# Его Звали Гиль

Геннадий Владимирович Тарасов

10


## ЕГО ЗВАЛИ ГИЛЬ


Электронный рокот рок-н-рола сменила удивительно чистая и нежная мелодия.

Шум многоголосья на городской танцплощадке, именуемой в народе "Шайбой", сразу стих.

"Белый танец!" - объявили с эстрады.

Гиль прислонился затылком к решетке ограды, которую подпирал уже некоторое время, и закрыл глаза: все равно никто не пригласит. Его - не пригласят, это совершенно точно. Он знает, что здесь не принято приглашать чужаков на танец. И хотя в Городе он уже больше года, все равно своим не стал, так ни с кем не сойдясь по-настоящему. Да ведь и не только в этом дело. Просто, когда-то было другое время, была другая жизнь, и он был другим. Танцы тоже были другими, и на белый его всегда приглашала та... Словом, та, которую он любил, которую, возможно, любит до сих пор. И то, что время, его время сделалось прошедшим, злило и раздражало его. Особенно, когда вопреки запрету, данному самому себе, начинал думать и вспоминать о нем. Это как обломок шипа, который засел глубоко под кожей: пока не трогаешь - терпеть можно. Правда, само собой все равно не пройдет и рано или поздно выйдет нарывом...

Вдруг Гиль почувствовал прикосновение к руке. Нехотя отвлекся от своих дум и открыл глаза.

- Вас можно пригласить?

Перед ним стояла девушка.

Хрупкая фигурка, ясное личико и громадные голубые глаза на нем.

Девчушка-василек, нежный и отважный.

"Эко диво! - изумился Гиль про себя. - Сколько же лет тебе, малышка?"

Он галантно поклонился и, обняв девушку за талию, закружил ее в танце.

Девушка неотрывно и с восторгом смотрела Гилю в лицо, глаза ее сияли и как бы говорили: "Догадайся, догадайся же, дорогой товарищ Гиль, отчего я отважилась пригласить вас на этот танец!"

Гиль догадался, ведь это, право, не трудно сделать, когда на тебя так смотрят.

Но столько сомнений жило в его голове, столько недоверия и накопил он за свою недолгую жизнь к подобным взглядам, что мысленно он расхохотался, как демон, познавший все задолго до того, как что-либо свершилось. И счастье бедной девочки, что не слышала она его хохота.

Нет, он не был тем Гилем, каким знали его еще год назад. Каким он сам себя знал тогда. Теперь он совсем, совсем другой, он чувствовал, он знал это. А сегодня узнает и кто-то еще. Вот она и узнает. Он докажет всем, что с ним шутки плохи.

Год назад та... его прежняя, сказала ему на прощанье:

- В тебе кроме твоей несчастной любви ведь больше ничего нет. Ничего выдающегося, экстраординарного, что впечатлило бы по-настоящему, сразу и навсегда. Ты сложен из банальностей. Тебе чужда импровизация, ты не способен на спонтанный, неожиданный шаг. Смешно сказать, но даже на подлость ты не способен. Нет, это, конечно, хорошо, что не способен на подлость, но, знаешь, нудно как-то. Ты всегда рядом, ты предсказуем... Я устала от тебя. Твоя любовь - слишком приторное блюдо, я пресытилась ей.

Сегодня Гиль докажет, прежде всего, себе самому, что может быть другим.

Он склонился к девушке и шепнул ей в самое ухо:

- Ты учишься в десятом классе?

- Да... А откуда вы знаете?

- Только не "вы", я ведь не твой классный руководитель.

- Хорошо, будем на "ты"... хоть мне и непривычно. Так, откуда ты знаешь, что я учусь в десятом?

- А я все знаю. Например, знаю, что такую девушку, как ты непременно должны звать Свелтой. Разве я не прав?

- Прав, ну и что? - не смутилась девушка. - Я тоже знаю, что тебя зовут Гиль.

- Э нет, - покачал он головой, не соглашаясь. - Не стану скрывать, когда-то меня действительно так звали. Но это было давно, так давно, что о том времени уже и не вспоминается. Да и не хочется вспоминать. Почему? Да, слишком оно хорошее было, то время. Теперь и время другое, и имя у меня другое - Вася. Василий. Василиус. Изысканное и таинственное имя, и совсем не такое простое, каким кажется поначалу.

- Вася? - рассмеялась Свелта, звонко, как колокольчик прозвенел. Было видно, что она искренне удивлена. - Но почему же Вася?

- Ну, во-первых, Василий - мое настоящее имя, так меня при рождении нарекли. Во-вторых, так называют всех тех, к кому хорошие мысли приходят слишком поздно, или вообще не приходят. Вот я такой именно и есть. Тебе так не кажется?

- Нет, не кажется. Но мне, зато, кажется, что вы на себя наговариваете.

- Опять на вы?

- Ты...

- Ты единственный человек, кому кажется то, что тебе кажется. Только ты ошибаешься насчет меня, правда. Будь по-твоему, я бы давно уже с тобой познакомился.

- Правда? Но у вас... у тебя просто не было случая. А теперь этот случай есть. И мы познакомились.

Медленный танец, белый танец продолжал кружить их в заданном темпе. Но теперь девушка не выглядела такой вдохновенно и отважно счастливой, как перед танцем. Взор ее погас, она погрустнела о чем-то задумавшись.

"Хорошо, - удовлетворился Гиль такому воздействию своих слов. - Начинаются девчачьи штучки..."

- О чем печалишься, красавица? - зашептал он вновь в ее нежное розовое ушко. - Не стоит, правда не стоит. Поверь, в жизни нет ничего вечного, ни печали, ни радости. Ничего. Лишь миг бывает порой длиной в вечность, миг, который потом согреет всю твою жизнь. И такими мигами следует жить. Их нужно ловить, как натуралист бабочек, и собирать, копить, их, не деньги. Из счастливых мигов складывается истинное богатство жизни.

Девушка отпрянула от него в неподдельном возмущении - словно пружина сорвалась.

- Как можешь ты говорить ТАКОЕ? - спросила она его страшным шепотом. - Понимаешь ли ты сам свои слова? Нет ничего вечного! А любовь?

Гиль печально улыбнулся. Он-то знал, он-то имел право на печаль.

- Ну, вот, опять любовь, - сказал он с таким видом, будто ощущал - и, возможно - смаковал кончиком языка горечь каждого слова. - Чуть что, сразу говорят: любовь. А ты сама-то ее видела? Знаешь? Какая она? Любовь! Милая моя, вечной любви не существует! Она, а точнее то, что люди понимают под словом "любовь", может продлиться два года. Ну, пять лет. Много - шесть лет. А потом все, обрыв. Остается лишь боль и сожаление о том, что было. А вот уж они будут отравлять жизнь долго. Любовь - это воспоминания и мечты наши. Вот, ты в этом году кончаешь школу, ты молода, красива и, без сомнения, уверена, что влюблена в кого-то. Пройдет несколько лет, и ты изменишься, так изменишься, что, встреть себя сегодняшнюю, не узнала бы. И вот тогда твоя любовь растает сама собой, поверь мне, тому, кто прошел сквозь это. Может быть, еще некоторое время ты из самолюбия будешь сохранять видимость ее огня, но потом...

Он махнул рукой обреченно, а девушка Свелта с недоверием и ужасом смотрела на него, говорившего ужасные вещи. Она качала головой, не соглашаясь и отвергая.

- Ты ТАК думаешь? Да разве ТАК может быть? А глаза ее, распахнутые во всю ширь, молили: скажи, нет, скажи, нет!

- Так бывает, - сказал он. - Так было. Много раз.

Голос его дрогнул, видимо, что-то вновь зацепило его из прошлого. Свелта ощутила этот его скрываемый ото всех трепет, и, сквозь застывшие зеркала глаз, заглянула в его душу, туда, куда он не допускал никого. Гиль, совладав с собой, быстро прикрыл глаза и, подавшись вперед, спрятал лицо в ее волосах.

Танцу, казалось не будет конца, он все нес и нес их по глади и шири, словно плот по разливу вод.

- Послушай, - неожиданно сказал он ей, - это странно, но... В моей голове вдруг сложилсь стихи. Такое не часто, но бывает... Так, сущая ерунда, пару строк всего. Хочешь, прочту? Светла, только не смотри на меня так, я, ей-Богу, не вру, только что сочинились. Будешь слушать?

Светла была согласна, она-то готова была его слушать и слушать, что бы он там ни говорил. А тем более стихи. Под заключительные аккорды танца он продекламировал:

Для всех отвергнутых, для тех, кто был не понят,

Не выслушан, и вынужден уйти,

Для тех, кого любимые не помнят,

Кто одинок и горестен в пути -

Есть лишь одно спасенье в этом мире...

Музыка закончилась, пары разошлись, а они продолжали стоять в центре площадки.

- Что же дальше? - спросила она. - В чем спасение? Ты знаешь?

- Я-то как раз и не знаю, - покачал головой Гиль. - Если бы я только знал... Пошли прогуляемся?

Светла не возражала, ей было все равно, что делать и куда идти, лишь бы быть рядом с ним.

Они вышли с танцплощадки в парк, в дальнем углу которого и располагалась "Шайба", и некоторое время шли молча его тихими аллеями.

Вечер был душным, а точней - удушливым. Нечто гнетущее ощущалось в природе, словно оккупировал всю землю невидимый, но могущественный враг. Деревья обреченно опустили свои ветви, лишенные поддержки и сочувствия ветра, а звезды в дымке, повисшей над парком, казались мутными и блестели на челе небосвода, как капли пота. Где-то за дальним концом аллеи тусклым фитилем тлела полная луна.

- Откуда ты меня знаешь? - спросил Гиль.

Светла пожала плечами:

- Здесь все друг друга знают, городок маленький. А ты такой странный, все сам да сам ходишь. В гордом одиночестве, прямо Печорин. Я тебя видела часто, ты мимо моего окна ходишь туда-сюда... Вот и все мои знания о тебе.

- Да, - протянул Гиль. - Вся жизнь на глазах людей проходит, ни спрятаться, ни укрыться. Как ни старайся.

- А ты хотел бы спрятаться?

- Да, - усмехнулся Гиль невесело. - Хотелось бы пожить подальше от посторонних глаз. Хотя... Все равно, в общем-то.

Светла хотела бы узнать, чем вызвана его страсть к одиночеству, но спросить постеснялась, а Гиль не стал развивать тему дальше. Да и что можно сказать другому и отдельному человеку о том, в чем сам никак не можешь разобраться? А он все пытался понять себя, осознать, что с ним происходит, поэтому разговор не клеился. Они брели молча по застывшему в тишине и источающему тревогу городу. Светла, как настоящая школьница, шла, скрестив руки под грудью, на полшага впереди Гиля, Он шел за ней, повесив голову и сцепив руки за спиной. Он не ускорял шаг, а, напротив, медлил, сомневаясь, правильно и нужно ли вообще осуществлять то, что он задумал. Он все еще сомневался. К несчастью, как оказалось, жили они в одном районе и недалеко друг от друга, поэтому, сколь ни медленным было их шествие, в какой-то момент они оказались возле дома в котором жил Гиль.

- Вон мои окна, - указал он на три темных окна, явно выбивавшихся из ряда своих светлых собратьев. - Зайдем? Приглашаю в гости. Посмотришь, как я живу. Видя нерешительность девушки, он потянул ее за руку в подъезд. - Ну, не бойся, никто тебя там не съест, я живу один.

- Я не боюсь. Тебя - не боюсь, - сказала Свелта.

Она казалась отважной, но Гиль ей не поверил.

Они поднялись на второй этаж. Гиль открыл ключом дверь и слегка подтолкнул девушку в квартиру.

- Вот оно, убежище отшельника, - отрекомендовал он свое жилище.

Свелта прошла вперед и, в нерешительности остановившись на середине комнаты, с опаской огляделась по сторонам. Услышав за спиной щелчок и скрежет проворачивающегося в замке ключа, она стремительно обернулась. Гиль, ничего не объясняя, опустил ключ в карман и, подойдя к девушке, стремительно поцеловал ее в губы, помимо воли отметив, как мелко дрожали под его руками ее покорные плечи. Он был почти груб.

- Вот так, - сказал он, отпуская ее, и подумал, что теперь уж наверняка все будет так, как он задумал.

Он зажег бра и выключил верхний свет, после чего ткнул пальцем в кнопку магнитофона. Минуту вслушивался в леденящие звуки кул-джаза, словно снегом наполнившие комнату. Мысли его в эту минуту были странно далеки, в том невозвратном времени, когда он не мог и помыслить о том, что собирался совершить сейчас. В который уже раз за вечер сожаление об утраченном острым крюком зацепило сердце и потянуло куда-то в сторону. "Может, зря все это? - вяло подумал он. - Ничего ведь не изменится, ни себе, ни кому другому этим я все равно ничего не докажу..." Чтоб не терять решимости, он перестал думать и, вздохнув, повернулся к девушке.

Покорно, как ему показалось, опустив руки, Свелта стояла там, где он ее и оставил. Широко распахнутые ее глаза были полны тревоги, недоумения, непонимания, и неотступно смотрели на него.

"Ну вот, - решил Гиль, - музыка и полумрак располагают, интерьер - соответствует, значит - вперед!"

И он двинулся вперед, как кот к замершей в надежде, что ее не заметят, мыши, чувствую сам чрезмерную расхлябанность своей походки. Почувствовал еще, как с каждым шагом что-то восстает в его душе против того, что он собирается сделать, противится до такой степени, что перехватывало дыхание. Но он упорствовал, он преодолел внутреннее сопротивление и, подойдя, вновь поцеловал Свелту в губы. Почувствовал, как напряглось и следом обмякло ее тело. Оторвавшись от ее губ, глядя ей прямо в глаза, он стал медленно расстегивать кофточку на ее груди. Кончики его пальцев странно одеревенели, так, что он не чувствовал ими мелких пуговок, он занервничал и стал дергать ткань блузки, рискуя порвать.

Свелта молчала. Казалось, что она и не дышала вовсе, только щеки ее внезапно покрылись бледностью, словно меловой пудрой, по которой сразу расплылись красные чернила пятен. А в глазах - отражение еще не наступившего, но уже подступившего вплотную ужаса и невыносимая покорность судьбе.

Этой покорности Гиль не понимал, не принимал, не мог вынести. У него опустились руки.

- Ну, что же ты? - едва слышно прошептала девушка, и из переполненных озер ее глаз брызнули, смывая мел, горячие потоки слез.

Что-то словно треснуло, сломалось в груди у Гиля.

- Что - что! - закричал он в ответ, озлившись на себя по причине, в которой себе же и не хотел признаваться. - А ничего! Нечего задавать свои дурацкие вопросы!

Он заметался по комнате, потом схватил Свелту за руку и потащил ее к выходу.

- Пойдем! - кричал он. - Нечего тебе здесь делать!

Не сбавляя темпа, он буквально выволок девушку из подъезда и уже дальше стал увлекать ее куда-то в темноту улицы.

- Стой! Ну, стой же ты! - вдруг стала сопротивляться Свелта. - Ты куда меня тащишь?

Гиль словно и не слышал ее слов.

- Да остановись же, гад такой! - продолжала ругаться Свелта. - Пусти руку, слышишь!

- Домой, я провожаю тебя домой! - сказал, наконец остановившись, Гиль. - Не сомневайся на этот счет.

- А вот я сомневаюсь! Домой мне совсем в другую сторону.

Гиль опешил.

- У! - воспользовавшись его замешательством, Свелта вырвала руку и побежала в противоположную сторону. Когда Гиль снова догнал ее, она остановилась и резко повернулась к нему.

- Уходи! - бросила ему в лицо.

- Я проведу тебя, - Гиль был тверд, стоял на своем.

До ее дома дошли быстро и молча, как и раньше она - впереди, он - чуть позади и сбоку.

- Все, пришли. Что еще? - спросила она, уже держась за ручку двери подъезда.

- Ничего, - покачал головой Гиль. - Топай домой. Снова покачал головой и, повернувшись, зашагал прочь. Потом, словно внезапно вспомнив что-то, быстро вернулся и, подхватив ее руку, припал к ней губами.

- Прости, - сказал. - И забудь все, прошу.

Подняв голову, заметил блики света на ее мокрых щеках.

- Ты плачешь? Не плачь! Я ухожу.

- Куда уходишь, глупый?

Она не спрашивала, она просила остаться.

- Не знаю, куда. Все равно. И не вернусь, не бойся.

- Возвращайся...

- Ждать будешь?

- Буду ждать...

- Приду.

- Когда?

- Не знаю. Когда найду выход, когда буду готов... Прощай!

- Постой!

Но он уже не слышал. Он уходил, чтобы пройти очищение одиночеством, в котором нуждался немедленно. Оглянувшись, издали он увидел ее темный силуэт в светлом проеме двери.

Такой она и запомнилась ему - темный изящный силуэт на ярком светящемся поле. Иногда он смотрел на солнце и видел ее там.


Что-то около десяти лет спустя Гиль возвращался в Город.

Все было давно позабыто, а что еще помнилось, с дистанции прожитых лет казалось милым и смешным сном.

Гиль теребил набегающие воспоминания пальцами памяти.

Он вел машину достаточно быстро, настолько быстро, насколько спешил. За мокрыми стеклами в сером осеннем сумраке проносились огни городских предместий. Мокрый асфальт блестел далеко впереди в желтом свете фар, и на этой огненной ленте время от времени, как дозорные чудища с горящими глазами, всплывали встречные автомобили. Мир, позабытый, но, чувствовал он, желанный, распахивал ему свои объятия. И Гиль всматривался вперед, боясь пропустить, не уловить первое впечатление, первое чувство, которые пробудит в нем первое прикосновение к оставленному им когда-то там осколку жизни.

Был ли он счастлив в эти десять лет? Хоть однажды?

Когда его спрашивали об этом, он говорил - да, я счастлив. А как же? Конечно!

И то, правда, жил не хуже других, ни в чем себе не отказывая. Жил, что называется, в свое удовольствие. Только вот, почему-то, в часы ближе к полуночи, когда вечер опускал тень ресниц своих на землю, когда, растревоженные невидимым верховым ветром, деревья далеким шепотом начинали делиться мудростью своей долгой жизни, он не любил оставаться один. В такие минуты, когда всякий человек был словно блуждающая в космосе одинокая планета, он каждой клеточкой своего прожившего еще один счастливый день тела ощущал, как мало в нем, еще меньше - вокруг, сохранилось теплоты.

Он замерзал, медленно, незаметно, неотвратимо.

Это было воздействие зябкого дыхания одиночества. Его яд действовал неспешно, но результат всегда был стопроцентным.

"Ерунда!" - твердил Гиль, поскорее предавая себя сну.

И суточный цикл его жизни завершался бессознательно. Без фоновых сновидений. Лишь изредка ему снилось что-то прекрасное и смутно знакомое. Но воспоминаний о сне не оставалось никогда, и утром цикл начинался с чистого листа, и далее прокручивался снова и снова.

Но все эти годы, сознательно и неосознанно, он стремился к тому, что так редко являлось ему во сне, что виделось, возможно, темным силуэтом на ослепительно ярком фоне.

И вот теперь, ведя машину, он пытался наивно обмануть себя, посмеиваясь и подшучивая над собой и попросту прогоняя мысли о той сумасбродной девчонке, когда-то давно, десять лет назад и в прошлой жизни пригласившей его на белый танец.

Оказалось, он не забыл, он помнил ее всегда.

Девчушка - василек, чудо чудное с голубыми глазами.

Шутка ли, спустя десять лет вспомнить все!

А, может быть, ничто и не забывалось?

"Э-хе-хе, - снова усмехался он. - Придет же такое в голову! А вдруг - и в самом деле? Вдруг ждет? Меня? Чушь! Смех!"

И знал, конечно, знал, что очень хочет, чтобы она ждала его. Зачем, казалось бы, ему было это нужно? Что ему в той пигалице с льняными волосами вдруг понадобилось?

Все было очень просто.

Он вдруг понял, что все десять лет носило его по, когда бурным, когда тихим, но всегда чужим водам, и он устал, устал мотаться вдали от берегов. И вот почудилось ему, что его берег, единственно родной берег мог быть там, где цвели васильки. Каков чудак!

И он все хитрил перед собой, все ерничал, не желая сдаваться... или желая, но не желая... В общем, заморочил он себе голову, как умел.


Перед самым въездом в город он попал на новую, только недавно отстроенную дорожную развязку. Покружившись по незнакомым дорогам, он и не заметил, как оказался на городских улицах. Он узнал их сразу, на душе было радостно, но то первое чувство, к которому он готовил себя, оказалось размазанным по новому серпантину. Ему было интересно и радостно, но он ждал чего-то большего, а его-то и не случилось. Правда, еще он ощущал странную дрожь в груди и в руках, и не мог понять, отчего она происходит.

Он мог бы сказать, что пребывал в смятении, но не был уверен, что это слово полностью объясняло то, что с ним происходило.

Не думая, где проведет ночь, он вел свой автомобиль по улице, где когда-то жил сам, где жила девчонка - василек. Когда-то жили...

Впереди, у самой дороги горбились лиловые в свете фонарей кусты сирени. Гиль помнил их цветущими, он обонял их запах. Как разрослись... Последний поворот и...

Он не успел додумать, что будет там, за поворотом.

Кто-то живой стремительно выскочил из-за кустов на дорогу, прямо под колеса.

Гиль резко ударил по тормозам и выкрутил руль, на сколько мог, не думая, действуя автоматически.

Он не видел, не успел рассмотреть, кто то был, мальчик, девочка или какое другое живое существо. Кто-то был, кто-то остался стоять на дороге целым и невредимым, когда он каким-то чудом увел машину в сторону.

Авто неслось по мокрому асфальту, закручиваясь все быстрей. Он крутил руль влево, вправо, пытаясь остановить вращение, но ничто не помогало.

Возможно, у него был шанс уцелеть, будь улица пуста.

Но не была.

Не успевший затормозить встречный самосвал боднул его в бок, поддел и бросил. Легкая, словно жестянка, его машина подлетела вверх, зацепилась передними колесами за высокий в этом месте бордюр, перевернулась в воздухе и, ударившись об освещавший все происходящее столб, рухнула на землю.

Оглушенный ударом, ослепленный то ли фарами самосвала, то ли совсем другим светом, Гиль ощутил полет и перегрузки. Еще он слышал звон рассыпаемого по асфальту стекла, какой-то визг и скрежет. Звон перешел в высокий и невыносимый тон и резко оборвался, и он, не успев ни удивиться, ни испугаться, ни даже приготовиться к чему-то, нырнул в глухую темноту, будто в чернильницу.

Позже, значительно позже, уже в другой жизни и в другой вселенной, некое гнетущее и давящее чувство вернуло ему ощущение существования.

И то была боль.

Его куда-то несли на носилках, и кто-то суетливо подбирал все падавшую вниз его руку. Правую, левую? Не разобрать... В следующий раз он ухватился за сознание от бившего прямо в лицо яркого света. Кто-то суетился подле, он никого не видел, но знал, что это так.

Так должно было быть.

Так и было.


- Очнулся... - послышался голос, глухой и далекий, словно из параллельного мира.

В поле замкнутого охватом его зрения пространства проник кто-то темный, не определяемый по другим признакам. В глухом пространстве жил туман, и он клубился, переливался, наплывал, струился и истекал. Пространство самоочистилось, и без тумана фигура темная таинственная превратилась в фигуру, облаченную в белое.

- Ты... - мучительно просто осознал он главное.

- Молчи, молчи, - подалась она вперед и накрыла его губы горячей своей ладонью. Что-то теплое капнуло ему на лицо. Еще раз, и еще...

- Потерпи, Гиль, - услышал он.

Она не забыла его, не забыла...

Прикосновение ее пальцев не уняло, но сделало неважной боль. Проваливаясь вновь в теплую, мягкую пустоту, столь близкую к небытию, все же успел кое-что понять.

Все дело в том, что слишком много он требовал от жизни. И требовал, и брал. Все это зря, все напрасно. Туда, в пустоту, с собой не возьмешь ничего. Но там ничто и не пригодится. А вот что нужно, так это чтобы было кому в последнюю минуту прикоснуться к твоему лицу рукой и унять боль. Так надо жить, не иначе, чтобы это было возможно. Вот в чем спасение и смысл. Для всех.

Ах, если бы жить...

- Готовьте к операции. Быстро! - распорядилась Свелта.

Но слов ее он уже не слышал.

Не знал он и того, что выскочившего на дорогу мальчишку звали так же, как его.

Он улыбался из пустоты, светло и безмятежно, как в те времена, когда его звали Гиль.

1982.