. Разве что для быстрой и мучительной казни за погибшего товарища.
  Отчаянно хотелось жить. А именно это мы только что свели к минимуму.
  Биржа была пустынной. Прокурорские с охраной добирали сна по баракам, кроме дежурного, который сидел в будке возле ворот. Во времена ГУЛАГа там помещалась вахта. Однако, пока мы находились под прикрытием барака, спецназовец нас видеть не мог. Готовые выстрелить в первого встречного, мы двинулись к запретке. План был прост: скрыться в тайге и пешком дойти до трассы на Красноярск. В городе Вадик свяжется с Гольдбергом-старшим, который обеспечит нам стол и дом, там у Давида Яковлевича были какие-то влиятельные знакомые.
  Мы были на полпути к ограждению, когда я увидел грузовик. "Урал" одиноко стоял возле следовательского барака. Золото было в кузове! Я очень чётко ощутил его присутствие и остановился как вкопанный.
  - Стойте! - шепнул я.
  - Чё?
  - Золото, - я указал пальцем на машину.
  - Хрен с ним! - отрезал Слава. - Уходим.
  - Нет, - я не мог бросить Золотые Врата. - Надо проверить.
  - Чё, крыша поехала? Щас засекут. Валим!
  - Уйдём на машине! - осенило меня. - Пробьёмся сквозь ворота и помчим.
  - На рывок хочешь? - засомневался было корефан, но затем посеянные мной рациональные зёрна дали всходы. - А чё, давай попробуем.
  - Как вы её без ключа заведёте? - подал голос Вадик.
  - Не ссы, - хмыкнул афганец, - это же армейская машина. Там кнопка вместо ключа.
  - Это хорошо, - с неожиданным пониманием одобрил Вадик и сообщил: - У меня ноги подкашиваются.
  Мы со Славой переглянулись. Путь с биржи был один - на колёсах.
  Поминутно оглядываясь на барак, из дверей которого мог появиться вооружённый автоматом боец, мы подкрались к грузовику.
  - Что это? - спросил вдруг Вадик.
  - Где?
  - Слышите?
  Я навострил уши и уловил знакомый гул винта:
  - Вертолёт!
  Звук нарастал. На биржу кто-то летел. Сейчас шум услышат спецназовцы и выйдут встречать.
  - В кузов! - скомандовал Слава.
  Стараясь не греметь по железу, я схватился на задний борт, подтянулся и закинул ногу в кузов. Нырнув под тент, первым делом отыскал золотые пластины. Чутьё не обмануло, Врата были на месте, и это меня сразу успокоило.
  - Ильюха, принимай, - Слава подсадил Вадика, я схватил Гольдберга за здоровую руку и мы совместными усилиями затащили товарища в машину.
  В следующее мгновение афганец сноровисто взлетел под тент. Вадик сразу лёг, экономя силы, а мы с корефаном прокрались к вентиляционным окошкам возле кабины. Отогнули плотную ткань, заглянули в щёлочки.
  Из-за деревьев появился вертолёт. Небольшой пузатый Ми-2 с красным крестом на боку.
  "Всё, - подумал я. - Крандец!" Мы оказались в ловушке. Надо было сразу садиться в кабину и таранить ворота, тогда остались бы шансы уйти. А сейчас собровцы обнаружат нас и расстреляют в этой мышеловке, куда мы сами сдуру забились.
  Из будки КПП выскочил боец и уставился в небо. Сзади послышались голоса - это высыпали из барака прокурорские, а потом их заглушил грохот движка. Ми-2 завис над биржей и опустился рядом с нашим Ми-8. Мы со Славой отпрянули от окошек и пригнулись. Брезентовые клапана било тугим ветром, затем пилот сбросил обороты, винт остановился и мы снова приникли к смотровым щелям, не опасаясь быть замеченными.
  К вертолёту подтянулся оставшийся на бирже резерв - пятеро собровцев. Значит, гостей не ждали и были они непрошеными. Дверца Ми-2 открылась. Кряжистая, словно налитая свинцом фигура в зелёном кителе тяжело спрыгнула на траву.
  Проскурин!
  Следом вылезло нелепое существо в парке с накинутым капюшоном. Я узнал Лепяго. Покойный директор краеведческого музея злой волей сибирских богов превращался во что-то загадочное.
  На санитарном вертолёте к нам прилетели мертвецы. В кабине недвижно сидел пилот, и я бы не удивился, окажись он мёртвым.
  Собровцы и трое в синих прокурорских кителях приблизились к Проскурину. Тот заговорил, слов отсюда не было слышно, но люди подались вперёд и стали выстраиваться в шеренгу. Что с ними делал проклятый шаман, забалтывал? Или...
  Мы пропустили появление харги. Медведь вышел из "слепой зоны", от нас его скрывал тент, но не могли же его не видеть бойцы! А они, похоже, не видели, стояли, зачарованные словами злокознённого колдуна. Только сейчас я разглядел, какой медведь здоровый. Не с дом размером, конечно, однако в холке он достигал плеча самого рослого собровца и был чёрный, словно сгущённый из тьмы.
  Адская клыкастая кабарга зашла с другой стороны строя. Древние демоны собирались на поживу.
  В руке Проскурина блеснул клинок Сучьего ножа. Люди в шеренге не шевельнулись. То харги обездвижили их, то ли им уже неведом был страх смерти.
  Проскурин приблизился к правофланговому - рослому бойцу с безвольно поникшими плечами и что-то спросил. Боец отрицательно покачал головой. Из-за его спины ножа не было видно, но плечи Проскурина быстро двинулись и спецназовец упал. Хозяин был строг и деловит. Шагнув вдоль застывшего строя, полковник обратился к следующему бойцу. Снова отрицательное движение, на землю валится ещё одно тело. Третий собровец оказался покорнее. Кивок. Проскурин что-то говорит, боец опускается на колени и целует клинок Сучьего ножа в руке шамана.
  - Он обращает их в свою веру! - шёпотом вырвалось у меня.
  Слава зыркнул в мою сторону и снова прилип к окошку. Вадик вяло заворочался на плитах, мягко, негромко лязгая золотом.
  Проскурин меж тем продвинулся до конца строя, и ещё трое легли, а остальные приняли позу покорности. Наблюдать за этим было невыносимо. Харги караулили пленных, своими демоническими чарами вводя в оцепенение. Пару раз испытав его, в пещере и в скиту, я догадывался, насколько сейчас тошно красноярцам. Мне стало их жалко. И ещё - страшно: что примутся творить харги, покончив с ними? Разыскивать остальных, уцелевших и спрятавшихся, чтобы перекрестить Сучьим ножом?
  Зэковский артефакт, обильно политый кровью сотен несчастных и впитавший их силу, снова был использован на злое дело.
  Шаманский гипноз Проскурина дотянулся не до всех собровцев. Возле ворот бухнуло, и вертолёт, возле которого казнили бойцов, исчез в ярко-оранжевой вспышке. Тент, словно поддутый ветром парус, хлопнул мне по морде. На секунду в глазах потемнело. Я очухался на полу. Пистолет был зажат в руке. В спину упиралось вадиково колено и давило так, что я испугался за позвоночник. Сломан?! Это было первое сильное ощущение. Пошевелившись, я отметил, что могу двигаться, значит, с хребтом всё в порядке. Источником второго сильного ощущения стал нормальный дневной свет и небо над головой. Тент исчез. Его сорвало и унесло что-то массивное, пролетевшее над кузовом. Стойки были погнуты. Не одной ли из них меня дополнительно приложило?
  - Все живы? - славин командный голос вывел меня из ступора.
  - Живой! - откликнулся я.
  - Жив, - простонал Вадик и выдернул из-под меня ногу.
  - Целы?
  - Вроде, да.
  - Осмотреться.
  - Вроде, нормально, - ничего не болело и кровь не текла. - Что это было, Слава?
  - С КПП из "Мухи" саданули. Молодцы, обустроились, - спокойно и рассудительно произнёс афганец.
  Я приподнялся и сел. Посмотрел на вертолёт. Вертолёты кончились. Санитарный Ми-2 развалился, а Ми-8 опрокинулся на бок и горел. Горели раскиданные дюралевые обломки, горели пятна керосина, горели тела. Ни одно из них не двигалось.
  - Сейчас баки взорвутся, наш Ми-восемь совсем пустой! - сообразил я. - Слава, заводи машину!
  Корефана не надо было долго упрашивать. Оценив обстановку, он сиганул через левый борт, рванул на себя дверцу и скрылся в кабине. Закрутился стартер, кузов вздрогнул от принявшегося движка. Армейская машина в самом деле заводилась от кнопки!
  - Вадик, держись! - крикнул я, но Гольдберг и так лежал неподвижно, обессилев окончательно.
  "Урал" покатил, набирая скорость, прямо на ворота. С КПП ударила очередь. Пули защёлкали о кабину, о жесть бортов. Я пригнулся и трижды выстрелил в сторону будки. Грузовик разгонялся. Собровец бил короткими очередями по кабине, но Славу, видимо, не доставал. Из бокового окошка высунулся ствол "калаша". Не целясь, корефан прижал чересчур ретивого бойца. Я до кучи пару раз саданул из "макарова" и бросился на пластины, потому что в этот момент передний бампер протаранил ворота.
  Удар, треск. Мелькнули столбы запретки. Мы оказались за территорией старой биржи!
  Приподнявшись на карачки, я добил остатки обоймы по будке. С КПП уже не стреляли, видимо, собровец плюнул на беглую машину и переключился на более насущные задачи.
  Слава давил на газ. "Урал" подкидывая груз на колдобинах, мчался по лесной дороге. Я сменил обойму и сунул "макаров" в карман.
  - Как ты? - склонился над Вадиком, держась за скамейку.
  - Порядок, - пробормотал Гольдберг и улыбнулся бледными губами.
  Глаз зацепился за странный предмет, перекатывающийся возле правого борта. Это был явно не кусок дюраля от погибшего вертолёта, но его также закинуло сюда взрывом. Я дотянулся, взял в руки прилетевший ко мне артефакт. Он зачаровывал законченностью линий, в нём чувствовалась сила и хищная красота.
  Это был Сучий нож.
  
  ***
  Порядком отъехав от старой биржи, Слава остановился. Мы пересели в кабину. Вадик заметно воспрял духом и уже не выглядел так бледно, как при побеге. Корефан, к моему облегчению, оказался невредим, а вот стёкла пострадали изрядно. Боковые рассыпались в крошево, лобовое зияло пробоинами.
  - Хорошо, я пригнуться успел, - хмыкнул Слава, кивнув на дару напротив его головы. - Иначе б остались вы без шофёра.
  - Я вон его за баранку посажу, - осклабился Вадик, подражая Горбатому из "Места встречи".
  Чем дальше мы оказывались от биржи, тем больше к нему возвращалось сил.
  - Ага, - только и сказал Слава.
  Понимая, что на убитой в хлам машине путь лежит до первого мента, мы ехали в Усть-Марью. Решение созрело после встречи с дохляком. Он вышел на дорогу, странно переступая тонкими, не гнущимися в коленях ногами. Казалось, его качало ветром. Одет он был в грязную серую нижнюю рубаху и кальсоны.
  Чтобы не сбить бедолагу, Слава сбросил скорость.
  - Дистрофик какой-то, - пробормотал Гольдберг.
  - Зимогор , - высказался Слава. - Чё за чудо?
  Я положил на колено пистолет и снял с предохранителя.
  Зимогор отшагнул к обочине, но всё равно пришлось остановить машину, чтобы на него не наехать. Он подошёл к кабине с моей стороны, явно намерившись о чём-то спросить. Одичалый мужик был бородатым, волосы на голове свалялись колтунами. Лицо было высохшим, почти чёрным.
  - Здорово, братва, - прохрипел зимогор, сходу вычислив, что мы не менты, а вольные урки. - Я в лесу заплутал. Где лагпункт второй?
  - Нет уже второго лагпункта, - припомнил я карту старого Гольдберга. - Закрыли давно, после смерти Сталина.
  - Смерти? - лицо зимогора слегка дрогнуло одервенелыми мышцами. - Это что ж... крякнул Усатый?
  - Было такое в пятьдесят третьем году, - невозмутимо ответил я, подняв ствол "макарова" почти вровень с окном. Дёрнись этот чудной прохожий открыть дверь, мгновенно схлопотал бы пулю в голову. Я его боялся. Мир вокруг нас стремительно менялся и реагировать на его перемены следовало так же стремительно.
  - В пятьдесят третьем?
  - Какой сейчас год по-твоему?
  - Сорок восьмой.
  - Как ты в лесу оказался, помнишь?
  - В лесу-то?... - дохляк с видимым усилием напряг память. - На больничке я был... Не, не помню, должно, занесло как-то... На работы, должно, вывели...
  - Всё понятно, - сказал я. - Слава, поехали.
  Корефан без лишних слов переключил передачу, и странный бродяга остался позади.
  - Чё за наркоман примороженный? - буркнул корефан.
  - Он не наркоман, он просто мёртвый, - после встречи с Лепяго я уже ни в чём не сомневался. - Знаете, господа, похоже, мы выпустили из пещеры очень нехорошую силу.
  - Да я уже понял, бляха, - угрюмо буркнул Слава и сплюнул в окошко.
  - Предлагаю ехать в Усть-Марью. Если этот зимогор действительно пришёл оттуда, откуда я думаю, а он отрылся с зэковского кладбища, в посёлке сейчас полный Армагеддон и Апокалипсис. Они все туда пойдут, и ментам не поздоровится. А нам предоставляется возможность половить рыбку в мутной воде и, если сильно повезёт, поймать шанс выбраться не пустыми. Сделаем как в прошлый раз, остановимся на окраине, Вадик будет охранять груз, и пойдём на разведку.
  - Лады, - сказал афганец.
  - Пистолет дай, - заартачился Вадик. - Чем я буду охранять?
  - Крестом и молитвой, - я справедливо считал, что "макаров" в посёлке пригодится куда больше.
  - Я атеист! - гордо ответил Гольдберг.
  - Тогда посылай их чеканить шаг в направлении мужских гениталий, и в выражениях не стесняйся. Нечисть мата сильно боится.
  - Иди ты знаешь куда со своими советами!
  - Вот, уже получается!
  Усть-Марья встретила нас настороженной тишиной. Загнав машину в лес, мы со Славой вышли через задворки, с огородов частного сектора.
  - Не слишком людно, - заметил я.
  Действительно, посёлок будто вымер. Вдалеке, наверное, за Примой, летели вверх облака чёрного дыма. Там горели дома. Где-то в той же стороне простучала очередь. Потом ещё. Работали уже два ствола. Автоматы молотили отчаянно и яростно, а потом вдруг смолкли. Мы стояли, прислушиваясь.
  - Ладно, - выждав, Слава двинулся вперёд. - Похряли. Ильюха, поглядывай в левую сторону, я буду правую держать.
  Труп мы увидели, выйдя из проулка. Человек в окровавленном камуфляже приткнулся под забором, рука была неестественно заломлена за спину.
  - Из местных, "прапорщик", я его знаю, - Слава успел перезнакомиться со всеми надзирателями, выделяемыми на работы в пещеру, а я половины в лицо запомнить не смог.
  Мы стояли над трупом, представляя, какую страшную и мучительную смерть принял этот бедняга.
  - Руку сломали, - заметил я.
  - Его грызли, похоже, - Слава пригляделся. - Точняк, грызли. С ума сойти! Потом башку свернули. Или душили и шею сломали...
  - Жуть! - сказал я.
  - В натуре, беспредел, - вздохнул корефан.
  - Ну, а что бы ты хотел от шаманской администрации?
  - Думаешь, демоны его так? - покосился на меня Слава. - Эти... харги твои?
  - Отнюдь, - указал я. - Вот разгадка шкандыбает.
  По соседнему двору на негнущихся ногах ковылял голый до пояса обросший седой человек, здорово смахивающий на встреченного по дороге зимогора. Он направлялся к нам.
  - Гля, вон ещё, - как-то весело сказал Слава, кивнув на бредущего с другого конца улицы дохляка в нижнем белье.
  Афганец улыбнулся, и я понял, что он готов к бою. Сейчас загремят выстрелы и для нас всё кончится, как для тех собровцев за рекой. Я уже догадался, куда поехали утром спецназовцы и кто стрелял на правом берегу Примы. Однако проверять на собственной шкуре живучесть умерших ещё при Сталине зэков не хотелось.
  - Не гони коней, Слава, - я вспомнил лесного зимогора и сунул руку с пистолетом в карман. - Опусти ствол. Попробуем поговорить.
  Я двинулся к седому, который выглядел более авторитетно. Сорокадневная борода при ближайшем рассмотрении оказалась вымазана красным. Мы остановились друг напротив друга, нас разделял забор. Седой был высок и широк в кости. Из под татуированной кожи выпирали рёбра и ключицы с воровскими восьмиконечными звёздами. Кальсоны были выпачканы землёй. В руке блатной упырь держал большой кухонный нож, чиф из толстой нержавейки, весь в потёках и разводах.
  - Здорово, - сказал я. - Менты в Усть-Марье ещё остались?
  - Здоров, - прохрипел седой. - Ментов тут нет. Ментов я режу.
  - Добро, - согласился я, сзади вразвалочку подошёл Слава, держа автомат на плече. - Ты машину грузовую видел здесь где-нибудь?
  - С какой целью интересуешься? - медленно, но внятно спросил седой. Напротив сердца у него виднелся еле различимый на тёмной коже профиль Сталина. На лице Сталина была дырка. Ещё две дырки оказались на животе. Они были крошечные, словно игольные, отверстия от пуль 5,45 мм со стянувшейся вокруг пробоя кожей.
  - Хотим с корефаном сорваться отсюда.
  - Обоснуй, почему я должен тебя греть?
  "Начались кружева, - подумал я. - Точно из блатных и засиженных. Сейчас будет ходить вокруг да около, а потом про воровское благо зальёт мне в уши. Вот она, арестантская натура, даже после смерти хочет что-нибудь вымогнуть! Неправду говорят в народе, что горбатого могила исправит. Жадность могилой не лечится."
  - Извини, если побеспокоил, - вежливо сказал я. - Я по воле воровской ход поддерживал и к тебе чисто по-босяцки обратился.
  - Там стояла, - махнул когтистой лапой седой куда-то за дом. Когти у него были длинные, белые, отросшие в могиле. - Легавые на нём приехали.
  - Благодарю, - серьёзно и с признательностью ответил я. - Удачи!
  - И тебе всех благ, - седой утратил к нам интерес и отчалил от забора.
  - Эй, уважаемый, мы через твой участок пройдём? - окликнул упыря Слава.
  - Конечно, - разрешил седой. - Участок не мой, ходи где хочешь.
  Сохраняя невозмутимый вид, мы со Славой просквозили через двор, обошли дом и выбрались через покосившуюся калитку на следующую улицу. Там копошились сразу три зимогора над красной кучей в канаве. Наше появление они восприняли мирно, осмотрели с любопытством и вернулись к прерванному занятию. Из чердачного окошка за ними наблюдал перепуганный местный житель. От дохляков его отличало розовое выбритое лицо и нормальная гражданская одежда. Сами зимогоры почему-то не спешили принаряжаться, а ходили в лагерном исподнем белье, в котором их похоронили.
  "Сюр, - крутилось у меня в голове, пока мы шли по улице. - Не впервой меня в Усть-Марье охватывает ощущение сюрреализма. Это место с такой судьбой или нам не по-детски фартит как избранным?"
  Машину мы увидели - знакомый собровский "Урал". Кабина была нараспашку.
  Держа наготове оружие, мы обошли грузовик, заглянули в кузов, пусто, только вещмешки валяются. Мы развязали один. В мешке был сухпаёк.
  - Хавка, зашибись! - Слава распотрошил картонную коробочку, достал банку с колбасным фаршем и ловко взрезал её "Скримишем". - Порубаем сейчас, Ильюха, а то ноги еле таскаем.
  Я не стал возражать. Мы открыли другую консерву и умяли прямо в кузове, заедая каменными галетами.
  - Вон там они держали оборону, - указал афганец на избу с выбитыми окнами.
  Забор напротив окон был выметен взрывом, уцелевшие доски с краёв покрошены пулями. Приглядевшись, я увидел, что на крыльцо вылезает нижняя половинка сорванной с петель упавшей внутрь двери.
  Возникла мысль зайти и поискать оружие посерьёзнее моего ПМ... И тут же пропала. Даже если зимогоры принимали нас за социально близких, соваться с устроенную ими бойню было небезопасно. Вдруг в избе сидит агрессивно настроенный упырь, не отошедший от мясни и жаждущий крови?
  Поев, мы переместились в кабину спецназовского грузовика.
  - Давай, нажимай свою кнопку, - сказал я.
  - У них тумблер, - спокойно ответил Слава. - Видишь, слева под рулём?
  С ленцой вытянув руку, он поднял вверх тумблер зажигания, удобно расположенный рядом с рулевой колонкой. Закрутился стартер. Когда движок схватился, отпустил.
  - Ну, поехали, - корефан двинул длинный рычаг переключения передачи.
  "Урал" двинулся по узкой улице Левой стороны. Нам оставалось только развернуться и полным ходом помчаться к заждавшемуся нас Вадику, когда в голову мне пришла блестящая идея.
  - Поехали в музей!
  - Ты чё, Ильюха, с дуба рухнул? - удивился корефан.
  - Слава, - рассудительно и проникновенно сказал я. - Там, в музее, уникальная нумизматическая коллекция лежит. Глупо бросать такое сокровище на произвол судьбы. Золотые Врата, это хорошо, спору нет, но если придётся убегать, их по любому надо будет бросить. А монеты можно унести с собой. Тогда хоть как-то наваримся на экспедиции. Кроме того, монетами не надо делиться с Гольдбергом. Об этом договора не было.
  - Понял, - Слава закрутил баранку в другую сторону.
  Клоака левобережных кварталов показалась пасторальным раем в сравнении с благополучными прежде районами ментовской части Усть-Марьи.
  Чем дальше мы ехали по посёлку, тем сильнее меня охватывал мандраж. Идея посетить музей уже не казалась мне такой разумной. Однако при воспоминании о разложенных монетах на витринах экспозиции нумизматического зала страхи тут же развеивались. Жадность и в самом деле была сильнее смерти.
  За окошком "Урала" проплывали виды разорённой Усть-Марьи. Буквально за сутки шаманской власти Проскурин навёл в своей вотчине новые порядки. Посёлок из милицейского красного стал беспредельно чёрным, и не только в смысле воровской масти. Поднятые с гулаговского кладбища зимогоры истребили ненавистных ментов, начиная с сотрудников колонии, заканчивая собровцами, так некстати выдвинувшимися на захват мятежного хозяина с его золотом. Только вот на Правой стороне цириками не ограничились, порвали и членов семей, нутром чуя социального врага. Если на Левой стороне мы обнаружили двух убитых и живых скрывающихся местных жителей, то здесь даже из едущей машины были видны валяющиеся на тротуаре окровавленные тела, жуткие в своей неестественности обломки мебели, чёрные ямы выгоревших окон. На дальнем краю, у реки, что-то отчаянно и мощно горело. Очаги пожаров поменьше обсадили Правую сторону гибельной сыпью. Я не думал, что за день так много можно сделать. Теперь это стала земля мёртвых. Почти все дома носили следы штурма. Хотя, скорее всего, не одни зимогоры постарались, наверняка в погроме активно участвовал лагерный контингент, мстивший легавым за своё прошлое. Только люди куда-то делись. Может быть, спали в алкогольном коматозе, привычно пируя во время чумы, а может быть свалили из Усть-Марьи ещё вчера. Зимогоры встречались повсюду, но враждебности не проявляли, должно быть, наши рожи способствовали. И всё равно мои нервы были на взводе, и нумизматическая коллекция не казалась достойным оправданием глупого риска.
  Зашипев тормозами, "Урал" остановился возле Дома офицеров.
  - Прибыли, - Слава спрыгнул с подножки, повертел головой.
  Я последовал его примеру. Аура посёлка была страшной. В машине это не так сильно чувствовалось, но сейчас я ощутил себя в царстве мёртвых. Гнетущая, мрачная тишина. Выбитые стёкла. Зимогоров и трупов возле Дома офицеров почему-то не было, но всё равно атмосфера была сырой и холодной, как в стылом погребе.
  - Давай в музей, - я поёжился. - Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.
  Мы вошли в Дом офицеров, ступая по выбитой с косяком двери. Кажется, её изнутри запирали на засов, но не помогло. Держа оружие наготове, мы прошли по гулкому коридору. Расслабляться не стоило, внутри здания можно было встретить кого угодно - кладбищенских зэков в исподнем белье или потерявшего рассудок цирика с двустволкой, стреляющего во всё, что движется.
  Двустворчатые двери музея были распахнуты настежь.
  - Похоже, зря ехали, - Слава осторожно оглядел первый зал и только тогда переступил через порог.
  Музей после визита своего преобразившегося директора претерпел плачевные изменения. Экспозиция, посвящённая быту аборигенов, оказалась обобранной. Парка, которую я видел на Лепяго, была явно сорвана с чучела. Оттуда же ушли штаны и унты. Кукла эвенка валялась распотрошённой, во всей своей неприглядной красе. Она были сшита из матрасовки, сквозь швы и разрывы торчала солома. Некогда с любовью расставленная утварь была разбросана, словно её грубо столкнули с дороги, а потом в гневе распинывали ногами по всему залу.
  Пока я оглядывался, Слава прошёл через анфиладу комнат до Нумизматического зала. Заметив, как разочарованно опустились плечи друга, я поспешил к нему.
  У меня захлонуло сердце.
  Интересно, на что я надеялся, как наивный юноша, когда решил ехать в музей? Можно было даже не гадать, залежится или нет знаменитая на всю округу денежная коллекция, когда наступит смута. Я вошёл в Нумизматический зал, оглядел разбитые витрины. Грабители забрали всё: золото, серебро, медь и банкноты. Наверное, решили толкнуть коллекцию в сборе. Целой оставалась только витрина в углу, на которой экспонировался мамонтовый свитер. Я остановился напротив неё. Уникальная одежда, сделанная ради забавы начальника геологической партии, оказалась не нужна ворам.
  Зато пригодится чёрному археологу!
  Резкий удар пистолетной рукоятью расколошматил стекло. Я бережно достал с витрины свитер, отряхнул осколки.
  - Зачем он тебе? - с недоумением спросил Слава.
  - Носить буду, холодно ночью в тайге, - я скинул куртку и облачился в мамонтовый свитер. Он доставал мне до середины бедра и был тяжёлый, как кольчуга. Куртка, надетая поверх, будто заковала меня в латы. - А что? Полезная вещь! Хоть не зря съездили.
  - Ништяк прибарахлился, - сказал Слава. - Теперь давай-ка валить отсюда, пока нас зимогоры не выщемили.
  - Правильно, Вадик нас заждался.
  Мы просквозили через разгромленный музей. Напоследок окинув его взглядом, я заметил, что, помимо эвенкской одежды, пропала пальма и боевой лук со стрелами. Вероятно, кому-то из мародёров понравились. Впрочем, какое мне дело до причуд усть-марьских крадунов!
  С такими мыслями я выскочил на крыльцо и нос к носу столкнулся с серым человеком. Я сначала его не узнал в гражданской одежде, лишь по нездорово серому лицу, навеки клейменному зоной, определил шныря, постоянно клянчившего у нас сигареты. Только поэтому я не выстрелил, хотя рука машинально рванулась вверх и палец потянул спусковой крючок. Серый отпрянул - срез ствола чиркнул его по носу.
  - Так это вы... а я думаю, кто приехал? - зачастил шнырь. - Слава, вы из Усть-Марьи собираетесь сдёрнуть? Возьмите меня с собой. Куда угодно, а? Я в кузове притырюсь и мешать не буду.
  - Сейчас бы я тебя завалил, - выдохнул я, опуская ПМ. - Тебе сказочно повезло, что я не дотянул спуск.
  - Возьмёшь меня, Слава? - шнырь проигнорировал моё откровение.
  - Тебе же только что объяснили, что ты чудом жив остался, - разъяснил афганец. - Ты нам на хрен не нужен, братэлла. У тебя сегодня, считай, второй день рожденья. Иди, празднуй.
  - Ты чё, командир, какой на фуй праздник! Видал, чё творится? Тут зомби в кровавом угаре по улицам шастают и рвут всех подряд.
  - Не всех, - сказал я. - Это зомби с понятиями. Они только ментовских валят по старой памяти, да по указу Феликса Романовича. Тебя если не тронули, то и дальше не тронут, не ссы.
  Имя Проскурина произвело на шныря сильное впечатление. Он оглянулся, словно боялся, что нас подслушивают.
  - А вы слышали, что хозяина... - серый выдержал драматическую паузу.
  - Короче! - нетерпеливо одёрнул Слава.
  - ...что хозяина в пещере подменили?
  - Знаем, - ответил я. - Мы там были.
  - И чё там?
  - Ничего хорошего. А что с зоной? Гляжу, ты на воле, и прикид у тебя вольнячий.
  - Зона вчера взбунтовалась. А потом эти... зомби через запретку полезли и всех ментов чкр-р!... - серый красноречиво резанул себя ребром ладони по горлу.
  - Ну вот, сам видишь, что творится, - сказал я. - В пещере было то же самое.
  - Вот и я о том же, - зачастил шнырь. - Когти рвать надо. Возьмите меня с собой, всё равно куда. На трассе высадите, я там уж своим ходом. Попутку поймаю...
  - Отставить! - отрезал Слава.
  Командирский тон серый понял и смирился. Обмяк, словно из него вынули хребет, понуро сошёл с крыльца.
  Не обращая больше на шныря внимания, мы сели в грузовик.
  - Хорошо, что он про тумблер не знает, - я покосился в боковое зеркало, но ничего там не высмотрел. - Иначе попутку пришлось бы ловить нам.
  - Может, он водить не умеет, - пожал плечами Слава. - Еблан тот ещё по виду.
  - Ну и храни его Господь! - я постарался выкинуть этого придурка из головы.
  Ситуация, когда я чуть было не замочил шныря, чем-то напомнила пьяную разборку на ночном проспекте, после которой "Ниву" пришлось отмывать от крови.
  Мы развернулись и покатили назад. Серый исчез, наверное, забежал в Дом офицеров. Решил ещё чем-нибудь поживиться или спрятался от зимогоров. Ходячие мертвецы были слишком большим испытанием для слабых нервов. После виденной в пещере Кровавой Реки они не казались чем-то ужасным, но всем остальным нормальным людям, не посвящённым в таинства харги, зимогоры должны были представляться наглядным подтверждением конца времён, в полном соответствии с "Апокалипсисом".
  Убитые кварталы Правой стороны, мост, клоака Левой. К моему удивлению, кроме зимогоров в исподнем, из бараков повылезали вполне человеческого вида обитатели босяцкого района. От дохляков они старались держаться подальше, но, в целом, страха не высказывали, а занимались своим делом - таскали воду из колонки, рубили дрова, шли по улице, будто ничего не случилось. Жизнь налаживалась, пусть даже при новой, шаманской власти.
  Вадик прятался в кустах на расстоянии прямой видимости от машины.
  - Я уже думал, вы не приедете, - простонал он, выходя навстречу, когда мы составили грузовики вплотную задними бортами и вылезли, чтобы перетащить Врата.
  - Мы в музей заезжали, - сказал я.
  - Зачем?! - изумился Вадик.
  - За свитером, - язвительно хмыкнул Слава. - Ильюха замёрз.
  - Ну вы даёте!
  Я ухватился за покорёженную стойку и запрыгнул в кузов. Золотые пластины басовито звякнули под ногами. Корефан, повесив автомат за спину, присоединился ко мне. Я откинул тент нашего нового грузовика. И тут же отпрянул. В кузове кто-то ждал!
  В ближнем бою доставать и снимать с предохранителя пистолет уже не было времени. Я инстинктивно рванул из-под свитера заткнутый за ремень Сучий нож и тут же о него порезался.
  - Стой, командир! - взмолился серый.
  Я замер, сердце колотилось. Ранку на пальце щипало, из неё показалась кровь.
  Шнырь торопливо выбирался на свет.
  - Ты чё творишь! - Слава выругался. - На хрен ты здесь оказался?
  - А там я что буду делать? - прохныкал серый.
  - А тут нам что с тобой делать?
  - Пусть пользу приносит, - шипя от боли и слизывая текущую из пореза кровь, я осторожно засунул клинок под брючный ремень сбоку и прикрыл мамонтовым свитером. - Давайте грузить.
  Втроём ворочать золотые плиты было сподручнее, хотя всё равно тяжело. Пыхтя и матерясь сквозь зубы, мы перекантовали Врата в новую машину. Укрытые под тентом, пластины были в относительной недосягаемости от посторонних глаз, а мы, соответственно, в безопасности.
  Закончив погрузку и слив горючее с раздолбанной машины в новую, собрались на короткий перекур. Слава угостил шныря сигаретой из найденной в вещмешке пачки.
  - Что же с тобой делать? - афганец задумчиво выпустил тонкую струю дыма.
  - А чё? - глаза серого забегали. - До трассы бы меня докинули, а там я...
  - До какой трассы? - грустно сказал Вадик.
  - А чё?..
  - Да ничё, - безразличным тоном обронил Слава.
  Только что наглый как стая колымских педерастов шнырь окончательно посерел лицом до оттенка ржаной муки. Он видел золото. Он знал, что мы увозим Врата с собой.
  - Беги в лес, - неожиданно для себя сказал я.
  - Что?
  - Если ты сейчас убежишь, никто тебе в спину стрелять не будет.
  Слава шумно вздохнул.
  Это было неправильно, но проклятый шнырь ассоциировался с несчастным пацаном, перед которым я был виноват.
  - Сделай так, чтобы мы тебя долго искали.
  - Бегом! - рыкнул Слава.
  Серый человек, словно подстёгнутый плёткой, бросился наутёк. Слава бросил руку назад, зацепил цевьё, потянул "калашников".
  - Нет, - я схватил корефана за руку. - Пусть уходит.
  - Ты чё?
  - Жизнь за жизнь, - сказал я. - Он здесь всё равно никому ничего не расскажет.
  Мы долго смотрели друг другу в глаза.
  Тем временем серый скрылся за деревьями.
  - Наигрались в гляделки? - спросил Вадик.
  - Поехали, - я первый отвёл взгляд, потому что дело было сделано.
  
  ***
  Мы провели ночь в грузовике, съехав с дороги в лес. Вадику дали отоспаться в кабине, на широком зиловском диване, а сами улеглись в кузове. Давить на массу можно было без боязни - ехали весь день и от Усть-Марьи оказались слишком далеко, чтобы нас беспокоили зимогоры.
  На рассвете я пробудился от леденящего озноба. Не спасал и мамонтовый свитер. Ночью я долго корчился от холода на жёсткой скамейке и заснул, подогнув колени к животу. Четвёртая по счёту ночёвка в спартанских условиях далась тяжело. Спину ломило, и дальше лежать, скорчившись в эмбриональной позе на узких досках с широкой щелью посередине, было невыносимо.
  Кряхтя и постанывая, я спрыгнул с борта и наконец-то смог разогнуться.
  - Ох-ох-ох, что ж я маленьким не сдох! - вырвался из груди крик души.
  Размяв спину, я сорвал охапку листьев помягче и присел под кустом.
  Было зверски свежо. Лес ещё дремал. Со стороны дороги понизу веял лёгкий ветерок, подмораживая открытые части тела. Я дрожал, обхватившись руками за плечи, и старался расслабиться. Так я пропустил появление зверя, заметив только когда он приблизился почти вплотную.
  Сначала я принял его за длинную чёрную собаку, но толстый пушистый хвост, который он держал на отлёте, как все лесные животные, разубедил меня в этом. Зоолог я никудышный, но росомаху определить сумел. Настоящую, живую, а не харги, к счастью, но тоже ничего хорошего. Зверь подходил всё ближе, ветер дул в мою сторону, донося его смрадный запах.
  Процесс у меня уже пошёл, и я застыл, не зная, что делать. Кидаться с криком к машине было неразумно. Во-первых, со спущенными штанами я был как стреноженный конь; во-вторых, неизвестно, как росомаха отреагирует на убегающего. Вдруг, инстинкт сработает, примет за добычу, кинется вдогонку и покусает за голую жопу! Росомахи славятся своим злобным и подлым нравом. Недаром северные народы верят, что в росомах вселяются души особо вредных шаманов.
  Зверь шёл прямо на меня, его уже можно было коснуться рукой. Я затаил дыхание. Хищник остановился, задрал голову и посмотрел прямо в душу. Морда у него была совсем не звериная, и всё из-за глаз. Я понял, что поверья не лгут - на меня смотрел Проскурин!
  Лязгнув, открылась и громко хлопнула дверца "Урала". Вадик выбрался из кабины. Звук сорвал напряжение. Я громко вскрикнул и по-настоящему обосрался. Крик, вонь и появление постороннего вспугнули росомаху. Зверь отпрянул и метнулся прочь, неся свой хвост параллельно земле. Всё-таки росомахи бздиловатая порода. Правда, на моём примере схожее представление можно было составить и о человеке.
  Чёрная шкура ещё мелькала среди деревьев, когда из кузова выпрыгнул Слава. Тяжело, гулко притопнул подошвами, приземлившись. Я пустил в ход листья и покинул укрытие, едва не ставшее ловшкой.
  - Чего орёшь? - широко зевнул друган.
  - Росомаху видел. Подошла вплотную, вот так, - показал я.
  - Да ну?
  - В самом деле! - страшные человеческие глаза лесного чудовища и острый частокол длинных жёлтых зубов всё ещё стояли перед моими глазами.
  - А чё не сцапал?
  - Это меня чуть не сцапали,- я никак не мог успокоиться.
  - Чё не стрелял?
  - Про пистолет я даже не вспомнил, - хмыкнул я, машинально поддёрнув штаны. Не осрамился хоть, и слава Богу!
  Вадик сидел на подножке и задумчиво глядел в чащу.
  - Как близко звери подходят, - изрёк он. - Совсем людей не боятся.
  - Тайга, - напомнил я.
  - Да тьфу на неё, - Слава бодро помочился на переднее колесо. - Скоро мы из тайги уедем!
  - Хорошо бы, - задерживаться в лесах, где шастают звери, похожие на умерших врагов, не хотелось ни минуты.
  Над головой захлопали крылья. На ветку сосны прямо надо мной опустилась ворона, поёрзала, переступая лапами, и сипло каркнула.
  Облегчившись, Слава залез в кабину и стал прогревать движок. Мучимый болезненной слабостью Вадик поспешил присоединиться к нему и на какое-то время я остался один.
  Я стоял, прислушиваясь к звукам пробуждающегося леса. Поднялся ветер и шумел в кронах сосен, словно море, катящееся ровными волнами на мягкий песок. Я попытался представить лазурную воду, блестящую мелкой рябью на жарком солнце, но дело не шло. Никак не удавалось оправиться от встречи с Проскуриным. Вернее, с очередной его ипостасью. Или чем-то другим, каким бы оно ни было.
  Иллюзия безопасности рассеивалась довольно болезненно. В какой-то момент мы с компаньонами ощутили свободу от Мира Кровавой Реки. Теперь, когда Усть-Марья была далеко, а демонический зверь появился совсем рядом, я стал подозревать, что невозможно убежать от напасти, если тащишь её источник с собою. И ещё я решил по прибытии в Санкт-Петербург вплотную заняться изучением вырезанных на Вратах рисунков. Возможно, расшифровка пиктограммы даст немало полезной информации о харги и научит, как с ними бороться. Опыт показывал, что древние шаманы умели это делать успешно.
  Я обернулся на негромкий треск. Мечты о курорте развеялись. В других обстоятельствах хрупнувшая под ногой веточка вряд ли была услышана за рёвом ураловского мотора, но теперь моё ухо ловило любой мелкий звук.
  Позади меня стоял старик, настоящий эвенкский шаман: в расшитой кожаной бахромой и шнурками с костяными погремушками дохе, высокой меховой шапке и сапогах, похожих на виденные в устьмарьском музее. Плечи по-стариковски сутулились, руки свисали вперёд, словно крылья дохлой птицы.
  С виду старец был не опасен, маленький, дряхлый, с тонкой морщинистой шеей, но его изуродованное лицо, вся левая часть которого представляла собой сплошной вдавленный шрам, если не внушало отвращение, то заставляло задуматься, какой заразой он переболел и как ухитрился выжить. Старик выглядел убогим, но перед ним я чувствовал слабость. И ещё - одиночество. Друзья не видели меня и не могли придти на помощь.
  Эвенк не был похож на старца, пригрезившегося в часовне. Он не был связан с восхитительным золотым светом, но и не имел ничего общего с красным туманом харги. Он был совершенно иным, однако столь же потусторонним.
  Я понял, что должен его выслушать.
  - Тайхнгад! - прокаркал древний шаман.
  
Оценка: 5.59*9  Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) Л.Свадьбина "Секретарь старшего принца 3"(Любовное фэнтези) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия) А.Минаева "Академия Алой короны-2. Приручение"(Любовное фэнтези) Н.Александр "Контакт"(Научная фантастика) П.Роман "Искатель ветра"(ЛитРПГ) Д.Сугралинов "Мета-Игра. Пробуждение"(ЛитРПГ) Д.Черепанов "Собиратель Том 3"(ЛитРПГ) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) A.Delacruz "Real-Rpg. Ледяной Форпост"(Боевое фэнтези)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"