# Грушенька

Маргарита Гирфанова

из далёкого далёка...

Аграфена... Груня... Грушенька... Дочка местного помещика Харитона Наумовича Челнокова. Красавица. Парни из соседских поместий мечтали породниться с ним, но не столько из-за богатства его - дела у помещика в последнее время всё более приходили в упадок, а чтобы обладать этой удивительной красоты девушкой, его дочерью. Однако у них не было никаких перспектив - самодур-отец не отпускал из дому шестнадцатилетнюю девушку ни на шаг от усадьбы, а отважившихся придти со сватами потенциальных женихов с позором изгонял со двора. Впрочем, у красавицы дочки и времени не оставалось на всякие "глупости" - поездки на ярмарку или в приезжий цирковой балаган - лет с десяти отец начал понемногу приучать девочку трудиться то на полях, то на подворье. Шли годы. Девица уже была на выданье, но папаша и мысли не допускал отдать единственную дочь за небогатого, пусть и барского сынка, хотя сам вообще-то в прошлом был простым крестьянским парнем, красивым и наглым, сумевшим очаровать господскую дочку и, как ни странно, её родителей. И впоследствии, схоронив вначале тестя, погибшего на охоте при странных обстоятельствах, а после и умершую от тоски по любимому мужу тёщу, прибрал к своим рукам чужое добро. Теперь он лелеял надежду найти для дочери "достойного" мужа, а себе - богатого и знатного зятя.


Харитон Наумыч лет десять назад схоронил и жену свою... Поговаривали, что жестокий, ревнивый не в меру супруг в порыве гнева насмерть забил несчастную женщину. Дело это замяли. Деньги сыграли, как обычно бывает, свою роль. С тех пор Харитон так и не женился, а единственная дочь росла без ласки и тепла и, хоть ни в чём не нуждалась, счастливым её детство назвать было трудно. Отец по-своему любил девочку, но был с нею слишком строг, даже суров. Дочь, подрастая, всё более становилась похожей на мать, и невольно напоминала ему о грехе, в котором он даже сам себе не хотел признаваться.


_ _ _


Пытался свататься к Грушеньке и Пётр - двадцатипятилетний деревенский кузнец, парень себялюбивый и довольно дерзкий. Девушка, конечно, нравилась ему, но ещё более привлекало парня богатство её отца. Однако, получив прилюдно оскорбительный удар метлой по спине от папаши, взбешённого такой наглостью, и даже спустившего с цепи своего злющего пса, Пётр вынужден был бежать под дикий хохот дворовых слуг, затаив злобу и поклявшись себе отомстить Харитону за свой позор. В мыслях он вынашивал месть, придумывая и смакуя её в подробностях, кипя негодованием, но как её осуществить и представить себе не мог. Меж тем стали ходить слухи, что Харитон Наумыч собирается выдать дочку за вдовца Еремеева, самого богатого в округе помещика. И слухи эти не были пустыми - два помещика уже давно сговорились меж собой, не спрашивая мнения самой девушки, словно речь шла о продаже товара. За дочь Челноков просил несколько десятин земли и немалое количество голов скота, и она, по мнению отца, того стоила - живя, словно пленница взаперти, выросла покорной, а главное, чистой и целомудренной девицей, не знающей и самой малости мужской ласки. А в Еремееве, этом угрюмом и грубом помещике - будущем зяте, Харитон видел родственную душу, тот был даже по характеру под стать ему, только земли и крестьян у него было в разы больше. Жена его не столь давно отправилась в лучший мир из-за болезни, чахотки, которой страдала несколько лет, оставив мужу дочь, младше Грушеньки года на два, и двоих сыновей - десяти и шести лет.

Никакие слёзные мольбы Аграфены не трогали холодного сердца её отца.


- А за кого же ты хочешь? За этого голодранца Петьку?! - взрывался он, едва дочь начинала умолять его не отдавать её этому страшному старику с чёрной бородой. - Дура ты малолетняя, Грушка! Мне ещё спасибо будешь говорить, что не поддался на твои уговоры!


_ _ _


Петр возился с починкой плетня у своей избы, когда к нему неслышно подбежала крепостная девчушка с господской усадьбы. "Когда стемнеет, барышня будет ждать тебя у заброшенной мельницы"... - скороговоркой прошептала она ему на ухо и, не дожидаясь ответа, тенью скрылась в зарослях густого кустарника. Пётр не мог поверить. Неужели над ним, ко всему прочему, ещё и решили так зло подшутить? Работа, конечно, уже не клеилась, и Петька, бросив всё, пошёл в дом. "Нет... не может такого быть! - продолжал размышлять он, - отец же её ни на шаг не отпускает от себя, как ей удастся выбраться из дома"? Да, в тот злосчастный день сватовства он почувствовал, что нравится Грунюшке, поймав брошенный украдкой взгляд её синих глаз, и заметив в них потаённую нежность и боль. Краска стыда и гнева вновь залила его лицо, кровь ударила в голову, и он снова сильно засомневался, что эта, наверное, запуганная самодуром-отцом девчонка решится на такой смелый шаг. И всё же с нетерпением ожидал прихода вечера, и едва стемнело, с сердцем, тревожно и сладко бьющимся в груди, поспешил к назначенному месту.


Груня ждала, прислонившись спиной к старой берёзе. Несколько минут, показавшихся Петру целой вечностью, они молча стояли друг против друга, не решаясь заговорить.


- Отец уехал в город... - наконец произнесла она слегка дрогнувшим голосом. - Он готовится к свадьбе. Моей... - добавила она совсем тихо. - Через неделю назначено венчание.


Пётр молчал, чувствуя неловкость, и недоумевал, к чему весь этот разговор, к чему эти её слова, если она выходит замуж за другого, а не за него? И зачем ему нужно слушать обо всём этом?! Он нетерпеливо топтался на месте, не зная, как себя с ней вести.


- Ну, что ж, желаю счастья! - стараясь придать голосу небрежность, сказал Пётр. - Ты для этого позвала меня сюда?

- Нет... - Груня легонько коснулась ладонью его щеки, и вдруг неожиданно припав к его груди, зашептала жарко, взволнованно:

Знал бы ты, что делается в моём сердце, любимый мой... Если бы я так не боялась Господа нашего, я скорее умерла бы, но не стала женой этого жуткого старца. О, какой же он отвратительный! От одной мысли о том, что мне до самой смерти придётся с ним быть и днём и... и ночью, во мне холодеет всё внутри... Но что же мне делать?!


Пётр держал в объятиях несчастную, рыдающую девушку, и, касаясь губами мягких, пушистых волос, неуклюже пытался успокоить её такими давно избитыми словами, вроде "стерпится-слюбится... привыкнешь, как привыкают все... такова уж судьба"... Но она вдруг запрокинула голову, и Пётр увидел в бледном свете вышедшей из туч луны её удивительные синие глаза в блестящих от слёз ресницах и больше почувствовал, чем услышал: "Я не могу быть твоей навсегда, но хочу стать твоей сегодня... сейчас. Не хочу хранить себя для этого... для этого ненавистного".


... он легко подхватил её на руки и понёс мимо диких кустарников расцветающей черёмухи, к старой, давно заброшенной мельнице, целуя мокрое, солёное лицо и чуть приоткрытые пухлые губы, ещё не изведавшие истинных мужских поцелуев.


_ _ _


Луна стыдливо подглядывала сквозь щели давно прохудившейся крыши старой постройки, освещая бледным светом два обнажённых тела, лежащих в соломенном ложе. Она печально созерцала хрупкую фигурку юной девушки, измученной ненасытной похотью крепкого, мускулистого парня, и невольно была его союзницей, давая возможность ему любоваться этой чистой красотой и испытывать желание обладать ею вновь и вновь.


Пётр понимал, что своей неудержимой страстью доставляет боль ненаглядной Грушеньке, но совладать с собой не мог. Вот уж никак не ожидал он, что под простой крестьянской одеждой неизбалованной нарядами помещичьей дочки, у которой ладошки были немного шершавыми от постоянной работы в земле, а щёки слегка обветрены степными суховеями, вдруг окажется такой нежный и прохладный шёлк её кожи, такой душистой... но отнюдь не от французских духов, а от чистого духа деревенской баньки, от берёзового веника и луговых трав... от полыни, которой так умопомрачительно пахли её волосы... И с наслаждением вдыхая этот запах, жадно лаская руками и губами каждую частичку её соблазнительного тела, он опять возбуждался, и был не в силах укротить себя.


- Петя, милый, я люблю... люблю тебя без памяти. Но... но не надо больше, пожалуйста... - наконец взмолилась она, - и он словно протрезвел.


- Тебе совсем не было хорошо?.. - запоздало спросил он, вглядываясь в чуть осунувшееся её лицо, убирая прилипшие к влажному лбу волосы и нежно целуя горячие щёки.

- Мне хорошо... Мне, правда, хорошо. Я и не ведала, что так может перехватывать дыхание только от одного касания твоих рук, от прикосновения твоей кожи к моей. Только не надо больше, ну, пожалуйста...


Они лежали рядом, и она, уютно примостившись у него в подмышках, куталась в насквозь пропахший табаком его кафтан. Юная женщина, любящая одного, но предназначенная волей отца другому, нелюбимому.


- А знаешь... - Груня вдруг слегка приподнялась и нависла над ним, упершись локтями в его плечи. Твёрдые, розовые соски коснулись его груди, и он тихо застонал.

- Ты сводишь меня с ума-а-а... - прошептал он сдавленно, прижимая её к себе.

- Нет, подожди! Не сейчас... - испугалась она. - Петенька, у нас ещё будет много-много таких ночей! Знаешь, я решила... Я не выйду замуж за этого Еремея! Утоплюсь лучше, но не выйду!

- Какие же у нас тогда будут ночи, если ты топиться вздумала?! - хмыкнул насмешливо Пётр. - Ты же сама недавно говорила, что убить себя - это большой грех.

- Грехом больше, грехом меньше... - задумчиво произнесла Груня, - а то, что я отдалась тебе, разве не грех? - Она с юркостью высвободилась из его объятий, натянула сорочку, кофточку, надела сарафан.


- Ты уже жалеешь? - в голосе его чувствовался лёгкий сарказм.

- Нет, Петенька, что ты! Я счастлива и ни о чём не жалею. Я решила... Сейчас только подумала об этом. Я уйду из дому! Мы вместе уйдём, слышишь?! Мы уедем куда-нибудь далеко-далеко, где он не найдёт нас! Знаешь, у меня есть мамины драгоценности, о них даже отец не знает. Моя бедная мама... Она чувствовала свою смерть и спрятала их, но мне показала свой тайник. Там немало. Там есть и несколько сотен рублей. Мы сможем купить немного земли, построить дом, даже скотинку завести. И ещё останется на кое-что! А от отца мне не надо ничего, пусть подавится жалкими остатками маминого наследства, которое не смог даже сохранить после её смерти. Да и чего было ожидать от бывшего бедняка?..


Оторопевший Пётр молча слушал горячечные речи Грушеньки. Последняя её фраза больно задела его самолюбие.


- Почему ты молчишь, Петь? Разве ты не хотел взять меня в жёны?.. Или ты мне не веришь? Я буду хорошей женой, вот увидишь! Ты же знаешь, я ведь никакой работы не боюсь. А народятся у нас детки, я обучу их всему, что знаю сама, чему научили меня мои гувернантки - и грамоте, и литературе. Они будут, как и я, любить читать книжки, и смогут даже говорить по-французски.

- А когда подрастут, - голос Петра прозвучал жёстко, - они скажут, как и ты сейчас, мол, отец-то наш - из бедняков!

- ... ох, Петя-Петя! Да как ты можешь сравнивать себя и его?! Отец лукавством и хитростью сумел завоевать сердце мамы! А ты? Ты же совсем другой - умный, гордый и честный, знающий себе цену. Разве бы я полюбила тебя, если бы ты был таким, как мой отец?! Родной мой... Это ведь не ты, а я сама прошу тебя взять меня в жёны! Я сама хочу бросить чванливого папашу с его добром, и с тобой строить нашу семью. А мамины сокровища... это ведь только небольшое подспорье нам на первое время.


Пётр, тоже одевшись, молчал и задумчиво грыз соломинку.


- Ну, скажи что-нибудь, Петенька. А ведь я так и не знаю, любишь ли ты меня... - вздохнула Грушенька. - Ты так ни разу и не сказал.

- Люблю, конечно, - ровным, ничего не выражающим голосом произнёс Пётр, - но нам пора, ночь на дворе. Кажется, уже и дождь собирается.


Свидетельница их встречи, луна, огорчённо закутавшись в тучи, уже не могла увидеть, какое отчаяние было в глазах девушки, начинавшей понимать, что радостная надежда её, неожиданная счастливая задумка уйти с любимым из ненавистного дома, уберечь себя от неравного брака... разбилась. Словно молодая, неопытная лошадь на полном скаку врезалась в каменную скалу холодного равнодушия.


- Прощай, любимый мой... Поцелуй меня... в последний раз.


_ _ _


Ранним утром, закинув за плечо котомку с небольшим скарбом, Пётр шёл в сторону большака. Вспоминая прошедшую ночь, он улыбался. Представил себе в скором будущем жениха Еремея после брачной ночи, взбешённого обманом коварного соседа, и наверняка последующий за этим бурный скандал. "Вот я тебе и отомстил!" - вполголоса сказал Пётр с удовлетворением и злорадством. На мгновение он представил себе незавидную судьбу красавицы Грушеньки, но тут же поспешил успокоить свою совесть - она сама этого захотела, я её на аркане не тащил. Пётр шёл быстрым шагом, надеясь встретить попутную повозку, направляющуюся в город. Там он собирался устроиться рабочим на фабрику, принадлежащую его родственнице по покойному отцу, ещё не зная, что почившая престарелая тётушка, не имевшая прямых наследников, оставила эту фабрику в наследство ему, Петру.