# На восток от солнца, на запад от луны

Аноним Гедеон

Странные события сплетают воедино судьбы чужака-северянина, юной ведуньи и простого деревенского парня. Как победить зло, которому ведомы навьи тропы? Как найти предателей, притаившихся подле князя? Многое ли могут мудрость и волшба, идущие рука об руку с силой, честью и преданностью?

## Глава 1


Солнце по-весеннему ярко и ласково улыбалось с неба. Еще месяц-другой, и его лучи станут румянить, а то и зло жечь неосторожных людей. Сейчас же под пологом леса было прохладно и Ведана кутала плечи в большой шерстяной платок.

Бодрень-траву нужно срезать совсем молодой, пока в стеблях и листьях не скопилась отрава. Опоздаешь на пару недель и все, вместо целебного чая, придающего сил, получишь яд. Зеленые стебельки, один к одному, ложились на дно корзины, едва успев его прикрыть. Солнечные лучи блеснули на девичьих волосах когда юная травница выбралась в небольшое окно в лесном пологе. Огромная ель задрала к небу растопыренные корни, стеной вздыбив вместе с ними широкий пласт земли. Под ногой девушки тихо хрустнула ветка, и из-за щита выворотня словно в ответ раздался тихий стон.

Умиротворенная, погруженная в свои мысли травница едва не подпрыгнула от неожиданности и опрометью бросилась на звук. В этот момент в светловолосой голове не пронеслось и мысли об опасности. С кем-то беда, лишь это важно!

Картина, открывшаяся ей за переплетением скреплённых землёй корней, наверняка заставила бы побледнеть не только одинокую девку, но и здорового парня. На испятнанной кровью земле лежали два человека. Один распластался неподвижно, бессильно раскинув в стороны руки и устремив застывшие глаза к ясному весеннему небу. Грудь покойника была страшно истерзана, словно какой-то кровожадный зверь увлечённо полосовал её когтями. Другой же, светловолосый и статный, привалился спиной к выворотню, зажимая рукой рану в боку. Другую руку, скрывшуюся за бедром, Ведана не видела.

Заметив девку, незнакомец поднял на неё холодные, как две льдинки, голубые глаза. Он молчал, но во взгляде явно читалось: "Ну что, испугаешься? Убежишь?".

Травница судорожно сглотнула и невольно сделала шаг назад. "Никак душегубец!" - промелькнула мысль, тут же оттесненная другой, еще страшнее. "Или оборотень. Раны-то как от зверя и шкура волчья".

Ноги Веданы, будто сами по себе, сделали еще шаг назад. Наверное, она бы просто убежала да позвала на помощь селян, вот только в памяти совершенно некстати прозвучал тихий обреченный стон. Жалость вела битву со страхом - не на жизнь, а на смерть. Вот только не до конца понятно чья жизнь на кону - травницы или раненого человека? Уйдет Ведана сейчас, а он возьмет и не дотянет до возвращения. И вина будет на ней. Не просто же так её боги к нему вывели...

Собравшись с духом, девка осторожно, мелкими шажками, приблизилась к раненому.

- Я помогу, - пообещала она, ставя корзинку на землю.

- Спасибо, - выдохнул мужчина с явно заметным северным акцентом. Правда, оставалось неясным, откуда же чужеземцу было взяться тогда здесь, в лесу? Помолчав немного, незнакомец добавил:

- Рану перевяжи...

Правой рукой чужак по-прежнему зажимал бок, левую же прятал.

- Наперед слово дай, что не обидишь, - Ведана смотрела на чужака с откровенной опаской. - И руку покажи.

С самого детства, когда лихие люди сожгли родное село, травница не слишком-то верила в доброту чужаков.

- Это тебя не обрадует, - проговорил северянин, ничуть не удивясь недоверию. Вдаваться в объяснения и, тем паче, препирательства он не стал - видно, рана не терпела. А может, просто не в его натуре было. Так или иначе, но мужчина, ни слова больше не добавив, поднял левую руку. Из рукава высовывалось нечто, напоминающее звериную лапу, всю перемазанную в крови.

Видимо, незнакомец всё же испугался, что это зрелище может заставить нежданную спасительницу убежать, а потому коротко пояснил:

- Железная.

Против ожидания, Ведана облегченно перевела дух. Все ж человек, не оборотень. Другое дело, что за человек себе вместо руки железную лапу приставил? Но страх перед иномирным, как водится, сильнее, чем страх перед своими собратьями-людьми.

- Слово дай, - настойчиво повторила девка.

- Не обижу, - тяжко выдохнул мужчина, роняя свою руку-лапу обратно на землю. - Даю слово.

Посеревшее от боли и потери крови лицо замерло маской - чужак ждал приговора. Травница, поколебавшись какое-то мгновение, подошла и присела рядом.

- Отпусти, - велела она, протянув руки к ране.

Никакой тряпицы, могущей послужить повязкой, в них не было. Незнакомец недоумённо посмотрел на пустые руки девушки, но ладонь от раны послушно убрал. Он бы на её месте оторвал подол от его рубахи, ну да коли уж помощь принял - не говори под руку. Вид у спасительницы был уверенный, и мужчина решил, что она знает, что делает, а значит нечего с непрошенными советами лезть.

И действительно, стоило девке приложить ладошки, тут же окрасившиеся кровью, к ране, как боль начала едва ощутимо, но утихать. Травница неслышно, одними губами нашептывала что-то, может заклинание, может заговор, а может просто успокаивала сама себя какими-то словами - северянин не разобрал. Зато ощутил, что кровотечение остановилось, и даже рана немыслимым образом поджила, хотя все ещё норовила открыться при резком движении. От этой мысли голубые глаза мужчины полыхнули льдистым огнём. Он даже вздрогнул, будто желал отшатнуться. Чуть не сорвавшееся с его губ слово осталось не произнесённым, но лекарка и так поняла. "Ведьма!".

К чести северянина, тот быстро совладал с собой.

- Ты очень добра, - осипшим голосом проговорил он.

В другое время Ведане это показалось бы даже смешным. Она боится чужого человека, совсем недавно отнявшего чью-то жизнь, но сейчас едва способного пошевелиться, а он боится слабую девку только потому, что боги подарили той умение излечивать раны и хвори. Тех, кто умеет что-то особенное, всегда побаивались. Но то в другое время, а сейчас нужно было думать совсем о другом. Как не дать чужаку умереть и самой не попасть в беду. Рану-то она могла подживить и получше, но решила, что ослабевший северянин ей нравится больше, чем могущий без особой опаски поймать за руку и удержать.

- Не двигайся без нужды, - на всякий случай предупредила Ведана, после чего положила руки пониже груди, почти на живот северянину. Там в теле пряталась жива, которую Ведана начала осторожно подкармливать собственными силами. Много она передать не могла, но щедро разлитая вокруг кровь и бледная кожа раненого подсказывали, что не вся принадлежала покойнику, а значит и те крохи, что умела дарить ведунья, будут раненому в помощь, помогут повернуть в жиль. Северянин блаженно смежил веки, губы его дрогнули в едва заметной улыбке. По жилам израненного тела разливалось мягкое тепло - словно солнечные лучи, проникнув под кожу, грели нутро. Болезненная серость сошла с лица, вернув коже пусть и очень бледный, но вполне живой вид. Смерть, уже повеявшая неземным холодом, отступила.

Ведунья отняла руки от тела северянина, поднялась на ноги и с сожалением отметила, что подол понёвы безнадежно испачкался в крови. Жаль, почти новая. Но спасённая жизнь во сто крат важнее и собольего плаща с княжеского плеча, и сожаление ушло, едва показавшись. Знать бы ещё, чью жизнь довелось спасти...

Ведана медленно отошла, готовая в любой миг пуститься наутёк, и спросила у чужака, кивнув в сторону мертвеца:

- За что ты его убил?

Глядела девка внимательно и пытливо. Помочь - дело не хитрое, а вот поступить правильно куда сложнее. Не дело это, вот так отпускать душегубца или татя. Теперь-то с ним ничего не случится, пока она сбегает до деревни и приведет мужиков. А если зверь какой дикий... значит так боги рассудили. Но какой же бог станет северянина сначала чудом спасать, чтобы тут же сгубить?

- А жить хотелось, - просто отозвался мужчина. Голос оставался хриплым, хоть и заметно окреп.

- Он напал? - догадалась девушка, внимательней приглядевшись к покойнику. Рубаха на нём висела лохмотьями - железные когти северянина постарались. Правда, вышивку на рукавах можно было разобрать, и она внятно говорила сведущей в оберегах ведунье, что хозяин рубахи принадлежал к тому же росскому племени, что и она сама. Вся одежда покойника, там, где не была напрочь залита кровью, являла следы долгой носки, а порты на коленях были заштопаны. Но вот добротные и нарядные кожаные сапоги, красовавшиеся на недвижных ногах, явно не подходили к остальному неброскому одеянию. Солнце блеснуло на окровавленном железе - рядом с телом в траве лежал нож с костяной рукоятью и длинным, вершков в шесть-семь, клинком. Тяжёлый квадратный подбородок, низкий лоб, выступающие надбровные дуги и маленькие, теперь уже навсегда застывшие глазки, как и кряжистое телосложение, наводили на мысли, что покойник обладал недюжинной силой, а вот скорым умом похвастаться бы не смог.

"Никак с чужой ноги сапоги-то", - подумалось лекарке. По всему выходило, что северянин говорил правду, однако ещё расспросить не мешало.

- Расскажи, что случилось, - попросила она, внимательно глядя на чужака. Иных людей можно поймать на лжи. Выдают глаза, голос, бессвязные и путаные слова, а то и вовсе нечто неуловимое, видное лишь знающим людям.

- Да встретил в лесу доброго человека, - криво усмехнулся тонкими губами незнакомец. - А он не знал, что чужое брать нехорошо.

- А сам откуда будешь? - продолжала допытываться Ведана. - Говоришь странно.

- Из бирков, - немногословно отозвался мужчина.

Бирки жили на суровых островах и матёрой земле к северу от земель росов, к племени которых принадлежала и Ведана. Нередко бирки вытаскивали свои корабли на здешние берега, и с бортов их сходили то купцы с богатым товаром, а то и лихие ватаги морских находников, жаждущих поживиться на чужом дворе. И на купца однорукий северянин не слишком-то походил.

- А у нас что делаешь? - не отставала девка. Ни дать ни взять - княжий дознатец, пытающий у пришлого, кто таков и зачем явился.

- В охранной ватаге приплыл, - слова из незнакомца давились немногим лучше, чем из камня вода.

- Есть кому за тебя поручиться?

Зеленые глаза ведуньи на веснушчатом, еще не до конца утратившим детскую округлость, лице внимательно смотрели на северянина. И вот что с ним делать? Тут оставить - нельзя. Вылечить так, чтобы продолжил путь - тоже. Нужно время, добрая еда, отдых. В деревню отвести - значит рассказать, что случилось. И не ясно, поверят чужаку или нет. Окажется этот покойничек чьим-то непутевым, но сыном. А когда делят на своих и чужих, о справедливости часто забывают.

"А я, выходит, уже поверила, что правду говорит", - удивленно поняла Ведана. И хоть немного было внятных и разумных причин верить чужаку, но наставница учила слушать, что говорит чутьё. И это самое чутьё внятно говорило ведунье, что бирк не врёт и зла не замышляет.

- Уже некому, - помолчав немного, разомкнул губы бирк. Как разомкнул, так снова сомкнул. Похоже, говорить об этом мужчине крепко не хотелось.

Ведунья только вздохнула, со всей обреченностью понимая, что не представляет, как поступить. Страшен был северянин со своей жуткой лапой и холодными глазами. А с другой стороны боги со всей ясностью судили ему жить. И победу в бою даровали, и сгинуть не позволили - её на помощь послали... Значит, было за что. А кто она такая, чтобы не откликаться на волю богов? Так недолго и дара лишиться.

- А шел-то куда? - в голосе ведуньи послышалось сочувствие.

Она уже приняла решение и вновь подошла к бирку. Рану нужно было исцелить, насколько уж сил хватит. Присела, коснулась ладонями окровавленного бока северянина и стала тихонько уговаривать тело не хворать.

- А куда глаза глядят, - отмолвил мужчина и снова прикрыл веки, чувствуя тёплые девичьи ладошки на утихающей ране. Выдубленное ветрами лицо осветилось чуть заметной, но искренней и благодарной улыбкой.

- Я у самого леса живу, - вымолвила Ведана, едва закончила заговаривать рану. - Если не встретим никого, значит всё ещё хранят тебя боги, но ежели сельчане навстречь попадутся...

Она замолчала. Надо будет как-то объяснять, откуда чужак взялся и почему весь в крови. Да и не одна она по лесу ходит, наткнутся на тело, сложат один и один...

- Видно будет, - нескладно завершила она мысль.

К мёртвому телу девушка подошла с опаской, хоть и не раз уже видала покойников. Вот только до сих пор по-детски боялась, что дёрнется мёртвое тело, схватит за руку и утащит на ту сторону. Особливо, если поймет, что оставляют его вот так, без погребения. Виновато прикрыла рукой недоуменно и как-то обиженно распахнутые глаза неудавшегося татя, кивком указала бирку на нож.

- Брать что будешь? По Правде тебе наследовать.

- Буду, - отозвался бирк и, крякнув, поднялся с земли. Его слегка качнуло - дурная слабость ещё не скоро покинет молодое крепкое тело, но по лицу было видно - бирк рад. Не чаял, видно, вновь подняться на ноги.

- Мне теперь всё пригодится, - коротко отмолвил северянин, оглядываясь вокруг. - Погляди вон там, у ствола, - указал он рукой себе за спину. - Там мой пояс с топором быть должен. Принеси, будь добра. Да лук тут в траве лежит.

Кивок светловолосой головы указал на другой конец маленькой полянки, в сторону которого лежала голова убитого. Сам же северянин забрал нож, вновь болезненно покачнувшись, пока нагибался. Прятать замаранный кровью клинок в ножны он не стал, но и чистить тоже не собирался. Спешил, а может, не хотел возиться на месте с пучком травы.

- Не труди рану, - поздно спохватилась Ведана, - лучше меня попроси - подам.

Вещи нашлись без труда. Топор, по счастью, оказался небольшим и достаточно лёгким. Травница как-то видела у одного воя здоровенный, больше неё, топор с двумя лезвиями. Она бы такой и не подняла. С луком девка и вовсе могла управляться, как посохом - роста они вышли одного. Взвесив немалую поклажу, она только покачала головой. Северянину бы самому до избы дойти, не упасть, а он ещё и груз с собой нести собирается.

- Топор я донесу, тебе поберечься надо.

Лук она все-таки протянула, держа двумя руками, мужчине. Слишком уж велик он был. Бирк принял лук благодарно кивнув. Тул со стрелами он уже пристегнул себе на пояс. Потянулся было к топору, но на полпути опустил руку - видно, решил, что со знахаркой лучше не спорить.

Та попыталась застегнуть на себе пояс, но тот, как ни затягивай, сваливался с девки, будто собачий ошейник с котёнка. Поняв всю бестолковость затеи, ведунья просто повесила пояс на плечо и ещё раз окинула северянина взглядом. Железная лапа придавала тому жуткий нечеловеческий вид. В очередной раз вздохнув, Ведана сняла с плеч платок козьей шерсти.

- Давай лапу твою спрячу, чтоб людей не пугал, - предложила она.

- Вещь хорошую замараешь, - заметил мужчина, надев лук через плечо, а в единственной своей руке оставив нож.

- Моя вещь, хочу и мараю, - буркнула Ведана. - Будешь спорить - в ужа превращу, - привычно пошутила она.

Некоторые угрозе верили, но бирк лишь хмыкнул. Благодарно кивнув, он принял платок и обернул им свою окровавленную лапу.

Путь к деревне прошёл в молчании. Северянин, и без того неразговорчивый, берёг дыхание. Двигался он пока ещё с трудом, но упрямо не подавал вида. Ведунью же мучили мысли о том, что с эдаким прибытком делать. Знахарку деревенские знали и уважали, но дом всё равно обходили стороной. Не дело людям без нужды появляться там, где граница между мирами пугающе тонка. За помощью звали в деревню, редко когда тяжелого больного приносили прямо к ней и оставляли, пока не пойдет на поправку. По всему выходило, что чужак может спокойно набраться сил и идти куда глаза глядят. В городе своих найдет, да и не дитё малое, чай не сгинет.

- Звать-то тебя как? - спохватилась травница, когда впереди уже замаячила кромка леса.

- Люди меня зовут Торгримом, - отозвался мужчина. - И говорят, что я сын Хрольва.

Северянин, как и было принято, назвал своё имя окольным путём, чтобы никто со злым умыслом не смог бы им воспользоваться. По тонким губам мелькнула короткая усмешка, и он добавил:

- Прозвище угадаешь?

Ведана покосилась на скрытую теперь железную лапу. У них бы ему могли дать самые разные прозвища, от Волка или Однорукого, до Волчьей Лапы или какого-нибудь Железного Когтя. Но за годы учебы у старой Милославы травница научилась подбадривать хворых разговорами и шутками, чтобы отвлечь, а потому ответила иначе.

- Я бы прозвала тебя Говорливым.

- Хорошая попытка, - заулыбался бирк. В голубом льду его глаз блеснула искорка тепла. - Но мне дали другое прозвище.

- Я лечу хвори, а не прозреваю сокрытое, - пожала плечами знахарка. Немногочисленные остроумные ответы, что просились на язык, могли и обидеть гордого северянина, так что Ведана предпочла смолчать.

- Волчьим Когтем меня нарекли, - прекратил игру бирк. Взгляд его устремился куда-то вперёд, поверх дороги, словно перед внутренним взором поплыли воспоминания о минувшем. Быть может, как раз о том, за что мужчина получил свою железную лапу и прозвище в придачу.

Впрочем, он тут же снова собрался, и взгляд льдисто-голубых глаз вновь обрёл цепкость и остроту.

- А ты не великоват будешь для одного-то когтя? - прищурилась ведунья, окидывая взглядом рослую фигуру. - Это ж какой весь волчище должен быть?

- А какой на небе за луной и солнцем охотится? - подмигнул девке северянин, вспомнив одно из поверий своего народа.

- Такого и не прокормить, - притворно пригорюнилась лекарка и бирк улыбнулся одними глазами. - Хорошо, что мне только один коготь и достался.

Наука старой знахарки пошла впрок воспитаннице и бестолковый разговор исподволь согревал душу северянина, тем самым облегчая и страдания тела.


## Глава 2


Лес, и без того редкий, наконец кончился. Показалась изба старой знахарки, в которой теперь, после смерти Милославы, за хозяйку осталась Ведана. За весёлой неширокой речкой со славным именем Светлёна виднелась большая деревня в тридцать дворов - Гремучий Ключ.

Едва Ведана со спасённым бирком подошла к околице избы, как со скамеечки подле крыльца поднялась молодая женщина. Видно, пришла позвать лекарку к хворому родичу или другу, да присела подождать хозяйку. Милаву, живущую в Гремучем ключе, ведунья знала хорошо. Та нередко звала травницу к мающемуся больными ногами отцу.

Приветливая улыбка Милывы, предназначавшаяся знахарке, увяла, когда она увидела пятна крови на понёве и чужака, уж и вовсе в крови измазанного. Взгляд женщины задержался на замотанной платком левой руке незнакомца.

- Здрава будь, Веданушка, - справившись с удивлением, поприветствовала гостья хозяйку. - И ты здравствуй, добрый молодец, - на слове "добрый" в голосе Милавы проскользнул оттенок сомнения.

В отличие от неё, смешного лопоухого рыжеватого щенка никак не старше двух месяцев от роду, вид ведуньи ничуть не смутил. Обрубок хвоста живо заходил из стороны в сторону, малыш радостно поскакал к хозяйке и, как всегда, кувыркнулся через голову. Лубок на левой передней лапе не давал даже поджать её, и та постоянно мешала щенку при ходьбе. А уж стоило ему пытаться бегать...

- И тебе поздорову, Милава Всеславовна, - невозмутимо ответила знахарка.

Люди так устроены, что если не прятать что-то важное, оставляя на виду, оно быстро теряет всякую значимость. Все охочи до чего-то тайного, запретного, стыдного. А тут лекарка с раненым, эка невидаль. Ну кровь, так куда ж без неё? Ну вой оружный, так ведь и не с чирьем пришел, видно, ранили в бою. Ну не местный, так мало ли путников по земле ходит. Им тоже, вон, лечиться надо. Вроде и странно, а присмотришься - обыкновенное дело, скучно даже.

- Как батюшка поживает? - как ни в чем не бывало, спросила Ведана. Сняла с плеча Торгримов пояс с топором, положила на лавку рядом с корзинкой, наклонилась погладить щенка. - Опять по весне кости ноют?

Не дожидаясь ответа, лекарка подошла к кадке с дождевой водой.

- Сделай милость, полей на руки, - обратилась она к гостье. Потом, будто только вспомнив о пришедшем с ней чужеземце, кивнула в сторону избы.

- А ты чего стоишь? В дом иди, тебе отдыхать надобно, а не на девок красных любоваться. Успеется еще.

После этих слов ведунья хитро улыбнулась Милаве. Пусть теперь думает не о том, что за чужак тут появился, а о том, как он статен да высок. И припоминает не одежду окровавленную, да руку, непонятно зачем перемотанную, а как тот на неё смотрел. Приглянулась ли? Хороша ли?

Старая Милослава всегда поучала несмышленую девчонку, что люди ведунью должны уважать, любить, но побаиваться. Пусть сочиняют небылицы и побасенки, пусть гадают, вправду ли может она в гада ползучего превратить, или сама оземь удариться и птичкой упорхнуть. Нужно уметь закружить и запутать человека, а вместе с ним и его хвори, недобрых духов, что в тело вошли, да и просто злых людей от дома отвадить, отбить охоту одинокую девку обижать. Кому захочется на своей шкуре проверять, где тут правда, а где домыслы? И хоть было Ведане ой как далеко до мудрой наставницы, но иногда и у неё получалось ловко отводить любопытные взгляды, или, наоборот, приковать их к нужному месту.

- И нож на стол положи, да смотри кровь не смывай, - повелела она северянину, внутренне досадуя, что тот почему-то не захотел прятать ножа. - Без этого заговорить не получится.

Мужчина, ответив на приветствие Милавы, понятливо кивнул и исчез в доме. Когда гостья уже не могла видеть его лица, по губам мужчины пробежала одобрительная улыбка. Северянин, пусть и не полностью, но разгадал замысел Веданы.

Милава тем временем послушно поливала на руки хозяйке, не забыв проводить незнакомца взглядом. И уже не сказать было наверняка, чего в этом взгляде больше - любопытства к странному чужаку или зажжённого лекаркой женского интереса к вовсе не дурному собой мужчине.

- Кого привела-то? - наконец спросила Милава доверительным тоном - мол, расскажи как есть, всё пойму, а ежели дело тайное, так и сказывать никому не буду.

- До новолуния не скажу, - построжела Ведана. - А то задуманное не выйдет, - добавила она таинственно. - Потом - пожалуйста, большой тайны тут нет, а сейчас никак. Законы у нас строгие, сама понимаешь. Чуть в сторону отойдешь, и всё, не откликнутся боги, не помогут пращуры, не послушается сила.

Что там могла понимать Милава, юная ведунья даже не думала. Той, часто бывающей у её избы, наверняка блазнится, что она уже вроде как и не чужая ворожбе, поболе других смыслит. А так и расспросов учинять не будет еще седьмицу, а повезет, так и рот прикроет, боясь неведому делу помеху сотворить, причастной себя ощутит. Но то крепко повезти должно. Но одного она всё же добилась - расспросы прекратились, хотя бы на время. Вместо этого Милава перешла к делу, с которым и пришла к знахарке:

- Батюшка-то мой опять расхворался. До задка и то еле доходит с нашей помощью. Ты бы помогла, Веданушка.

- Отчего ж не помочь, - кивнула та. - Сейчас трав дам, примочки ему сделаешь, как я показывала, а до вечера уж и я подойду.

Знахарка прихватила корзину, пояс и шмыгнула в дом. Пояс молча сунула Торгриму и полезла по многочисленным полкам и кадкам, ссыпая в тряпицу сушеные листья, стебельки, цветы и корешки. Завязала узелком, да вернулась к Милаве.

- Дай чуть остыть, прежде чем к ногам приложишь, - напомнила она. - Чтобы ни горячее, ни холодное было.

Милава благодарно поклонилась, приняв лекарство, попрощалась и побежала назад в деревню. То ли батюшке спешила отвар целебный приготовить, а то ли новости по всем домам разнести. А может, и того, и другого хотелось молодой вдовой бабе, скучающей без мужика. Жила она в семье мужа, которого два года назад по весне заломал в лесу лютый шатун, но отца с матерью не забывала. Вот и за лекарством батюшке бегала, никому больше не позволяла о его больных ногах позаботиться.

- Как есть растреплет, - вздохнула Ведана, глядя вслед женщине и втайне надеясь на обратное. Ну да что толку волноваться о том, что всё равно не в твоей власти? Девка зачерпнула полный ковш воды и пошла в дом. Надо было позаботиться о бирке.

В избе стоял тот особый дух, что отличает жилища травников от всяких других. С непривычки бывает и дышать не просто от обилия запахов, но тут уж ничего не поделать. Скосившись на светец у двери (не притух ли, приняв на себя зло от чужака?), знахарка взяла небольшой, локоть на локоть, кусок некрашеного льна, когда-то бывшего чьей-то рубахой, из целой стопки обрывков, смочила его водой и протянула северянину.

- Утрись пока.

Мужчина с благодарным кивком принял полотно, отёр влажной тканью лицо и железную лапу. Стянул рубаху и отмыл залитый кровью бок, очистил кожаные штаны. Поглядев на почти затянувшуюся рану, северянин лишь удивлённо покачал головой.

- Я тебе жизнь должен, - задумчиво проговорил он.

- Вот спасешь доброго человека - считай, мне долг вернешь, - просто ответила ведунья. Когда едва ли не раз в седьмицу кого-то от хвори излечиваешь, перестаешь считать это таким уж большим делом.

Отобрав у северянина тряпицу, Ведана сполоснула её в воде и помогла мужчине отмыть правую руку. В бою его лапа, может, и хороша, но в обыкновенных делах помощи от неё было мало. Северянин снова благодарно кивнул. Было похоже, что он редко тратил слова, если мог обойтись.

- Рубаху дай, смотреть на неё страшно, - протянула руку Ведана, - а сам на лавку ложись и отдыхай.

Малявка командовала здоровенным мужчиной уверенно и привычно. Это там, за порогом, все они не простые, важные люди. Кто в деревне староста, кто купец знатный, кто охотник не из последних. А тут все хворые, а она лекарка, и спорить с ней бессмысленно. Вот на ноги встанет, тогда и будет сам решать что ему делать и как быть.

Северянин молча протянул девке замаранную кровью рубаху. Слева на боку виднелась прореха - там, где нож вошёл в крепкое тело, не пожелавшее умирать. Перечить своей спасительнице бирк даже не пытался, а всё так же молча опустился на лавку и потянул с ног сапоги. Рыжий куцехвостые кутёнок тут же принялся любознательно обнюхивать обувь и ноги гостя. Где бывал, что встречал? То ли по природной доброте, то ли просто по малому возрасту, зверёныш был доверчив и дружелюбен к чужаку. Особый интерес вызывала у него волчья шкура и щенок даже попытался влезть на лавку, но снова неловко пошатнулся и плюхнулся на пол.

Девка тем временем споро растопила печку, поставила греться воду в горшках, сбегала в курятник за свежими яйцами, надергала в огородике молодые стрелки лука и мелкие, но уже крепкие луковицы чеснока, опять полезла по своим крынкам с травами, угостила путающегося под ногами щенка кусочком сыра, загремела мисками... Иной раз казалось, что она делает всё разом и вот-вот вместо овощной похлебки поставит на огонь целебные корешки, или напутает что-нибудь в отваре. Но знахарка, похоже, знала что делала, и скоро перед Торгримом вровень с лавкой стоял маленький столик на коротких ножках. Видать, специально для лекарских дел местные мастера сладили, чтобы удобней было кормить лежачих. В миске плескалась горячая похлебка, рядом лежали варёные яйца, сыр, лук, чеснок и краюха хлеба. Хлеб, правда, был вчерашний, но еще вполне вкусный. Сама травница пекла редко - много лекарских дел, забот с травами и отварами для деревенских. Те за это не обижали, кормили и одевали.

- Съешь, сколько захочется, но лучше побольше. Потом выпьешь вот это, - на стол опустилась большая кружка с каким-то настоем, - и спать. А мне уйти надо.

Волчий Коготь поблагодарил хозяйку кивком и принялся за еду, довольно хрустя луком и закусывая похлёбку хлебом. Похоже, на недостаток аппетита мужчина не жаловался даже после ножа в боку.

- Вставать только по острой нужде, - продолжала лекарка, собирая с собой небольшую сумку. - Будешь озоровать - Шатуна натравлю, - она беззастенчиво ткнула пальцем в щенка. - Ты не смотри, что он маленький, зато знаешь, какой лютый?

- Да уж вижу, - с улыбкой отозвался бирк, прожевав очередной кусок. - Волка учуял - сразу кинулся.

Иногда северянин, обычно немногословный, вдруг становился более словоохотливым. Например, как успела понять Ведана, - когда слышал показавшуюся ему удачной шутку.

- Вернусь засветло, - пообещала девушка.

Взяла сумку, чистую понёву, рубаху Торгрима, позвала с собой кутёнка и вышла в сени. Переодевшись, налила остатки запасённой воды в таз и оставила вещи замачиваться до вечера. "Надо будет попросить у Милавы молока", - подумала она, выходя из избы, и зашагала в сторону деревни.


## Глава 3


В Гремучем ключе, эка неожиданность, только и было разговоров, что про пришлого чужака. Милава тут же рассказала всем подружкам про раненого воя, таинственным шёпотом добавила, что тот, ей-ей не вру, однорук и совсем уж под большим секретом, но едва ли не каждой бабе, поведала, что расспросы до новолуния вести нельзя. И вот скажи такой, чтобы язык за зубами держала - еще быстрей растреплет, да ещё и гадать будет, к чему такая таинственность.

Глядя на то, как оживленно перешептывались девки, Ведана со всей обреченностью поняла, что те зачастят по самым "важным" и неотложным делам, поглазеть на северянина. Ей-то что, ей-то не жалко, а вот будет ли рад сам Торгрим? Впрочем, с чего она взяла, что бирк от кого-то таится? Может, ещё и рад будет, девку какую приглядит, да тут и осядет, раз уж идти некуда. И деревне прибыток, и парней, глядишь, чему научит. Главное, чтоб сельские мужики не надумали чего, а то ведь и на вилы чужака поднять могут.

Милава, даже похорошевшая от внимания к себе, встретила травницу ещё ласковей, чем всегда. И взгляды кидала заговорщические, мол, уж кто-кто, а она ведунью понимает. Все помнит, а с расспросами не пристаёт. Отец её, старый Всеслав, только головой покачал да спросил между делом, не послать ли к избушке дюжего парня. Как зачем? По хозяйству помочь, воды натаскать. Умаялась, поди. Знахарка только заулыбалась и пообещала, что как только появится нужда, она сразу попросит себе помощника. За работу, как всегда, взяла немного еды, да крынку парного молока. Милава напекла целую корзину пирожков с мясом в благодарность за лечение батюшки. А глаза у самой хитрые, ясно для кого расстаралась. И невзначай пообещала за корзинкой завтра заглянуть.

Вернулась ведунья засветло, как и обещала. Налила кутёнку немного молока, побаловаться, да тихонько зашла в дом, на случай, если северянин всё ж таки уснул. Лежавший под одеялом Торгрим тут же приподнялся на локте. Либо спал очень чутко, либо не засыпал вовсе.

- Завтра я уйду, - негромко, но твёрдо проговорил он.

- Едва не помер, а туда же, - вздохнула Ведана, ставя на столик рядом с лавкой корзинку, полную ещё теплых пирожков. - И далеко идти собрался?

- Так не помер ведь, - возразил бирк, видимо, прежде, чем вспомнил, кому он этим обязан. - А у тебя мне задерживаться нельзя.

- Ищет кто?

- Ищут того, с кем я в лесу повстречался, - всё так же негромко вымолвил Торгрим. - Или уже нашли.

В повисшей тишине знахарка поставила на стол кувшин, налила молока в большую кружку, протянула её бирку и задумчиво склонила голову на бок.

- Какой прок татям лесным тебя выслеживать? - рассудительно начала Ведана. - Убил одного, так они не шибко друг за друга держатся. Опять же, если ум есть, то дважды подумают, прежде чем ловить того, с кем тот детина не справился. Да и раны на нём... - девка выразительно посмотрела на железную лапу, - как будто и не человек нанёс. Кому охота искать оборотня в лесу? Крови на траве много, а ушел. Как есть нелюдь.

Торгрим криво усмехнулся, покосившись на свою левую руку, но сразу посерьёзнел.

- Не хочу подвергать тебя опасности. Никакой.

Под одеялом мужчина украдкой коснулся пропоротого бока. Стараниями знахарки рана почти затянулась, но северянин чувствовал, что в прежнюю силу он завтра ещё не войдёт.

Травница только хитро сощурилась, запустила руку в корзинку, надкусила пирожок.

- Ну ты сам подумай, - беспечно, словно речь шла о повадившемся в курятник хорьке, предложила девка. - Решат не связываться - и беды нет. А коли обиделись и задумают мстить, ни на что не глядя, то что толку уходить? Ежели есть у них умелец следы читать, то к избушке он их выведет. Есть ты тут, или нет, а меня найдут. Ежели нет такого, так и думать не о чем.

Она откусила ещё вкусного печева и продолжила.

- Выйдут они сюда, увидят что к чему. Много ли охотников будет в избу к ведьме лезть? - Девка насмешливо стрельнула глазами на бирка, припоминая ему непроизнесенное в лесу. - Да еще и деревня рядом, татей там не любят. Были бы они так грозны, чтобы открыто напасть - давно бы тут озоровали.

- Хочешь, чтоб остался? - по-своему истолковал слова хозяйки бирк. - Я же чужой, - белёсые брови мужчины удивлённо поползли вверх.

- Не люблю работать напрасно, - улыбнулась девка. - Я тебя для чего лечила, силы тратила? Чтобы ты пошёл неокрепший, да помер где-то на вторую ночь? В силу войдешь и будешь думать куда тебе идти и что делать.

Северянин прикрыл глаза, едва заметно кивнул.

- Благодарю тебя, хозяюшка, - негромко, с чувством вымолвил он.

- Вот и славно, - обрадовалась Ведана, подвигая к северянину пирожки. - Ты угощайся, Милава для тебя расстаралась.

- Для меня? - недоверчиво переспросил Торгрим, взяв первый пирожок, мягкий, румяный, с неповторимым запахом свежего печева.

- Ты же отца её лечила.

- И откуда ты такой взялся? - только и покачала головой знахарка. - Здоровенный, хоть крышу подпирай, а людей совсем не знаешь. Хотела бы мне подарок сделать, нашла бы чем угодить, а печевом вкусным или хвалятся, или мужиков пригожих привечают. Не пойди я к ней, так она б другой повод нашла. Да и за корзинкой, вон, завтра зайти обещала, будто бы нужна она ей очень.

Хрольвссон коротко хмыкнул и надкусил пирожок. Такими не стыдно было похвалиться, что правда, то правда. И мужикам такая приманка наверняка тоже приходилась по душе. Во всяком случае, потеплевшее лицо Торгрима явно свидетельствовало, что одному-то уж точно.

- Выходит, завтра ещё придут? - догадливо осведомился он.

Знахарка только вздохнула, снова загремела горшками, готовя еще отвар.

- Я, конечно, скрытого не знаю, но видится, что завтра у всей деревни появятся ко мне дела. Место у нас тихое, поговорить не о чем, а тут ты...

- Парни приревнуют, - не то с насмешливой, не то с мечтательной улыбкой протянул северянин.

- Ну это уж вы сами разбирайтесь, - снова насмешливо фыркнула Ведана. - Ты лучше подумай чего о тебе людям сказать.

- Разберусь, - криво усмехнулся мужчина, поглядев на левую руку. Спрятал её под одеяло - словно нож в ножны убрал.

- А скажи, что в лесу раненого нашла. Так и есть.

- А чего бы и про разбойника не рассказать? - покосилась на него травница.

Отвар в горшке, будто того и дожидался, тут же закипел и пополз вверх, норовя перелиться через край. - Людей всё одно предупредить надо, что в лесу тати появились. Да и пару ребят пришлют, дом постеречь.

Травяное варево так и не добралось до верхней кромки, Ведана подцепила горшок ухватом и поставила на стол.

- А расскажи, - согласился бирк. - Пусть знают. Прямо так пить? - осведомился он, протянув руку к горшку и тут же легонько получил по пальцам.

- Прямо с огня пить и горшком заесть, - в голосе травницы появились ворчливые нотки, будто её устами заговорила старуха.

На тонких губах северянина заиграла улыбка - как всегда, когда он слышал удачную на его взгляд шутку.

- Невкусно будет. А как надо?

- Надо сперва угольков пожевать, - всё с теми же чужими старушечьими нотками в голосе ответила знахарка. Подхватила тряпицу со стола, накрыла ею пустую чашку, нацедила отвара и отставила горшок в сторону. - Но ежели дать поостыть, то вместо углей и горшка, пирожками заедать можно будет.

- Но горшком с углями полезнее? - осведомился северянин, вновь ставший разговорчивее.

- А это смотря чего получить хочешь, - загадочно ответила травница и ушла в сени. Надо было еще постирать и вывесить одежду, пока солнце не село. А бирк пусть теперь над словами думает. Думать вообще полезно. Сколько раз Милослава с хитрой улыбкой путала её речами, задавая неразрешимые задачки...

Ведана вздохнула и принялась за стирку. По наставнице она скучала, особенно первую зиму. Тоскливо одной, не радостно, да и с людьми тоже всяко бывало. Ведуны жили вроде и как все, а вроде и в другом мире. Видели мир иначе, думали не как прочие. Наверное, у воинов похоже. В их мире смерть ходит рядом, слово стоит дорого, они тоже всегда на незримой границе, к которой добрые люди подходят хорошо, если пару раз в жизни. Вроде веселятся, шутят, а в глазах другой мир видно. Вот как у того же северянина. Страшные у него глаза, холодные, как его заснеженные земли. Неприветливые, недоверчивые. И оттаивают так же редко. Знахарка слышала истории о северных землях, где лето совсем короткое, заканчивается, едва успев наступить. Видать и дети такой земли на мать похожи.

Вернувшись в избу травница обнаружила на маленьком столике у лавки крошки от угольков. Чашка, куда Ведана нацедила отвар, была пуста, а северянин задумчиво вертел в руках горшок, словно раздумывая, с какой стороны откусить будет вкуснее. Услышав шаги хозяйки, мужчина поднял на неё искрящиеся смехом голубые глаза.

- И чего я на гостя такие вкусные пирожки изводила? - всплеснула руками улыбающаяся знахарка. Корзинку с печевом она подхватила и отставила подальше от северянина. - Ты, я гляжу, прекрасно обходишься угощением попроще. Тут на реке глины много, хочешь - я тебе утром блинов глиняных напеку?

- Пеки, хозяйка, испробую, - улыбнулся в ответ развеселившийся Торгрим. - А запить чем дашь?

За словами бирк, впрочем, не забыл отставить так и не надкусанный горшок и дотянуться до корзинки с пирожками.

- Люди сказывают, есть такие горы, внутри которых огненные реки текут. Придется мне, знамо, к ним идти с коромыслом за горящей водой, - тяжко вздохнула девка, будто на самом деле ожидал её впереди путь далёкий и трудный.

- И что, тоже от разных хворей помогает? - невозмутимо осведомился северянин, словно и вправду собирался есть глиняные блины и запивать их жидким огнём.

- Про хвори не знаю, врать не буду, - развела руками травница, - но что к глиняным блинам лучше нет - про то слышала.

Тут она совсем уж лукаво улыбнулась и велела:

- Но то завтра будет, а сейчас ложись, закрой глаза и не открывай, покуда я не дозволю. Позову кое-кого избу ночью стеречь.

- Говорила ж, меня, оборотня, все испугаются, - поддел бирк, с удовольствием дожёвывая пирожок.

- Допросишься - на цепь посажу избу стеречь, - пригрозила девка. - Спать тебе надо, а не всю ночь на дверь поглядывать, вдруг кто не убоится такого страшного, - уже серьёзней добавила она. - Так что очи сомкни и, чтобы не творилось, без моего дозволения не открывай. Понял?

- Как не понять, - послушно кивнул мужчина, закрывая глаза. Уже не глядя, подхватил ещё один пирожок. - Налей запить чего-нибудь, хозяйка, будь добра.

Ведана сунула ему в руку крынку с молоком, гадая осилит всю, или нет. Зорко следя, чтоб северянин не нарушал данного обещания, ведунья распутала косу и распустила длинные, едва не до колен, волосы. Мудрые люди издревле знали, что в волосах кроется сила немалая, сила страшная. Оттого женщинам наказывали силу эту пеленать, то в косу прятать, то под платок. Боялись. Оттого и позабывали, как чудеса творить, что в старые времена едва не всякая умела. И оземь удариться, птичкой обернувшись, и хвори лютые заговаривать, и к богам ближе быть... Много всего люд растерял из страха перед неведомым. Только на праздниках особых, да на обрядах священных давали девки себе волю, распускали космы длинные, по наитию, будто вспоминали что, иной раз и чары творили, сами того не ведая. А ежели знать, что делать...

Босые девичьи ноги едва слышно протопали к выходу. Солнышко уже покинуло небосвод, воздух, и без того по-весеннему прохладный, быстро остывал, заставляя зябко передёргивать плечами. Ведана внимательно оглядела двор, сходила к курятнику, выбрала одну из кур, что неслась похуже, засыпала остальным квочкам в зерно семян сон-травы. Пусть до утра не слышат, что вокруг происходит, а то от страха и вовсе нестись перестанут. Выйдя и крепко заперши дверь в курятник, травница связала обреченной птице лапы и положила наземь. За охрану след и поблагодарить.

Вабить Ведану учила старая Милослава. И хоть поговаривали охотники, что не женское это дело, волка выманивать, знала та побольше их. Не просто зверей подманивала, едва не за свою у них была. Даже как-то оговорилась, мол, это еще что, вот были те, кто и оборачиваться могли... Но на любопытные расспросы ученицы только отмахивалась, мол, мало ли что люди болтают.

Поглядев на тёмный лес неподалеку, Ведана прикрыла глаза и глубоко вдохнула по-весеннему свежий воздух. Чуть присела, согнувшись в коленях, поднесла ладони к губам и, словно подхватив что-то с земли, издала одновременно гудящий и воющий звук, начавшийся тонко, потом погрубевший, словно бы расширившийся. Вой лёг на землю, а потом медленно и долго утоньшался почти до звона. Девушка вскинула голову и так и отпустила вой протяжной длинной нотой в сторону бледной ещё луны. Всё тело звенело, будто струна, по которой прошёл звук. Да так оно и было. Знающие люди вабили не горлом и даже не ярлом, а всем телом.

В деревне заполошно залаяли собаки, в лесу отозвались волки. Испуганная звуком курица громко закудахтала и забила крыльями. Ведана же постояла немножко, слегка покачиваясь, и взвыла волчицей ещё раз. В голове звенело, иногда травнице казалось, что если продолжать, то обрастёт мехом девичья кожа, превратятся пальцы в крепкие когти. Повоет ещё и упадет наземь уже мохнатым зверем и убежит к своим. Может, так и взаправду оборотцами становились? Ведане никогда не хватало духа проверить. Кто знает, сумеешь ли вернуться?

Какое-то время лекарка просто стояла бездумно глядя в небо, рассеянно прислушиваясь к приближающимся волчьим перекликам. Тело знобило, как после лихорадки, хотелось укутаться в тёплое меховое одеяло и просто греться, не издавая ни звука. Вдруг, да сорвется с губ не человечья речь, а звериное рычание? Страшно...

Переступая порог сеней, Ведана закрыла дверь на крепкий засов и гадала, сдержит бирк обещание, или испугается, встретит её тем длинным ножом. Пожалуй, надо было и его опоить. Спал бы себе до утра, бед не знал. Нет же, захотелось поиграть, поморочить голову. А то и впрямь окажется северянин сам оборотцем, откроет она дверь, а там волк с железной лапой...

Травница глубоко вздохнула и, прежде чем открыть дверь в жилую часть, не без труда выдавила из себя:

- Это я.

Она не знала как отлетело в стену одеяло, когда над землёй разлился призывный волчий вой. Мужчина сидел на лавке, неподвижно и насторожённо, как завязанный лук. Левая рука была опущена к полу и чуть согнута, готовая в любой миг змеёй метнуться навстречу опасности, вспороть плоть железными когтями.

Торгрим сдержал слово - льдистые глаза его были закрыты. Но по всему облику северянина было понятно, что он ловит каждый звук, каждое движение и едва ли не запах, исходящие от двери.

Услышав знакомый голос, Хрольвсон тихо спросил у хозяйки:

- Можно открывать?

Задумка поморочить голову северянину теперь казалась глупой и пустой, и Ведана тихо ответила:

- Открывай.

На лице северянина тут же вспыхнули две льдинки. Его взору открылась стоявшая в дверном проёме простоволосая девка. Ни шерсти, ни лап звериных, ни клыков из-под губы. Впрочем, Торгрим со своей лапой привык ловить косые подозрительные взгляды, а потому хозяйку особо не разглядывал. Сказала - она, значит, так и есть. И нечего излишними подозрениями обижать. Вместо этого взгляд бирка устремился за спину Ведане, в едва освещённые сени. Но ничего там северянин, как ни старался, не разглядел. Если кто и откликнулся на зов девки, то либо ещё не пришёл, либо не стал входить за ней в дом. Правда, глаза ведь могли и обмануть...

Хромоногий щенок с поджатым обрубком хвоста тут же прижался к ногам хозяйки. Та подняла дрожащего звереныша на руки, прижала к груди и рассеянно потрепала по голове. Ведане казалось, будто какая-то её часть была не здесь, а всё еще блуждала вместе с воем в подлунной тьме. Молча добравшись до своей лавки, девка уселась на неё, поджала ноги и едва не с головой укуталась в медвежью шкуру.

Северянин поднялся, бросил ещё один взгляд на дверь и подсел на лавку к знахарке слева, чтобы рядом с ней была живая рука, а не железная лапа. Теперь при желании можно было разглядеть, что в ледяных глазах его появился маленькие очажки тепла. А может, это только огонёк лучины отражался в двух кусочках льда?

- Тяжко? - вымолвил мужчина, осторожно коснувшись девичьей руки сквозь одеяло.

Та подняла на него рассеянный взгляд, будто ей понадобилось время, чтоб вспомнить кто он такой и что тут делает.

- Спать тебе надо, - вместо ответа сказала знахарка, - сил набираться.

- Мне уже расхотелось, - отозвался Торгрим. - А ты бы легла.

Спрашивать, что делала на дворе хозяйка, северянин не стал. После того, как из лесу откликнулись настоящие волки, всё стало ясно само собой. Вот будут ли серые слушаться Ведану и дальше... Впрочем, и этого бирк тоже не спросил. Раз делала, значит, знала, что.

- Лягу, - откликнулась знахарка. - А ты выбирай, или сам уснешь, или я усыплю. До утра из избы не выйти, волки вокруг. Но и к нам никто не подойдет. Так что спи крепко.

Словно в подтверждение её слов протяжный, пугающий вой раздался совсем близко. Оставленная во дворе курица испуганно заорала, но звук тут же оборвался, сменившись утробным рычанием и чавканьем.

- Сам лягу, - кивнул мужчина, поднимаясь с лавки.

Он отвернулся от светца, и в голубых глазах погас проглянувший было тёплый огонёк. Северянин молча забрался под меховое одеяло и смежил веки, с каменно-спокойным лицом слушая мохнатых стражей, угощавшихся во дворе.

Ведана какое-то время слушала волчьи песни и успокаивающе гладила пригревшегося Шатуна. Иногда зелёные девичьи глаза украдкой посматривали в сторону бирка. Спит ли? Дышал он ровно, так что если и бодрствовал, то вида не подавал. Знахарка рассеянно подумала о том, что след бы всё же опоить его на ночь. Ведь вполглаза спать будет, стеречь. Хороший мужик, даром что чужак. И вежество знает, и слово держит, и благодарности не чурается, и даже её, ведьму, пожалел. Приятно. Только не след на ласку его отвечать. Она же не Милава, просто так подолом вертеть. Думать надо кому улыбаешься, да к чему это привесть может.

Девка уложила сонного кутёнка на лавку, тихонько ступила на пол, задула лучину. Лунный свет робко пробивался через узкое окошко, выхватывая из темноты угол стола, полки на стенах, да лавку. Понёва аккуратно легла на скамью, тихо звякнули обереги на поясе. Рубаху знахарка снимать не стала, не одна чай, так в ней и улеглась под теплое одеяло, прижав к себе щенка.

Спал ли чужак, нет ли, но вскинулся мгновенно, когда за узким волоковым окном раздался крик смертного ужаса. Человеческий голос зазвенел натянутой струной, срываясь обречённым визгом. Северянин бросился к окну - дверь сейчас трогать - беду впустить. Ясно было одно - волки как всегда напали молча, и помочь человеку, на свою беду вышедшему к знахарской избушке, было уже нечем. Разве что похоронить, как подобает, а не отдать волкам на прокорм. Да и надо ли помогать? Чай, добрые люди, Веданы соседи, знали, что в такие ночи лучше к её дому носа не казать. А вот тати лесные как раз могли попытаться до убийцы товарища своего добраться. И до девушки, его приютившей. Но коли так - не добрались.

- Ложись, - раздался едва заметно дрожавший голос ведуньи. - Доброго человека боги не послали бы сюда этой ночью. Или тати твои, или доля у него такая. Поздно горевать, утром посмотрим.

Бирк послушно кивнул, укладываясь обратно. Действительно, что уж тут сделаешь? Лишь уже из-под одеяла негромко спросил ведунью:

- А похоронить?

- Если боги решат, что нужно - будет что хоронить, - тихо ответила Ведана.

И ведь не поспоришь. Торгрим и не стал, а снова смежил веки. По нему не было понятно, засыпал он, или просто лежал с закрытыми глазами.

Тихонько завозился и заскулил щенок, то ли напуганный криком, то ли неудачно лёгший на сломанную лапу. Травница тихонько шептала ему что-то ласковое, но не спешила применять свою силу, чтобы просто излечить хворого зверька. Тот успокоился, затих. В избушке снова воцарилась тишина, но девушке не спалось. Нет, она, конечно, верила в то, во что говорила, но мысль о том, что только что совсем рядом человек умер страшной смертью, не давала спать. И ещё этот взгляд, что она чувствовала на себе... Злой, чуждый, не принадлежащий этому миру.

- Тоже не спишь? - без особой цели спросила она в темноту.

- Не сплю, - чуть помедлив, отозвался северянин со своей лавки. - Говорил же - не хочется. Ты-то чего? Устала ж небось...

- Страшно, - просто призналась знахарка.

Бирк шевельнулся было подняться с лавки, но передумал и остался лежать.

- Чего боишься-то? Коль уж волкам повелевать можешь...

- Не повелевать, - тихо отозвалась Ведана, - позвать могу, прогнать могу. А выйду вот из избы... - она ненадолго замолчала, вспомнив недавний душераздирающий крик. - Смерти я боюсь, - едва слышно выдохнула девка. - Не своей даже, чужой.

- Боишься того человека завтра увидеть? - так же тихо спросил Торгрим, покосившись на узенькое окошко.

Травница поёжилась, как от холода, и плотнее укуталась в одеяло. Ведана никому не признавалась, что с самой смерти наставницы ей часто казалось, будто кто-то недобрый иногда посматривает на неё из темноты. И от взгляда этого по коже бегали мурашки, а тело бил озноб. И каждый раз, когда рядом с ней обрывалась чья-то жизнь, этот взгляд возвращался, будто став сильнее, злее. Вот и сейчас она ощущала чужое присутствие где-то далеко за околицей.

- Когда рядом кто-то умирает, я на себе злой взгляд чувствую, - открылась Ведана.

Тишина сейчас казалась невыносимой, хотелось слушать звучание другого голоса, очерчивающего собой мир живых, разделяя её с миром мертвых.

- А когда меня лечила, не чувствовала? - Хрольвссон всё же поднялся с ложа, прошёл несколько шагов и подсел на лавку к Ведане. Может, так девке спокойней будет - человеческое тепло не хуже голоса помогает. Сон всё равно ещё не шёл, и северянин решил посидеть с хозяйкой, пока та не уснёт. А тогда и самому можно будет на боковую.

- Меня рядом не было, когда душа из тела татя исходила, - напомнила она бирку. Гнать его на этот раз не стала. Сама ведь о помощи попросила, пусть и не прямо, чего уж теперь.

- Наверное, не любит тебя кто-то. Крепко не любит.

Тонкие губы северянина изогнулись в едва заметной улыбке -он ожидал, что строгая травница, отказавшись от помощи, всё же прогонит его обратно на свою лавку.

- Никому не вредила? Может, родичи твои провинились перед кем?

- Даже если мы творим добро, где-то оно обращается злом, - словами наставницы ответила знахарка. - Вот тебе помогла - доброе дело сделала, а убьешь ты кого, получится, что и я зло сотворила.

- Убью, - спокойно кивнул северянин. - Хотя бы того татя, что тебе сейчас спать не даёт.

Немного помолчав, Торгрим добавил:

- А коли думать, что вот поможешь, спасёшь человека, а он потом зло совершит, и ты причастна будешь - так можно додуматься до того, что лучше просто сиднем сидеть, ничего не делать.

- Потому и помогаю, - вздохнула Ведана, поглаживая поскуливающего Шатуна. - По мне, так несовершенное доброе дело немногим лучше злого. Но повредила ли кому так, что озлобился, того не ведаю.

Мужчина молча кивнул и протянул правую руку погладить мордочку щенка, высунувшуюся из-под одеяла рядом со щекой Веданы.

- А чего его не вылечишь, как меня?

- Худо это, - посерьезнела лекарка, - своей силой хворь изгонять. У человека победу крадешь, которую он сам добыть должен. Своими силами, понимаешь? Всё, что с нами случается, это уроки. Помочь урок усвоить можно, а решить за другого нельзя, иначе это твой урок будет, не его. Потому и надо только помочь телу самому хворь прогнать.

- А меня своей силой лечила, потому что иначе не справился бы? - догадливо уточнил бирк. Ну ещё б, когда брюхо так от души ножом пощекотали.

- Может и справился, - в голосе травницы слышалось сомнение, - да вот не посреди леса лёжа. Ни трав рядом, ни доброй еды. А то еще звери дикие или люди недобрые заявятся...

- Заявились уж, - кивнул бирк на стену, за которой недавно незваный гость натолкнулся на стерегущих избу волков. Тотчас спохватился, что не след бы напоминать, но слова уже слетели с языка. Вздохнув, Торгрим коснулся плеча Веданы сквозь густой мех одеяла, словно стараясь снова успокоить.

- Добрый ты, хоть и страшный, - грустно улыбнулась травница.

Бывший ватажник с мимолётной усмешкой вспомнил, как наскочили они в море на грозную лодью морских находников, доискивавшихся добычи. Доискались. Из сечи Торгрим тогда вышел таким, словно полдня пролежал под грудой свежевыпотрошенных трупов. Да в общем, это сравнение не далеко было от истины. Левая рука тогда была в крови самое малое по локоть.

- Немногие называли меня добрым, красавица, - медленно вымолвил он, не убирая руки. Добро, если она так и уснёт, успокоенная его голосом и теплом. Вот только навряд ли, с сожалением подумал бирк.

- Немногие называли меня красавицей, - в тон ему отшутилась знахарка.

- Одним больше, - искренне улыбнулся Хрольвссон, ледяные глаза снова чуть потеплели. Правда, при скудном свете из окошка этого было не разглядеть. Разве что уловить по голосу.

- А зачем тебе нож немытый? - вспомнил про оставленное на столе оружие бирк. - В самом деле ворожить собралась или для девки той старалась, на пирожки мастерицы?

- Для нее, - кивнула Ведана. - Надо же было как-то объяснить, почему у тебя нож в руке.

- А из брюха вытащил, - предложил своё объяснение северянин.

- А может меня им помочь убеждал, - не согласилась ведунья. - Пусть лучше думает про то, что за заговор я творить собралась, чем гадает кто и за что тебе нож этот в брюхо сунул. Я же не знала, вдруг таишься от кого, расспросов не хочешь.

- Да от кого мне таиться, - горько усмехнулся Хрольвссон. - Дела-то до меня было только молодцу тому да тебе.

Бирк и сам подивился, почему его потянуло на откровенность со знахаркой, которую он и знал-то всего день. Но замыкаться вновь сейчас не хотелось, и мужчина притих, ожидая ответа ведуньи.

- Вот и хорошо, - утешила его Ведана, - потому как теперь до тебя всей деревне дело есть. Расспросов будет столько, что пожалеть успеешь, что в лесу кровью не истёк. Девки народ любопытный, поди уйми.

- А не забоятся? - покосился на покалеченную руку Торгрим. - Лапы-то не видел никто.

- Меня не съел, авось и их минует, - слабо улыбнулась девка.

Беседа заставила позабыть о почудившемся недобром взгляде, пронизывающий тело холод потихоньку разжимал жадные когти.

- А лапу, коли захочешь, и снять можно. Я не выдам.

- Можно, - кивнул мужчина, - но не нужно. Пригодиться может. А коли забоятся, так и ладно, меньше донимать будут. Хотя пирожки вкусные, - мечтательно улыбнулся бирк.

- Ничего, - утешила его Ведана, хитро прищурившись в темноте, - я тебе буду блины печь. Глиняные.

- А жидкого огня где возьмёшь? - подхватил понравившуюся шутку северянин.

- Кузнеца попросим тебе железа наплавить, - нашлась травница, - будешь пить, пока горячее.

- Нечего такое добро на меня, ненасытного, изводить, - весело возразил Торгрим. - Пусть лучше людям послужит.

- Ничем тебе не угодить, - фыркнула уже вполне пришедшая в себя девка.

- Ну почему ж, можно, - отозвался бирк. - Приготовь, что не огнём жидким запивать надо. Глядишь, и понравится.

- Может и приготовлю, ежели горшки все не слопаешь.

- Да я ж и не распробовал толком! - деланно возмутился северянин. - Понюхал разве что.

- А вот как расскажу Милаве, что ты вместо её пирожков на горшки поглядываешь, - шутливая угроза прогнала последние тени страха, что тревожил юную травницу. Она широко зевнула.

- А мне что ж, показать ей, сколько тех пирожков осталось, и сказать - ты съела? - беззлобно поддел Торгрим.

Зевок Веданы от него не укрылся, и бирк про себя порадовался - никак унялась девка, отпускает её страх.

- Шатун утащил, - знахарка беззастенчиво свалила всю вину на безответного зверька, - как не в себя ест, быка слопать может и не чихнуть.

- Ага, а пирожки-то с мясом, - поддержал возведённую на щенка напраслину бирк. - Так и скажем ей завтра, как за корзинкой придёт. А может, не будем, если ещё чем вкусненьким угостит.

Северянин улыбнулся почти одними глазами, уголки губ лишь едва шевельнулись. Но если бы темнота не скрадывала лица, было бы заметно, что такая улыбка куда лучше той, когда губы улыбаются, а в глазах дышит морозом стылый голубой лёд.

- Тепло? - тихонько вымолвил бирк, чуть склонившись к начинающей задрёмывать знахарке.

- Спать бы шел, - сонно посоветовала та.

- Ты засыпай, и я пойду, - откликнулся северянин, поправляя одеяло у девки на плече.

- Кот-Баюн выискался, - хмыкнула та, но продолжать не стала. Спать и впрямь хотелось, да и утро предстояло непростое.

Торгрим лишь коротко усмехнулся в ответ - можно подумать, не он её успокаивал разговором да теплом, помогая заснуть. Кот-Баюн и есть. Кто таков этот кот, чужеземец не знал, но росский язык знал хорошо, а потому по имени решил что угадал верно. Знал бы бирк страшную сказку про Кота-Баюна, не стал бы себя с ним сравнивать.

Выждав, пока ведунья заснёт, мужчина легонько провёл ладонью по укрытому одеялом плечу, словно последнюю паутинку страха неведомого убрал. Улыбнулся, тихо прошёл к своей лавке, забрался под шкуру, чувствуя, как потихоньку наползает, обволакивает сон. Дав ему волю, северянин прикрыл глаза и наконец заснул, отпуская прочь выдавшийся куда как нелёгким день и поджидая новое утро.


## Глава 4


Из хозяйства у знахарки были лишь куры да репище, а вот работы хватало и днём, и ночью, а потому вставать ни свет ни заря, как соседи, она не спешила. Солнышко успело выкатиться в небо и щедро поливало землю тёплыми лучами, когда едва проснувшаяся Ведана узрела своего гостя уже за столом, деловито оттирающего от крови разбойничий нож. Был он одет - видно сам разыскал в сенях выстиранную и просохшую за ночь рубаху.

Вставать знахарка не торопилась, нежилась под нагретым мехом, неспешно возвращаясь из мира грёз в явь. Недалекие люди считали это признаком лени, но народ знающий помнил, что в дрёме не только тело силы черпает. Даже не ведая о том, люди собирают силу мира, разлитую вокруг. Милослава называла её режей и поучала, что пока человек спит, он эту силу пьёт из мира. Потому-то хворым и телом и душой сон на пользу. Ежели уметь, режу можно пить и намеренно, в плясе ли, в бою, в работе. Ведана умела еще не слишком хорошо, а потому никогда не пренебрегала тем особым моментом меж сном и окончательным пробуждением.

Шатун же завозился, неловко соскочил с лавки и заскребся у дери, просясь во двор.

- Ушли? - спросила Ведана у северянина, разумея, что тот сам поймет о ком она.

- В окошко не видел, звуков тоже не слыхать, - отозвался бирк, не отрываясь от дела. - А на двор не ходил, твоего слова дожидался.

- Почти всегда со светом уходили, - зевнула травница. - Но что не ходил - правильно. А теперь никуда окромя ножа этого не смотри. - Босые ноги опустились на пол, прикрытые длинной рубахой. Что Торгрим подглядывать не будет, Ведана знала почти наверняка, но всё одно распоясанной перед мужиком ходить не след.

Хрольвссон не подвёл - склонил голову к ножу, продолжая оттирать собственной кровью замаранный клинок. Вода в миске, над которой он работал, давно уж порозовела.

Девка оделась и сразу, не удосужившись расчесать и заплести волосы, пошла в сени. Серых сторожей надо было прогнать, коли сами не ушли, а для того Ведана начала айкать. Когда она была еще маленькой соплюхой в рубашонке, ей казалось очень смешным издавать такие звуки. То был и не заговор, и не песня, и не слова, а как будто всё вместе. Громкие повторяющиеся "ай-йай-йай" перешли в частое "йа-я-я-я-я-я-я" и безо всякого перехода превращались в горловой перелив. Смешная игра, которой учила наставница, оказалась старым способом отвадить волков.

Наайкавшись как следует, девушка безо всякого страха открыла дверь на улицу, выпустила щенка, а сама нехотя, с затаённым страхом пошла искать останки ночного гостя. Прихватив мису с грязной водой - выплеснуть, северянин вышел вслед за хозяйкой. Он уже ничему не удивлялся. Натянул высохшую за ночь рубаху да и пошёл смотреть, кто к ним ночью пожаловал.

Волков на дворе действительно не оказалось, зато далеко за околицей обнаружился обглоданный до неузнаваемости давешний незваный гость. Целы остались лишь сапоги, пояс с ножом да топорик в чехле. В стороне от тела стояла бледная Ведана, до боли сжимавшая в руке оберег.

- Людей бы позвать, - бесстрастным голосом проговорил Торгрим, на лице которого не дрогнул ни один мускул. - Вдруг знакомец чей...

- Позову, - тихо откликнулась знахарка, стараясь не смотреть лишний раз на пропитавшуюся кровью землю. То, что видела она всякое, не значило, что зрелище было ей по душе. Девка вернулась в дом и вышла со старым, местами протёртым до масляного блеска, плащом, коим и накрыла останки.

- Со мной пойдешь али тут дожидаться будешь? - тихо спросила она у северянина.

- Отпущу я тебя одну, как же, - криво усмехнулся бирк и пошёл обратно в избу - за топором.

- Пошли что ли? - вернувшись, произнёс он с порога, поправляя на поясе отмытый нож.

- Погоди за плетнем, - помолчав, попросила знахарка и снова юркнула в дом. Взяла сумку, сунула в неё гребень и ленту, нагребла полную миску золы из печи. Из избы Ведана вышла с ситом и крынкой в руках. Зачерпнула остатки воды у самого донышка бочонка, отдала крынку северянину и взялась за сито. Бросая в него прогоревшие угли и золу, травница засеяла двор от порога до плетня так, что нельзя было пройти, не наследив в чёрном крошеве.

- Дельно, - коротко похвалил бирк, проводив взглядом последние крупинки. Ему было жаль испачканной одежды ведуньи, но себя упредить, коли влезет кто непрошенный, важнее.

- Разозлили мы кого-то, - вздохнула Ведана, думая даже не о татях, а о том недобром взгляде, что ей чудился ночью. Вот ведь напасть, не идет из головы. - Попадется кто поумней, отраву в еду подмешает, да уйдет, рук не замарав.

Северянин без подсказки полил девушке на руки, которые не то чтобы стали особенно чище от мытья в холодной воде. Разыгравшийся щенок побежал было по двору, но знахарка успела перехватить малявку.

- Так ведь в дом незамеченным не войдёт, - возразил Торгрим уже на ходу, оборачиваясь через плечо. - Щенка с собой возьми, а то всю золу разметает.

- Теперь не войдет, - кивнула травница, поудобней перехватывая кутёнка. Он то и дело норовил лизнуть хозяйку то в подбородок, то в нос.

- Рос бы ты побыстрее, - попеняла ему Ведана, - сам бы татей от дома гонял.

Собачонок тявкнул, будто пообещал что, и завилял обрубком хвоста. Отойдя от избы, Ведана спустила щенка на траву. Тот, обрадованный свободой, неуклюже поскакал на трёх лапах, то и дело кувыркаясь через голову. Девка же достала гребень и принялась на ходу чесать волосы. Путь не особенно далёкий, аккурат успеть до деревни косу заплести.

Гремучий ключ встретил знахарку с гостем настороженно. Волшба волшбой, а за свою скотину каждый радеть будет. Встретившийся у крайней избы босоногий мальчуган мигом привёл старейшину - дородного, крепко сбитого мужчину с окладистой сивой бородой во всю грудь.

- Поздорову тебе, Веданушка, - ласково поприветствовал он девку. Ты к ведунье с добром - и самому, глядишь, добром отольётся.

- И ты здравствуй, гость северный, - безошибочно угадал мужчина. Но беспокойство всё же перевесило, и старейшина спросил, не дожидаясь ответных приветствий:

- Убрались волки-то?

- Не хворать тебе, Некрас Третьякович, - поклонилась знахарка. - Ушли серые восвояси. Не серчайте уж, что звала. Беда у меня.

- В избу пойдём, там потолкуем, - степенно кивнул мужчина, словно не было для него это новостью - у знахарки, которая всем здесь с бедами помогала, теперь у самой что-то стряслось.

У Некраса, верно, чесался язык расспросить, что за гость пожаловал с лекаркой, а уж как он лапу железную увидел, так и подавно. Но беда прежде любопытства, пусть и не праздного. Хоть и важно узнать, что за чужак, с чем пожаловал, нет ли в нём угрозы какой, а коль беда у Веданы - это важнее. Долг платежом красен.

В доме старейшины Ведану приняли с привычной обходительностью. Меньшица хозяина, ровесница лекарке, поспешно понесла на стол угощение - хлеба и кувшин молока. Углядев левую руку северянина, молодая баба чуть не споткнулась, но кувшин в руках всё-таки удержала и благополучно утвердила на столе. Слегка побледнев, меньшица убежала в клеть - видно, ещё что-то принести.

Некрас усадил знахарку с бирком, сам сел во главе стола. Дальним гостям, как водится, сперва бы дали обжиться, освоиться как следует, а уж потом, спустя должное время, спрашивали, зачем припожаловали. Ведана жила совсем недалеко, почти в деревне, но накормить перед расспросами всё же по вежеству полагалось. А уж о госте неведомом с лапой страшной и речи нет - у кого в доме хлеба отведал, тому зло творить уже не моги. Потому Некрас лишь поглаживал окладистую бороду да смотрел, как гости едят-пьют, особливо следя, чтоб северянин от доброй еды носа не отвернул. Но тут он опасался напрасно - гость ел в охотку, чтя древний обычай, одинаковый у многих народов. Да и просто потому, что с утра крошки в рот не брал.

- Тати в лесу объявились, - поведала знахарка, отставив в сторону кружку и поблагодарив хозяйку. - Торгрима, - кивнула она в сторону бирка, - один живота лишить пытался, да не совладал.

Северянина она нарочно представила после тревожных вестей, чтобы расспросы о госте стали не так и важны. Не ко времени.

- Вот оно как, значит, - протянул Некрас, сомкнув лежащую на столе ладонь в кулак. Пальцы другой залезли в бороду, принялись её расчёсывать - как всегда, когда хозяин погружался в раздумья.

- А теперь они месть вершить будут? - полуутвердительно спросил мужчина у лекарки.

- То и странно, - чуть подалась вперед травница. - Тати лесные не княжеская дружина, друг за друга не слишком держатся. Но нынче ночью ко мне пришел оружный человек. Или родич того, что в лесу остался, или доля у него недобрая, - чуть тише добавила Ведана. - Я так разумею: ежели не случайно на чужеземца напали, так не один был бы тать. Ни в лесу, ни ночью. Ко мне-то, глядишь, больше не сунутся, а вот в лесу озоровать будут. Ни девок по грибы отпустить, ни охотникам покоя не будет.

Про то, что пора бы княжьим людям обещанную за дань помощь оказать, она говорить не стала. Староста не дурак, сам поймет, а когда какая-то соплюха, пусть даже и ведунья, указывает чего пожитому мужику делать - можно и не стерпеть.

- Князя звать надобно, Радонега Военежича, - помолчав, вымолвил Некрас, оправдав ожидания знахарки. Да и что ещё он мог сказать? Не самим же от работы отрываться, по лесам ватагу искать, под стрелы разбойничьи подставляться. Князю дань плачена - он пусть и оборонит от лихих людей.

- А молодца, что ночью к вам припожаловал, нынче же и поглядим, - приговорил старейшина. - Может, и вправду кого нелёгкая занесла, а может и с умыслом злым.

Хозяин прихлопнул ладонями по столу, завершив разговор. Пора и за дело. Мёртвый не убежит, но за ним ведь и живые прийти могут. Пока собирались идти, Ведана зорко следила, возьмет ли староста пару дюжих молодцев с крепкими луками. Пусть по уму татям и не следует больше к ней соваться, но на душе было неспокойно. А такие, как она, всегда себя слушают.

Рассказывать Некрасу о том, как ей нынче страшно у леса жить, не пришлось. Сам сообразил, что о девке след позаботиться. Не на северянина же пришлого надеяться. Вчера пришел, сегодня ушел - какой с него спрос?


У избы травницы царили тишина и покой. Никто не прошёл по угольной дорожке, не пытался забраться внутрь, непотребство какое учинить. И красного петуха во двор не пустили. Только плохо прикрытые плащом кровавые останки между срубом и лесом не давали подумать, что волчий пир был лишь дурным сном.

- Э, да рази ж тут поймёшь, кому это ночью дома не сиделось, - протянул один из деревенских, плечистый парень, оружный тяжёлым копьём.

Его, как и ещё с полдюжины крепких мужиков, привёл с собой старейшина Некрас. Мало ли, вдруг тати себя у избы окажут? Товарища пришли забрать или хозяйку подстеречь. Однако приведённые сюда же собаки никаких чужаков не учуяли ни на дворе, ни около, только скалили зубы у волчьих следов.

Старейшина снова влез пальцами в бороду и, помолчав недолго, приговорил:

- Ждан, собери, что из вещей при нём осталось. Может, по ним признаем.

Парень, тот, что заговорил первым, молча сложил наземь копьё и присел возле мертвеца. Собрать не попорченного волками удалось немного: крепкие кожаные сапоги да пояс с ножом и топориком в чехле. Мужчины склонились над добром, принялись чесать честные бороды: никто вещи знакомой признать не мог. Но вот оставшийся позади других муж с изрядно присыпанной снегом головой заглянул через плечо другого и сдавленно охнул.

- Братнин, - сипло выдохнул он, нагибаясь к земле и поднимая нарядный наборный пояс с узорчатой пряжкой.

- Сам ему дарил, - всё так же глухо вымолвил он, поднося находку к лицу. - Вот, значит, где ты смерть свою нашёл, тать поганый.

Брат его, как вся деревня знала, год назад ехал в Холмоград на торг да в разбойничью засаду угодил. У Веданы от этих слов камень с души свалился. Одно дело верить, что не просто так человек погиб, а совсем другое - знать наверняка. Не зло сотворили серые сторожа - расплату честную, по Правде богов. Их рук это дело, не её.

- Пояс забирай, - кивнул седому старейшина. - Остальное сжечь надобно и пепел по ветру пустить. Не заслужил он достойного погребения.

Мужчины молча взялись за залитый кровью разбойничий плащ - нести.

- Ждан, Твёрд - здесь останетесь, - приговорил Некрас. - Чтоб больше никому озоровать не вздумалось.

- Благодарствую за заботу, Некрас Третьякович, - не стала отказываться знахарка. Так оно спокойней. И стражи в обиде не останутся. У Твёрда, вон, правая рука не так ловка, как прежде, а Ждан, похоже, поясницу застудил. Кто, как не она, лучше всех тело поладит?

Старейшина ушёл, останки татя унесли и молодёжь осталась у избы вчетвером. На вид, да и по обхождению старше всех выглядел северянин - лет на двадцать пять. Или зим, как считали в северных землях. Сколько прожили на свете оба сторожа, Ведана прекрасно знала. Ждан, старейшины Некраса сын, был девятнадцати лет от роду. Твёрда ж она и вовсе знала как облупленного. Давно бы уж сватов заслал, да, может, наставницу боялся, а может ждал, пока невеста ещё подрастёт. А после дал девке время отгоревать по Милославе. Потому теперь парень разве что не светился от радости. Правду молвить, и Некрас не случайно оставил именно его дом знахарки охранять. Накрепко привязать ведунью к деревне - разве ж плохо?

Лицо Твёрда мрачнело лишь когда взгляд его цеплял статную фигуру северянина. И то сказать - пришёл, откуда - неведомо, в доме у ненаглядной ночевал. И что ревнивому парню за дело, что гость заморский у Веданы не по своей прихоти остался, а после раны жестокой? Ведунья только вздыхала. Как бы не вышло чего дурного. С Твёрда станется бирка поддеть, а тот похож на человека, что слов тратить не станет - кулаком вразумит. С другой стороны, тоже наука. Будет Твёрд впредь думать, как словами обидными кидаться. А северянин уйдет и вражда их на том прекратится.

Решив не гадать попусту, а заняться делом, знахарка обратилась к новоявленным стражам.

- Татей пока не видно, а блинов уже хочется. Натаскали бы вы воды по очереди, пока я стряпаю.

Она с сомнением посмотрела на северянина, но решила, что от пары вёдер воды худо тому уже не станет, а поводов для шуток будет меньше.

- А ты пока глины накопаешь? - улыбнулся Торгрим, вспомнив давешний разговор про угощение.

- Ты тут один на горшки заглядываешься, так что придется потерпеть и обойтись тем угощением, что и другим годится. Но, ежели совсем мочи не будет, так крынкой закусишь, - насмешливо ответила ведунья.

Деревенские парни непонимающе переглянулись. Ждан мгновение спустя широко улыбнулся на пару с северянином, а вот Твёрд, наоборот, нахмурился. Хрольвссон на это внимания не обратил, а молча скинул рубаху - первым воду нести.

- Правильно, и рубаху отдай, зашить надобно, - протянула руку Ведана. - А вёдра вон там, - махнула она второй, - в сенях.

Бирк благодарно кивнул, отдавая рубаху, и пошёл за вёдрами. В присутствии незнакомых парней он снова сделался молчаливым. Уже скрывшийся в сенях Торгрим не видел, как заходили желваки на щеках у Твёрда. Может, зря его старейшина оставил избу сторожить? Меньше бы муки было парню. А с другой стороны, как мог Твёрд оставить любушку с пригожим северянином, когда она ему уже и рубаху зашивает? Ну уж нет.

Всё это девка легко прочла на лице влюблённого парня. И вот что с ним делать?

- Жаль староста еще и девку в помощь не послал, - посетовала она вслух. - Я б её посадила одёжку чинить, от блинов не отвлекалась. А то может кто из вас в шитье искусен, да похвалиться хочет? - хитро прищурившись, спросила она. И вроде у обоих спросила, а глаза на Твёрда скосила.

Парень сжал зубы и метнул сердитый взгляд на усмехнувшегося Ждана. Зашить рубаху он, конечно, мог. Не так, чтоб рукоделием хвалиться, но прочно, как и надобно, ежели прореху получить вдруг, где матери или сестрёнки нет рядом. Но чинить рубаху тому, кого к девке любимой ревнуешь? А нет - так она сама починит. И вроде права Ведана, а что поделаешь - обидно! Твёрд, надувшись, отвернулся, покрепче сжал в ладонях оскепище.

Девка только головой покачала. Взрослый уже парень, а временами как дитё малое, неразумное.

- Ну, раз больше некому, пойду за иглой, - завершила неслышный спор травница.

Шмыгнув мимо бирка, как раз выходившего с вёдрами, она бросила на порог тряпку, вытирать испачканные в золе ноги, и пошла за берестяной коробочкой с шитьем. Дыра на рубахе была - одно название, нож прорезал небольшую ровную прореху, так что девка управилась быстро и без труда. Сложила рубаху на лавку, где спал северянин, да принялась за стряпню.

Шутки шутками, а одними блинами, да горшками трёх мужиков не накормишь. Сама-то Ведана готовила не особенно часто. Для кого бы? С тех пор, как умерла Милослава, она жила одна и иной раз предпочитала просто выпить молока да съесть хлеба и сыра. А вот гостей требовалось кормить хорошо.

Вспомнив о том, что собиралась поладить своих сторожей, знахарка выглянула на улицу и поинтересовалась у парней.

- Мясо сегодня ели?

- Нет, - удивлённо помотал головой Ждан, оборачиваясь к девке.

- А мы что, так на хворых похожи? - быстрее товарища догадался Твёрд, по-прежнему опираясь на копьё и глядя прямо перед собой.

- Ну, в сыру землю вас класть рано, но скалкой пройтись не помешает, - вынесла приговор знахарка.

- Скалкой? - приподнял светлые брови Торгрим, задержавшись с полными вёдрами у крыльца.

- А нас, у росов, обычай такой есть, - мстительно усмехнулся Твёрд. - Раз в седьмицу друг другу рёбра скалкой считать, терпения для. Попробовать не хочешь?

- А чего ж не поленьями? - не остался в долгу северянин. - Так-то лучше терпению научишься.

Ждан молчал, с интересом наблюдая за разговором. Перерастёт в ссору или так, позубоскалят и разойдутся? Останавливать их парень не собирался. То ли тоже чужеземца недолюбливал, то ли просто скучно молодцу было.

- Ну что ж, кому и поленом не грех, - протянул Твёрд, покачивая оскепище в руках. - Так что, спробуешь что ли?

- Ну вы тут пока поленьями тешьтесь, а я пойду блины печь. Тати подойдут, как раз полакомятся, ожидаючи, пока вы уйметесь. Заодно и воды натаскают, - сложила руки на груди травница.

Северянин молча вылил воду в почти пустую бочку и, не обращая внимания на то, что Твёрд дёрнулся было к вёдрам, подхватил их и вновь пошёл к реке. Второе ведро он попросту надел верёвочной ручкой на свою железную лапу и нёс так, согнув руку в локте. Речка Светлёна, бежавшая около деревни, собиралась из нескольких родников, и вода в ней была чистая да вкусная. Кто хотел, правда, ходил и к самим родникам, но большинство черпало воду прямо из реки.

- Эх ты, очередь прозевал, - укорил ревнивого парня Ждан. - Что теперь Ведана подумает?

Лицо говорившего было серьёзным, а глаза смеялись.

- Что будете много болтать, а не по сторонам глазеть - точно тати блины ваши съедят, - ответила обоим ведунья и ушла в избу.

Пристыженный Твёрд не стал спорить, кто прозевал очередь - он или Ждан. И во второй раз уж северянина не отпустил, забрал вёдра и пошёл за водой сам.

Когда Ведана вынесла во двор тот самый столик, что для хворых держала, мужчины друг друга ещё не поубивали. Видно слова знахарки возымели действие, и Твёрд вспомнил, что они здесь поставлены дом от татей охранять, а не на поленьях силой меряться. Звать их в избу и сажать за один стол травница не стала. И им мало радости в тесноте локоть к локтю сидеть, слова злые припоминать, и ей не думать, куда присесть. Между северянином и Твёрдом - так тот взревнует к бирку. Посадить с Торгримом Ждана, а самой с Твёрдом сидеть - ухажёр незваный надумает, будто она ему что пообещала. Вовсе в стороне сесть - к гостям неуважение. Так что утвердила она столик прямо на земле, в стороне от угольной дорожки, и вынесла из избы горшок с горячей кашей на меду, ароматный травянистый отвар, тарелку блинов, горшочек мёда и посуду.

- Тут поедим, не будете бегать, проверять нет ли кого в округе, - не моргнув глазом выдумала объяснение ведунья. И даже не соврала, просто не всю правду сказала.

- И то дело, - согласился Ждан, присаживаясь у столика прямо на землю. Взял ложку и приглашающе кивнул знахарке - мол, ты хозяйка, ты и трапезу начинай.

- Не усидим все, мал стол. Чай, не княжеский, - улыбнулась Ведана, накладывая кашу в миску и присаживаясь на крылечко. - Вы, - кивнула она росским парням, - пока много не ешьте, после ладки добавки возьмёте.

Разносить еду она тоже не стала. Лучше пусть сами возьмут, чем рядятся, кому первому поднесла.

- А что за ладка, хозяюшка? - спросил Торгрим, отходя от столика с полной миской каши.

- Скалкой что ли? - добавил он, улыбаясь, видно, приняв недавнее её упоминание за шутку.

- Ею, родимой, - кивнула лекарка, ничуть не смутясь. - Ладить много чем можно. Руками, скалкой, рушником.

Она кивнула на деревянный горшочек:

- Мёдом, вот.

- А меня что ж приглашением обошла? - справившись с удивлением, укорил девку бирк. - Или я чем их хуже?

У Твёрда зачесался язык объяснить, чем и насколько, но парень смолчал и лишь крепче налёг на остатки своей каши. Впрочем, в том, что после ладки он попросит добавки, можно было не сомневаться.

- А ты не сумеешь, - хитро прищурилась Ведана. Что бирк примет это за вызов, она не сомневалась. Чтобы он да не сумел то, что могут эти двое?

Северянин ожидания знахарки вполне оправдал:

- А что делать-то надо, что я не смогу?

- Боль выпускать, - ответила девка. Прищурилась, осмотрела бирка с головы до ног, будто впервые видела. И взгляд был странный, как будто не на него даже смотрела, а куда-то внутрь. - В тебе боли много, а ты не сможешь криком её выпустить, терпеть будешь.

- А кричать-то зачем? - подивился бирк, отложив ложку и протянув руку к блинам. - Мужчина боль молча терпит.

- А потом болеет, - грустно продолжила лекарка. - Есть время боль терпеть, но потом всё равно выпускать нужно, иначе тело её хранит, помнит. А знающий человек и вытащить старую рану может. Хочешь - ткну в тело пальцем, а почувствуешь, что стрела в тебя вонзилась?

Торгрим, прекрасно помнивший, каково это - поймать не прикрытым телом стрелу, недоверчиво покачал головой, посмотрев на девичьи пальцы. Потом вспомнил, с кем дело имеет.

- Колдунья ты, - вымолвил он. - Тело моё тут причём?

И тут же догадался, добавил:

- Или вспомнить заставишь?

- Заставлю, - кивнула Ведана. - И для того не надобно особых знаний, иногда и случайно у людей выходит. Попадут тебе в старую, давно зажившую рану, а заболит, как свежая. Но это полбеды. В теле сила жизни перебита бывает, передавлена, перекручена. Оттого в тебе сил меньше, чем могло быть, хвори разные пристать могут.

- Во мне сейчас силы меньше, потому что крови много ушло, - отмолвил северянин. - А кричать от боли меня отец не учил.

- Я же говорила, не сможешь ты, - покачала головой знахарка, всем своим видом показывая, что всегда знала - такое испытание чужеземцу не по силам.

- А я погляжу, как ты их ладишь, а там, может, и сам попробую, - не пожелал сдаваться бирк.

Он боролся с собой. С одной стороны, стыдно от боли кричать. А с другой - признавать, что не совладаешь, не справишься с брошенным вызовом - тоже стыдно.

- Погляди, - с сомнением кивнула лекарка, пряча хитрую улыбку. Сдастся северянин, как есть не утерпит.

Доев, она поставила мису на стол, ополоснула руки и ушла в избу. Первым делом, перед лаженьем нужно убрать волосы под платок, а не то хвори попытаются за косу зацепиться, там спрятаться. Второе дело - скалки. У Веданы их было много. Каждому хворому - своя, иных болящих не касавшаяся. К еде такой скалкой прикасаться нельзя, только лечить. А после в проточной воде омыть, на солнышке выжарить, чтобы от всякой хвори очистить.

- Ну что, кто первый? - спросила появившаяся на пороге ведунья, державшая в руке пару скалок, специально помеченных для Твёрда и Ждана.

- А я, - с улыбкой вызвался Твёрд, дожевав последний блин. С вызовом глянул на Торгрима и пошёл к крыльцу.

Северянин лишь усмехнулся - уж очень живописно смотрелась девка, с двумя скалками в руках вопрошающая, кто первый. Та махнула рукой, мол, не в избу пойдем. Солнышко пригревало достаточно, земля взяла много тепла. А кто, как не мать сыра земля, в себя хвори примет, детям своим помогая?

- Рубаху снимай и ноги разуй, - скомандовала лекарка.

Оглянулась, выбирая место получше, да пошла за околицу.

- Здесь ложись, - указала она на прогретый солнышком участок подальше от места, где ночью лакомились волки.

Парень стянул рубаху, скинул с ног поршни и растянулся на земле.

- Учись, северянин, - усмехнулся Твёрд, прежде чем улечься щекой на молодую травку.

- А ты собой занимайся, да на других меньше смотри, - попеняла ему лекарка. - Гостя в чужом доме задираешь, - тише, чтобы услышал только Твёрд, продолжила Ведана. - Видно от большого ума.

Влюблённый тут же умолк и даже глаза прикрыл, пробормотав лишь едва слышно:

- Прости...

- Прости, - тихонько проворчала лекарка чужим, старушечьим голосом. - Головой впредь думай, а не кулаками.

Высказанное раздражение отпустило, можно было и за дело приниматься. Ладить нужно, только когда на душе спокойно. Если внутри лада нет, как другого налаживать? Никак.

Ведана присела рядом, отложила вторую скалку и неспешна начала править тело. Теплое дерево не сильно, но уверенно заходило по стопам, размяло пальцы, перекатилось выше. Иногда Твёрд сдавленно шипел от боли, грузно выдыхал воздух, едва слышно стонал. Не первый раз молодца ладили, тело много накопить не успело. Но вот дело дошло до плеча и здоровенный парень разве что не взвыл от несильных перекатываний скалки.

- Стукнулся обо что? - участливо спросила лекарка, и не думая останавливать скалочку, прекратить мучения парня.

- На склоне не удержался, - забыв про гордость, про то, что о его неудаче бирк слышит, взвыл Твёрд. - С бревном в снегу повстречался...

Боль в плече чуть унялась, но до конца не отпустила. А безжалостная скалка всё каталась по тому же месту, будто отказываясь уходить дальше.

- Слова какие-то не сказал, - не отставала Ведана. Прищурилась, будто прислушиваясь. - Вот дурень... - с чувством, проговорила она.

- Вот дурень, - выбранился Твёрд теми же словами, что неведомым образом прознала лекарка.

Скалка тут же свободно прокатилась по плечу, больше не причиняя боли. Ведунья довольно улыбнулась и принялась выкатывать руки, а закончив велела парню перевернуться и повторила тот же путь, от ног к рукам, с другой стороны тела. Еще пару раз попались больные места, но таких, как на плече, больше не нашлось.

- Всё, полежи теперь, - ведунья отложила скалку в сторону и провела по телу руками, замыкая ток жизненных сил, как учила Милослава. - Приснёшь - совсем хорошо будет.

Твёрд благодарно улыбнулся и смежил веки, наслаждаясь покоем. А к знахарке, отложив ложку и скидывая рубаху, шагнул Ждан.

- Погоди, сначала водой омыть надобно, - остановила его Ведана.

Пока Ждан поливал из ковшика, она омывала руки, тихонько приговаривая:


- Дану-водица,

Милая сестрица,

Смой все хвори,

Унеси горе.


Первая скалка так и осталась лежать неподалёку от Твёрда, ведунья же взяла в руки другую. Поначалу ладка старостиного сына мало отличалась от его друга, однако стоило скалочке докатиться до поясницы, как знахарка вдруг стала лупить по ней, не хуже, чем по старому половику, из которого выбивают пыль. И била она не внутрь тела, как в драке, а как будто и впрямь выбивала что-то изнутри наружу. Удары ложились на кожу, но орал парень так, будто его колотила не малорослая девка, а богатырь, косая сажень в плечах.

- Застудил, - простонал Ждан под ударами. - К камню... вечерком прислонился... да так и задремал.

Лупила Ведана его не долго, но кожа успела стать как спелая малина, а поясница перестала противно ныть. Докатав тело парня до конца, знахарка вдруг отложила скалку в сторону и легонько прищипнула за парня ухо. Ждан захрипел и упрямо сжал зубы.

- Батя за ухо приласкал? - не спросила, утвердила лекарка.

Ждан осторожно кивнул, но зубов так и не разжал.

- Обиду держишь, - чуточку сильнее сдавила пальцы девка, отчего парень глухо застонал. - Слова несказанные. Иди к речке, поклонись, попроси обиду забрать. Покричи, воду побей, как всё выскажешь - возвращайся.

Ждан, покрасневший не хуже отлупленной только что поясницы, молча зашагал к реке. Северянин лишь покачал головой. Ему было в диковинку, что парни не стесняются при девке от боли кричать.

- Помогает хоть? - недоверчиво спросил он и тут же понял, что сболтнул глупость. Дали бы Ждан с Твёрдом себя так мучить, коль всё впусте было б?

- А ты проверь, коли смелый, - прищурилась Ведана, направляясь к бочке с водой. - И на руки полей.

Слова девки добили бирка, как мальчишку. Кто боится, он?

- А давай, - твёрдо произнёс северянин, поливая девке на руки.

Та улыбнулась одними глазами, да тихонько повторила заговор, смывая с рук всё чужое, что могло пристать.

- Тогда слушай, что делать надобно, - обтерев руки, начала сказывать лекарка. - Скалкой я тебя в другой раз прокачу, сначала жилы перебитые выгладить надо, чтобы жизнь по телу потекла без препон. Тут самое сложное - не терпеть боль, выпускать даже самую малую, что вернётся. Сжать зубы и промолчать вы все можете, а вот открыться - большая сила и смелость нужна.

Во взгляде ведуньи не было и тени насмешки.

- Как выпускать-то? - мужчина повесил ковшик на край бочки и стал развязывать тесёмку на левом рукаве. Видно - решился, не захочет уж отступать. Тесьмы на правом не было, да и как однорукому с ней сладить?

- А вот как сейчас они делали, - кивнула Ведана на придремавшего Твёрда. - Кричи, стони, охай. Рычать захочется зверем - рычи. Ударить понадобится - землю бей, она заберёт. Часто и помнить не будешь, откуда боль идет, так называй то, что на язык само прыгнет. Рассказывать можешь на родном языке, никто тут его не разумеет. Бранись, коли дурное слово просится. И на меня бранись, что муки причиняю, сейчас всё можно. Иногда я твоей болью звучать буду, помогать. Напервой всегда трудно.

- Справлюсь, - коротко отозвался мужчина, стаскивая рубаху. - На росском говорить буду. Слушай.

Выйдя со двора, бирк растянулся на мягкой травке, подставляя девке спину. Потом вспомнил и принялся отстёгивать лапу - не железку ж знахарке ладить. Ведана же подошла к Твёрду и легонько потрясла за плечо - вставай, мол. Ждану, как вернется, тоже надобно было полежать, оправиться, а кому-то треба и за лесом последить. Парень поднялся, и взгляд его, как не ждавший подвоха человек о жестоко подставленную ногу, споткнулся о полуобнажённого северянина. На миг задержался на лапе железной, что гость заморский снимал. Всё ж не каждый день такое диво увидишь. И тут же до влюблённого парня дошло, что вот сейчас Ведана сядет с бирком рядом, начнёт пальцами чужое тело гладить. Ревность вновь застила глаза, не дала догадаться, что боли в северянине скопилось ой как много, и вряд ли кто её раньше помогал выпускать. А значит, и пальчики девки пригожей ему чуть не железом калёным помстятся.

Сжав зубы, Твёрд молча поднялся на ноги да пошёл на двор. Уселся на крыльце, уперев пятку копья в землю, да в сторону Торгрима с Веданой старался не глядеть. Знахарка и ухом не повела, пошла к улегшемуся наземь северянину. А Твёрд сам скоро успокоится, стоит только ладку начать.

- Тебе на спину лечь надобно, - поправила бирка девка. - С руки и начну.

Северянин послушно перевернулся - лекарке виднее. Ведана же принесла из избы миску с налитым в неё льняным маслом и мягко, с едва ощутимым усилием коснулась жилы на руке северянина. Не те жилы, что в рассечённом теле видно, ведуны выглаживают. Не глазами зрят как сила жизненная по телу течет да где ток этот прерывается. Так, наверное, опытному мореходу по перекатам воды зримо, где на дне камень притаился, где отмель поджидает. Вот и Ведана сразу, как ожидала, натолкнулась на целую плотину, ток жизни перекрывшую. И не мудрено, с рукой-то отсеченной.

От лёгких прикосновений ведуньи перед глазами северянина вспыхнуло багровое пламя. Мужчина стиснул зубы, но вспомнил наказ Веданы, поборол гордость и застонал. А потом и взвыл в голос - благо, было от чего. В памяти помимо воли всплыл тот злополучный день. И топор вставшего против него воина, видно состоявшего в родстве с великанами. Вспомнил, как кованое лезвие громом грянуло в поднятый щит, расколов его как тонкое деревянное блюдо. Как он, поначалу ничего не почувствовав, узрев только, что враг стал досягаем, сам приветил его топором между шеей и плечом. Как противник рухнул на скользкие доски, и как сознания достигла наконец страшная боль в напрочь перебитой руке.

А девичьи пальцы всё так же поглаживали одно и то же место, у среза. И, вроде, касались не сильнее, чем когда человек лицо умывает, а боль всё не желала униматься.

- Страшно тебе там, - негромко, чтобы никто больше не мог слов разобрать, подсказала страдающему северянину ведунья. - Калекой остаться страшно. Ненужным. Слабым... Страхом говори, отпусти его, пусть со словами летит прочь.

- Да уж остался, - скривил губы бирк, то ли от боли, то ли в усмешке. - А тогда... страшно было, - сквозь стоны продолжал Торгрим. - Страшно было никчёмным остаться... и в ватаге... и дома...

Никому другому он бы никогда не признался в слабости, но росская ведьма будто околдовала северянина, заставив вдруг поверить и довериться. Впервые, за многие годы.

- До слёз страшно, - прошептала лекарка, продолжая выглаживать самый край культи. - А плакать стыдно, задушил слёзы, до сих пор в горле стоят. Ты плачь, - тихонько посоветовала она, - до судорог телесных плачь. Тут можно. Во всём мире только тут и можно. Никто не увидит, никто судить не станет. А слёзы уйдут. Навсегда уйдут, вместе с болью.

Всё так же тихо, завораживающе приговаривая, девка чуть сильней надавила на перебитую жилу, так, чтобы тело само слезами излилось. Отпущенное из тисков воли тело выпустило на свободу кровь души, мигом вскипевшую в глазах, мокрые дорожки легли по щекам.

- Больно, Веданушка, - простонал северянин. - Страшно.

Слова вновь прервал стон, мужчина отнял мокрую щёку от травы.

- Было, - вымолвил он, поднимая на девку глаза. - Теперь уж привык.

- Не важно пока что теперь, туда вернись, - ласково проговорила ведунья, продолжая поглаживать культю. - Всё сказывай, что болит. Для меня не старайся, на родном языке слова просятся, на нём и говори. Всё скажи, кому чего хотел да не стал. Девку вижу и слова к ней не сказанные, горькие. Обида сердце давит. Увидь её, всё скажи.

Мужчина снова прижался щекой к траве, прикрыл мокрые от слёз глаза. Давненько он не плакал, а уж при девке и вовсе никогда. Но вот привелось. Было дело в ведовстве, или и впрямь несказанное давно томило душу, но слова полились на родном языке, и не ведал бирк, что не слова сейчас были внятны ведунье - образы, за ними стоящие. Даже не зная северного языка, знахарка разумела всё. И то, как девка светлокосая, увидев его, в походе руку оставившего, прочь отшатнулась. Как он молча ушёл, не сказав ничего. Не напомнив, что ждать обещала, не спросив, так ли уж мила была девке левая его рука, что без неё и видеть его не хочет. Не спросив, любила ли она его вообще или просто замуж хотела. Как стал для него домом корабль, как каменело лицо, когда показывалась на горизонте родная земля. Как казалось, что после предательства любимой боле его там не ждут.

И с каждым сказанным словом, с горьким вздохом, рвущимся из груди всхлипом, оросившей землю слезой уходила гнетущая душу тяжесть. Так, много лет проносив на руках кандалы, замечаешь их, только если доведётся снять, почувствовать себя свободным. Северянин даже не сразу услышал, как ведунья тихо приговаривала, продолжая выглаживать покалеченную руку.

- Лучше б голову потерял... Горя бы не знал... Верил, любил... Зачем теперь всё? Не к кому возвращаться, незачем жить...

Из глаз лекарки катились слёзы, с губ срывались бессвязные слова. Слова и слёзы северянина, враз потерявшего больше, чем просто руку. Подранило ему ту часть души, что любить могла, верить людям, сердцем открываться. И эта часть болела, не культя, по которой всё так же скользили девичьи пальцы. Глаза бирка удивлённо распахнулись, едва он понял, что росская девка произносит не сказанные им слова. Хотя чего тут удивляться - ведунья же.

Воин снова смежил веки и едва заметно улыбнулся - боль разжимала когти, потихоньку отпуская, горечь и обида тяжкими камнями скатывались с души.

- У нас знают, - донёсся до него неожиданно ясный голос знахарки, - что тот богами любим, кого они испытывают. И чем испытания злее, тем вернее душа закаляется, сильнее становится. Беда только, если умирает внутри человек, омертвляется. Это поражение. Незачем тебе там умирать. Не для кого. Ну была девка глупая, мечтала замуж выскочить, любить не умела. Тебя от неё оберегли, охранили от любви подложной. Не допустили жизнь провести не с той, с кем след бы. И оберег подарили, чтобы не повторилось такое.

Ведунья положила на грудь северянина холодную железную лапу, и тот открыл глаза, задумчиво глядя на лекарку. Разум трудился, стараясь осмыслить, переварить услышанное и прочувствованное.

- Ей с тем предательством жить, а тебе радоваться надо, - ласково продолжала лекарка. - Не последняя, чай, девка. И ты не ослаб ничуть. Тебя и однорукого красавицы печевом угощают, да парни ревнуют. И оборониться можешь, и людей защитить. И страха в тебе нет такого, что ты не одолел. А кто вообще страха не ведал, в том и отваги нет. Разве слагают сказки и песни про тех, кто жил в радости и горестей не знал? В награду тебе эта лапа дана, на счастье большое.

Торгрим, глядя на ведунью, облегчённо улыбнулся, в льдистых глазах вновь зажёгся тёплый огонёк. А пальцы Веданы, всё это время выглаживающие один крохотный участок руки, наконец перестали причинять боль и двинулись дальше по одной ей зримой линии. Пока она добралась до плеча, северянину довелось припомнить ещё не один удар и рану, но так тяжело, как в самом начале, уже не было. Боль телесная уходит быстро, стоит просто дать ей имя и выпустить через стон. От плеча жилка потянулась к животу, и хоть не прост был путь, добрались пальцы лекарки до живы, отладили ток силы.

- Довольно, - устало выдохнула знахарка. - Одну руку поправили, и то хорошо. Нечего лишку брать, уморимся.

Она поднялась на ноги, встряхнула уставшую руку, будто налипло на неё что-то незримое.

- Поспи пока, - велела она бирку.


Сидящие во дворе парни слышали немногое. Слова, слишком тихие чтобы разобрать, да крики и совсем звериное рычание, слишком страшные, чтобы прислушиваться.

- Вот эт да-а, - протянул Ждан, поглаживая умостившегося на коленях щенка. - Столько боли в себе держал.

- Не ладил никто, вот и держал, - отмолвил посерьёзневший Твёрд, взмахивая топором. Половинки поленца брызнули из-под лезвия, и парень утвердил на колоде новый чурбак. - А язык лучше попридержи про то, что от бирка на ладке слыхал, смотри, не сболтни. Я вот, дурень, о прошлом годе попрекнул было кой-кого тем, что услышал случайно. Так меня потом за то бабка Милослава так словом "ласковым" приложила - что кнутом вытянула по одному месту. Да потом на том месте чирей вылез - неделю сидел кособоко. Пока не пошёл да не извинился - на другой день же всё и прошло. Ведане поклон - надоумила дурня.

Топор с маху развалил надвое очередное полено, выгоняя из сердца дурную обиду.

- Да что ж я, совсем без понятия? - возмутился Некрасов сын. - Я ж это... просто так сказал...

- Вот и не надо больше, - неумолимо докончил Твёрд. - Ни просто, ни ино как.

Прошедшая мимо калитки ведунья бросила одобрительный взгляд на Твёрда, будто поняла, о чём говорят. Подхватила с земли скалки и пошла к речке. Текучая вода всё чужое унесет, как и живой огонь. Только огонь выжигает зло, яростно, а водичка ласкова и бережна.

Ведана вернулась к избе уже без платка, умытая и посвежевшая. Положила мокрые скалки на солнышко, прожариться как следует живительным небесным огнём, очиститься от того дурного, что было изгнано из людей, оглядела наколотые дрова.

- И то верно, - насмешливо похвалила она Твёрда, - лучше в чужом доме дрова рубить, чем гостей задирать.

И, вроде, посмеялась, но парень понял - довольна им девка. Не из-за дров (помощники всегда найдутся), а потому, что стал думать не о северянине пришлом, а о ней. Заулыбавшийся Твёрд ведунье ничего не ответил, только легче заходила рука, веселее брызнули в стороны аккуратные полешки. В этот миг парень верил, что пройдёт время, и этот дом не назовут уже для него чужим.

Бросив взгляд на дремлющего северянина и убедившись, что тот в порядке, ведунья пошла в избу. После ладки хорошо отдохнуть, понежиться, выпить горячего отвара, полакомиться чем-нибудь, потешить тело. Потому девка истратила только половину жидкого ароматного теста и теперь снова взялась за печево и новый отвар. Хоть большую бадью заводи на эдакую ораву.

К тому времени, как Ведана вынесла на крылечко горку горячих блинов, Торгрим успел проснуться, а все дрова оказались наколоты.

- Вставай, северянин, - весело окликнул бирка вытирающий ладони о порты Твёрд. - А то всё лакомство проспишь!

Хрольвссон, уже открывший глаза, но всё ещё валявшийся на траве, мигом поднялся на ноги. Он уже успел убедиться, что печево лекарки ничуть не хуже Милавиного. Пристегнув на прежнее место железную лапу, бирк подсел к так и стоявшему во дворе столику.

- Медку бы, - попросил добрую хозяйку Ждан, отхлебнув горячего отвара.

- Да вот он стоит, - продолжая улыбаться, кивнул на низкий столик Твёрд, которому сейчас море было по колено. Парень макнул масляный блин в горшочек с душистым мёдом и весело поддел товарища:

- Да гляди, как бы я вперёд тебя всё не съел.

Ведана, тоже ухватившая горячий блин, с улыбкой поглядывала на гостей. Полдня минуло, а уже и коситься друг на друга перестали, даже Твёрд за ум взялся. Не радость ли?

- Ну что, Торгрим, - подмигнула она бирку, - будешь теперь рассказывать, как росские девки со скалкой грозны? Ваша радость, что недосуг нам ратиться, а то как есть посрамили бы ваших воинов.

- Расскажу, - в тон ей ответил северянин, - что я даже под твоими руками криком кричал, не то что под скалкой.

С удовольствием откусил от сложенного в несколько раз блина, слизнул с губ мёд и подмигнул:

- А уж печево какое вкусное - расскажу непременно! Блины глиняные, например.

Старая Милослава ох и любила изводить Твёрда обидными шутками, при всяком случае пытала молодца, заглядывающегося на её воспитанницу. Кто не знал старую ведунью - подумал бы, невзлюбила она парня, а Ведана понимала - испытывает, науке важной незримо обучает. Чтобы слово чужое не ранило почем зря, да на гордость чтобы молодца не поддевали. У ведунов жизнь особая, непростая. Хочешь прикоснуться - учись уму-разуму. Вот и юная знахарка не упускала случая ухажера помучить. Посмотрела на северянина пристально, головой покачала.

- Про то, что под руками криком кричал, молчи. Подумают еще срамное, что от удовольствия...

На Твёрда самым краешком глаза поглядывала, взовьется ли петухом, или посмеяться сумеет. Посмеяться Твёрд всё-таки не смог, но и обижаться не стал, хмыкнул только. Тяжкая это наука - уметь смеяться над самим собой. Не всякому даётся. Бирк усмехнулся, принимая шутку. На влюблённого парня не взглянул - что зря дёргать?

- А я уточню, - коротко ответил он.

Травница снова лукаво улыбнулась, явно готовя продолжение шутки, но мигом позже спала с лица и замерла, боясь шевельнуться. Тело снова пробрал холод, волоски на теле зашевелились от ужаса, стоило девке почуять тот же жуткий взгляд, что мерещился ночью. Будто из избяного тепла, да в одной рубахе вдруг среди лютой стужи очутилась. И самый ужас в том, что не понять кто и смотреть-то так может.


## Глава 5


Чуть раньше в лесу


Мужчина сидел, привалившись спиной к еловому выворотню, на залитой кровью поляне. Сидел, зарывшись лицом в ладони, и крепкие узловатые пальцы побелели от напряжения, оставляя на коже синяки. Впрочем, мужику сейчас было не до этого. Да что синяки - любые раны бы принял, лишь бы брат любимый младшенький теперь рядом сидел. И вот поди ж ты, жив был - не очень-то ладили. И ссорились, бывало, и морды друг другу били. А ушёл - и защемило в груди, и не стало самого близкого, родного. Казалось бы, давно уж залубенела душа, обросла еловой корой да кровью людской насквозь пропиталась. А как увидел братишку, тварью лютой загубленного - так и зашлось сердце. Хоть и поговаривали даже товарищи-ватажники, что заместо сердца камень холодный в груди у него заложен.

Разбойник отнял руки от лица, невидящим взглядом упёрся в свои ладони. На правой не хватало мизинца. За то и прозвали его Беспалым, забросив и позабыв то имя, которым назвался, когда только в ватагу притёк. Впрочем, увечье не мешало ему ни натягивать можжевеловый лук, ни сулицей орудовать, с которой он был мастер не из последних.

Горло как жестокой рукой сдавило - от ярости, бешеной и беспомощной. Убивца проклятого, мало сердце из брата не вынувшего, он не побоялся. Не звал с собой никого, сам по следу пошёл - догнать и смерти лютой предать. Да только одно дело - убийца жестокий, пусть хотя бы и оборотень, а совсем другое - ведунья, его подобравшая. Следы кровавые татя прямо к избушке знахарки и вывели. Не трус был Беспалый, за смерть брата кому угодно отомстить готов, а только колдовства всё ж таки боялся. Да и кто не забоится, когда не знаешь, как и совладать с ним? Один, правда, был у них в ватаге совсем уж лихой. Родом он был из племени шигатов, живущего далеко на юге. Зачем пришёл, что его погнало с родной земли - про то новым товарищам не сказывал. Имени своего или прозвища чужак тоже не назвал, а потому его так Чужанином и нарекли. Вот с ним и сговорился Беспалый - окромя лихости почитали шигаты своих богов, а чужих не боялись, равно как и волшбы, их именем творимой. Согласился лютый ватажник на уговоры, даже платы никакой не потребовал - так ему понравилась мысль с колдуньей росской расправиться. Пошёл ночью - знахарку убить, а убийцу подраненного оглушить да Беспалому приволочь на расправу. Тот и шигату оставить потешиться обещал. Да только не знал тать лихой, какие сторожи в ту ночь у избушки бдели. Сам смерть лютую принял, волков попотчевал.

Вот потому и сидел Беспалый на той самой полянке, где брата его загубили. Сидел и не ведал, что теперь делать, как кровнику отомстить. И такая ярость клокотала в груди, такая злоба бессильная его душила, что хоть камень к ногам и в омут с головой.

Забывшийся в своём горе мужчина не сразу заметил высокого человека, шагнувшего на полянку. Матёрый, но уже повернувший к старости мужик был сед как лунь, длинные космы его бороды и волос укрывали плечи и грудь. Одет он был в чёрную рубаху до пят. И не было на той рубахе обережной вышивки по вороту, подолу и рукавам. И на поясе только два оберега - от нижнего мира, укрепляющий границу между явью и навью, да солнечное колесо. И оба наизнанку вывернуты. Нож у бедра и посох в руках - вот и всё оружие. Но повстречайся такой кому на лесной тропе - и не захочется спрашивать, как же он в лес-то почти беззащитным пошёл. Достало бы раз взглянуть в его глаза под шапками кустистых бровей.

Беспалый, видно, всё же что-то почувствовал, а может, услыхал - поднял глаза, глянул на незнакомца... Да так и пристыл к щиту выворотня за спиной.

Чёрный волхв смотрел на татя, как на гниловатую веревку. И выбросить бы, да другой под рукой нет.

- Мести ищешь, - не спросил, утвердил волхв. Как и прочий особый люд, души он видел хорошо, да только все больше тёмную их сторону. И власть над ней имел немалую.

- Брат твой страшно умер, - продолжал сказывать седобородый, ничуть татя оружного не боясь. Прошел пару шагов, указал место, где вчера Беспалый тело нашел. Поглядел, будто видел что иное, от глаз скрытое, и утвердил. - Помогу я тебе.

Разбойник молчал - язык словно приморозило во рту. Глаз не мог оторвать от страшного человека, смотрел затравленно, словно зверёк малый, беззащитный, в угол загнанный. И бежать некуда, и оборониться сил нет.

- Кто ты? - наконец выдавил из себя Беспалый.

- Тебе того знать не надобно, - отрезал колдун. - Того достанет, что дело у меня есть к ведунье молодой. Её заберу, тебе гость северный достанется на расправу. Каждый возьмет своё, и разойдемся.

Тать долго молчал, не находя, что сказать. С одной стороны страх и подумать с таким человеком дело иметь. Сгинул бы, откуда пришёл - и ладно. А с другой... Кто ещё поможет ведунью извести? Она даже Чужанина, не боявшегося ни людей, ни чужих богов, волкам скормила. У кого ещё сил хватит её одолеть, как не у волхва этого чёрного? А то, что это волхв, мужчина понял сразу. Да и всякий бы понял.

Колдун же молчал, ждал, когда переборет тать страх свой. Вот ведь люд глупый. Столько лет тем же богам служит, кровью землю поливает, а всё туда же, на светлых оглядывается, будто есть кому из них дело до беспутного. Потому-то и не имеют душегубцы той силы, что могли бы. Не осмеливаются.

- Ну что, - чёрные глаза, казалось, прожигали Беспалого насквозь. Зримы волхву были его слабости, помыслы и горе. - Мне другого кого найти, у кого духа хватит за брата отомстить?

Разбойник всё так же молча поднялся на непослушные, расползающиеся студнем ноги. Ухватился за корявым перстом торчащий над землёй корень упавшей ели. И медленно согнул шею в согласном то ли кивке, то ли поклоне. Слова из себя он выдавить так и не смог.


С юных лет Черновит, тогда еще другое имя носивший, на людей злобу копил. Да и не мудрено, от них-то он немного добра видал. Сын рабыни, на волю отпущенной после рождения дитя от хозяина, отличался слабым здоровьем да нравом злобным и мстительным. Когда не вышло за себя кулаками постоять, начал он искать другие пути навредить обидчикам. И нашел. Пробудилась от ненависти сила, что в нём дремала, стали недруги кто хворью тяжкой страдать, кто и вовсе пропал в лесу тёмном. Тогда-то он, одиннадцати лет отроду, и понял, кого в жизни держаться надо. Не светлых богов, которые наградили его жалкой долей, а Чернобога грозного, что ужас вселял в людские сердца, дарил силу немалую сторонникам верным.

Ох и непросто то было, но сыскал тогда Черновит себе учителя, имя новое принял, от жизни прошлой отрёкся. Узнал, как требы людские класть, чтобы часть силы жертв получить. Тогда-то здоровье и поправил, уморив нескольких дюжих парней на кровавом алтаре, отобрал мощь телесную. Со временем на одиночек охочий до силы волхв уже не разменивался, разве что славна чем была жертва, могла Чернобога порадовать. Целые деревни изводил лютым мором. Тогда-то с Милославой лбами и столкнулись. Повадилась ведунья козни его рушить, колдовству мешать, людей оберегать. Поселилась даже недалеко от его болота, знала, что не уйти Черновиту от алтаря каменного, кровью людей напоенного. Врата его в навий мир, силу хранившие.

Много лет длилась вражда между Чернобоговым волхвом и пожитой ведуньей, а только этой зимой сладить удалось, да и то едва. Сгубить сгубил, а сам едва жив остался. Всю зиму отлеживался, силы собирал, чтобы и девку её, ученицу никчемную, следом отправить. А не вышло с наскоку. Обережье, Милославой сработанное, даже подойти к избе или девке не позволяло. Только и оставалось, как за охранный круг поглядывать, когда внутри родная сила являлась.

Исторгавшуюся из людского тела жизнь волхв чуял ох и далеко. Власть в тот краткий миг имел немалую, особенно ежели душегуб отходил. Незримо глазу Черновит являлся к исходившему с губ хриплому выдоху, ловил последние воспоминания, кругом оглядывался. От Чужанина, волками терзаемого едва не в Милославином дворе, узнал он про Беспалого, брата его погибшего, северянина пришлого и ведунью сопливую. И смекнул, что не надобно даже искать человека, что согласится девку сгубить, обережье осквернить. Сам Чернобог послал душегубца, не иначе. И хоть силы вернулись еще не полностью, на соплюху эту хватит с лихвой. Сама на капище взойдет, не запнётся. А ему, за службу верную, за жертву почётную, часть сил её перейдет. Жаль с Милославой не удалось...

Лишенная воли нагая девка лежала распластанная на просторном каменном столе. Пригожая, молодая, небось не одно сердце ретивое пленила, о замужестве счастливом мечтала. А вышло иначе. Вывела её нелёгкая пару седьмиц назад навстречу Черновиту и не доискались больше красавицу. Волхва потешила, теперь пусть Чернобогу рабой станет.

Кровь стекала по нарочно устроенным желобкам, собираясь в сосуде, где мешалась с особым зельем. Полей таким оберег и утеряет он свою силу. Одна беда - не подойти волхву к тому оберегу, а тех, что не убоятся помочь, найти не просто. Не под принуждением, по своей воле сгубить должен человек охрану незримую. И теперь такой отчаянный нашёлся.


Мёртвая ель, поражённая когда-то небесным огнём, высилась несломленным витязем, голая, без коры и ветвей, лишь с несколькими толстыми сучьями. У её корней, как малые детушки, сыскавшие защиту, зеленели молодые ёлочки, да казал миру знаки обережные, на теле сером выбитые, крупный камень. А кругом, как воины верные у тела павшего воеводы, стоял круг стройных осин, дрожащих листьями от каждого вздоха ветра. И когда шагнул в этот круг Беспалый, помстилось ему - зашумели осинки, будто отговаривали от чего-то дурного. Но что ему, крики жён и детей не слушавшему, глупые деревяшки? Особливо когда до избы знахарки и северянина проклятущего - считай всего ничего.

Зелье, намешанное на крови (и знать не хотелось чьей), обагрило камень, брызнуло наземь, очертило круг у корней осин. Молодые ёлочки тать вырубил, как велел волхв. Те валялись в луже и померещилось - побеги молодые кровью истекли. В тот же миг Черновит вышел из тени меж деревьев. Ему, с душой тёмной, были открыты прямые дороги через нижний мир. У себя на болоте шаг сделал, здесь очутился. Вот только чем дальше от камня кровавого, тем больше сил навий путь отнимал.

Завидя невесть откуда взявшегося волхва, тать снова вздрогнул.

- Пошли, - велел Черновит холодным, как болотная вода, голосом. - Заждались нас.


В связи с учасием в конкурсе продолжение истории выложено только здесь: