Гельвич Ростислав Реональдович: другие произведения.

Турбо Райдер: общий файл

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Если "Шатуны" Мамлеева - это метафизическое отчаяние, то "Турбо Райдер" это метафизическая жизнерадостность, кек. Я не могу вот просто так взять и выдать стандартную аннотацию, потому что её очень трудно написать, я пишу книгу в намеренно постмодерновой и авангардной манере. Максимально упрощая: постапокалипсис, земля начинает гнить, у главное героя оживает умерший отец, которого главный герой энное количество лет назад убил. А дальше стандартный семейный ситком начинается.


ТУРБО РАЙДЕР

Нулевая глава

  
  
   Люди просыпались, вставали с кроватей, чистили зубы, или не чистили их, потому что некоторые с кроватей не вставали, а оставались лежать, ведь им не нужно было никуда идти. Солнце взошло и день начался.
  
   С утра неизвестный рабочий прошёл за свой станок, закрепил заготовку на противоположных друг другу штырьках, приготовил резец, запустил огромную машину и сразу же перестал быть неизвестным рабочим. Точнее, он перестал им быть сразу же, как пришёл на завод - работа должна раскрывать человека, и его она именно раскрывала. Громкий звук работающего механизма, вой, казался ему пением сирены, прекрасным в своей трубности. Можно ли было известного рабочего назвать одним из тех, кто поддался этому пению и шёл на него всю свою жизнь, зачарованный? Рабочий об этом не думал, но знал это внутренней сутью души своей, как знали и все его друзья, работавшие с ним в этом цехе и в других тоже.
   Рабочий сосредоточенно обрабатывал заготовку... как же он изменился! Он шёл на заботу пожилым человеком, но кем же он был сейчас - разве не богом? Богом Машины: огромной, грозной, воющей и вопящей, кричащей на понятном одному ему лишь языке, её единовластным повелителем... Между машиной и человеком образовалась связь, и не было в мире ничего, что было бы подобно этой связи.
   Начав с утра, рабочий остановился лишь когда услышал гудок к обеду. Две трети нормы успел сделать. Обычная для него данность, ничем не выдающаяся.
   - Горазд же ты работать, Михалыч. - начальник цеха, оказывается, всё это время стоял за его спиной, мужчина тоже пожилой и грузный, но тоже родственный ему по духу, что, безусловно, ощущалось.
   - Всё. Две трети сделал. Двести двадцать штучек закончил, да. Сейчас - шабаш, обедать пойду. Думаю, полторы нормы к концу смены точно будет! - рабочий снял кепку и утёр пот: сначала на лбу, а потом в усах. Было в этих движениях что-то гордое, но не горделивое, - Жить оно ведь, Семён, хорошо! Хорошо ведь жить, правда?
   Начальник цеха похлопал своего лучшего подчинённого по плечу, через грубую спецовку ощутив ещё не успевшие расслабиться мышцы плеча.
   - Так и стоит жить... Пойдём со мной, Михалыч, вместе пообедаем, покалякать надо.
   Они пошли вместе, разные, но похожие друг на друга.
   - Что у тебя дома творится? - начальник цеха прищурился строго, но без злости, - Слышал я, опять твоя бушует?
   Рабочий поморщился и прихлопнул ладонью о ладонь.
   - И твоя правда, Семён, бушует. Говорит, чтобы я на пенсию шёл; "стажа у тебя - мол - полно, старый пень, травма есть рабочая, грыжу тебе вырезали, а что же ты - ходишь и ходишь, работаешь и работаешь!"
   - Так чего в самом деле? - начальник смены сказал это без искренности, потому что должен был сказать эти, в какой-то мере кощунственные, слова. Он продолжил, - Ведь действительно...
   - Не в самом деле. Не действительно, - рабочий захотел сплюнуть, но не стал делать этого, уважая труд уборщиц. - Не по мне это, Семён. Я ведь тут сразу после техникума. Я - это и есть часть завода, часть цеха... Кто я без вас, без этого труда?
   Рабочий остановился, осознав что-то очень важное.
   - Вот ведь оно как, Семён. Труд. Она же, как ты сказал... слово на мешок похоже... м... ме...
   - Мещанка? - подсказал начальник цеха.
   - Именно, Семён! Она не понимает! Труд - он раскрывает человека. Вот работаю я - и разве не становлюсь лучше? Так ещё и всё лучше делаю! Страну, по сути, мир вокруг себя, такая вот штука, Семён! А она хочет, чтобы я от всего этого ушёл? Она же... да я же человеком быть перестану!
   Небо полыхнуло красным, солнце засветило сначала ярче, а потом тусклее. На несколько секунд сквозь побледневшую синеву проглянула, ставшая гораздо больше обычной, фиолетовая огромная луна.
   Семён и Михалыч посмотрели друг на друга. Оба они внезапно очень многое поняли. Они кивнули друг другу - слов не требовалось, и ушли в заводскую столовую.
   Тем же вечером, ближе к ночи, когда завод опустел, они оба вошли в цех. Семён нёс в руках остро наточенный топор. Михалыч на плече - грязный мешок, брыкающийся и пытающийся вырваться. Подойдя к своему станку, Михалыч опустил мешок, развязал его, приспустил вниз, чтобы открыть голову жены. Та смотрела злобно и испуганно. Семён подошёл к ней, ударил её топором в голову. Дальше Михалыч забрал у него топор, разделал жену: отрубив ей руки, ноги, голову, вырубив матку, отрубив груди, вырубив грудную клетку и позвоночный столб.
   Потом рабочий подошёл к станку и закрепил отрубленную ногу на противоположных друг другу штырьках.
  
  
   Иль проснулась ночью, но уже перед началом утра. Такое всегда происходило, когда с ней был Арно... сейчас он спал, уже раскинувшись на кровати и тихо посапывая, хотя засыпал прижав Иль к себе.
   - Никогда не отпущу тебя. Никогда-никогда. Я так по тебе скучал...
   Иль улыбнулась, вспоминая то, что было всего несколько часов назад. С воспоминаниями пришла и боль в теле - приятная боль, что всегда остаётся после мужской необузданной ласки. Обнажённая, она поднялась с кровати. Сразу же мурашки побежали по спине. Иль решила, что нужно закрыть окно.
   Но, тихо, чтобы не разбудить Арно, подойдя к проёму, Иль не смогла его закрыть - слишком прекрасен был вид на город, пусть даже и из дешёвого отеля. Одноэтажность мерцающих в ночи городских окраин, простиравшаяся вдаль, завораживала.
   Улыбнувшись, Иль тихо подумала о том, что всё-таки любит этот город. Любит, несмотря ни на что. Закрыв глаза, Иль прижалась губами к стеклу, целуя его, и затем резко отпрянула, осознав, что в этом и заключается вся суть проблемы...
   Она любила этот город больше, чем что-либо другое, чем даже кого-либо. Больше, чем Арно. Больше, чем Магилэ.
   Подойдя к своей сумочке, Иль достала оттуда сигареты и зажигалку. Закурила. Снова пошла к окну, но приостановилась у зеркала, как делала это девчонкой, будучи ещё далеко не в расцвете своей красоты и привлекательности, в каковом она была сейчас. В отражении Иль увидела высокую, стройную женщину, аристократично бледную и аристократично же красивую. Но теперь её это не успокоило и не обрадовало: красота - точно такая же часть проблемы.
   Подойдя к окну, Иль глубоко затянулась сигаретным дымом... по телу снова пробежали мурашки. Её снова накрыло очарование города. Долго ли она так стояла или нет - очень трудно сказать. Однако, в конце концов она услышала шорох со стороны кровати. Арно проснулся. Ещё не открыв глаза он провёл рукой по половине, на которой спала Иль, нахмурился, быстро подскочил, поджав ноги под себя, и только потом открыв глаза. Увидел Иль и расслабленно улыбнулся, выдохнул.
   - Ты здесь! Господи, как хорошо. Я уж подумал, что ты ушла!
   Иль не могла не улыбнуться, потому что такое действительно порой случалось. С оттенком какой-то снисходительности она повернулась к Арно лицом и опёрлась на подоконник.
   - А если бы даже и ушла - тебе-то что?.. - она пожала плечами и скривила губы, - Захотела и ушла. Ну и ладно. Ну и хорошо.
   - Если бы я тебя не знал, я бы решил, что ты меня не любишь. - Арно поднялся и подошёл к ней, тоже даже и не думая одеваться. Подошёл, и обнял, прильнув к её губам.
   Она не подалась к нему, хотя ей захотелось, но ответила. Поцелуй Арно был приятным. Он не умел делать это бесстрастно и технически, как целуются искушённые мужчины, все его движения были полны импровизации и чувственности.
   Это было приятно. Но, выждав немного, Иль отпрянула.
   - Хватит с тебя, м?
   - Если бы я тебя не знал... - он улыбнулся, ожидая улыбки в ответ.
   Иль не улыбнулась.
   - Я же сказала - хватит с тебя.
   - Ты опять начинаешь? - он нахмурился
   Она промолчала и отвернулась, снова смотря в окно. Арно попытался обнять её, притянуть к себе, но на этот раз она попросту застыла, словно бы ей было всё равно. Она почувствовала, как напряглись его мышцы в сдерживаемом раздражении.
   - Значит, опять?
   Арно хмыкнул и отступил к кровати, сел на мягкий матрас. Голый мужчина на кровати почему-то полностью менял образ комнаты мотеля, делая всё похожим на какую-то типичную картонную декорацию к типичному плохому фильму.
   - Иль, я бы понял, если бы это я постоянно связывался с тобой, искал твоего внимания. Но ведь это не так. Ты же... зачем?
   - Да.
   - Что "да"? Мы ссоримся. Я ухожу. Ты тоже. - он перечислял это, загибая пальцы на руке, - Месяц, два, три... а потом ты снова звонишь мне, и я каждый раз тебя прощаю.
   - Надо же. - Иль хмыкнула и прижалась к холодному стеклу лбом, - Оказывается, ты меня "прощаешь"?
   Арно подскочил на ноги, уже особенно и не сдерживаясь.
   - Да, прощаю! - его голос ещё не загремел в крике, но был достаточно громок, чтобы заставить Иль вздрогнуть, - Ты думаешь, что мне не больно?! Ты думаешь, что мне не плохо?! А я же не железный, я тоже человек! Когда ты сказала, что не хочешь всего со мной - я согласился! Когда ты сказала, что боишься меня - я попытался измениться! Когда ты... каждый раз, когда ты била меня в самое больное - я тебя прощал! А теперь? Что теперь?
   Иль подумала, что самое время сказать.
   - Теперь ничего, Арно. Мы просто больше не увидимся. Это был последний раз.
   Из него словно бы моментально ушёл весь запал.
   - Что? Ты... что? - он сел на кровать, - Но... почему?
   - Я не хочу. Этого не достаточно?
   - Нет!!
   Она поняла, что выбора нет и лучше не тянуть. Закрыть глаза - и словно шагнуть с крыши.
   - Я всё рассказала Магилэ... я была... мне было плохо и мне нужен был совет. Я думала, он скажет что-то конструктивное, но он тоже взбеленился, прямо как ты. Если я не хочу, чтобы он перестал со мной общаться, больше мы с тобой встречаться не должны.
   - Ох. Даже так.
   Иль была готова к тому, что Арно начнёт кричать, что он подскочит, ударит кулаком в стену или даже бросится к ней. Она знала, что вспыхнет в ответ сама, вспыхнет яростью и страхом, быстро оденется, уйдёт, и Арно не остановит её, частью из любви, частью из уважения к её чувствам.
   Но что-то было не так. Арно поднялся, непривычно холодный в свете утреннего солнца, и просто начал одеваться.
   - Что такое? - Иль спросила это, чувствуя, что волнуется, - Что ты делаешь?
   - Одеваюсь.
   - Что я такого сказала?
   - Ничего. Просто это мерзко.
   - Да что мерзко?!
   Теперь повысила тон Иль, обхватив себя руками, вцепившись в себя ногтями почти до крови.
   - То мерзко. - раньше бы Арно подбежал к ней, попытался остановить, но теперь... он просто одевался.
   - Да, вот такая вот я плохая и мерзкая, да?!
   - Не плохая и не мерзкая. Просто предательница.
   К этому моменту Арно уже оделся полностью и затянул длинные светлые волосы в хвост. Подошёл к выходу из номера, оделся, застегнул на себе куртку. Перед самой дверью остановился и обернулся к Иль.
   - Ты всё рассказала ему. То, что было между тобой и мной, только между нами двумя... Личное. Очень личное. Это всё. Иль. Это конец. Больше ничего не будет.
   - То есть, я не должна была говорить правду?!
   - Нет, правду надо отвечать всегда, если тебя спрашивают. - Арно кивнул головой, как послушный мальчик, ответивший на заданный учителем урок, и открыл дверь номера, - Это просто пропустило весь утомительный процесс твоих издевательств и моего унижения. Я слишком часто тебя прощал. В этот раз всё кончено.
   Арно вышел и закрыл дверь. Через несколько секунд послышался звук двигателя машины, постепенно удалившийся. Иль присела на пол и обхватила свои колени руками. Она...
   Небо полыхнуло красным, солнце засветило сначала ярче, а потом тусклее. На несколько секунд сквозь побледневшую синеву проглянула, ставшая гораздо больше обычной, фиолетовая огромная луна.
   ...поняла очень важную вещь. Достала телефон. Сделала два звонка, каждому по ту сторону линии сказав, что кое-что поняла. По ту сторону линии неизменно отвечали, что тоже кое-что поняли: в первом случае разговор прервала она сама, а во втором всё кончилось рёвом двигателя и звуком искарёженного металла.
   Она вышла на середину комнаты и раскинула руки в стороны.
   Она сказала, что любит город, и наконец-то это поняла.
   Комната ощутимо затряслась, стены покрылись трещинами и глухо застонали. Левая стена, правая стена, потолок и пол - все они с треском схлопнулись, изувечив оказавшуюся между ними женщину. Она, умирая, тихо постанывала от удовольствия.
  
  
  
   Душаев закурил сигарету и покрепче сжал руки на дробовике. Старая двустволка с обрезанным прикладом, но с целым стволом. Душаев видел такое в одном сериале - там персонаж носил плащ, под которым скрывал такое же оружие, и грабил людей. Душаеву нравился этот сериал. Но сейчас он шёл не грабить.
   Рахмат выйдет из "Экоплюса" через десять минут. Самые долгие десять минут в твоей жизни, если собираешься кого-то убить.
   - Ну, где же ты... когда же... - Душаев закурил было сигарету, но понял, что из-за волнения он слишком остро реагирует на табак - захотелось сунуть два пальца в горло, слишком сильно затошнило. Он выкинул сигарету. - Давай... давай...
   Это был вопрос жизни и смерти.
   Нужно уметь прощать - но и уметь мстить тоже нужно, "не мир я вам принёс, но меч". По такому принципу и жил Душаев. Начиная с мальчишества, продолжая временами армии и Чечни, и заканчивая беспокойным настоящим. Ещё несколько месяцев назад можно было спросить у любого жителя маленького городка Очёрткова: "Кто такой Алексей Душаев?", любой ответил бы: "Это же уважаемый бизнесмен, владелец "Экоплюса"!"
   Но потом всё изменилось. Казалось бы: девяностые прошли, времена наглых захватов собственности давно миновали. Оказалось, не миновали. Всего за пару месяцев из успешного коммерсанта Душаев превратился в бомжа. И когда законные методы восстановления справедливости исчерпали себя, он проследовал к незаконным.
   Дверь "Экоплюса" открылась. Вышел системный администратор - лохматый толстяк, вечно сам в себе. Душаев узнал этого человека и отвернулся, надеясь, что тот его не узнает, и тот не узнал. Прошёл мимо, что-то бормоча влажными губёшками.
   Это, почему-то, успокоило Душаева. Сняло все мысли о неудаче, хотя таковые были. Душаев выдохнул, провёл ладонью по коротким волосам, и лишь больше утвердился в своём желании.
   - Выходи же, сука. Выходи, грязная крыса...
   Душаев всё больше и больше полнился злостью и ненавистью.
   - Я стреляю и нет справедливости, справедливее пули моей! - прошептал он, не сводя напряжённых глаз с двери "Экоплюса".
   Наконец.
   Вот оно.
   Рахмат Серкебаев, респектабельный бизнесмен на первый взгляд, вышел из здания "Экоплюса" и направился к своей машине, оправляя дорогое пальто.
   Душаев сплюнул и ринулся к нему. Он не скрывался. Это - война. На войне ты убиваешь и ждёшь справедливости. Рахмат не услышал его шагов за своей спиной, поэтому Душаев громко сказал.
   - Эй, ты!
   Серкебаев обернулся, увидел своего давнего соперника по бизнесу, стоящего перед ним в грязном и драном пальто, ухмыльнулся. Хотел что-то сказать, но Душаев вынул из под полы обрезанную двустволку и направил её в сторону Рахмата.
   Небо полыхнуло красным, солнце засветило сначала ярче, а потом тусклее. На несколько секунд сквозь побледневшую синеву проглянула, ставшая гораздо больше обычной, фиолетовая огромная луна.
   Но не выстрелил, потому что кое-что понял.
   Подошёл к своему врагу и взял его за волосы на затылке: грубо, но затем нежнее. Враг подался ему навстречу. Они поцеловались, сначала мягко и нежно, потом чуть грубее, а затем в исступлении кусая и царапая друг друга. Вцепились зубами, начали рвать себя ногтями, грызть одежду, ботинки, ремни.
   Вцепившись своему врагу в плечо, он сделал резкое движение шеей и, расшатывая, ломая свои зубы, всё-таки вырвал кусок одежды с куском мяса. Отпрыгнул в сторону, глотнул, проталкивая откушенное. Не получалось. Тогда он сунул себе в рот кулак и стал проталкивать ткань с мясом дальше, но они застряли в горле и не проходили. Ещё с минуту потоптавшись, пытаясь вдохнуть или проглотить, в конце концов он упал на землю и потерял сознание. Лицо у него посинело.
   Его враг посмотрел на него. Подобрал двустволку. Переломил её, вытащил из неё патроны и выкинул. Затем, выломав у лежащего без сознания человека пальцы, он зарядил двустволку ими, сунул её дуло себе в рот и впустую щёлкнул курками. Тогда враг опустился на землю, заплакал и, поцеловав синие губы мертвеца, вынул из двустволки пальцы, снова сунул дуло себе в рот и, не взводя курки, снова нажал спусковой крючок.
   Ему разнесло голову.
  
   Фиолетовая Луна вспыхивала тут и там, здесь и не здесь, и то, чего касались её лучи, безвозвратно менялось.
   Люди выходили и смотрели в небо, а солнца там больше не было, только луна, что подёрнулась хмурыми, серыми облаками, но выглядела столь восхитительно, что люди плакали, опускались на колени, и молились, не замечая того что в мире что-то умерло и, похоже, безвозвратно.
   Что-то изменилось в высях столь высоких, что дотуда не долетела бы никакая ракета, в высях, в которых жили...
   Что-то изменилось в низинах столь низких, что дотуда не добурилось бы никакое сверло, в низинах, в которых жили...
   Началась эра Фиолетовой Луны.
  
  
   Первая глава: про человека, мёртвую землю, машину и семейные ценности
  
   В его доме всё стояло на своих местах, ровно там, где и должно стоять. Особенно - фотографии матери и отца. Мать - немного похожая на Веронику Лейк (вы же видели "Оружие для найма"?), только брюнетка. И отец. Большелобый, с залысинами, с радостными глазами (чёрно-белая фотография, цвет не понять), и улыбкой. Две типичные советские фотографии, два портрета. Он каждый день стирал с них пыль. Хотя убираться не очень-то и любил. Просто брал и стирал пыль. С фотографии матери - нежно. С фотографии отца - нет, как обязанность. Так уж повелось. Ты должен любить и уважать своих родителей, какими бы они ни были. Именно поэтому он не выкидывал ни вещи матери, ни вещи отца: благо, что и тех и тех было немного, они занимали отдельный небольшой шкаф.
   Затем открывал окно. В комнате сразу становилось свежо. Запах загорода - запах земли. Это всегда запах земли, понемногу ты начинаешь понимать, как на самом деле она пахнет, а пахнет она хорошо. Запах может быть пресный или не очень. А может быть и горьким. Земля же.
   Открыв окно, он понял, что запах - другой. Другой столь сильно, что это подвигло его выйти из дома, и припасть на колено, трогая землю рукой.
   - Странно. Земля как земля. - когда живёшь один, то приобретаешь привычку говорить вслух самому с собой
   Запах странный.
   Потому что он был странный.
   - Я где-то прочёл, что если чушь странные запахи - это признак рака мозга. Интересно, у меня рак мозга? Было бы... как-то. Рак мозга. Рак мозга. Рак мозга.
   Это казалось более логичным, чем верить в то, что с землей действительно что-то не так. Всегда легче осознать, что не в порядке ты, а не всё вокруг. Поэтому он встал с колена, и посмотрел в небо. Раннее утро. Солнце ещё не припекает. Работа в огороде - всё тот же распорядок.
   Зашёл в сарай, переоделся в спецовку, и вышел из него уже с лопатой, когда его окликнула соседка. Он поздоровался и спросил в чём дело.
   - Как вы думаете, что такое с землёй? - пухлотелая и обрюзглая, за пятьдесят, лицо круглое, типичное славянское лицо. Карие глаза, узкие губы. Несколько золотых зубов. Она растёрла комок земли в руках и сжала его. Пыль проступила меж её пальцев. - Земля гниёт, вы чувствуете?! - сосёдка тряхнула головой и её обвисшие щёки дёрнулись. Это натолкнуло его на мысль о дёргающихся старческих грудях. Впрочем... земля...
   И тут он понял. Точно. Именно этот запах. Гниль, гнилая плоть. Как можно было не узнать нечто, столь знакомое, что в своё время пришлось сжечь одежду?
   - С чего вы взяли, что она гниёт?
   - Не знаю! Но она гниёт! И лёгкая стала совсем! Видите? - она подкинула в воздух землю, что держала в руке. Та рассыпалась: несколько тяжёлых кусков упали сразу, но основная часть оказалась лёгкой, невесомой, она осела медленно и печально, словно пепел.
   - Может вам кажется?
   Соседка посмотрела оскорблённым взглядом, и ушла. Её ладони так и остались серыми. От земли. Разве земля серая?
   Подул ветер. Зашумели деревья. Размеренный шелест успокаивал, навевал спокойствие, как шум крови в ушах. Он перехватил лопату и вышел к грядкам, по дороге пройдя до того самого места. Особенного места. Остановился - тут были густые кусты. Воткнул лопату в землю, приспустил штаны и помочился: обильно, но без удовольствия - по распорядку дня, выполняя некий ритуал.
   - Я помню, я всё помню.
   Затем снова взял лопату и теперь уже вышел к грядкам.
   Мать и отец любили копаться в земле. Люди советской закалки, видевшие в собственной даче какой-то сорт свободы, возможность не чувствовать себя винтиками большого механизма. Покупаемая, меж тем, трудом на благо механизма другого.
   - Ведь можно считать огород механизмом, так ведь? Ну... в какой-то мере. Маленькая экосистема. Растения. Животные. Жуки. Червяки. Чем это хуже СССР? А чем лучше. Если бы я знал.
   В этом вся ирония одиночества: человек, который хочет быть один, рано или поздно понимает, что совсем один он быть всё-таки не может.
   - В ход идёт всё, что угодно. Книги. Компьютерные игры. Чаты. Неумеренный онанизм. Разговоры с самим собой. Расположено в порядке снижения полезности.
   И иначе - никак, иначе - никак. Впрочем, был ли выбор?
   - С того момента, как я у...
   Почтальонша прошла мимо, вопреки обыкновению не сунув газету в почтовый ящик. Странно. Она почти бежала. Может опаздывает куда? Человек махнул ей, удаляющейся, рукой и откинул особо большой пласт земли - тот улетел особенно далеко, рассыпавшись и осев серым туманом. А там, где пласт находился раньше, лежали мёртвые дождевые черви, столько, что хватило бы на целую горсть.
   Он присел, чтобы посмотреть поближе: всё-таки глаза уже не те.
   Да. Определённо. Черви и прочая живность, которую можно найти под землёй: все они мёртвые, влажные, недвижимые. Он взял несколько червей и поднёс поближе к лицу, чтобы лучше рассмотреть. Возникло желание съесть.
   - Фу. В детстве я как-то съел червя. Они безвкусные. Повторять не хочу. - он выкинул их назад
   Только сейчас он совершенно чётко осознал: это не рак мозга, что-то действительно не так. Только что же?
   Куда уж тут копать. Он занёс лопату в сарай и зашёл домой.
   Он долго пытался найти хоть что-нибудь в интернете или по телевизору. Но первый вскоре отключился. А второй транслировал лишь настроечную таблицу. Тогда человеку стало страшно. Он долго ходил по дому туда и сюда, в такт учащённому биению сердца, не решаясь выйти на улицу. Но когда выйти всё же пришлось, то он чувствовал себя, как пловец, собирающийся прыгать в воду с самой высокой в мире вышки.
   Нужно было ехать. Куда ехать из посёлка? В город. Наверняка там расскажут в чём дело.
   - В гараж. В гараж. Для такого дела...
   Машина у человека была, но он так и не решился сесть в неё, хотя она стояла чистая, абсолютно чистая, почти новая, но... человек вышел назад из гаража и обернулся туда, в сторону кустов, в сторону значимого для него места. Почти пожалел о том, что не может сесть за руль и пошёл пешком в направлении железнодорожной платформы. Электрички ходят часто. Там явно должны быть люди.
   По пути человек заглядывал туда и сюда, за заборы соседей, пытался вглядываться в зеркальность закрытых шторами окон. Нет. Никого. Силуэты ходят лишь в домах, смутные, нечёткие. А улица пуста. Лишь кое-где видны следы утренней работы: раскопанные грядки, выкорчеванная трава. Куда все делись? Человек сам не заметил, как перешёл на бег, лишь только колотьё в области печени в конце концов его оставило. Он почти пришёл к железнодорожной платформе. От неё, скрытой невысокими деревьями, исходил негромкий стук и многочисленный говор.
   Там действительно были люди: шли целой толпой, шли по направлению из города, прямо по железнодорожным путям куда-то дальше, не останавливаясь. Человек прищурился и вгляделся, но сосчитать людей не смог: слишком их много, идущих, разговаривающих, что-то едящих на ходу. Некоторые выглядят хорошо. Некоторые... избитые, в грязной одежде, в крови.
   Маленькая девочка с рожком мороженого в руках наклонилась, зачерпнула горсть земли, и высыпала прямо на красный шарик. С удовольствием начала лизать. Человека передёрнуло.
   - Куда вы идёте, люди?
   - Неужели ты не видишь? - ответил священник в грязной рясе, с разорванной золотой цепью, непонятно как державшейся у него на шее - Мы идём из города, человек. Ему больше неоткуда тянуть соки: ведь земля умирает. Неужели ты не видишь?
   - Я вижу. Но зачем уходить?
   - Попробуй её на вкус и ты всё поймёшь. - священник улыбнулся серыми с чёрным зубами. Стало ясно, что он действительно ел землю. - Я отрубил крест от цепи топором и выкинул его. Я не хочу вести за собой людей! Я иду с ними!
   Человек удивился. Священник продолжал, экзальтированным, торжественным тоном.
   - И птицы и звери и прочие твари земные, что пьют и едят от земли. Они мертвы. И город: ведь он тоже пил и ел от земли, значит он тоже мёртв!
   - Они мертвы. - сказала молодая женщина в разорванной юбке, с потёками крови и слизи на ногах
   - Мы все кушали землю! - сказал мужчина со свежим ножевым порезом на лице
   Человек смотрел с платформы на людей, идущих по железнодорожному полотну, а они смотрели на него счастливыми, блаженными взглядами.
   - И мы поняли! Нам надо идти туда!
   - Куда?
   - Туда!
   - А зачем?
   - Как зачем?
   Они смотрели на человека глазами людей, говорящих очевидные даже малому ребёнку истины. Человек понял, что ничего от них не добьётся. Он покачал головой и двинулся назад к дому.
   - Возникло было желание взять...
   ...горсть земли и хотя бы попробовать её на язык. Теперь земля не кажется несъедобной... да. Наоборот. Она серая как пепел, и... может быть это будет так, словно бы съесть неочищенную картошку, печёную в костре? Мы делали её... когда-то... Я... что же делать?
   Его тихие размышления вслух прервали шедшие навстречу люди. Соседка (та самая, что была утром), и ещё пара малознакомых ему людей. Они шли неуверенно, словно нехотя, но в глазах их тоже светилась искорка блаженства и знания какой-то тайны. Соседка прошла мимо молча. Более молодая, но тоже весьма перезрелая, женщина жевала что-то, из уголков её рта стекала серая слюна. Третий же, мужчина, остановился и посмотрел шедшему навстречу человеку прямо в глаза.
   - Знаете... ммм... - лысый и толстый - Я... сначала лизнул... словно пепел... а потом немного... она... Знаете, зря вы боитесь. Это не противно... ммм... Мне надо идти.
   - Нам надо идти.
   - Нам надо идти.
   - А вы с нами?
   Человек покачал головой. Бывшие соседи прошли мимо. Дул ветер. Больше звуков не было.
   Тишина била в уши громовым пищанием. Всё вокруг казалось чем-то фальшивым. Ненастоящим. Выдуманным,
   - , глупым. плохим, идиотским, дурацким. Почему? Что это вообще такое? Земля... - он пнул кирпич и ушиб ногу, - Господи, земля! Что за? - последнее слово склизкой улиткой соскользнуло с языка вниз. Это было неприятное ощущение. - Почему всё так?
   Человек почувствовал себя нехорошо. Ещё и погода...
   Сегодня солнце было особенно ярким, и даже ветер не спасал от пронизывающих до самых костей лучей. Даже тучи. Человек заметил, что туч много, очень много, но солнце всё равно ужасно пекло. Дойдя до дома и посмотрев на термометр, человек удивился:
   - Тридцать градусов? Жарко...
   Он пошёл домой, по пути снова взглянув на то самое место. Кусты пожухли и порядочно припали к земле. Перед тем, как зайти, человек вынес из дома воды и вылил их на кусты. Вода не впиталась в землю, смешавшись с лужицей мочи, оставшейся там с утра. Человек покачал головой и зашёл в дом. Он почти сразу же уснул, и, как любой человек, уснувший днём, да ещё и в жару, спал плохо и видел муторные, непонятные сны. Он проснулся под вечер, мокрым от пота. И понял, что проснулся не просто так.
   Точнее...
   - Что это?.. Шум...
   шум... действительно, шум... кто-то ест. Рядом только молоток...
   Человек сжал в руке ручку молотка, и аккуратно двинулся вперёд, через комнаты, в полнейшей тишине, не нарушаемой звуками с улицы, потому что их не было. Заметил, проходя, что шкаф с вещами родителей открыт.
   - Что ты там искал? Или искала... Сесть жрать? Какая наглость... он что, не знал, что я дома? Не обыскал дом?
   Кухня располагалась так, что тот, кто хотел поесть, мог сесть лицом ко входу, или же спиной. Третьего не дано. Наглый вор сел лицом от входа, он что-то ел из тарелки. Мышцы его спины двигались под рубашкой.
   Человек с молотком опешил. Рубашка его отца. И брюки его отца, давно уже мёртвого отца. Тот, кто пробрался в дом, не только решил поужинать, но ещё и надел на себя одежду, которая была ему совсем в пору.
   - Я знаю, что ты тут, сынок. - он не поворачивался, продолжал есть, - Ха-ха-ха! Вот просто знаю. Ты стоишь с молотком и мокрый, как мышь. Испугался? Ха-ха-ха! - неприятный смех, - Надо же. А в прошлый раз ты смелее.
   Отец развернулся на табуретке и посмотрел прямо в глаза тому, кто стоял с молотком.
   Тот выронил молоток и в испуге отступил назад. Да. Человек, сидящий на табурете, и только что евший суп, действительно был его отцом.
   - Я... я... я же...
   убил его. Этим самым молотком. Забил его до смерти. А потом разрезал и закопал там, в том самом месте. Двадцать лет назад. И приходил мочиться на его могилу каждое утро, каждое-каждое утро всех этих лет.
   - Что поделаешь. - отец улыбнулся, зубы у него кое-где были сломанные, после тех ударов, - Я вернулся.
   Человек хотел сделать шаг назад, но лишь ударился затылком о стену. Перед глазами у него вертелись картины проломленного черепа, выбитых зубов, склизких ошмётках чего-то на полу, боли, невыносимой боли, душевной и физической. А тот, кому полагалось быть мёртвым, сидел и улыбался.
   - Из земли так легко выбраться. Как же я мог остаться там, внизу? Тем более, что... Ха-ха-ха! Ты был плохим, очень плохим сыном.
  
   Вторая глава: про человека, его отца, продавщицу, еду и город
  
   Человек стоял в гараже, крепко сжав в руке молоток, и смотрел, как его отец ходит вокруг машины, изредка оглаживая её рукой. Человек с некоторым неудовольствием заметил, что ощущает нечто, похожее на ревность.
   - А ты ухаживал за ней. Она как новенькая, лучше, чем когда я был жив! Хотя я и сейчас жив. Ха! Ха-ха!
   Человек не ответил.
   Его отец снова обошёл вокруг машины, открыл переднюю дверь и сел на водительское сиденье. Словно стала менее напряжённой атмосфера в гараже... человек почувствовал себя немного легче и прислонился к стене, ощутив, что спина у него мокра холодным потом.
   Отец всегда любил эту машину...
   - ...однажды я захотел покататься и тайком попытался уехать... Он вытащил меня из машины и избил. Он сказал, что за руль этой машины я не сяду никогда.
   - Что ты говоришь? - отец вылез из машины и подошёл к нему поближе. От него ничем не пахло.
   - Ты всегда любил эту машину. Даже больше, чем меня. Да?
   Отец поморщился:
   - Что ты несёшь? Слишком разные категории. Некорректно сравнивать. А что до машины... да, это особенная машина. Такая во всём мире только одна.
   - А по-моему это ГАЗ-24-10.
   - А по-моему ты дурак, - подытожил отец, - У этой машины есть душа. У некоторых вещей есть душа, и это дорогие нам вещи.
   Он подошёл к выходу из гаража и открыл дверь, снаружи пахнуло ночной прохладой и гнилью земли.
   - Вот у твоего молотка, как ты думаешь, есть душа? Ведь это именно им ты забил меня до смерти. Почему не выкинул его?
   Человек молчал. Отец продолжал:
   - Некоторые вещи дороги. Особенно, этими вещами ты кого-то убиваешь. - Его лицо, освещаемое светом луны, казалось нездорово-живым, притягательным притягательностью больного туберкулёзом. Он вышел из гаража.
   Хлопнула входная дверь дома и человек, оставшийся стоять в гараже, выдохнул. Он подошёл к машине тоже попытался провести по ней рукой так, как это делал отец, но ему не удалось. Было очень страшно и неуютно. Впрочем, молоток в руке придавал сил и уверенности всебе, пускай и немного.
   Луна на улице светила особенная: не серебряная, фиолетовая, с какими-то тёмными пятнами, большая, раза в два больше обычных своих размеров. Казалось, что она пульсирует. Словно неведомое существо вытаращило свой единственный глаз и смотрит на этот мир. Светло было как днём. Человек, закрыв гараж, долго смотрел и не мог насмотреться: зрелище упоительное, даже несмотря на полную тишину - ни звуков животных, ни насекомых, ничего вообще. Чувство одиночества было ещё страшнее, чем то, что человек ощущал к отцу. Поэтому он зашёл в дом.
   Отец снова ел, он вообще за эту ночь только и делал, что говорил или ел, но ел чаще, чем говорил.
   Суп. Хлеб. Пельмени. Остатки полуфабрикатов, валявшиеся в морозилке уже не первый месяц. Отец подъел всё, и несмотря даже на разбухший живот, остался голодным.
   - Холодильник пустой. С утра пойдёшь за едой. Машину я тебе не дам, даже и не думай.
   Человек пристукнул молотком о ладонь:
   - С чего ты взял, что ты тут хозяин?
   - Хотел бы - ты бы меня уже прибил. - пожал плечами отец, - А так... человек ты может и решительный, но слабый. Если сразу ничего не сделал, значит и совсем не сделаешь. Поставь чайник, что ли. И сядь. Будем говорить.
   Его сын выполнил это, пусть и не расставаясь с молотком.
   В чай отец положил ложек десять сахара. И пил его почти залпом, щуря от удовольствия карие глаза, впрочем, почти не заглядывая в зелёные сына, хотя тот сидел прямо напротив.
   - Не думал, что это будет так приятно. Просто жрать. Знал бы - давно бы уже ожил. Хе-хе-хе... - он отхлебнул из чашки, - Какой сейчас год?
   - Двадцать лет прошло. - сухо ответил сын
   Отец покачал головой:
   - Ох. Надо же. А я и не заметил. И как ты всё это время тут без меня?
   - Замечательно.
   - Семья? Дети? Хорошие друзья? Знакомые? Ну да, ну да. Знаешь, а ведь даже у меня была твоя мать. А ты даже такого добиться не смог. Значит ты - более плохая версия меня. Ха-ха-ха!
   Отец как обычно смеялся над тем, что было смешным только для него. Прекрасная особенность: смеяться над всем вокруг.
   Человек спросил, в какой-то мере пересиливая гордость (из-за волнения или интереса - не понять):
   - Мне гораздо интереснее знать, как всё это время был ты.
   - В могиле.
   - Я знаю. Разрезанный на куски. - сказал человек, - И я каждый день приходил поссать на твою могилу.
   - Поссать?
   - Поссать.
   - Ха! Ха-ха-ха! - отец снова рассмеялся, хлопая себя ладонями по вздувшемуся животу. - Ха-ха-ха-ха! Ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха! Ха-ха!
   Человек отметил, сам того не желая, что вздувшийся живот его отцу совсем не идёт; при жизни тот выглядел аристократично, утончённо, был стройным, а сейчас сразу стал похож на простого человека, словно бы и не умирал и не воскресал. Это прибавило сил и уверенности.
   - Чего ржёшь?
   - Не так уж ты меня и ненавидел, как оказывается. Такое постоянство. Если бы ты меня не любил, то... - отец пристукнул кулаком о ладонь, - Тюк по голове - и всё. Потом закопать и забыть. А ты... не-е-ет... Каждый день выходил. На могилу ссал. Ненависть и любовь - почти одно и то же. Ты знал об этом?
   И несмотря ни на что, несмотря на дикое желание крикнуть "Нет!", человек вынужден был признать чужую правоту.
   - Да. - он кивнул, увидел, как проступило удивление на лице отца, - Наверное. - и добавил с некоторой грустью, - То, что я сделал, не принесло мне ничего хорошего.
   Отец смотрел пристально, готовясь слушать.
   Как раз закипел чайник, резким свистком дав о себе знать.
   Разлив чай по кружкам, человек снова сел напротив своего отца и начал рассказывать.
   - Ты сам меня довёл.
   - Трудно отрицать.
   - Я думал, что всё будет хорошо. Нужно просто сделать так... как ты говорил. Обрубить. Сжечь мосты.
   Кивнув, отец одним большим глотком опустошил кружку крутого кипятка почти на треть.
   - И вот. Я... - человек замялся, - Я убил тебя.
   Снова. Как наяву. Словно и не было этих двадцати лет. Человек опять ощутил себя молодым, стоящим с молотком в руке, только что проломившим череп своему отцу.
   - А ты хрипел и дёргался.
   В тот момент человек снова ударил. И снова. И снова. Чтобы не было этого хрипа, не было шума, чтобы не дёргался труп. В конце концов, уставший яриться, он просто схватил молоток за железный боёк и воткнул его деревянной ручкой в голову отца, очень чётко ощутив, как двигает им мозг. Странно. Хрип сначала стал громче, но потом сразу же прекратился.
   - Ножовкой по металлу распилил. Закопал ночью. Соседи уже привыкли, что ты часто уезжаешь. Вот и всё.
   Отец как раз допил чашку и налил себе ещё, сделав, скорее, не чай, а заварку с кипятком.
   - И как? - отец отхлебнул из чашки, - Помогло тебе то, что ты сжёг мосты?
   Человек горько улыбнулся и покачал головой:
   - Нихуя. Прости за мат. Совершенно, блядь, нихуя.
   Человек вспомнил, чтобы было потом, после убийства. Его физически передёрнуло. На душе стало неприятно, в крови забурлило раздражение.
   - Что это ты?
   - Да не твоё дело. Знаешь что? - человек достал молоток из-за ремня и плюхнул его на стол, - Устал я. Я иду спать. Хочешь - делай что хочешь, а я спать. А не хочешь - тоже ложись спать.
   Он ушёл. А отец качал головой, всё так же отхлёбывая кипяток. Когда кипяток кончился, он долил себе ещё, а когда кончилась вода в чайнике, не-живой пальцами сначала выгреб всю заварку из чашки, а потом из заварочного чайника. Сжевал, не ощущая ничего.
   Человек проснулся ровно в то время, в которое привык просыпаться, несмотря на то, что уже спал. Поднялся. Сразу же почуял запах гниющей земли и понял, что всё вчерашнее было не сном.
   - надо же, ведь я... жив. Он меня не убил? Не убил... да.
   При одних мыслях об отце захотелось помыться, человек долго полоскался в душе и чистил зубы. Вроде бы стало полегче, но ненадолго - чувство гадливости вернулось сразу же, как только ему на глаза попался его не-живой отец, работавший в огороде. Картина на редкость обыденная. Бледный свет солнца, словно осветлённое белым карандашом небо. Ветра нет, поэтому запах гнилой земли стоит всюду.
   Странное дело, но живот у отца был всё ещё раздутый, словно там ничего из съеденного не переварилось, а оставалось внутри. Отец вырывал из земли остатки зелёной травы и жадно ел.
   Человек вышел к нему.
   - Ты что делаешь? Ты голодный?
   - Нет, - отец отрицательно покачал головой, - Просто это так приятно - есть... Я же тебе уже говорил.
   - Жрать, скорее уж.
   - Или жрать, да.
   Отец оскалил зубы. Грязные. Земля.
   - И как на вкус? Я вчера встретил людей. Они шли из города по железной дороге. Какие-то сумасшедшие.
   - А причём тут вкус земли?
   Человек пожал плечами.
   - Я думаю, это свело их с ума.
   - Земля? Хм...
   Не-мёртвый отец зачерпнул горстью сухую землю, откинул голову и засыпал себе в рот. Прожевал медлительно. Поперхнулся, затем его вырвало.
   - Ностальгия. Тем не менее... я начинаю многое понимать.
   - Понимать что?
   - Попробуй - поймёшь тоже.
   Человек тоже зачерпнул горсть земли, но жевать её не стал, поспешно вышвырнув набранное в сторону и вытерев руку.
   - Меня тянет попробовать. Но мне кажется, что люди, которые шли вчера по железной дороге, сошли с ума именно из-за этого.
   - Они не сошли с ума. - ответил не-живой отец, снова запихивая в рот остатки зелёной растительности, и потому говоря немного непонятно, - Они просто поняли то, что нужно понять человеку, когда вокруг происходит такое: что случилось и как с этим быть. И они ушли... - на этот раз отец неопределённо махнул рукой, - Я не знаю. Но если бы я тоже пошёл - я бы пришёл куда надо. Но так-то я прийти не смогу, ведь я не собираюсь идти.
   - Не собираешься? Ты же попробовал землю! - удивился человек
   - Да, но ведь я уже мёртв. - отец улыбнулся и пожал плечами
   Человек покачал головой и зашёл назад в дом. Прошёл на кухню и заглянул в холодильник, там - хоть шаром покати, всё съел отец за ночь. Выходя из кухни...
   - молоток. Хм. Он его не взял.
   Приятно было ощутить его в руке.
   - не ощущаю такого к отцу, что ощущаю к тебе. Словно бы у тебя есть душа.
   Человек вышел из дома.
   - Еды нет.
   - Я знаю. Я её съел. - не-живой отец сидел посреди разворошённых им грядок, где раньше росла картошка. - Я всё съел.
   - Я вижу. - человек указал пальцем на живот отца, - А я что есть буду?
   Отец развёл руками. Человек понял, что ничего от него не дождётся, поэтому молча развернулся и зашёл в дом, где быстро переоделся, а потом ушёл в магазин. В небольшом посёлке был свой: обычный, маленький, в точно таком же доме, подобным которому и застроили всё. Самодельная вывеска, продавщица, она же - владелец. Человек с ней здоровался, потому что её знал. Мысли о магазине успокаивали. Местечко в какой-то мере уютное, приятное, по-своему домашнее. Хотелось попасть туда поскорее.
   Он быстро прошёл через опустевший посёлок, всё так же, как и днём ранее, оглядывая дома. Заходить ни в один просто не хотелось, несмотря на то, что двери почти всех из них были открыты настежь. Не страх. Не опасение. Само собой почему-то казалось, что никого нет и опасности быть не может, но всё равно, что-то мешало зайти внутрь. Поэтому человек шёл мимо.
   Он дошёл до магазина и придирчиво осмотрел его снаружи. Казалось, что не изменилось ничего, но запах... всё тот же. Гниющая земля. Должен ли так пахнуть магазин? Человек не понимал ничего в происходящем, но точно осознавал, что там, где пахнет гнилой землей, творятся странные вещи. Тем не менее, он вошёл внутрь, попав в почти кромешную темноту. Дверь на тугой пружине громко хлопнула за его спиной и темнота стала совсем непроглядной.
   Щёлкнула зажигалка.
   - А. Это ты. - сказала продавщица, стоящая за прилавком. Синий фартук с белой оторочкой, ещё советский. Продавщица, раньше очень пухлая и краснощёкая, блестящая, казалось, от довольства, сейчас выглядела серо, как всё вокруг, - Еды хочешь?
   - Да. Мы же раньше были на "вы". - ответил человек
   - Нет-нет. Ты. И ты мне давай тоже.
   - Хорошо, значит на "ты".
   - Еды нет.
   Продавщица обвела рукой прилавок и полки. Всё товары лежали на своих местах, но были негодные. Консервы - вскрытые, хлеб - вымазанный калом и испорченный, мясо и колбасы щедро натёртые всё тем же калом и серой землёй. Еда сама по себе выглядела старой и испорченной. Апофеозом всего выглядело ведро с землей, стоявшее с покупательской стороны прилавка.
   Только сейчас, привыкнув к свету зажигалки и приглядевшись, человек увидел, что руки продавщицы грязны от земли, кала и прочего чего-то, что не различить. И на фартуке те же самые следы. А ещё кровь, много крови.
   - Еды нет. У тебя есть земля снаружи - её и ешь. Я всё поняла ещё вчера, тоже начала есть землю и поняла.
   Говорила она монотонно, но с затаённой страстью, огонёк зажигалки подрагивал в её руке. Человек молчал. Продавщица продолжала. Она поднесла зажигалку поближе к лицу, осветив выпученные глаза и грязные спутанные сосульки крашеных в красный цвет волос.
   - Я хотела уйти со всеми, которые шли. Но как можно оставить вам всё это? - она обвела рукой магазин, - Вы не должны этим пользоваться!
   Тон её голоса повысился.
   - Вы не должны! Это всё для тех, кто останется тут навсегда, а остальные должны есть землю и уйти, уйти! В городе... они не хотят... а здесь не город!
   - Сама почему не уходишь?
   Человек отступил назад, к выходу. Продавщица двинулась туда же, грузно и неуклюже, почти карикатурно, топая ногами.
   - А как? Это... моё место... у него есть душа. Ты веришь в то, что у предметов есть душа?
   - Мой отец говорит, что у его машины есть душа. Я не знаю. Я её боюсь.
   - О. - она скривила губы и рассудительно кивнула, продолжая двигаться к выходу, - Да. Я его понимаю... - человек машинально отметил: она не удивлена тому, что его отец жив, - этот магазин я купила и обустроила сама. Никто мне не помогал. Я не могу отсюда уйти.
   - Потому что ты мертва? - человеку стало интересно
   - Потому что я не хочу! Как можно уйти, когда есть душа, которая тебя любит? Которой ты не безразличен! Это предательство!
   - Я никогда в тебе раньше такого не замечал. Вот она, какая ты была, оказывается.
   - Да. А теперь - иди сюда. И ешь землю.
   Выйдя из-за прилавка, она наклонилась и подхватила многокилограммовое ведро одной рукой, как пушинку. Человек увидел, что палец, которым продавщица держит рычажок зажигалки, уже покраснел от нагревшегося кремниевого колёсика.
   - Я чувствую в тебе. Чувствую в тебе. - продолжала она, речь её стала невнятна, почти горячечна, - В тебе этого быть не должно, ни в ком. Поэтому... иди сюда. Ешь землю. Это ведро. Ты должен.
   Она и дальше что-то говорила, что человек воспринимал уже не как речь, а музыкой и ритмами. Тяга к серой гнилой земле, бывшая в нём, стала сильной и всеобъемлющей, похожей на сексуальное желание подростка, но совсем иначе, идущее не от половых органов, идущее от головы, от желудка, от желания уйти. Человек почувствовал, что во всём происходящем есть что-то правильное, что-то то-как-оно-должно-бытьное, поэтому он стоял на месте. Завороженный. Продавщица шла к нему, держа близко-близко к лицу зажигалку, смотря серыми блестящими глазами, покачивая на вытянутой руке тяжёлое ведро.
   - Я-тебе-несу-его, я-тебе-несу-его, а-ты-неси-его-не-хочешь-его, а-ты-си-хочешь-его, а-хочешь-ег-си го-шьего-пси-штыми-ты, спо-шта-псилы-ми, -спо-шта-псилы-м-, -кса-кса-кса-кса-кса...
   Она подошла почти вплотную.
   - По-це-лу...
   Кремниевое колёсико нагрелось красным-красно.
   Зажигалка, зажатая продавщицей, с тихим треском лопнула.
   Рука её объялась синим пламенем на один миг, может дольше - на секунду, полыхнула, и пламя исчезло.
   От человека отхлынуло. Горячая волна, от ног до головы и назад, пронеслась по его телу. Он отпрыгнул назад, к двери, рванул её на себя, и выскочил наружу, под бледное небо и блёклый солнечный свет. Продавщица тоже рванулась и прижала дверь красной от ожога кистью с красным большим пальцем, из которого торчало кремниевое колёсико, не давая ей закрыться.
   - Вернись! Я прошу, вернись! Ты же понимаешь!
   Человек действительно понимал.
   - Нет. Я не хочу.
   - Это не то желание! Это не то желание!
   - Я понимаю. Но я не хочу!
   Продавщица села на грязный пол и заплакала, всё так же держа дверь одной рукой, а второй вытирая слёзы.
   - Но ведь... я хотела... как лучше...
   Человеку стало жалко её. Она поняла, что ему стало её жаль, и встала.
   - Мне это не нужно!
   В свете лучей, освещающих её, становилось видно, что синий фартук не просто покрыт кровью - пятна крови большие и чёрные, засохшие. Продавщица заплакала ещё сильнее.
   - Я сделала всё, что нужно было! Я сделала еду не годной! Я испортила хлеб, я испортила воду, я испортила всё-всё-всё!
   Она задрала фартук, грубо рванув его вверх. Под фартуком был старый халат, разрезанный ножом или ножницами, чем-то острым. Халат, пропитанный кровью насквозь, разрезанный, не скрывал дыру в животе, в которую был немного виден большой, размером с пятилитровую пластмассовую бутыль, желудок. Тоже разрезанный, сухой, с высохшей слизью, вымазанный чем-то ещё.
   - Я съела и сделала не годным то, что нельзя было испортить просто так! Ты уходишь?! Ну почему же ты уходишь?!
   Она качнула ведром.
   Человек сделал шаг назад. Потом ещё. Потом повернулся и твёрдо пошёл дому, слыша плач даже после хлопка двери магазина. Плач не становился тише по мере удаления. Плакала ли она? Или плакал её магазин? Или они вместе? Человек знал: звук плача - часть посёлка, а значит придётся с ним мириться до поры до времени.
   Отец всё так же сидел в огороде.
   - Я ждал тебя. Кто-то плачет. Ты купил еды?
   Человек рассказал ему про продавщицу.
   - Она стала такой же, но не ушла. Сказала, что хотела накормить меня землёй и испортила еду. Теперь она плачет и... я думаю, она так и будет плакать.
   Отец покачал головой.
   - Я понял. С этим придётся что-то сделать, ты понимаешь?
   - Я понимаю. Но не сейчас... - человек задумался, понимая, что голоден, и что если он не хочет есть землю - ему нужна еда. - Мне нужна еда.
   - Нам нужна еда.
   - Жри землю - тебе можно. А я - живой, мне нужна еда. Здесь еды нет. Значит...
   И человек понял.
   - Я должен идти в город.
  
   Третья глава:про человека, дорогу и про то, что с ним происходило
  
   - Была у меня жена и был я, а потом родился ты, а теперь ты уходишь, - сказал отец на прощанье. - Может быть пожелать тебе чего-нибудь?
   - Что ты можешь мне пожелать-то, - ответил человек. - Ты лишь скажешь, чтобы я принёс еды?
   - И ты прав, скажу.
   Отец почесал живот, ещё более безобразно разбухший, и обернулся назад, посмотрев на дом.
   Они стояли возле ворот. Человек уже за ними, по сути, на улице, а отец на территории дома. Всем нутром человек ощущал, что отец в безопасности. Отец тоже это ощущал, поэтому выглядел гораздо веселее, чем всегда, хотя нельзя сказать, чтобы он когда-то грустил.
   - Молоток-то взял?
   - Уж конечно, - человек кивнул.
   - Не теряй его. Наверняка он тебе пригодится, - отец подумал и добавил. - Я бы сказал, что он особенный, но в нём ничего особенного нет.
   - Для меня он особенный. Всё-таки я в своё время убил им тебя.
   - Не так уж и убил.
   Отец усмехнулся и закрыл ворота; человек почувствовал, что отделён и более ничего его не удерживает, поэтому он развернулся и пошёл по дороге к полустанку. Рельсы - идеальный путь в город. Иди прямо и не промажешь.
   Он всё так же видел дома, в которые не мог бы зайти, если бы захотел - что-то защищало их, мо...
   - ...жет быть серая земля? Точнее, гнилая земля. Но ведь она всё равно серая... серая и гнилая...
   Он всё так же слышал плач продавщицы, ставший уже неотъемлемой частью посёлка и поэтому абсолютно не вызывавший раздражения.
   - Интересно, как она там?.. Она наверняка ждёт меня...
   Молоток словно бы шевельнулся в кармане старой куртки человека. Да. Этот вопрос требовал решения. Но не сейчас. Человек сам не знал почему, но однозначно знал, что так нужно.
   По железной дороге уже никто не шёл, полустанок, крепкий, каменно-бетонный, выглядел удивительным образом несуразно, абсолютно чужим на гнилой земле, на фоне домов посёлка, чем-то удивительно домашних. Железнодорожная платформа не выглядела. Она выгляделась, стоя как крепость, как форпост солдат, что давно ушли, но не стали разрушать место, в котором стояли.
   - Да. Крепость... именно крепость. Раньше этих утолщений не было. Ничего этого не было.
   Платформа изменилась, став массивнее, забор её, раньше из простой сетки, теперь стал стальным и стало понятно, что меняться он ещё не закончил. Платформа чем-то напиталась, впитала что-то из земли. Человек понял, что если уйдёт, то может произойти что угодно, но платформа останется стоять, где стояла, до тех пор, пока не случится что-то совсем уж экстраординарное.
   - Типа взрыва солнца. Или взрыва луны.
   Фиолетовая луна засветила немного ярче. А может быть человеку показалось.
   Он покачал головой и спрыгнул на рельсы. Тут-то и началось.
  
   ************
   Ощутив под ногами деревянные шпалы, человек почувствовал, что его уносит куда-то вдаль, хотя на самом-то деле его вовсе никуда не уносило. Но единственное, что человек понял, так это то, что он должен идти вперёд.
   И он пошёл вперёд.
   Казалось бы, что город не так уж и далеко...
   - ...ведь люди дошли до посёлка довольно быстро. Или не быстро? Ну... вон же он, впереди...
   Город был впереди, но сколько человек ни шёл, он всё равно не мог до него дойти и словно бы не продвинулся даже когда наступила ночь. Странное дело, ведь посёлок уже остался вдали, а между ним и городом было всего лишь километров тридцать, но теперь они растянулись, приумножились. Уставший, человек сошёл с рельс. Точнее, он сделал шаг с них, и дальше его будто засосало. И теперь он взглянул на всё другими глазами.
   Природа вокруг раскинулась удивительная. Мягкий фиолетовый свет совершенно иначе подсвечивал серую землю, чем когда-то старый, серебряный. И местность изменилась. Не было лесов, не было луга с зелёной травой - земля осталась всё такой же серой, но более сухой, а сам человек, спустившись с железнодорожной насыпи, оказался в старом арройо, пустом и безжизненном, если не считать старого кострища и иных следов жизнедеятельности людей.
   - Хм... - человек отошёл в сторонку, разглядев почти невидные в фиолетовом свету лужицы впитавшейся мочи и несколько кучек кала. - Тут кто-то был. Недавно.
   Угли у костра ещё слабо светились, а рядом лежала куча хвороста достаточная, чтобы снова развести огонь. Наверное ушедшие оставили это тем, кто придёт после них...
   - ...таким, как я. Жаль, что еды не оставили.
   Хотя у человека было с собой. Немного. То, что наскрёб по разным углам отец: какие-то огрызки и объедки, которые он не захотел есть сам...
   - Странно. Он же траву жрёт. Может и действительно беспокоился...
   Огонь затрещал, а человек доел половинку яблока и несколько куриных ножек. Не наелся. Подумал было бросить кости в огонь, но затем опалил их в нём и сгрыз. Голод это поубавило лишь слегка, поэтому человек лёг спать, кое-как устроившись, чтобы ощущать тепло, но не попадать в огонь.
   Проснулся он тогда, когда уже рассвело, очень замёрзший, почти не отдохнувший, он сразу подскочил и кинул в кострище ещё хворосту, но угли потухли от росы, а зажечь огонь человеку было нечем. Он долго ещё привыкал к прохладе, долго дрожал. Лишь отогревшись осмотрелся вокруг и как же это оказалось прекрасно!
   Это оказалась степь, серая, но человек чувствовал, что раньше цвет этой почвы был красный.
   В воздухе всё ещё пахло креозотами, и хотя раньше этого запаха он никогда не ощущал, но чётко знал, что это именно он и есть.
   Ни облачка. И пусть солнце мёртвое...
   - А оно действительно мёртвое. Умершее. Как и всё вокруг.
   ...всё равно очень красиво. Пусть даже это и мёртвая красота, не тревожимая ничем: ни ветерком, ни дождинкой, ни пробегающим животным, пролетающим или проползающим насекомым. Здесь не было никого и ничего. Абсолютная пустота, благородная и пугающая.
   Задумавшись об этом, как никогда ранее он почувствовал себя брошенным и ненужным, а самое главное абсолютно чужим для этой местности. И не из-за географического положения. Всё вокруг навевало дикую усталость, заставляло мышцы болеть, а внутренние органы работать усерднее, почти на износ. Человек не понял, что это.
   Он испугался. Так, как не боялся никогда, потому что понял: может где-то в другом месте он и сможет остаться подольше, но здесь и сейчас его убьёт, если он не пойдёт дальше. Арройо попросту всосёт его жизнь, а он сам упадёт и... ему не хотелось проверять, что будет.
   Поэтому он встал, попробовал было пойти рядом с рельсами, но не смог, а потом зашёл на них. По сравнению с тем, что было снаружи, его обволокло ощущением спокойствия и насыщенности жизни вокруг, хотя и разбавленным чем-то вытягивающим силы. Человек пошёл дальше. Его снова унесло.
   Время замедлило свой бег. Время ускорило свой бег. Время усреднило свой бег. Время украйнило свой бег. Человек шёл-шёл-шёл-шёл...
   - Шёл-шёл-шёл-шёл...
   ...видя, что местность вокруг меняется, и пусть город всё ещё виден впереди, но до него явно не удастся дойти в ближайшее время. Одна радость - ни разу более не наступила ночь и даже погода не менялась. Стоял всё тот же ласковый тёплый день, абсолютно безветренный, тёплый. Поэтому человек шёл. Ведь ему шлось. И остановился он лишь через сто лет. А может и через один час.
   - Сколько же времени прошло? Я... я словно бы... ай, чёрт, блядь... Я...
   Он осмотрелся вокруг, и словно через марево горячего воздуха увидел, что местность снова изменилась. Не зелёные поля, как возле его родного посёлка, и не степь с креозотами, как там, где он шёл раньше. С рельс было трудно разглядеть, но ему казалось, что вокруг - пустыня, в которой почему-то полно снега.
   Человек очень устал и больше всего на свете хотел сойти со своего пути и отдохнуть. Поэтому он и сошёл. Снова его всосало в окружающую природу и едва только ступив на землю он упал от усталости. Сразу даже и подняться не смог, сердце застучало гулко и быстро из-за жары и горячего воздуха, что были вокруг. Поначалу это тепло было приятным, но потом у человека всё зачесалось под одеждой, но он понял, что раздеваться нельзя. Лёжа на спине он видел, что небо голубое и без туч, а солнце, пусть и тоже выглядящее мёртвым, палит так ярко, что лучше вообще не смотреть вверх. Но и вниз смотреть трудно - всё почему-то блестит.
   Человек поднялся и осмотрелся, прикрывая ладонью глаза.
   - Что это такое?
   Всюду будто лежит снег, твёрдый, блестящий, свет нестерпимо резал глаза. Человека осенила, ошеломила догадка: он сразу опустился на колени и лизнул этот снег. Ну конечно же.
   - Соль!
   Только сейчас понявший, как скучал по этому вкусу, он лизал и лизал её, аккуратно стараясь не попасть языком по участкам гнилой земли, такой же, как и в посёлке. Вкус соли бодрил и придавал уверенности. Человек встал на ноги и отряхнул пыль с одежды.
   Он не знал этих мест, переход действительно оказался длинным и действительно повлиял на него: человек увидел, что похудел почти на два размера, одежда на нём висела мешком. Нездоровое похудение, оставляющее неприятный цвет кожи и общую обвислость. Затянув ремень потуже человек двинулся по пустыне вперёд. Не слишком далеко - он не хотел отходить от рельс, но сколько бы он не шагал вперёд, рельсы всё равно оставались в нескольких шагах от него, хотя местность без сомнения менялась. Поэтому в конце концов он смело пошёл вперёд, просто чтобы размять ноги - за время ходьбы по рельсам они словно бы не задействовались, словно бы затекли.
   - Смотреть не на что. Всюду пустыня...
   Человек ощущал себя мошкой в блюдце, из которого кто-то выпил его содержимое. Ощущалась какая-то всеобъемлющая, невыразимая пустота этого места. Если в арройо были хоть какие-то признаки жизни: креозотовый запах, кострище, кал ушедших людей, то здесь что было?
   - Что здесь-то? Только соль. Соль - это хорошо, но что оно соль-то? И воды нет. Воды нет...
   Воды у человека действительно не было, но пить ему не хотелось. Он ещё раз осмотрелся вокруг. Ничего нового: только лишь дрожащий над землёй, как желе, воздух, да поблескивающие кое-где солончаки. Время идти дальше.
   Верти головой туда и сюда - ничего не изменится: лишь обжигает солнце, лишь трудно дышать нагретым воздухом, но человек всё равно шёл, уверенный, что невозможно ни на что не наткнуться, если идёшь вперёд. В этом самом "вперёд" виднелось что-то, привлекающее внимание - словно бы какое-то животное легло на бок и издохло, к нему и пошёл человек.
   Он шёл так долго, что у него разъело подошвы ботинок от соли.
   Но в конце концов он пришёл к кораблю. Старому, ржавому, огромному танкеру, лежащему на боку. Чтобы обойти его и залезть внутрь понадобилось бы несколько часов, поэтому человек просто подошёл и пнул борт ногой. Внутри сразу что-то зашебуршало - слышалось даже через толстые борта.
   - Ты кто ещё такой?! Что тут делаешь?!
   - Вот и иди отсюда! Это наше всё! Наша земля! Наша территория!
   - Иди-иди! А то выйдем, не поздоровится!
   Это вызвало удивление и полное нежелание отвечать. Люди были заперты в ржавом корабле и им это вполне нравилось. Человек пожал плечами и двинулся дальше. Корабль быстро скрылся вдали.
   Человек много ещё видел таких кораблей. Где-то не было людей. А где-то они были. Иногда злые, иногда добрые, иногда они делились едой, водой, сочувствием, дружеским отношением, и что было лучше - совершенно невозможно понять. В некоторых даже удалось найти еды и хорошенько поесть, но от этой сытости не было приятно, сразу приходило осознание: эта еда не усвоится совершенно, оставляя после себя слабость и чувство пустоты в кишечнике.
   И поэтому человек шёл дальше. Дальше от рельсов, от корабля к кораблю, совершенно забыв о том, что первоначально хотел попасть в город. Солончаковая пустыня поглотила его так же, как поглощали его рельсы, но, в отличие от безжизненного арройо, в ней была жизнь. Человеку это казалось крайне удивительным.
   Первые месяцы, может секунды, часы или даже годы, он не мог привыкнуть к поглощающим его целиком чувствам голода и одиночества. Невозможность наесться - это ещё куда ни шло, но невозможность остаться в каком-нибудь корабле била его гораздо хуже, хотя порой, и даже очень часто, ему казалось, что вот-вот и всё будет в порядке, что удастся ему остаться с людьми и жить отличной жизнью, забыв об отце и о мёртвой земле и о фиолетовой луне и обо всём другом.
   Были в его путешествиях отличные друзья: сильные мужчины, красивые женщины, некоторых мужчин человек называл братьями, а некоторых женщин любимыми, но каждый раз всё кончалось точно так же: ночью, томимый жаждой движения более, чем жаждой еды или секса, он вставал и уходил, а вернуться назад ему потом уже не удавалось... хотя истории это совсем иные, рассказ о них был бы очень, очень долгим.
   И вот он шёл точно так же, как шёл тогда, когда только спустился с рельс, секунды, месяцы или годы назад.
   Солнце всё не садилось и не садилось, человек устал, но его внимание привлекло что-то ещё, видневшееся впереди. Это что-то шевелилось. Подойдя ближе человек понял, что это - лошадь. Кажется, мёртвая.
   - Шевелится почему? А... там кто-то лежит...
   Старик, тощий, тонкокостный, с клочковатой бородёнкой, в каком-то откровенно драном халате. Он силился дотянуться рукой до лежащей рядом с ним сумки, но не мог: слишком далеко, хотя и близко. Человек подошёл к нему и толкнул сумку ногою, после чего старик достал оттуда кожаную (человек заметил, что никогда таких раньше не видел) и жадно напился оттуда. Протянул её человеку, тот взял её и тоже попил. Во фляге оказалась вода. Немного солоноватая, но, без сомнения, пресная.
   - Помоги сдвинуть лошадь!
   Старик помолчал, сказав это, и продолжил.
   - Она тяжёлая очень, понимаешь? Я не могу.
   Взялись за неё вдвоём, всё равно было очень трудно, хорошо ещё, что старик, очень тощий, смог вылезти из под мёртвого животного стоило только его слегка приподнять. Подпрыгнув на ноги и даже не оттряхнувшись, он достал из-за пояса кривой, весь в царапинах нож с перемотанной сырмоятным ремешком рукояткой и воткнул его в лошадиное бедро.
   - Я нам мяска нарежу, ты есть-то поди хочешь? Или соли наковыряй. Тут она везде, соль. Только без серой земли.
   - Знаю. Серую землю есть нельзя.
   - Во-во. Держи. Сюда собирай, - старик дал человек небольшую лопаточку с обломанной рукояткой и что-то типа миски, всё из той же кожи, из которой была сделана и фляга.
   Человек долго ходил по пустыне туда и сюда, соскребая с земли соль, он понял это, потому что когда решил, что пора заканчивать, грязного порошка было уже почти до краёв миски - а ведь это много.
   Старик к тому моменту, когда человек вернулся, уже успел нарезать из лошади полос мяса. Все их он развесил на небольшом деревянном прутике, положенном между двух рогулек, воткнутых в землю.
   - Соль принёс! Давай, неси сюда!
   И они стали натирать солью мясо. Несколько кусков старик сразу же отложил в сторону , а остальные, натерев, ещё и вывалял дополнительно в оставшейся соли, потом плотно завернул в кусок ткани и положил в сумку.
   - Вот и будет у меня мяско. А это, - он указал на отложенные куски. - Жарить будем.
   Лишь после этого и начался закат, а потом и вечер наступил, потому что эти моменты не смотрелись бы при свете дня. Человек и старик смотрели, как шипят полоски мяса над уже без огня, но всё ещё пышущими жаром дровами.
   - Ты откуда тут вообще? Я давно тут лежу, здесь никто не проходил.
   Человек подумал и ответил:
   - Сложно сказать. Давай предположим, что я просто проходил мимо.
   - А. Проходил мимо... - старик кивнул. - Ну, кушать давай, кушать. Мясо-то уже готово.
   Сняли его и начали есть.
   - А я тут давно уже лежу, я сказал, да? Лошадь подо мной умерла, упала, задавила. А я вылезти не мог. Долго лежал. Тут ещё лужи были, когда лошадь упала -то.
   - Лужи?
   - Ну, да. Это же не пустыня. - старик обвёл рукой всё вокруг, тихое в ночи. - Это дно. Тут море было. Его две реки наполняли. А потом люди стали брать оттуда много воды и море начало умирать. Когда я ехал здесь, оно ещё живое было. А потом умерло совсем. И нет больше моря.
   Человек покачал головой и вгрызся в мясо. Слишком солёное. Сыроватое с одной стороны и пережаренное с другой, но что поделаешь?
   - Но просто надо было идти вперёд, а другого пути не было. Я и так слишком долго ждал, - продолжал старик. - Я хотел уходить, ещё давно. Молодой совсем был. Мог бежать долго-долго... - старик хлопнул ладонью по халату и человек понял, что сделан он из лошадиной шкуры. - А потом мне уже самому понадобился конь. Это не к добру. Если ты не можешь дойти куда-то своими ногами - то вообще туда не иди, я так считаю.
   - Может ты и прав. А как же машины?
   - Машины?
   - Машины.
   - Что такое машины?
   - Хорошо, допустим. А как же корабли?
   - Корабли?
   - Что такое корабли?
   - Те штуки, в которых живут здесь люди, - ответил человек.
   - А. Это? Корабли? Ты называешь их кораблями... - старик усмехнулся, схватился рукою за полу своего халата из лошадиной шкуры и ткнул пальцем в место на ней. Человек увидел, что там рисунки, примитивные, словно наскальные. - Мир когда-то был больше, странник. Особенно здесь, на этой земле.
   Человек молчал, давая старику продолжать. Тот же, довольный этим, рассказывал дальше.
   - Здесь жили люди обычные... такие как я.
   В свете костра старик поднял лицо от полы халата, и оно словно бы появилось: очень морщинистое, с тонкими губами, узкими глазами и кожей, отличной от того оттенка, который был у его собеседника.
   - Хорошие люди. Они любили лошадей, потому что по миру надо бежать и мир надо сотрясать. Эти люди водили стада и иногда воевали... хорошие люди, ведь даже такие иногда воюют. То, что ты видел, то, что ты назвал "кораблями" - это такие же лошади. Только водные. Они когда-то были здесь и ходили по морю. Я же уже говорил, что здесь раньше было море?
   - Говорил.
   - Они ходили прямо по морю. Но потом люди выпили всю воду отсюда.
   - Ты же сказал, что они стали брать воду из двух рек и взяли её слишком много?
   - Вот-вот. Они её выпили. Людей стало очень много, они приходили сюда, становились на колени и пили-пили-пили... Вот море и опустело. Лошади умерли, люди, съев их мясо, стали жить в этих оставшихся скелетах. Они окаменели, понимаешь? Стали твёрдыми, похожими на дома. В них вполне можно жить.
   И они замолчали, продолжая жевать мясо. Старик, наевшись до разбухшего живота, откинулся и рыгнул. Человек тоже ел до тех пор, пока не понял, что больше в себя не впихнет, как раз в этот момент мясо и кончилось.
   Старик вздохнул и внезапно заговорил:
   - Хорошая была земля... Жалко, что она умерла.
   - Наверное, жалко.
   - Это ещё не самое плохое место, уж поверь мне! Тут где-то, в десяти днях пути бегом... ну... там тоже мёртвая земля. Раньше на ней росли огромные грибы. А теперь там совсем жить нельзя.
   Человек промолчал, покачав головой.
   Старик тоже замолк, но ненадолго. Видимо, он не наговорился.
   - Так откуда ты?
   - Мимо иду, сказал же.
   - Я спросил ОТКУДА! - старик усмехнулся. - Хотя, чего я кричу? Я слабый. Ты, если разозлишься, легко меня побьёшь. Ведь побьёшь?
   - Да зачем мне тебя бить?
   - Все били. Я когда молодой был - сильный был. А потом... - старик развёл руки в стороны и свёл ладони близко-близко друг к другу. - А потом слабый стал. И все начали бить меня. Я ещё и из-за этого уйти хотел.
   Человек покачал головой, потому что не знал, как тут можно ответить. Старик кивнул, понимая, что человек хочет что-то сказать, но не знает, как это выразить, а потом откинулся назад, перевернулся на бок и сразу же уснул. Человек посмотрел на него: лежащего в старом халате из лошадиной шкуры, старого и слабого, идущего по дну высохшего моря, где стоят корабли, в некоторых из которых ещё есть люди, не хотящие ни выходить, ни пускать к себе кого-нибудь. Человек понял, что старик один, и так и останется один. Впрочем, в голове человека поселилась твёрдая уверенность в том, что так и должно быть, поэтому он встал, отряхнулся от соли с гнилой землёй пополам, и вернулся на рельсы.
   Он двинулся вперёд, и...
   -...где это я?
   Человек шёл теперь гораздо медленнее. Путь пролегал через небольшую лощину, расщелину даже, почти по колено в воде, но рельсы всё равно были видны даже небрежно кинутому взгляду. Дома, стоящие над расщелиной, по обе её стороны, человеку ни о чём не напоминали: слишком незнакомая архитектура, слишком непонятная местность.
   Человек сошёл с рельс, чтобы рассмотреть её получше, и удивился, как устал, потому что сделал, казалось бы, всего пару шагов, но впору ложиться и спять прямо тут. Может быть ещё не прошла прошлая усталость? На это трудно было бы ответить. Человек шёл вперёд.
   Воздух был непривычно влажный, тяжёлый, попахивающий болотом. В домах, стоявших выше, не чувствовалось совершенно никакого присутствия и защиты никакой, подобной той, что была в домах в деревне человека, тоже ощутить не получалось.
   - Может потому что это чужие дома? Хм... чужие дома. Может я не чувствую чужие дома? Хотя нет, чувствовал же их в посёлке... может это наоборот - ничьи дома? Похоже, что так. Зайти, что ли?
   Но, нет, он не стал. Дома хоть и не вызывали никаких чувств - вот в этом-то и была проблема, что они ничего не вызывали. Слишком пустое место всегда вызывает подозрение.
   Поэтому человек шёл, просто шёл по колено в воде, чувствуя рельсы под ногами.
   И снова не садилось солнце.
   И снова никуда не бежали облака, небо оставалось недвижимым.
   Человек уже начал догадываться почему, и поэтому он совершенно не удивился, когда услышал откуда-то из окна одного дома:
   - Эй, ты! Ты живой!
   - Конечно я живой! - закричал он в ответ
   - Ну так давай, лезь сюда! Вечереет уже, куда ты на ночь глядя пойдёшь? - голос был женский.
   Человек улыбнулся и сошёл с рельсов. Осмотрелся вокруг, увидел узкие ступеньки, врезанные в крутой склон: очевидно, кто-то живший здесь раньше озаботился этим, чтобы спускаться к реке. Поднявшись наверх, человек снова повертел головой туда и сюда.
   - Чего смотришь, вот она я, ты!
   Домик, в дверях которого стояла женщина, смотрелся совсем маленьким на фоне остальных: одноэтажный, краска на его досках облупилась, заборчик его был низкий и тоже видавший лучшие времена. Приближаясь к дому, человек всё лучше и лучше видел женщину сквозь стремительно сгущающиеся сумерки. Пожилая, в цветастом платье, чёрная. Не измождённая, но худая. Груди её почти не проглядывались через ткань. Пара чёрных, жёстких волосинок выбилась из -под платка.
   Человек прошёл через калитку и подошёл к крыльцу.
   - Красиво у вас тут.
   - Да. Местечко отличное, чужак, хотя живу я тут совсем немного - всю жизнь, но уже успела это понять! - женщина хлопнула себя по бокам и хохотнула. - Болота, сосны и орхидеи... Откуда ты идёшь? - она покачала головой и тут же сказала дальше, сама себе, не человеку. - Хотя, какая, чёрт возьми, разница... Откуда-то издалека. Видел бы ты себя! Тебя же плевком переломить можно!
   Человек неуверенно улыбнулся.
   - Заходи в дом. Выспишься, поешь, а дальше будем решать что с тобой делать.
   И спорить с ней не хотелось.
   Она прошла внутрь, скрывшись в темноте помещения. Человек тоже прошёл за ней и не успел нагнуться, задев головой висящий прямо над дверью пышный лисий хвост. Как раз в этот момент и наступила ночь. Спустя пару часов человек, лежащий в тёплой постели, обтеревшийся перед этим водой, заснул. Фиолетовая луна мягко светила на него через окно.
   Рано утром человека разбудила женщина.
   - Вставай и иди на задний двор, сполоснись хорошенько, ты же толком не отмылся вчера. А потом завтракать.
   Действительно, запах по дому распространялся незнакомый, но аппетитный.
   Человек вышел из дому прямо в трусах, а потом, увидев, что женщина из дома не выходит, снял и их. Покачал головой.
   Тело раньше у него было слабым телом обычного мужчины его возраста, несмотря на работу в огороде и по дому. Живот, бока, бёдра - лишний жир, общая одутловатость, человек свыкся с этим, научился с этим жить. Теперь же он увидел, как отощал. Раньше он был полон, но не более того. Теперь же - нездорово худ.
   Он зашёл в дом взбодрённый холодным обливанием, но понурый.
   - Что такое? - женщина суетилась над кастрюлей, в которой что-то булькало
   - Очень тяжело идти, куда я иду.
   - Куда?
   - В город, - человек сел за небольшой круглый столик. - Достать еды. Думал, что смогу дойти быстро, но всё оказалось... я вообще-то сюда пришёл из одной пустыни. Человек, которого я там встретил, сказал, что это дно высохшего моря.
   - Как интересно! А что он ещё рассказал?
   - Да в основном о себе, - человек задумался, вспоминая. - Про то, какой он был когда-то сильный, а потом постарел и стал слабый, что собрался куда-то идти, но его лошадь умерла...
   - Поздно куда-то идти, если ты стар, - рассудительно сказала женщина, помешивая ложкой в кастрюле. - Идти надо когда ты молод. В том и суть молодости. Вот ты куда-то идёшь, и это правильно. Дорога тебя уже меняет.
   Человек усмехнулся.
   - Не сказал бы, что я молод.
   - Тебе просто кажется. Готово. Давай есть.
   Она достала тарелки из шкафчика и разлила по ним суп. Расставила тарелки, дала человеку ложку. - Вкусно. А что это?
   - Суп из требухи, ел такой когда-нибудь?
   Человек покачал головой в отрицании.
   - Ты ешь-ешь. Глянь на себя, худющий какой.
   - Раньше я таким не был. До похода, в смысле. Не знаю, чего это со мной не так... - человек подумал, съел ещё пару ложек, его пауза неприлично затянулась. - А может быть я слишком стар, чтобы куда-то идти?
   - Я же уже сказала тебе, что ты не стар.
   - Я так не считаю, - покачав головой, человек отодвинул пустую тарелку, показав жестом, что больше не хочет. - Никогда об этом раньше не думал, нов последнее время мне больше и больше кажется, что... хотя, что это я такое говорю? Я же вышел из дому только вчера!
   - Уверен в этом?
   - Нет... Может и не вчера. Столько времени прошло... и всё это время... вот всё оно, на всём его протяжении мне кажется, что я зря сделал то, что сделал.
   Женщина молчала, хлопоча у плиты - она заваривала чай.
   - Я пошёл в город, а где он, этот город? Я пошёл за едой, а где она, эта еда? Я ушёл из дому и потерял всю свою уверенность. Я знаю только то, что ничего не знаю и ничего не понимаю.
   По кухне расплылся запах заваренного чая. Густой, горячий, нежный.
   - Да, дома принимать решения легче, - сказала женщина. - Гораздо легче. Я решила остаться в своём, хотя мой сын тоже ушёл. И его жена ушла, забрав с собой детей.
   - Они поели серой земли?
   - Жена сына с детьми - нет. Он очень непростой человек, её можно понять. А сын... когда засияла фиолетовая луна, он вышел наружу, спустился к реке, напился из неё и наелся земли с её дна. Я думала, он окончательно сошёл с ума... - женщина улыбнулась и покачала головой. - Может быть он и сошёл. Теперь его здесь нет и это главное. Я хотела поступить так же, чтобы пойти за ним, мне почему-то кажется, что если я поем серой земли, то сразу узнаю то, что мне нужно знать. А ведь я хочу знать, где мой сын? Значит, я это узнаю.
   - Так почему же ты решила остаться здесь?
   Женщина вздохнула и разлила чай по кружкам.
   - Ты веришь в то, что у некоторых предметов есть душа? Они могут к тебе привязываться. Как можно бросить что-то, что к тебе привязалось? Я не могу уйти из этого дома. Он мой, он меня любит, а я люблю его. Но ты... ты ушёл из своего. Это можно считать подвигом.
   - Никогда не чувствовал себя более неуверенным в себе, чем сейчас.
   - Надейся, что это пройдёт.
   Она больше не говорила, да и человеку нечего было сказать, они пили чай и смотрели кто куда, но не друг на друга. Разговор у них вышел сумбурный, ведь каждый говорил о своём, о том, что волновало его, слабо связывая это со словами собеседника.
   - Так ты хочешь уйти, но не можешь?
   Женщина кивнула.
   - Я думаю, если тебе не хочется уходить, то уходить и не надо. Особенно сейчас, когда светит фиолетовая луна, - человек допил и поставил чашку на стол. - Я немногое понял о том, что случилось, но уж точно осознал то, что нужно доверять своему нутру. Если твоё нутро говорит тебе делать что-то, то это что-то нужно делать. Мир очень изменился, это всё, что я вижу. И хоть я очень не уверен в себе, но сейчас... - и человек понял, что говорит это не женщине, а себе, и что она смотрит на него с улыбкой, и что суп из требухи - вкусен, а местность вокруг не так уж и враждебна.
   Поэтому человек остался. И когда он решил это, то снова его поглотила окружающая среда и он стал для неё своим.
   Здесь было неплохо, хотя и непривычно для человека, жившего долгое время совсем в другом климате, но он быстро привык к тяжёлому, влажному воздуху, к жаркому солнцу, к реке у самого дома, к тяжёлой работе, к тяготному сну на кровати, к тому, что некоторые люди, появившиеся вокруг, его не очень-то и любят, но главное - женщина, каждый вечер гладила его по голове и говорила:
- Ты в порядке, сынок?
   А значит всё действительно было в порядке и ничего не стоило сожалений. Человек жил, охотился, ел опоссумов, змей, лягушек, танцевал у костров с другими людьми, которые хоть и не сразу, но приняли его, а значит это была хорошая жизнь. Но всё это - совсем другая история, совершенно здесь не нужная, и, значит, оставшаяся где-то там вдалеке.
   Однажды ночью человек проснулся, и понял, что сквозь окно на него светит фиолетовая луна, такая же огромная, какая была у него дома, в настоящем доме.
   И человек ушёл, на прощанье поцеловав женщину в её сухую щёку.
   Он спустился вниз к реке, где всё ещё были рельсы, черпнул на прощанье, умыл лицо, хотел было прогнуть на железную дорогу, но его окликнула проснувшаяся женщина.
   - Посмотри на себя ,чужак! Ты же такой худой!
   В голосе её был задор, как при первой их встрече.
- А может, всё-таки останешься?! Отъешься хоть нормально! У меня еды полно!
   Человек зашёл на железную дорогу, нащупал ногами рельсы и пошёл дальше.
   Он снова и снова шёл, понимая, что скоро окружение непременно изменится, и оно, в конце концов, действительно изменилось. Человек и сам не заметил, как это произошло: вроде бы моргнул или на что-то отвлёкся, а когда снова осмотрелся вокруг - всюду лишь только падающий снег, сугробы и светящая с неба фиолетовая луна.
   Холод не ощущался, но было понятно, что нужно лишь сойти с рельс, чтобы оказаться в его власти. Поэтому человек шёл быстро, надеясь, что скоро обстановка сменится ещё раз, хоть и понимая где-то на границе разума, что этого не произойдёт.
   Вид вокруг был удивительно красивый, особенно с этих рельс. Человек мог любоваться красотой зимы, будучи сам в безопасности. Он и любовался. Это была не такая зима, которую можно было бы видеть ранее - это была зима...
   -...фиолетовой луны, хотя снег, я уверен, не гнилой... ведь он падает с неба. Интересно, что случилось с небом? Ах, небо, какое же небо!
   Необычное, но не только из-за луны, а само по себе. Человек подумал, что не может описать этого, а даже если мог бы, то никто, кому довелось бы его описание читать, не смог бы это представить. Потому что небо было удивительно чистым и удивительно мёртвым. Удивительно гнилым. Но не гнилью земли - гнилью высохшего забальзамированного трупа.
   - С забальзамированного неба сыплется забальзамированный снег, готов поспорить, что мороз там тоже удивительный... забальзамированный...
   И хоть погода вокруг оставался одной и той же, но местность менялась. Человек вышел из заснеженных холмов, рельсы шли куда-то вниз, а там скрывались густым идущим снегом. И спустившись ниже человек понял, что рельсы теперь идут по льду. Огромное, огромное море раскинулось так широко, что куда ни кинь взгляд - всюду лишь зелёноватый лёд.
   - Меня это пугает.
   Он пошёл ещё быстрее, почти побежал, и вовсе не из-за того, что боялся провалиться. Он не боялся. Он знал, что море промёрзло насквозь. Это и пугало. Так, как не пугала гнилая земля, и так, как не пугал бальзамированный снег, как не пугало высохшее море и разрушенная лощина: в них ещё оставалась хоть какая-то жизнь. Замороженное море же было мертво. И вся эта смерть навалилась на одного него, человека, шедшего через неё. Ужасное, ужасное испытание.
   Поэтому он шёл вперёд, не думая даже, даже представить не решаясь, что сможет остановиться хоть для чего-нибудь.
   Но всё же остановился. Потому что в этой бесконечной смерти увидел кого-то живого. Это был некто, почти неразличимый с рельс. Он полусидел-полулежал на зелёном льду, одну ногу выпростав из под себя, а вот второй ноги у него вроде бы видно и не было, но, приглядевшись, человек понял, что она попросту вмёрзла в лёд. Сидевший посмотрел на идущего по рельсам человека и покачал головой. Жест его был так слаб, что с его усов и бороды даже не осыпался снег.
   Это и заставило человека спрыгнуть с рельс. В грудь ему сразу словно ударило молотом. Кожу закололо мириадом иголок. Он вдохнул полной грудью и закашлялся, проморозив себя почти насквозь, но, в то же время, ему стало полегче.
   Замороженный смотрел на него. Лишь один его глаз не был в ледяном плену и он двигался, показывая, что замороженный жив, но во всём остальном он был словно мёртв. Дуло вокруг нестерпимо больно.
   Человек оглянулся вокруг, пытаясь понять, как ему можно помочь вмёрзшему выбраться изо льда, но абсолютно ничто не шло ему на ум. И он решил идти дальше, опасаясь замёрзнуть. И двинулся человек назад к рельсам. А вот рельс уже не было.
   Поэтому он вернулся назад. Единственный свободный глаз вмёрзшего выпучился и налился кровью, но что уж тут поделаешь?
   - Что уж тут поделаешь?
   Вмёрзший молчал.
   - Да вот и я не знаю. Мне нечем тебя ото льда освободить, понимаешь?
   Вмёрзший молчал.
   - А если руками попробую - и руки разобью и замёрзну.
   Вмёрзший молчал.
   - А может и нет. Но не знаю. А что ещё?
   Вмёрзший молчал.
   - Вот всё-то ты молчишь, лучше ответил бы.
   Вмёрзший молчал.
   - Да-да, знаю, что ты не можешь, но у нас тут фиолетовая луна светит. Когда светит фиолетовая луна - многое возможно.
   Вмёрзший молчал.
   - Уж поверь, я знаю.
   Вмёрзший молчал.
   - А ты неплохой собеседник, - сказал человек. - Я тут много где шёл и вообще, людей встречал разных, понимаешь? Всем есть что сказать. Это хорошо, когда есть, что сказать, но иногда хочется и самому поговорить. Уж ты-то меня понимаешь, да? Да, я вижу... ладно, ты сам-то тут как оказался?
   Вмёрзший молчал. Однако, единственным своим глазом он повёл право для себя и влево для человека. Человек посмотрел в том направлении и увидел там всё такую же снежную пустошь.
   - А, - сказал он. - Ты прибыл оттуда? А как? На чём?
   Вмёрзший молчал. Глазом своим он указал сначала вверх, потом вниз, на лёд.
   Человек посмотрел вверх и ничего не увидел. А потом вниз и тоже ничего, но, приглядевшись, смог сначала едва-едва, а потом уже нормально разглядеть корабль, старый, деревянный, что-то типа галеры, но с парусом. Человек не знал, как называются такие корабли, но однозначно, это был один из больших и старых. Человек пригляделся, подумав было, что ему показалось, но нет, там действительно были люди, которым повезло меньше, чем вмёрзшему - их вморозило полностью.
   - А они ещё живы?
   Вмёрзший молчал.
   - Хм... понятно. Их я достать не смогу. Да и тебя вряд ли. Впрочем... - человек ударил ногой по голове вмёрзшего.
   Вмёрзший молчал. Глаз его выпучился и налился кровью.
   Человек ударил ещё раз. Лёд треснул и откололся. Не целиком, конечно, но теперь уже свободен был не только глаз, а вся голова вмёрзшего, хотя кусочки льда были ещё у него в роскошных усах, бороде и длинных, спутанных волосах.
   Вмёрзший выплюнул ещё немного льда изо рта и выругался.
   - Блядь!
   - Извини, мне пришлось.
   - Блядь! Не поэтому! Продолжай уже!
   И человек продолжил откалывать лёд, раздавая вмёрзшему увесистые тумаки по всему телу. Много времени прошло, прежде чем весь лёд откололся. Человек увидел, что вмёрзший одет в старую одежду частью из волчьих шкур, а частью из кожи всё того же волка, что руки у него очень сильные, а кожа здорового цвета, даже несмотря на холод. Освободившись ото льда, вмёрзший снова выругался:
   - Блядь!
   И, крякнув от натуги, вырвал свою ногу изо льда сам. Он захохотал, довольный собой. Человек понял, что первый раз за очень долгое время он слышит чей-то искренний смех.
   - Наконец-то! Ха-ха-ха! - вмёрзший протянул человеку руку, а человек её пожал. - Так что, пойдём?
   - Куда?
   - Как куда? Корабль ждёт!
   И человек понял, что так и должно быть, и они пошли.
   У них было множество приключений. Они нашли остров, нарубили дерева, льда и камня, а затем построили из них корабль. Это был такой корабль, что мог ходить и по морю, и по океану, и по льду и по земле. Но там, где были они, был только лёд, и по нему корабль мог ходить. Они нападали на другие корабли, на других людей, на их поселения, сначала вдвоём, потом к ним присоединились другие люди. Прекрасные были времена! Сначала человек и вмёрзший были знакомыми, потом стали друзьями, и в какой-то момент даже назвали друг друга братьями. Они говорили о жизни и о смерти, о любви и о ненависти, а всё, что у них было, они делили на двоих: и добычу, и радости, и горести, и даже женщин. Вмёрзший был благодарен человеку, а человек помнил, кем его сделал вмёрзший. Множество приключений произошло с человеком в то время, но это совсем другая история, совсем-совсем другая, может личная, и лезть в неё не стоит?
   Так или иначе, человек понял, что ему пора идти, когда киль корабля заскрёб не по льду, а по земле - корабль прибыл к лесу.
   Вмёрзший понял, что человеку нужно идти, они снова пожали друг другу руки и человек сошёл с корабля, сделал шаг, оглянулся, а корабля больше и не было.
   Вокруг был не просто лес, а Лес, всем лесам лес. В него тянулись рельсы.
  
  
   Человек шёл по рельсам, но больше его не затягивало в них. Лес был частью рельсов.
   Пахло вокруг свежим воздухом, тяжёлой и неприятной травой; шумели вокруг звери и ветер, иногда порывы напоминали рычание хищников; с тяжёлых, кривых веток иногда падали листья; с неба светила всё та же фиолетовая луна. Человек шёл и шёл, а на душе у него становилось тем хуже и тяжелее, чем он глубже входил в лес. Рельсы были проложены порой прямо через деревья, огибая их, сквозь шпалы проросла трава, кое-где лежали камни-валуны. Человек шёл, ощущая, что город уже близко, осталось лишь пройти.
   И тогда-то он увидел то самое. В самой глуши, он мог бы поклясться, что это та самая середина леса, его центр, если возможно вычислить его вообще, этот центр. Там стоял небольшой домик, простой, словно с иллюстрации в книге сказок, избушка, ограждала его плетёная изгородь, можно было ещё разглядеть возле домика баню и садик с какими-то травками. Так это всё было притягательно, что человек не удержался, и подошёл к изгороди, увидев, что скрывает она женщину, стоящую на коленях и собиравшую травы в корзинку. Платье на ней было белое, волосы у неё были чёрные, губы у неё были красные, а глаза у неё были тоже чёрные.
   - Привет! - сказала она человеку. - А ты кто?
   - В город иду. Долго иду.
   Он ответил сухо. Женщина его немного пугала.
   Она засмеялась, смех не подходил к её глазам.
   - Я же спросила не куда ты идёшь, а кто ты, глупенький!
   - Да я не знаю особо. Мне известно лишь то, что я иду в город.
   - Да-а-а?
   Она встала с колен, отряхнула платье и подошла к плетню, оперевшись на него, глядя на человека чёрно и бездонно.
   - Не знать, кто ты - это очень плохо. Как же ты шёл, да и долго шёл, если не знаешь, кто ты?
   И человек рассказал её про арройо, про высохшее море, про землю болот, про замороженный океан, про встреченных им людей и про то, что он пережил вместе с ними.
   - ...но нигде не остался, как видишь, - закончил человек.
   - Даже так. Может это потому что тебе нужно попасть в этот твой самый город?
   - Может и поэтому. А может быть, мне нужно было встретить тебя, ведь есть в этом своя логика, - человек тоже опёрся на плетень. - Ещё одна встреча перед самым приходом в город. Кто сказал, что три - хорошее число?
   - Никто не говорил! - она засмеялась.
   - Так что, и войти не пригласишь, и поесть тоже?
   - Нагло!
   Человек пожал плечами, а женщина снова засмеялась и открыла ему калитку.
   - Что же, заходи, если так.
   И человек зашёл.
   Он не ожидал увидеть такое разнообразие самых разных растений в этом дворике, и был ошеломлён. Травы росли пышно и буйно, на сочной зелени хотелось лежать, раскинув руки. Женщина вытерла руки, немного испачканные зеленью, о передник, и упёрла их в пояс.
   - И чего стоишь? Давай, пойдём, в бане помоешься, затем поешь, потом спать ляжёшь, а назавтра уже и в город свой уйдёшь... он же недалеко, да?
   - Я не знаю.
   - Наверняка недалеко!
   И это было прекрасно. Человек шёл по дворику за женщиной и ощущал умиротворение. Вид вокруг был удивительно пасторальный. Старая изба, частью вкопанная в землю, пахла сухим деревом, от топящейся бани пахло дымом и немного угаром. Идя по вытоптанной дорожке, человек смотрел по сторонам.
   - А это что? - он увидел два каких-то колодца, один деревянный, а другой каменный, заброшенных, к ним дорожке протоптано не было.
   - Колодцы. Они старые. Я не пью воды из них... тем более сейчас.
   - Серая земля?
   Женщина в ответ лишь неопределённо пожала плечами. Человека это вполне удовлетворило.
   И была баня. Конечно, она доставила человеку не так много удовольствия: слишком чужая жара, слишком чужой пар, слишком чужое... всё.
   Но человек наконец-то почувствовал, что может расслабиться, всё вокруг призывало его. Он вытянулся на деревянной полке, облился горячей водой ещё раз и закрыл глаза, блаженствуя. Невозможно сказать, много ли времени прошло, но он точно не уснул, потому что иначе не услышал бы тихое:
   - Какой ты худой... - той самой женщины.
   Человек вздрогнул, открыл глаза и прикрыл руками пах.
   Она стояла на входе, закрыв дверь, чтобы не выпускать жар, обнажённая. Длинные волосы прикрывали её грудь, низ живота тоже чернел такими же, как и на голове, волосами, а глаза её горели.
   - Такой худой... ляг на живот. Я тебя помою.
   - Слушай...
   Она сверкнула глазами и человек перевернулся. Женщина подошла к нему, зачерпнула горячей воды и, голыми руками, начала растирать её по его телу, ощупывая его крепкими пальцами, проводя ногтями по каждому волоконцу мышц, всё так же горячо шепча:
- Худой... худой... какой же худой...
   - Я был толще, когда уходил из дому.
   - Что случилось?
   - Чужие места тянут из меня силы.
   - Чужие места? Ужас... они настолько чужие?
   Человек промолчал. Женщина, не дождавшись ответа, зачерпнула ещё воды.
   - Теперь на спину.
   Не подчиниться не получилось бы. К тому же, человек опасался совершенно зря: как мужчина он оказался бессилен, после перенесённого им путешествия, а женщина, заметив это, не стала ничего делать, даже если и хотела.
   В конце концов человек оказался если и не вымытым, то по крайней мере отдохнувшим после массажа.
   - А теперь - в дом!
   Они пробежали друг за дружкой через дворик. Время уже было позднее, тёмное. В тёмной избе пахло почти как в бане, только воздух оказался не такой влажный, конечно, пахло только что сготовленной едой, пахло сухими травами и молоком.
   Женщина молча указала на лавку, человек сел, за ним села женщина. Она не ела. Подперев щёку рукой она смотрела, как ест он, а ел он жадно, хотя глаза его, конечно, оказались гораздо жаднее его желудка: съев немного мяса, тушёного с травами, и попив воды, он почувствовал, что сыт и хочет спать.
   - Спасибо. Мне бы прилечь.
   - Так я уже постелила! - она указала рукой на лавку, где действительно было постелено, да не просто так, а с кучей самодельных подушек, для мягкости.
   - Я... я так рад. Серьёзно. В смысле, меня и раньше кормили, и раньше всё было такое, но...
   Человек не мог объяснить, потому что не находил слов, а сказать он хотел, что приятной была баня, сладкой была еда, такой милой была хозяйка и уж спать тут, наверняка, будет особенно мягко. Но он не мог. Возможно потому что не мог вообще, а может быть потому что слишком уж был сонный. Он лёг на лавку, накрылся полотнищем и погрузился в дрёму.
   Женщина начала прибирать. Она скинула кости в отдельную ёмкость и вынесла её за порог.
   - Спишь ли?
   Человек угукнул, потому что не уснул окончательно.
   Женщина улыбнулась и продолжила уборку, вытерла со стола, собрала деревянные тарелки.
   - Спишь ли, дружочек?
   - Не сплю, живу...
   Она успела закинуть дров в печку и закрыть её заслонкой, и даже надраить тарелки и котлы, полностью закончив уборку, даже сдвинуть стол в сторонку успела, прежде чем на её вопрос:
   - А теперь спишь? - человек не ответил
   Она подошла к нему и посмотрела. Покачала головой, недовольная, чмокнула губами, провела по ним языком и мягко, неощущаемо поцеловала человека сначала в лоб, а потом в губы.
   Её удовлетворило почувствованное
   Поэтому она отошла к печке и достала из-за неё кривой, старый кинжал.
   Подошла к человеку. Примерилась. Ударила его кинжалом в грудь. Прямо в сердце.
   Как только горячая кровь капнула на пол избушки, та затряслась и задрожала, затрещало дерево, что-то вокруг ухнуло и гукнуло, застучали друг о друга тарелки и избушка словно бы выросла вверх, но ненамного. Потому что на самом деле она не выросла, а просто распрямила ноги, тощие, костлявые, куриные.
   Женщина, достав из-за печки теперь уже топор, начала разделывать человека.
   На этом его история закончилась.
  
   Три-точка-один: когда человек ушёл из дома, целиком и полностью про его отца
  
   Человек скрылся за воротами, а его отец остался дома, не зная, что сын его уйдёт далеко-далеко и в конце концов будет убит хозяйкой дома стоящего на куриных ногах.
   Отца человека ждала совсем другая жизнь. По крайней мере в моменты, пока он был предоставлен самому себе.
   Он спокойно жил, спокойно ел, спокойно спал. Он очень быстро понял, что еда в его животе не переваривается, а значит, если он продолжит есть - то брюхо его раздуется совсем до неприличных размеров, поэтому он раз за разом вскрывал его, доставал оттуда съеденное, зашивал себе живот и ел по второму разу. Жизнь его шла спокойно и размеренно. По крайней мере в те моменты, когда он этого хотел, и даже постоянный плач продавщицы отцу человека уже не мешал, о, нет, он научился относиться к нему так, как относятся к вою сильного ветра. Отец человека жил совсем один, и его это устраивало.
   В один день у него был на обед ковер. Ковер, под собственным отцовым желудочным соком, уже столько неоднократно съеденный, что сырым его считать было решительно нельзя, поэтому это была какая-то экзотическая готовка, крайне необычный рецепт, в котором отец человека находил свою прелесть. Огромный кусок старого ковра он положил на лучшей тарелке, которую смог найти: овальной, сервировал его посыпкой из гнилой земли, старым высохшим сеном и водой из прозрачной бутылки с крестом, откуда-то такая нашлась, вот бывает же? К такому мероприятию нужно и одеваться соответствующе, поэтому, найдя один из своих лучших костюмов, отец человека был именно в нём: несколько широкие серые брюки, такой же серый пиджак, белая рубашка и старый солдатский ремень, потому что иного не нашлось.
   Отец человека расположил тарелку за столом и сел перед ней, взяв в левую руку вилку, а в правую нож. Ему не понадобилось много времени, чтобы вообразить себе музыку. Музыка - это прекрасно. Поэтому отец человека вообразил себе лучшее, что смог.
   Боссанову.
   Музыка сразу родилась в его голове и заполнила всю её без остатка. Неторопливый ритм напомнил ему о латиноамериканских ресторанах, португальский говор, когда-то слышанный отцом человека в старых фильмах, тоже зазвучал на фоне, достаточно было лишь закрыть глаза, чтобы атмосфера полностью создала сама себя; отец человека именно так и сделал, и больше открывать глаза ему не понадобилось.
   Капелька за капелькой, луч за лучом вокруг возникла прекрасная зала, большая, бесконечно уносящаяся вперёд, вдаль, но на самом важном месте само собой сидел отец человека.
   Он сидел за заранее заказанным столиком. Достаточно было только позвонить Гильберто, и тот всё устроил, хорошо быть элитным клиентом. В паре шагов бар, возле которого отираются знакомые лица - они часто сюда ходят, они любят это место. В центре, достаточно близко, чтобы можно было всё слышать, но достаточно далеко, чтобы не мешать и не раздражать, сцена, на которой выступает Она. Она выглядела каждый раз совершенно по иному, но лицо, её лицо, каждый раз это лицо было её лицом, ЕЁ лицом, лицом его жены, которую...
   - Ваш напиток, - сказал отец человека сам себе. - Прошу вас, это за счёт заведения.
   - Конечно... - ответил человек сам себе, взял несуществующий стакан и пригубил несуществующий бурбон. - Прекрасно. Может быть я даже захочу это повторить.
   - У меня всё в порядке?
   Характерное лицо отца человека слегка исказилось в гримасе непонимания.
   - Ох, конечно же, простите... у вас всё в порядке?
   - У меня... Конечно же. Что может быть лучше всего этого? - он обвёл рукой свой стол, залу и сцену, на которой пока никто не пел. - Ничего. Это же прекрасно. Я каждый раз прихожу сюда и мне приятно, что я нашёл это место.
   - Или оно нашло вас?
   - А может быть и так, может быть и так... знаете, мне сегодня как обычно. И, - одним махом отец человека допил поданный ему стакан. - Повторите. Очень, очень приятно.
   Во мгновение ока на столе оказалась тарелка со стейком прекрасной говядины средней прожарки, с колечками красного лука, горошком и отличным соусом. Отец человека снова пригубил из стакана и принялся есть.
   Прекрасно.
   Восхитительно.
   Это определённо стоит своих денег...
   - Я так и знал, что увижу тебя здесь, ха-ха! Эй, Гильберто, принеси сюда стакан и целую бутылку! Ха-ха-ха!
   - Иисус Мария, опять ты начинаешь! Ещё даже петь не начали!
   - Никогда не бывает слишком рано!
   - Может быть и так...
   - Конечно так! А что же у тебя? И не ври, вот не бреши! Вижу же!
   - Ну... Сын. Сукин кот, уж прости меня. Из дому ушёл.
   - Бунтует или по делу?
   - Говорит, что по делу. Но чёрт его знает. Он ведь уже давно ушёл. Месяц, кажется, может даже больше... Чёрт их поймёт, этих современных детей. Я его так никогда и не понимал. Ни в детстве, ни даже сейчас.
   - А кто понимает? Думаешь я свою понимаю? Боже, порой мне кажется, что если я умру, то она всю семью пустит по миру всего за месяц! Как они вообще могут так жить?
   Два друга пожали плечами почти синхронно. Именно в этот момент официант принёс бутылку и два стакана, разлил на два пальца в каждый и бесшумно отошёл.
   - Вот и я не понимаю. Нет, знаешь, он ведь не бестолковый у меня, кость крепкая, хватка отцовая. Когда против меня пошёл...ух-х! Я его зауважал.
   Отец человека покачал сам себе головой и позволил себе не согласиться.
   - Убийство - не выход.
   - Сказал мне человек, который убивал?
   - Я не хочу об этом говорить...
   - Мы должно об этом поговорить. Ведь до главного номера ещё долго, много времени.
   И отец человека снова закрыл глаза, потому что атмосфера опять сменилась: вокруг запахло гнилой травой, скошенной травой, росой, и запахом загородного утра, когда в воздухе витают остатки старой пыли и выхлопных газов машин, но всё это ещё вкусно и не травит тебя.
   Отец человека вспомнил первый раз, когда он убил. Его, закрывшего глаза, из одной комнаты в его мозгу, комнаты воображения, перенесло в другую комнату, комнату памяти, в те времена, когда фиолетовой луны нигде ещё не было, когда всё было ясно и понятно.
  
   Самая большая трагедия отца человека заключалась в том, что в первых своих воспоминаниях он ещё кое-как помнил мать. Он не помнил лица, не помнил мягкости её рук, не помнил ничего, кроме глупого, как ему казалось, случая, когда они с ней шли в детский сад, а он перетянул через свою грудь белую резинку.
   - Сними её, чего ты?
   - Я как солдат, я как солдат! - говорил тогда ещё не отец человека, а мальчик, имея в виду, что резинка очень похожа на белую портупею.
   Его мать смеялась и всё было хорошо: светило солнце, ветер не пробирал до костей. Прекрасный момент.
   А потом мать ушла из его жизни и, что всегда его бесило, он совершенно не помнил, как и не знал почему, хотя постоянно пытался понять её. Всю жизнь его воспоминания, связанные с матерью, были пропитаны чувством глубочайшей обиды.
   Даже если она умерла, то почему она умерла? Почему не забрала его с собой, туда, в смерть, почему не осталась с ним?
   Если ушла и бросила... опять же, почему?
   Умерла или бросила?
Бросила или умерла?
По своей воле или нет?
Из этого и рождалась в нём дикая, неутомимая, ненасытная обида. Сама возможность того, что такая милая, такая дорогая ему, пусть даже и по воспоминаниям, женщина, могла уйти от него по доброй воле, будила в нём нечто, что он не мог описать, будучи маленьким, да и не смог бы описать до того, как повзрослел.
   Именно это. Не холодность и ужас места, в котором он оказался, где были сотни таких как он, брошенных. Не то, через что он прошёл. Именно это чувство и сделало его тем, кем он стал.
  
  
   Воображаемый сам себе отец человека воображаемо открыл воображаемые самому себе глаза и посмотрел на залу ресторана.
   Конечно, в ней были женщины, красивые, идеальные и безликие, потому что воображаемые. Но даже несмотря на это к каждой из них отец человека ощущал невероятную по своей силе ненависть. Абсолютно нелогичную. Но как же можно было иначе?
   Каждая из них - животное, способное придать.
   Каждая из них понимает лишь грубую силу и удары в лицо.
   Каждая из них... каждая из них...
   Воображаемый сам себе отец человек сцепил зубы и воображаемо закрыл воображаемые самому себе глаза.
  
  
   Все ли хищники рода человеческого чуют это?
   Даже не такой вопрос.
   Все ли хищники рода человеческого рано или поздно осознают себя?
   Отец человека, уже после своего первого раза, конечно, когда смог относиться к этому хладнокровно, очень долго обдумывал, что было бы, если бы он не открыл в себе решимость убить.
   Или же эта тяга разрушила бы его жизнь, и в конце концов он сломался бы, не выдержав отрицания, жил бы раздавленным тягой, которую он не может реализовать?
   Отец человека не знал. Он знал лишь то, что эта тяга была в нём всегда.
   С самого места для брошенных, жизнь в котором была тяжёлой. Кто вам расскажет про всеобщую справедливость, царившую в самой большой стране мира?
   - Да как же это так, плюньте этому человеку в лицо!
   - Ты тут один.
   - И правда...
   Многие люди что-то хотят забыть в своей жизни. И отец человека тоже хотел забыть. Всю свою жизнь он хотел забыть детдом, скотский загон для человеков. Если в обычной школе гранят булыжники и дробят алмазы, то что до... Отец человека помнил, что многие из его товарищей не знали, как звонить по дисковому телефону, они не понимали, что сахар в чай надо класть отдельно, искренне считая, что он появляется в нём сам. Это были ограненные мальчишки и девчонки, сломанные сами, но прекрасно умевшие ломать других.
   - И правда...
   Их вели в зоопарк, и они отбирали у малышей мороженное. Кто мог бы их осудить? Злые и, снова это слово, неприспособленные, они видели вокруг себя другой мир и других детей, единственная вина которых была в том, что их избаловали любовью. Как у таких можно что либо не отобрать? Мороженое. Ситро. Ботинки. Часы, подаренные родителем, прибывшим из Кубы.
   Отдай.
   Отпусти.
   Нет, отдай.
   Ма...
   Ах, ты сука! На! На!
   Любимый ребёнок плачет, скрючившись за клеткой с камышовыми кошками.
   Нелюбимый ребёнок идёт к своей группе, кто его найдёт?
   Но хуже всего не ненависть к другим. С этим ещё можно мириться.
   Хуже всего ненависть к себе и к собственной слабости. Впрочем, психология - методика, зачем ей верить? Важно совсем другое.
   Отец человека с ужасом осознавал, что прекрасно понимает и не осуждает тех, чьи липкие и потные ладони навек отпечатались у него на спине, чья хватка его волос так и не разжалась у него в памяти, чья...
   Запах мочи и кала, холод из открытой настежь форточки, затхлый запах мокрых от сырости окурков, хватит, мне же больно, хва-ва-ва-ва-ва...
  
  
   Воображаемый сам себе отец человека воображаемо открыл воображаемые самому себе глаза и выпил бурбона, стуча зубами о стакан.
   - Что, - спросил он с другой перспективы. - Опять вспомнил?
   Отец человека мотнул головой, отгоняя воспоминание, снова глотнул бурбона и снова закрыл глаза. В конце концов до того, как придёт она, ещё осталось время.
   Воображаемый сам себе отец человека воображаемо закрыл воображаемые самому себе глаза и погрузился в воспоминания дальше.
   - Скоро выступление. - сказал он сам себе.
   - Я понимаю. Раз уж мы начали вспоминать - надо вспоминать до конца, ты так не считаешь?
  
   Может и не хватить сил сопротивляться, это нормально. Главное - найти силы пережить.
   Отец человека чётко мог провести линию, если бы захотел, между собой до случая и после него.
   До него - обычный ребёнок, запуганный, жестокий, но не жёсткий.
   После - отец человека чётко разделял себя, истинного себя, нерушимый и неуязвимый стержень, и своё тело. Тело может вытерпеть что угодно. Ведь оно - скафандр для Uber-Ich, стойкого и прекрасного. Это осознание помогало в моменты самоконтроля.
   Ты можешь не есть - ведь есть нужно не тебе, а твоему скафандру.
   Ты можешь не пить - ведь пить нужно не тебе, а твоему скафандру.
   Ты можешь не спать.
   Ты можешь не дышать.
   Ты должен читать.
   Ты должен учиться.
   Ты должен притворяться.
   Если уж тебя сломали - будь добр, прибери обломки и собери себя заново.
   Всю жизнь отец человека прожил в странном, двойственном состоянии полнейшего безразличия к себе самому и окружающему миру. После ужасной ночи всё на свете само собой для него словно отфильтровывалось и не доходило до его души, совершенно не трогая. И раньше-то не слишком бойкий, он стал совсем тихим и замкнувшимся.
   Поэтому его и усыновили в конце концов очень чудные люди.
   - Они ведь меня действительно любили. А я даже и не пытался.
   - А может пытался?
   - Нет, правда, не пытался. Я ведь специально себя так вёл. Эти все... хуесосы, пидоры. Они не понимали. Ты должен...
   - Опять должен? - человек перебил сам себя и жёстко попенял себе за это, но без слов.
   - Должен. Должен играть роль. Людям кто нужны? Ну, тем, кто приходит в такие места. У них образ. Лорд Фаунтлерой, Оливер Твист. Идиоты.
   Чудные люди верят в чудеса. Воспитанные в благородстве они ищут того же благородства у тех, в ком его нет и быть не может. Они считают, что такие вещи проявляются в крови, а они в крови не проявляются.
   Отец человека подумал это и прокомментировал:
   - Эти пидоры не понимали, что нужно вести себя тихо. Пришли смотреть - а ты сиди и читай книжечку. Будь бледным, чтобы аристократически. Вежливым. Хрупким, как тростиночка, ведь именно этого от тебя и хотят.
   Отца человека понесло. Он заговорил сам с собой горячечно, нервно:
   - Иногда я думаю, а если бы я не притворялся, а был самим собой... хотя кто я был в тот момент, я не был самим собой... но если бы я был другим. Не пытался строить из себя херувимчика с иконы. Они бы меня взяли? Они же такие хорошие оказались, а? Школа, университет, всё так идеально было... Хуй в рот. Не взяли бы. Ездили бы дальше по детдомам. Искали бы. И взяли бы кого угодно, но не меня. Круто, что они взяли меня.
   Маленькому ребёнку действительно это пошло на пользу, хоть из состояния отстранённости он так более и не выходил, притворяясь диким цветком, возросшим на навозной куче.
   Он дрался в школе, зная, что родители придут к её директору с коробкой заграничных конфет или с бутылкой заграничного алкоголя и будут извиняться, говорить благоглупости про искалеченную психику и период реабилитации. Он сбегал из дома, чётко выжидая сутки или двое, и потом позволяя найти себя милиции или всё тем же родителям.
   Отец нервничал и хватался за сердце, мать обнимала, поила какао и читала книжки... чудные, право, чудные и чуднЫе были люди. Ими так легко было управлять. Всё шло согласно плану.
   - План. Хорошее слово.
   Да. На всё-то у него был план.
   И даже на первое убийство.
  
   Воображаемый сам себе отец человека воображаемо открыл воображаемые самому себе глаза и обвёл взглядом залу. Люди замолчали и посмотрели на него, всё-таки они тоже были воображаемые и легко следовали за его мыслями, подчинялись желаниям. Все они посмотрели на него, и лица их, раньше невнятные, нечёткие, смазанные, начали обретать различимые даже издали черты. Всё это оказались убитые им в разные моменты жизни. Великое множество, но все одинаковые, восково-чистые и глянцево-стерильные. Все они подняли стаканы, отсалютовали своему убийце и выпили по глотку в честь него.
   Отец человека благосклонно кивнул им в ответ, и снова уже хотел было погрузиться в воспоминания, просмаковать первое убийство, женщину, которую он нагнал дождливой ночью и зарезал (как же это было сладко, как же это было приятно, он мог поклясться, что ощущает, как её жизнь протекает у него сквозь пальцы, как её пульс переходит по рукояти ножа, воткнутого в сердце, прямо ему в руку, а из руки в грудь, находит путь к сердцу и гнездится там, даруя силу, которой убитая оказалась недостойна), но теперь уже все снова замолчали по совсем иной причине.
   И замолчали не просто все, замолчало само место, не стучали туфли по паркету, не слышалось звона от барной стойки и с кухни. В зале появилась она.
   - Дамы и господа... - таинственно сказал конферансье (его не было в зале, но голос его должен был прозвучать и он прозвучал). - Выступление начинается.
   Выступление началось.
  
   Воображаемый сам себе отец человека воображаемо за...
   - Не закрывай глаза, я прошу тебя.
   Она пела, но она же, другой частью себя, подошла к отцу человека и присела к нему за столик, а официант быстро наполнил ей бокал шампанским.
   - Сейчас так много звёзд, ты так не считаешь?
   Отец человека взял стакан с бурбоном и посмотрел в потолок.
   - И правда. Очень много звёзд... А я хотел бы забыть.
   Господи, как же ты невыносимо прекрасна.
   - Забыть меня? - она рассмеялась и тряхнула длинными светлыми волосами
   - Да.
   Он больше не мог ничего сказать, а она не хотела ничего говорить, и звучала вокруг них музыка про то, что вокруг много песен, и мечтаний, и, самое главное, звёзд.
   Отец человека думал о том, что его жена, давно убитая им, сидящая напротив него, великолепна, идеальна, очень красива, восхитительна...
   - Я прошу, хватит.
   - Я бы всё равно хотел забыть тебя.
   - Я это понимаю... я плохая, да?
   - Ты не плохая, просто я...
   - Но я же плохая.
   Музыка звучала и звучала. Люди вокруг разговаривали о своём. Официанты носились туда и сюда с закусками и выпивкой.
   Отец человека и его жена сидели и молчали.
   - Ты не плохая. - в конце концов сказал он ей.
   Она улыбнулась, показывая, что не верит, но понимает, и резко сменила тему.
   - Как он?
   - Он ушёл в город... - отец человека улыбнулся. - Знаешь, а ведь он тоже не плохой.
   - Даже несмотря на то, что убил тебя?
   Отец человека вздохнул и ответил:
- Я этого заслуживал.
   Она кивнула в ответ.
   - Этим мы с тобой и отличались... Мы же почти одинаковые были, милый. Но ты понял, что ты плохой и всего этого заслуживаешь. А я - нет...
   Не думай о том, как убил её, дурак, что ты, что ты, что ты
   - И правильно, не думай. Лучше подумай о чём-нибудь хорошем?
   И сразу же в памяти его всплыло многое, кроме её светлых волос. Отец человека вспомнил их первую встречу. Университет. Её простое, но изящное платье, её всё такие же светлые, но тогда короткие, волосы, её худобу, её запах (духи с названием цвета столицы), её вес на его руках.
   - А ты меня действительно любил?
   - Я тебя и сейчас люблю.
   - Но говорил, что не любишь.
   - Это очень трудно - любить тебя.
   Теперь это были не только волосы. Она сидела напротив такая же, как в момент их первой встречи, молодая и ещё более прекрасная, и отец человека понял, что сам стал моложе, под стать ей.
   Воображаемый сам себе отец человека воображаемо закрыл воображаемые самому себе глаза и вспомнил.
  
   К тому моменту он успел убить неведомое множество кошек, собак и троих женщин. Не то, чтобы очень много, и не то, чтобы именно специально женщин, просто ненавидел их отец человека больше, чем мужчин.
   Он стоял в универси... Хотя зачем?
   Он не захотел представлять себе момент таким, каким он был на самом деле. Воспоминания - как солнечные лучи, делай с ними, что хочешь. Поэтому встретились они не в университете, в первый день, на знакомстве группы.
   Это был парк. Или даже открытый космос. Вокруг звучала босанова. Она шла в лёгком платье, а музыка обволакивала её, подчёркивала её божественность. Из её глаз светила пронизывающими лучами взорвавшаяся Бетельгейзе. А губы, немного бледные, возбуждали, когда она улыбалась, и ещё больше возбуждали, когда она была серьёзна.
   В первый раз в своей жизни отец человека почувствовал к женщине что-то ещё, кроме всепоглощающих презрения и ненависти. А она сама, объект этого "чего-то ещё", посмотрела на него лучами взорвавшейся сверхновой из глаз и сказала:
   - Почему вы так на меня смотрите?
   Он не нашёлся с ответом.
   Она, не дождавшись, в ответ улыбнулась, пожала плечами, и пошла было мимо, но тут он спохватился, догнал её и, краснея, бледнея, смущаясь, спросил её имя и телефон... Вокруг был цветущий луг или прекрасный зимний лес. А ещё звучала босанова.
   Воображаемый сам себе отец человека воображаемо открыл воображаемые самому себе глаза.
  
   Она всё так же сидела напротив и всё так же пела со сцены, но, конечно, она сидела напротив, смотря на него, улыбаясь.
   - Это было очень мило. И зачем тебе это забывать?
   - Я... я тебя убил.
   - Что за глупости!
   Она нахмурилась, отпила из стакана, резко протянула руку через стол и взяла его за указательный палец.
   - Дурачок. Это я плохая. Я.
   - Ты не плохая. - хмуро и упрямо ответил отец человека
   - Дурачок, какой же ты дурачок.
   И столько пронеслось в памяти отца человека эпизодов, столько хорошего и плохого, столько всего, что он не выдержал и заплакал. Ещё и музыка. Босанова. Его и её музыка. Отец человека не мог сдержать слёз, они капали на тарелку в стакан.
   Его жена сразу же встала со стула, подошла к нему, обняла и прижала его голову к своей груди.
   - Что ты, что ты... - зашептала она. - Что ты, я понимаю, не надо...
   - Почему я должен тебя терять? Почему я не могу тебя забыть?
   - Успокойся, хороший мой, успокойся, всё в порядке...
   Он пару минут не мог ничего сделать, слёзы просто лились. Потом перестали. Конечно. Никто не обращал внимания.
   А она понимала. Она всегда понимала.
   - Мужчины. Всегда-то вы более эмоциональны. Какой же ты у меня хрупкий.
   Она хотела отойти и снова сесть, но он схватил её за руку.
   - Танцевать. Уже рассвет. Рассвет уже. Давай потанцуем.
   - Потанцуем? Но... я же пою!
   - Вот и пой.
   Отец человека вытащил свою жену на середину зала и прижал её к себе. Сперва они неловко закружились , но потом это стало настоящим танцем.
   Теперь уже она прижала лицо к его груди. Но слёз он не ощутил. Когда она посмотрела ему в глаза, он увидел, что она улыбается.
   - Ты сказал, рассвет близко?
   - Да.
   - Рассвет полон мечтаний. Их очень много.
   - И одна из них наша.
   Она помолчала, а потом заговорила опять:
   - Рассвет. Но все звёзды всё равно видно. И у каждой, я уверена есть мечта.
   - Так много звёзд... Как же много звёзд.
   - А песня? У каждой звезды есть песня, ведь правда?
   - Ветер. Ветер полон песен. И одна из них наша, любимая.
   - Так много звёзд и так много песен... у каждой есть мечта.
   - А ведь вокруг так много звёзд.
   - Так много звёзд.
   Она встала на цыпочки потянулась к нему, чтобы поцеловать его. Прекрасная. Идеальная. Невыразимо, неописуемо, нет-таких-слов-чтобы-это-сказать-красивая.
   И, хотя реальная раньше, но теперь воображаемая.
   Воображаемая.
  
   Отец человека открыл глаза.
   Он увидел тарелку с куском ковра, посыпанным гнилой землёй и старым сеном.
   Он увидел стены дома. Из окна он увидел кусок затянутого серыми облаками неба и светящую даже днём фиолетовую луну.
   А вот своей жены, любимой жены он не увидел.
   Пальцами правой руки отец человека прикоснулся к своему лицу и подушечками почувствовал невысохшие дорожки слёз.
   Подскочив и дико заорав, он подхватил тарелку и швырнул её в стену. Он схватил стол и рванул его на себя, а потом тоже швырнул в стену. Он забегал по дому, крича, вереща, визжа, как маленький ребёнок, внезапно осознавший, что смертен, пытаясь хоть как-нибудь выбить из головы эти опять нахлынувшие воспоминания о ней, о ней, о ней, о той, кого рядом с ним не было, кто... бросила его.
   Крик не принёс покоя. Вся злость так и осталась в отце человека. Глухо, но как-то отстранённо рыча, он вернулся в кухню, пригладил волосы, и начал рыться в шкафчике с кухонными принадлежностями. Быстро нашёл нож. Попробовал пальцем, острый ли? Острый.
   Отец человека оделся и вышел из дома. Его переполняла ненависть. Он пошёл в направлении железной дороги. Наверняка кого-нибудь на ней можно поймать.
  
   Три-точка-два. Снова про отца человека после того, как его сына убили
  
   Меж тем, когда отец человека выбежал из дома, погода стояла просто замечательная. Всё-таки только-только перестала звучать песня про то, что среди множества мечт, есть чья-то особенная мечта, среди множества звёзд, есть чья-то особенная звезда, и всё вокруг ещё дышало счастьем, пусть даже и воображаемым.
   Но стоило отцу человека выбежать за ворота, как сразу всё кончилось, и остатки чего-то хорошего, пусть мало осталось в нём этого хорошего, выветрились из него моментально. Женщина, которая танцевала с ним и целовала его напоследок, слезы на его лице высохли, и снова он бежал вперёд и вперёд, как когда-то, вот только теперь вокруг было серое небо, мёртвая земля и больше ничего.
   Лишь изредка всхлипывала и стенала продавщица. Но к этому звуку отец человека уже привык.
   В остальном же - замечательная была погода. Даже несмотря на налитое серостью серым-серо серое небо, которое не могло бы стать ещё серее, даже если захотело бы. Даже несмотря на полную серостью серым-серо серую землю, которая не могла бы стать ещё серее, даже если захотела бы. Всё остальное, помимо земли и неба, было неважно. Дома и дома, воздух и воздух, пусть даже и остатки деревьев.
   Отец человека бежал вперёд, как бежал когда-то. Даже когда у него начали болеть ноги, он не обратил на это внимания, а потом ноги и вовсе болеть перестали. В руке отец человека зажимал нож. Отец человека продолжал бежать, осознавая что он делает и почему, но, меж тем, мыслями он снова был где-то далеко, но не в кафе, где его жена пела босанову (то было место для счастья и покоя), нет, теперь он просто вспоминал. Когда-то давно он бежал точно так же, вот только вокруг всё было совсем иначе.
  
   Ведь вокруг был город - не самый большой и не самый маленький, своими домами-коробками отъевший огромную часть территории у леса. Они сначала воевали, но потом жили друг с другом вполне себе мирно, лес и город. Лес рос вокруг города, храня в себе животных и прочие милости, а город стоял где-то в лесу, храня в себе в основном людей. Одним из этих людей был отец человека, который в те времена не так уж и много прожил, но явно не меньше двадцати лет, хотя так и не сказать сразу. Глядя на себя в зеркало (когда он глядел на себя в зеркало, были такие моменты) отец человека видел стройного юношу, чаще в светлых, клетчатых рубашках ,в серых брюках, и в туфлях под цвет ремня - ведь мужчину делает стиль.
   Женщина в халате, точно подогнанном по изящной фигуре, нахмурилась, сузила глаза, совсем уж превратив их в две щёлочки, и покачала головой. Её приемный сын стоял перед зеркалом и тоже хмурился, но по другой причине:
- Коричневые туфли с чёрными брюками? Серьёзно?
   Отец человека холодно окинул взглядом себя и, не обращая внимания на приёмную мать, отстранено отметил складки кожи, словно мог отчётливо, как под микроскопом, видеть каждую клеточку эпидермиса.
   - Прыщи, не лезут, нет? Вроде нет...
   - Ладно... всё-таки он тёмно-коричневый. Да и ремень такой же у меня есть. Вроде бы даже и нормально.
   Женщина всё равно хмурилась, но потом вздохнула и просто потрепала приёмного по аккуратно подстриженным светлым волосам.
   - Всё в порядке, Серёжа, честно.
   - Да я понимаю. - Отец человека кивнул, всё так же поглядывая в зеркало. - Извини пожалуйста.
   Он растянул губы в улыбке, ласково сощурил глаза и начал раздеваться. Мать его вышла из комнаты. Сергей, раздевшись до трусов, снова придирчиво посмотрел в зеркало, на этот раз оценивая уже себя. Бледная кожа, аккуратные ногти. Приспустил трусы и несколько раз повернулся вокруг своей оси. Сила рук, с проступающими венами, стройность развитых лёгкой атлетикой ног, подтянутость ягодиц, аккуратность коротких, всё таких же светлых, волос в паху, характерные две толстые вены идущие верах там же. Возможно, этому стоило бы радоваться, но Сергей машинально отметил про себя, что всё вроде бы даже и в порядке. Поэтому он оделся уже в домашнее и вышел в комнату.
   Вышел, закрыл дверь. Пахло приятно, чем-то из азиатской кухни - приёмная мать любила готовить что-то своё национальное. Она хлопотала где-то на кухне, и Сергей слышал лёгкое позвякивание посуды и шум воды.
   - Посуду моешь?
   - Что?
   Сергей быстрым шагом прошёл на кухню.
   - Посуду моешь, говорю?
   - Ага, - кивнула она. - Ты иди, иди. Папа скоро будет. Он вроде поговорить хотел.
   - Да.
   Сергей прошёл через зал, задел ногой неудобный уголок чистого турецкого ковра, снова зашёл в свою комнату.
   Опять зеркало.
   Опять кожа.
   Опять мысли о том, что туфли не подходят к брюкам.
   Как же это надоело.
   Странное, но привычное, чувство злости, родилось в паху и тонкими нитями ринулось оттуда через всё тело в голову. Следующее после этого желание крепко схватиться за свой член, а потом рвануть его, чтобы оторвать, тоже было привычно, всё это затем переросло в тягучую вспышку, напрочь...
   Сергей рыкнул и ринулся на диван, подмял под себя подушку, уткнулся в неё головой и глухо заорал во всё горло, заполнив рот тугой наволочкой. Заметался по дивану, забился. Секунда, две, десять, пятнадцать, тридцать, минута, а его всё ещё колотило.
   Чувство ушло постепенно.
   Сначала отпустило в голове, потом в области паха. Сергей моргнул пару раз и увидел, что на подушке остались влажные следы. Внутри появился холод, противный, неприятный. Захотелось свернуться в комок и... и всё.
   Мотнув головой, Сергей подскочил с кровати одним махом и быстро подошёл к проигрывателю пластинок, стоящем на тумбочке, полной винилов. Он знал, что ищет, отец привёз её недавно из Японии, куда ездил по делам. Отец сказал, что это самое новое, что он смог достать. Было совсем не то, совсем не то, что Сергей хотел, но ему неожиданно понравилось.
   Какие-то духовые. Какие-то ударные. И приятный голос певицы, поющей что-то, от чего в груди рождалось какое-то иное чувство. Может быть человеческое? Сергей не мог на это ответить.
   Он слушал и слушал и слушал и слушал. Там, вне комнаты, были какие-то свои звуки, почти неслышимые из-за музыки, но очень скоро, повторенье на пятое песни, снаружи что-то хлопнуло, зашумело, пару раз топнуло. Звуки с кухни прекратились, переместились туда, где хлопнуло и зашумело. Спустя пару минут, песня почти доиграла, в дверь комнаты постучались.
   Сергей убавил звук, глянул в зеркало, проверяя, всё ли в порядке, и подошёл к двери.
   Открыл. Там стоял приёмный отец.
   - Здравствуй. Пойдём обедать. - уже уходя в другую комнату, чтобы переодеться, он остановился, помолчал пару секунд и добавил. - Никак не наслушаешься? Это правильно. У нас такого не делают. Давай, не задерживайся, а то остынет, она уже всё по тарелкам разлила.
   Когда Сергей вышел из комнаты, окончательно пришедший, как он посчитал, в себя, приёмные мать и отец сидели за столом и обедали. Он подумал, что ему стало интересно, какие у них могли бы быть дети, если бы они были? Мать - не очень высокая, немного смуглая, с узкими глазами, пухлыми губами, и отец, высокий и стройный блондин.
   - Давай-давай, садись скорее! - отец кивнул на место за столом, дождался, пока его приёмный сын сядет. - Вот так и правильно.
   - Стоп! Он руки не помыл!
   Отец нахмурился, сцепил зубы и с шумом втянул сквозь них воздух, на выдохе протянув:
   - Ой-й-й-й, гос-с-споди, руки он не помыл, после дня дома... Дай парню поесть. У него возраст: не поест лишний раз, а потом стресс или ещё что, и всё.
   - Что это ты такое говоришь? Что "всё"?
   - А вот всё. Обморок, боли в мышцах... Эм... Ну... Короче, дай ему поесть.
   В разговор включился Сергей:
   - Главное - не перебарщивать. Можно стать толстым.
   - Недобарщивать тоже не очень хорошо.
   - Тебе хорошо говорить.
   - Да, мне хорошо говорить! - отец улыбнулся
   Мать посмотрела на него ласково, но немного с напряжением. Отец заметил это напряжение, улыбнулся ей и, положив ложку в тарелку, прижался головой к её плечу. Мать словно бы застыла на стуле, неловко улыбнулась, глядя на Сергея, но, тоже опустив ложку, двумя руками всё-таки прижала голову отца к себе ещё теснее.
   - Так что не так с одеждой-то? - голос отца был глуховат из-за неудобной позы и того, что говорил он в халат, прижатый.
   - Всё в порядке. Просто коричневые туфли с чёрными брюками. Но вполне под цвет ремня, почему бы и нет?
   - Вот видишь, сам говорит, что всё в порядке, а ты мне прямо с порога что устроила?
   Мать пожала плечами:
   - А мне он сказал, что недоволен!
   - Я подумал и решил, что всё в порядке.
   - А.
   Отец продолжил есть.
   - Ты не волнуйся, - сказал он, потом проглотил ложку супа, а потом продолжил. - Ты неплохо смотришься. Даже если был бы за рубежом - вполне достойно выглядишь. А уж тем более здесь.
   Немного помолчав, доев суп, он добавил:
   - Все девчонки будут твои.
   - Эй! - мать ткнула его локтём в бок
   Отец поднял руки вверх и улыбнулся:
   - Молчу-молчу! Чай будет сегодня?
   Сергей, тоже уже расправившийся с супом, дождался, пока мать принесёт чай, взял чашку и ушёл в свою комнату, чтобы посидеть в одиночестве и послушать музыку. Очень скоро к нему зашёл отец.
   - Серьёзно, не переживай так. Всё будет в порядке.
   - Да я и не переживаю.
   Отец сел на диван, который стоял рядом с проигрывателем.
   - Слушаешь, гляжу? Это хорошо, что тебе нравится, да... - он снова замолчал, немного опустив голову вниз, а потом снова начал говорить внезапно. - Ты зря переживаешь. - повторил он. - Я только понять не могу почему.
   - В смысле?
   - Девочки-то у тебя нет.
   - Ну?
   - Да не смотри ты на меня так. Оно и вообще нормально. Парень ты... сам понимаешь, может. Вразнос будет легко пойти. Девочки, девушки, женщины... они вообще, пьянят, знаешь ли.
   Сергей всё так же сидел, уткнувшись носом в чашку.
   - Но всё-таки странно, что у тебя нет никого. Почему? Ты ведь мой сын... мда. - отец неуютно поёжился под прямым взглядом Сергея. - Так ведь действительно мой сын, мы же даже внешне похожи. Реально ведь похожи. Я... Ладно.
   - Ладно.
   - Давай не будем. Я как-то... я не могу как-то об этом. Глупый разговор. У меня с женщинами всегда всё получалось само собой. У тебя тоже будет получаться, вот увидишь. Честно.
   Оба они замолчали, отец всё никак не мог, или не хотел, выйти из комнаты, а Сергей тоже не мог, или тоже не хотел, попросить его уйти. Он первым нарушил молчание.
   - Я хочу спросить.
   Подойдя к проигрывателю, Сергей снова запустил пластинку. Заиграла-полилась та самая песня.
   - Ты же понимаешь. Расскажи о чём она. Что там поётся.
   Отец, улыбнувшись, прислушался.
   - Хм... она не вся на японском, там на английском есть строки. "Боже, дай мне ещё один шанс", кажется. А что, тебе понравилось?
   - Да, понравилось. Я хочу знать о чём песня.
   - Да? А оно тебе нужно?
   - В смысле?
   - Ну, вот о чём, ты думаешь, эта песня? Вот твоё мнение?
   Сергей крепко задумался.
   - Что-то хорошее. Не иначе. Воздушное такое.
   - Воздушное, да? О как, господи... да я не смеюсь, не смеюсь, просто...ай, извини. Ты не понимаешь слов и песня настраивает тебя на что-то хорошее, да? Так ведь пусть так оно и остаётся. Я вот разлюбил музыку, когда вырос и закончил университет. Раньше я мог слушать песни, они для меня что-то значили. А потом ты начинаешь понимать текст и осознаёшь, что песни были дурацкие, а ты себе чего-то напридумывал, значит, ты и сам - дурак.
   - Так что, это дурацкая песня? - Сергей немного склонил голову набок, всё так же прямо смотря на отца. - Глупая, что ли?
   - Да почему же? Хорошая песня, вот только перевод тебе знать зачем? Она наводит тебя на хороший настрой, значит пусть так и будет. Музыка - она не для того, чтобы её понимать. - отец усмехнулся. - Женщины, кстати, тоже, вот уж единственное, что я могу о них сказать. Может поэтому у тебя пока с ними и не получается.
   - Не получается. Да и всё равно.
  
   Отец человека достиг железной дороги, да, вот уж отличное место. Сразу понятно: здесь регулярно ходят люди и их много. Всюду следы пребывания человека: мусор, какая-то непонятная грязь, засохшие и свежие кучки кала, пахнет людьми.
   Возможно, отца человека могло бы и затянуть на дорогу, как и его сына, но он был одержим и поэтому его не затянуло. Он прыгнул на шпалы, глухо рыкнул. Воспоминания разбередили в нём много хорошего, но и много плохого тоже.
   Отец человека принюхался. Однозначно, люди. Много. Мужчины, дети, женщины... он до конца ещё не понимал, кого хотел найти и зачем, но некий критерий в голове, всё же, возник. Первое - однозначно не похожая на жену или мать. Или на приёмную мать. Всё-таки... отец человека внезапно осознал, что не помнит свою мать, настоящую, а, значит, это достаточно плохой критерий, от него нужно избавиться.
   Запахи бередили в нём старые привычки. Правой рукой отец человека залез за пазуху и достал оттуда нож, но тот больше не был кухонным став тем самым, ещё одним подарком приёмного отца, охотничьим. Рукоять в руке, запах жертвы... прекрасное чувство охоты. Всё как раньше. Всё как встарь.
   Не понадобилось много времени, чтобы почуять то, что и нужно было почуять: явно молода, пусть даже и не одна, идут по дороге в часе или двух, но расстояние легко наверстать бегом. Отец человека подумал о том, что это может и к лучшему, не ушли ли старые навыки?
   Он ринулся вперёд.
   Он бежал, не обращая внимания на разошедшиеся швы, даже когда из открывшегося нутра показались сизые, полупустые кишки. Дорога не затянула его, оставаясь по-прежнему простой старой железной дорогой, поэтому в какой-то момент отец человека спрыгнул с неё и побежал рядом - так было удобнее. К тому же, совпало - запах свернул в сторону, в жиденький лесок.
   Отец человека подумал о том, что это странно. Если люди идут по зову гнилой земли, то зачем им сворачивать в лес? Как побывавший мёртвым он мог чувствовать, куда ведёт людей этот зов, и вёл он их дальше, далеко-далеко, чтобы они смогли... впрочем, это чувство отец человека не мог понять, оно слишком отличалось от всего, пережитого им ранее. Было возвышенным? Возможно.
   Отец человека мотнул головой, потому что понял, что его затянуло в раздумья, время бежало и бежало, и уже вроде бы даже готовилось темнеть. Он глубоко вдохнул воздух, полный запаха гнилой земли, и ринулся в лес. Спустя несколько минут он уже бежал по лесу, держа в одной руке нож, а другой помогая себе лавировать. Давно прошли времена, когда ему трудно было передвигаться в лесу: теперь он двигался бесшумно, пружиня на полусогнутых ногах, мягко переступая с пятки на носок, может это сказывался опыт или отсутствие имени, а может то, что умерев и вернувшись отец человека изменился.
   Несмотря на то, что гнилой землёй воняло нестерпимо, сквозь этот запах всё же пробивалось что-то чужеродное - в лесу были люди, живые, не поевшие серой земли. Именно на их запах отец человека и двигался.
   На него снова нахлынуло.
  
   - Это возрастное! - уверенно сказал отец. - Тебе же шестнадцать исполнилось уже, а ты у нас хоть и видный, но скромный, девушек стесняешься... появится девушка - пройдёт. Кхм. А вообще... ты читал, ну... это не стыдно совершенно, просто... эм... ладно, я... кхм... - где-то здесь отец засмущался и ушёл.
   Сергей остался стоять у себя в комнате один, раздражённый и разочарованный. До этого он, опять из-за очередного приступа злости, метался по комнате от стены к стене. Потом к нему вошёл отец, Сергей кинулся на него, но вовремя остановился, крикнув:
   - Пошёл вон!!
   Он кинул в отца подушкой, а тот стоял такой опешивший и обескураживший, что та врезалась в него и чуть не свалила на пол.
   Конечно, отец ничего не сделал. Воспитанный и незамутнённый человек, что он мог? Как всегда, когда его приёмный сын делал что-то, что трудно было понять, отец оставил его в одиночестве, понадеявшись, что тот разберётся сам. А Сергей не мог разобраться сам. Тогда ещё он не осознал кто и что он. Злость, рождающаяся в паху и захватывающая всё тело, серьёзно пугала его. В такие моменты Сергей уходил из дома гулять. Точнее, не гулять, он просто шёл, куда хотелось, куда несли ноги. Часто он выходил из дому, садился на автобус, ехал до ближайшей к окраине города остановки, сходил, и шёл за город. Час-два-три... иногда он не ночевал дома, просто целую ночь бродя, а под утро возвращаясь с гудящими от натуги ногами. Приёмные родители к этому уже привыкли, насколько к такому можно привыкнуть, конечно. Они понимали, или даже убеждали себя в том, что ребёнок у них очень сложный, и такие прогулки - время, необходимое ему, чтобы побыть одному.
   Сергей знал это, и спокойно поддерживал их мнение, при простой истине: ему нужно было гулять, чтобы устать. Только будучи вымотанным он не ощущал в себе злых искр, рождавшихся в паху, и разлетавшихся по всему организму, не ощущал в себе этой дикой злости. Поэтому он шёл просто, чтобы идти, просто, чтобы устать, тем более, что в этот раз он зашёл в небольшой лесок, где идти было трудно, и потому приятно.
   Но в этот раз он не мог успокоиться. Усталость была, но слишком слабая, чтобы заглушить злость. Раздражало всё: тяжёлый, преддождливый воздух, пот и промокшее от него нижнее бельё, хруст веточек и листьев под ногами, редкое пение птиц. Волны злости были слабыми... и эта слабость тоже раздражала. Словно ощущение, возникающее от скрежета ногтями по пенопласту. Сергей шёл и корёжился. Почему-то от той самой злости у него возникла мощная эрекция, тоже раздражающая. Сергей, глухо рыкнув, кинулся бежать вперёд. Он надеялся, что хоть что-то изменится.
   Именно тогда это и случилось. Сергей (или отец человека) долго думал спустя многие годы: а что изменилось бы, если бы тогда он развернулся и ушёл бы из лесу? Случилось бы это спустя годы или это чувство затихло бы в нём, не найдя выхода? И ответа найти он не мог.
   Но, так или иначе, он учуял запах. Конечно, далеко не так, как во время Фиолетовой Луны и гнилой земли, но, всё же, в тяжелой духоте влажного воздуха он смог почуять что-то... Это были женские духи, их аромат вызвал учащённое пульсирование в паху, Сергей попытался выкинуть из головы эти ощущения, но в том и проблема оказалась, что они были не в голове, а во всём теле, кроме головы. От них невозможно было избавиться.
   Сергей ринулся вперёд. Тогда ещё неопытный и даже маленький, он проламывался сквозь лес, топал страшно громко, увязал в листьях и хрустел ветками. Мыслей в его голове не было совершенно. Конечно, ему не удалось подойти незаметно.
   Что делала эта женщина? Может, она тоже гуляла по лесу. Может она собирала ягоды или грибы. Спустя годы, отцу человека совершенно невозможно было вспомнить не то что её лица, но даже хотя бы того, во что она была одета. Иногда она вспоминалась ему молодой, а иногда старой.
   Она обернулась на шум. Сергей стоял, опираясь на дерево, и тяжело дышал. Он ничего не говорил. Она вроде бы спросила что-то. Сергей не отвечал. Она, глядя на его лицо, сделала пару шагов назад. Сергей глубоко вдохнул воздух и кинулся.
   Всё это было нелепо и скомканно, ведь действовал он сам не понимая, чего хочет больше: выместить на ней злость или похоть.
   Он схватил её за руку. Она легко вырвалась, закричала, побежала прочь, но он легко догнал её. Затем обхватил и одним движением кинул на землю. Вроде бы она уже тогда что-то себе сломала, но точно Сергей не помнил. Женщина (девушка? Девочка?) лежала на земле и хныкала. Одну руку прижала к себе, другой закрывалась.
   Сергею всё ещё было очень страшно. Он стоял над ней и сердце у него колотилось гулко-гулко. Бум-бум. Бум-бум. Она что-то говорила? Вроде бы. Сергей не слышал. Все его чувства в этот момент смешались и он долго не знал, что ему делать, но, в конце концов, немного неуверенно, хотя и с удовольствием, страстно, он размахнулся и ударил её ботинком по голове. Женщина заплакала.
  
   Тут тоже был женский плач. Но всё было, конечно, не так. Отец человека, уже гораздо более опытное существо, подполз на такое расстояние, чтобы слышать и видеть, но самому не показываться, к тому же, до этого он накидал себе на голову земли, листьев и прочего мусора, так что заметить его было совершенно невозможно.
   Их там трое сидело возле небольшого костерка. Два каких-то мужчины, явно не евших серой земли, и с ними хныкающая девочка, не слишком взрослая, не оформившийся толком подросток, с поводком, обвязанным вокруг шеи. От этой девочки серой землёй несло изрядно, даже вокруг рта у неё, были грязные разводы. Отец человека принюхался, и помимо запаха серой земли учуял кровь, мочу, сперму и непонятную слизь.
   Конечно, ему всё стало понятно. Аккуратно, по наитию, перемещая сначала одну руку, потом другую, а потом так же с ногами, он подполз ближе.
   - Идти-то куда?
   - Похуй куда. Переночуем тут, а потом снова на железку выйдем и пойдём.
   - А. А потом?
   - Найдём деревню ну и нормально. Война это или что? Хуйня полная. Устроимся где-нибудь и там останемся. Девка есть. Еду найдём. Не будет - ещё двинемся.
   - Вот девка... нехорошо как-то.
   - Ну так не еби.
   - Да... я не в этом смысле. Она ж землю только и ест, неделю уже. И живая. Какого хуя? Что происходит вообще? Что с этой землёй такое стало, что её можно есть и всё будет в порядке?
   - А у неё всё в порядке?
   Сказав это, один из мужчин дёрнул верёвку что есть силы так, что шея у девочки хрустнула и та тихо заплакала, но, вроде бы, серьёзных увечий он ей не нанёс. Девочка немного отползла назад и прижалась к дереву, хламида, в которой она была, задралась повыше. Отец человека увидел, что верхняя часть её ног, особенно участок между ними, весь в засохших разводах крови и полупрозрачной слизи, а ещё чего-то мутного, и всё это грязное, немытое, конечно.
   Отец человека не ощущал жалости. Он вообще ничего не ощущал. Тем не менее, было в нём, как в тоже поевшем серой земли, хоть уже и мёртвом, какое-то понимание к этой девочке. Он подполз ещё поближе и сжал в руке нож.
   Мужчины не обращали на него внимания, теперь уже сидя молча и что-то поедая. Какое-то мясо? Отец человека не обращал особого внимания. Чувство злости снова родилось в нём. Не такое, как тогда, в юности, когда оно рождалось в паху. Не такое, как в зрелости, когда оно рождалось в груди или голове. Это было нечто иное.
   - Ладно. Спать пора. Давай там... затушишь костёр, загорится ещё.
   - Ща, поссу.
   - Я тебе ща в ебло поссу! Вонять будет! Ногами затопчешь!
   - Ботинки плохие. Нешто я потом босиком пойду?
   - Ты, блядь, охуел?
   Второй мужчина пробурчал что-то, но спорить не стал. Первый поднялся, сыто икнул, дернул за верёвку снова, силком отрывая девочку от дерева, к которому она прижалась, и пошёл с ней куда-то в сторону.
   Отец человека понял, что пора.
   Он подождал ещё немного, пока не услышал шорохи, стоны и всхлипы оттуда, куда ушли мужчина и девочка.
   И затем он кинулся.
   Оставшийся у костра даже не успел заметить, как отец человека подмял его под себя, а больше шансов у него и не было. Отец человека несколько раз воткнул ему нож в шею, пять или шесть, схватил его за отросшие, давно немытые волосы, и рванул голову в бок. Кровь хлынула как из шланга. Прислушайся - и услышишь шум напора. Мужчина вяло шевелил руками и губами, но сделать уже ничего не мог. Отец человека, чтобы удостовериться, с силой воткнул ему нож между пятым и шестым ребром, навалился всем тело. Нож вошёл с хрустом, с лёгкой натугой.
   Отец человека вытащил нож, обтёр его об одежду убитого, и тихо пошёл в сторону, где оставшийся в живых насиловал девочку. Можно было даже не двигаться тихо, мужчина до последнего не обращал внимания на то, что происходит вокруг, но отец человека подчинялся привычке, сдерживаясь до последнего. Волю чувствам он дал, лишь воткнув нож мужчине в низ спины, в почку, тот заверещал, а отец человека, засмеявшись, издевательски заверещал в ответ, копируя его. Если первого из насильников он убивал, пытаясь не шуметь, то этого для удовольствия.
   Схватив мужчину за воротник его брезентовой шофёрской куртки, отец человека рванул его и оттолкнул к дереву, даже не вытащив нож. Мужчина ударился о дерево головой, неуверенно поднялся и попробовал бежать, но ноги у него подкосились. Он вытащил нож и попробовал кинуться на отца человека. Кровь хлынула тугой струёй, и пару раз попытавшись поймать усмехающегося отца человека, мужчина упал на землю.
   - Вот так! - отец человека подошёл, подобрал нож, присел, и воткнул его в лежащего мужчину. - Вот так! Да! Да! Да!
   Ему было хорошо.
   Удар.
   Удар.
   Ещё удар. И ещё. Снова. Опять. Да.
   Наконец-то.
   Отец человека сначала бил ножом в грудь, но потом, пару раз попав на рёбра и чуть не располосовав отскочившим лезвием себе ногу, перешёл на живот. Он бил в податливое тело до тех пор, пока у него не начало сводить руки.
   Тогда он, почти обессиленный, откинулся в сторону, на спину, и раскинул руки в стороны. Отец человека блаженно улыбался. Он мог был уснуть, но рядом, неподалёку, всхлипнула девочка.
  
  
   Женщина лежала под юношей. Она казалась мёртвой, но пульс у неё ещё был и сердце билось. Он поднялся с неё, неуверенно переживая то, что только что произошло. Это было... приятно. Это было... долго. Натёртый член немного болел, и секс был тяжёл, но момент семяизвержения с лихвой всё искупил. Юноша чувствовал себя опустошённо, и это опустошение ему нравилось.
   Впервые за всю жизнь, впервые за долгое время - никакой злости и никакой ненависти, только затихающие волны удовольствия. Он хотел отойти в сторону и помочиться, но, подумав, прикоснулся к члену (весь в засохшей слизи, необычные ощущения) и сделал это прямо на лежащую под ним женщину.
   Теперь, размышляя гораздо более спокойно, юноша думал о том, что ему делать, хотя прекрасно понимал, что должно стать завершением случившегося. Он посмотрел вокруг, но ничего подходящего не нашёл. Забавной показалась мысль о том, что в следующий раз (он будет) надо взять с собой нож. Но тогда ножа не было. И поэтому, взяв камень, тогда-ещё-не-отец-человека-но-уже-не-просто-Сергей присел на корточки и с силой опустил его на голову женщины.
   Вот так! Да! Да! Да!
   Ему было хорошо.
   Удар.
   Удар.
   Ещё удар. И ещё. Снова. Опять. Да.
   Наконец-то.
   Женщина хрипела и дёргалась, лицо начинало заплывать. Юноша толкнул её голову в одну сторону и с силой опустил камень прямо на висок. Хрустнуло. Толкнул в другую и сделал то же самое.
   Оставалось лишь куда-нибудь спрятать тело, но это уже было что-то настолько обыденное, что
   всех подробностей отец человека уже не помнил. Вроде бы он оттащил тело в овраг и закидал
   листьями. Труп нашли только через полгода.
  
   Отец человека блаженно улыбался, вспоминая ту женщину, с которой это случилось впервые. Конечно, убивать мужчин - это не совсем то, их нельзя насиловать. Но в этом была своя прелесть. Женщины вяло сопротивляются, женщины молят о пощаде, а мужчины... отец человека любил чувство борьбы. Хотя бы иногда.
   Очень усталый, он поднялся и подошёл к девочке. Та лежала на спине, в той позе, в которой её оставил насильник, с задранной хламидой, с раздвинутыми ногами, индифферентная и безразличная.
   Присев, отец человека взял верёвку и поднялся. Он снова вспомнил своё первое убийство и ощутил, впервые за время своего оживления, эрекцию, но потом в голове его снова зазвучала песня про то, как много вокруг звёзд, и почему-то он подумал даже не о своей жене, а о сыне.
   Это было странное ощущение, которое отец человека не мог осмыслить. Тем не менее, оставлять тут девочку просто так он всё равно не хотел. Поэтому, сначала думая дёрнуть, но потом просто потянув за верёвку, он пошёл домой, ведя девочку за собой. Жалости в нём не было.
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Д.Сугралинов "Дисгардиум 2. Инициал Спящих"(ЛитРПГ) В.Гордова "Во власти его величества"(Любовное фэнтези) А.Эванс "Мать наследника"(Любовное фэнтези) А.Гришин "Вторая дорога. Путь офицера."(Боевое фэнтези) Э.Никитина "Браслет. Навстречу своей судьбе."(Любовное фэнтези) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) В.Соколов "Мажор 4: Спецназ навсегда"(Боевик) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика) О.Гринберга "Драконий выбор"(Любовное фэнтези)
Хиты на ProdaMan.ru High voltage. Виолетта РоманВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиТри прорыва и одна свадьба. Жильцова НатальяЧП или чертова попаданка - ЭПИЛОГ. Сапфир ЯсминаТитул не помеха. Сезон 1. Olie-Заложница стаи. Снежная Марина✨Мое бесполое создание . Ева ФиноваИмператрица Ольга. Александр Михайловский��Дочь темного мага-3. Ведомая тьмой��. Анетта ПолитоваЧудовище Карнохельма. Суржевская Марина \ Эфф Ир
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"