Глан Исаак Владимирович: другие произведения.

Не говори царям правду

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Создай свою аудиокнигу за 3 000 р и заработай на ней
📕 Книги и стихи Surgebook на Android
Peклaмa
 Ваша оценка:

  
  
  Эта история не получила широкой огласки, затерявшись в малоизвестных 'Записках Российской Академии Наук' середины 19 века, и, признаться, напрасно. Хотя герой ее - безвестный художник, несший к тому же ничтожную службу, никакого потрясения в государстве не произвел, но, тем не менее, оставил след в истории правления российской императрицы Елизаветы Петровны, чей характер Ключевский обозначил так: 'Умная, добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня'. Возрождение Сената, захиревшего было после Петра, идея первой русской Конституции, именовавшейся 'Сводом Законов' (не вина Елизаветы, что Сенат, запутавшийся в словопрениях, так и не смог его утвердить), появление первых русских банков, рождение Московского Университета - все это, конечно, навсегда будет связано с именем младшей дочери великого Преобразователя. Но годы ее правления - это и расцвет подозрительности и доносительства, насаждаемых и поощряемых государыней, мстительное третирование придворных, и наконец, самое позорное пятно ее царствования - страшные, жестокие пытки, учиненные над княгиней Натальей Лопухиной, как участницей заговора, но по сути виновной лишь в том, что на балах своей красотой она затмевала императрицу. Ходили даже слухи, что Лопухина была удачной соперницей Елизаветы в амурных делах. Соперничество двух женщин - это была важная часть жизни Елизаветы, в которой было множество горьких мыслей и тайных страданий, впрочем, ни для кого не бывших секретом. Все были свидетелями гневных, хотя и бессильных взглядов, которые императрица бросала на свою статс-даму, то и дело менявшую партнеров в менуэтах, и старающуюся быть ближе к креслам Елизаветы. Придворные дивились такой дерзости, не ожидая ничего хорошего. Так и случилось..
 
                                                                                                       НАКАЗАНИЕ  КНУТОМ   КНЯГИНИ  Н. Ф. ЛОПУХИНОЙ  ( из  книги  Н. Евреинова  “История  телесных  наказаний  в  России”, 1913  г.  ) []
                                                   Наказание кнутом Н.Ф.Лопухиной (из книги Н. Евреинова 'История телесных наказаний в России', 1913)
  
   Ужасная судьба Лопухиной впоследствии была не раз оправдываема: нет, это не зависть, это чистая политика. Слишком тяжко 'Елисавет Первой' (как именовала императрица себя в первом же манифесте) достался престол, и в то же время велика еще была опасность воцарения в России Брауншвейгской фамилии, чтобы оставаться равнодушной и беспечной. В сближении влиятельной Лопухиной с иноземцами Елизавета видела опасность государству, и потому вполне резонно отстранила ее от двора. Но верх взяла другая версия: не слишком ли пристрастным был монарший интерес? Ведь императрица простила многих приближенных прежней самодержицы Анны Иоанновны и ее всесильного фаворита Бирона, людей, от которых можно было ждать куда более серьезных каверз, чем от хохотушки княгиня, почему же наказана именно она? Позднейшие наблюдатели подметили еще и то, что жестокостей при Елизавете было куда меньше, чем при ее сумасбродных предшественниках, но только Лопухина вызвала у нее необъяснимо лютую ненависть. Прошение княгини о снисхождении она оставила без внимания, лишила ее имения, а потом отдала в руки пыточных дел мастеров, пусть разбираются они. Бедняжку нещадно били кнутом, привязав к спине одного из палачей, вырвали язык, и вот-вот должны были колесовать, уже построен был эшафот. То, что она осталась жива, было просто чудом. В последнюю минуту придворные пали на колени перед Елизаветой, и во имя ее великого батюшки упросили заменить колесование ссылкой в Сибирь. Резоны были такие: племяннице Анны Монс, коей была Наталья Федоровна, негоже так позорно кончать жизнь, великодушие императрицы еще больше укрепит трон, чем ее гнев. Елизавета нехотя согласилась.
   Зачем все эти подробности? Ведь история, которую мы расскажем, не имеет никакого отношения к соперничеству женщин, разве что там и там присутствует одно действующее лицо - сама императрица. И все же нечто сближает оба сюжета, есть что-то общее в судьбах знатной статс-дамы и скромнейшего художника. Что именно - это станет ясно по ходу рассказа.
   Конон Тимофеев, так звали нашего героя, был незаметным и исполнительным чиновником, служившим в таможне. Человек он был тишайшего и покорного нрава, далекий от интриг царского двора, почитавший императрицу как родных отца и мать. Всех-то дел у него было - не пропустить без пошлины грузы, которые привозили многочисленные иностранные суда, проследить, чтобы деньги исправно поступали в казну. Никто не похвалил, не отметил его заслуг, не повысил ему жалованья, а потому настоящее удовлетворение получал Конон не столько от службы, сколь от своих вечерних и ночных занятий, о которые знали немногие. Запираясь в небольшой каморке, он доставал медные доски, и чуть ли не до утра - благо, ночи были светлые - водил по ним иглой, царапая на меди только ему ведомый рисунок. Потом прикладывал к ним плотную бумагу, ставил под пресс - и вот уже держал в руках сырую, остро пахнущую краской гравюру. Некоторое время любовался ею, а потом бережно относил на полку - сушиться. Гравирование, надо сказать, было выгодным занятием, гравюры пользовались спросом, они ведь могли доставить великие картины в каждую семью. Короче, раскупались, так что увлечение было не только приятным, но и прибыльным делом.
   Гравировал он много. И батальные сцены петровских времен, и фламандские аллегории на античные темы, и библейские сюжеты, но больше всего любил портреты, а среди них изображения обожаемой им императрицы. Картин, которые служили ему образцом, было много, а потому источник его вдохновения никогда не иссякал. На сей раз приглянулась ему 'парсуна', сделанная придворным мастером Вортманом. Точно следуя оригиналу, воспроизвел Конон величественную позу императрицы, вложил ей в руки скипетр и державу, но, как всегда, добавил свое: окружил портрет рамкой из амуров, изображениями фантастических птиц и цветов, царское же облачение сделал более пышным, дорогим, нисколько, впрочем, не греша против истины: имел при себе описание самых нарядных платьев императрицы, предназначенных для коронации. Да и образ самой императрицы не вполне повторял оригинал. Таможеннику казалось, что художник не достаточно проникся небесным совершенством своей высокой модели, приглушил ее яркие и неповторимые черты. Конон поправил его.
   Здесь необходимо небольшое отступление. По многим дошедшим до нас отзывам дочь Петра была на редкость красива. Комплименты в ее адрес могли бы составить целый том. 'Совершенная красавица по талье, цвету лица, глазам и изящности рук', - пишет французский посланник граф Кампредон. 'Сверхъестественная красота!' - вторит ему другой сановитый иноземец, испанец граф де Лириа. Граф Шувалов считал, что трудно представить другую такую женщину, которая внешностью была бы выше Елизаветы. И даже Екатерина I I, более, чем ее предшественница не склонная ни с кем делить ни императорскую, ни женскую славу, свидетельствует: 'Чрезвычайно грациозна, имела прекрасную ножку'.
   Портреты Елизаветы только подтверждают это. На них мы видим стройную, хоть и слегка полноватую женскую фигуру с округлыми плечами, густой каштановой косой, темными бровями, оттеняющими большие голубые глаза, и живым, лучащимся взглядом, полным доброты и царского величия. Эти портреты занимали целый зал в Зимнем, щедро дарились царствующим домам Европы, притом, в самых дорогих, усыпанных бриллиантами рамах. Царица высоко ценила себя, обрамление должно было под стать образу.
   Но вот странный факт: портреты - а им несть числа, по количеству они даже превосходят изображения Екатерины II - уж чуть ли не копировали один другой, разнились разве что нарядами, притом лицо Елизаветы было всегда обращено к зрителю. И даже жесты были схожи: мягкой походкой Елизавета как бы выходит из рамы прямо в залу. Везде похожая, везде одинаковая - неужели самой императрице не было скучно смотреть на эти бесконечно повторяющиеся собственные изображения? Оказывается, нет. Сама Елизавета и диктовала, как ее писать, раз и навсегда выбранный канон никогда не нарушался. Образцом она определила гравюру, сделанную академическим художником Иваном Соколовым с картины Луи Каравакки, придворного портретиста и главного льстеца двора, изображавшего Елизавету в виде разных античных богинь, эта же гравюра считалась лучшей и раздавалась художникам вместе со строгим предписанием точно следовать ей.
   Чем была вызвана такая строгость? Причинами, бесконечно важными для Елизаветы. А ну как ослушается живописец, проговорится, выдаст ту главную тайну, которую она хотела бы забыть и скрыть - и от современников, и потомков? Заключалась же она в том, что Елизавета была некрасива. Да что там - просто уродлива. Уж она-то знала об этом, никто не мог ее обмануть, и то была тяжкая ноша, которую несла всю свою жизнь. Характерно, что нет ни одного портрета Елизаветы в профиль - выдал бы курносый нос. Многочисленные парадные изображения заглушали правду, и это было ее утешением.
   Но как понимать восторженные похвалы, которыми осыпали ее окружавшие? Не верить им? Нет, не верить. Вот - послы. С чего бы им восторгаться прелестями дурнушки? Можно бы и промолчать. Нельзя! Уж кто-кто, а они-то ведали, как следят за ними и докладывают русской императрице о каждом их слове. Талантливый и честолюбивый юноша Шувалов, ставший любовником женщины вдвое старше его - от него вообще не следовало ждать правды. Наиболее искренней, видимо, была Екатерина I I. Великодушно забыв, каким унижениям она подвергалась со стороны 'дорогой тетушки', помнила лишь одно: именно Елизавета положила начало ее блистательной карьере, устроив брак бедной и худородной прусской принцессы с наследником русского престола. И потому ее благодарность - в виде вымученного комплимента - говорит лишь о широте души великой правительницы, оставляя поле для других предположений и домыслов.
   Больше, чем восторженным, но показным похвалам, можно было верить веселым и колким пересудам, которые ходили за границей. Там охотно сплетничали насчет толстого, 'картошкой', носа Елизаветы, висячего подбородка, тяжелых щек и коротких 'дебелых' (как сгоряча сказала о них сама императрица) рук. Все эти разговоры до России не доходили, а если бы и дошли, то никем не были бы поддержаны. Зачем гневить власть? И потому слава Елизаветы, как самой прекрасной правительницы на земле, ничем не была поколеблена. Эта легенда утешала ее, смягчала внутренние мучения. Она и сама начинала ей верить.
   Бедный таможенник, конечно, не подозревал о тайной страсти, сжигающей императрицу. А какой он сам находил ее? Как и все - прекрасной и совершенной, самой необыкновенной из женщин. Все восхищало его - и дела ее и черты, в которых он не находил ни малейшего изъяна. Подозревал ли несчастный Конон, что именно ему суждено было оставить потомкам подлинный облик Елизаветы, написать ее во всей неприглядной обыденности? Гравюра, созданная им, единственный сохранившийся, а скорее единственный вообще портрет дочери Петра, который донес до нас истину, столь тщательно скрываемую и даже не упоминаемую современниками. Не подозревая того, Конон разгласил государственную тайну, то, что он считал заслугой, стало его виной, стоившей ему жизни.
   Как это случилось? Понятно, не по его умыслу и желанию. Он трижды дал себя казнить, если бы услышал упрек, что принес огорчение обожаемой повелительнице. Елизавета любила бывать в таможне. Наезжала неожиданно в сопровождении немногочисленной свиты, ходила по гулким складам, и, указывая вдруг на ящик, велела вскрывать: ей надобно было знать, что выписывают из-за границы господа сенаторы. Тут ее и мог видеть Конон. По всей вероятности истинные ее черты запечатлелись в его памяти - маленький рот, несоразмерный большому лицу, тонкие змеистые губы, тяжелые веки, нависающие на глаза, недоброжелательный взгляд. От стройности не было и следа - на гравюре, которую он позже нарисовал, мы видим расплывшуюся фигуру старой женщины с толстыми руками и короткой шеей. Что же, не понимал гравер, что рисует? Понимал, только понимал по-своему: ему все нравилось в Елизавете! Обожание его было столь восторженным, что истинный облик императрицы казался ему даже более прекрасным, чем ее многочисленные изображения. Он считал, что видел то, что оставалось незамеченными другими художниками, и это свое обожание хотел передать в гравюре. Каждая ее черточка казалась ему совершенной. Была у него тайная мечта - в низком поклоне развернуть гравюру перед самой Елизаветой и благоговейно ждать ее милостивой улыбки. А то, что она последует, он не сомневался. Ведь такой прекрасной, какой он ее видел, не видел никто. Да кто ж его допустит ко дворцу? За ночь он отпечатал три десятка гравюр, и на утро все их отдал перекупщику.
   И все же заметили его работу! Более того: случилось то, о чем он не смел думать: гравюра оказалась в руках самой Елизаветы. Только лучше бы этого не было.
   Случилось же вот что. В одной из картинных лавок, да не в Петербурге, а Москве, под стенами самого Кремля - вон аж куда добрался проходимец-перекупщик - гравюру увидел Якоб Штелин, профессор 'элоквенции и аллегории' Академии Наук, управлявший там отделом художеств. Великий страх напал на него. Ведь его, и только его обвинят в недосмотре! Донесут ведь, и быть ему тогда битым. Решение созрело мгновенно. Он скупил все выставленные отпечатки и, загнав трех лошадей, в два дня доставил их императрице. Обманул, опередил подлецов, изъял крамолу, за что и отчитался перед государыней. Она не могла этого не оценить! Но перед тем решил и другую, не менее сложную задачу: надо было найти какие-то сопроводительные слова, объясняющие опасное подношение. Что говорить - сложная задача. С одной стороны, не оскорбить Елизавету - как-никак, а это точное ее изображение, как знать, как она отнесется к нему, всего не предугадаешь? С другой же стороны - надо было бурно возмутиться и не скрыть этого. Он с честью вышел из затруднительной ситуации. 'Омерзительно-прекрасная' - так назвал Штелин гравюру Конона Тимофеева. Никто не мог бы найти лучше слова, чтобы выразить преданность государыне. Изворотливость и фантазия опытного царедворца остались в веках.
  Ярости Елизаветы не было предела. 'Разыскать, произвести следствие, примерно наказать!' - было ее немедленное и грозное распоряжение. Чтобы дать выход обуревавшим ее чувствам, она разогнала придворный театр (там было много красивых девушек), отменила балы и маскарады. Придворным дамам велела обрить головы. Ну, и конечно, приказала обыскать все лавки, вызнать, кто купил портреты, собрать их и уничтожить. Список провинившихся лавок сохранился и до наших дней - подлинное свидетельство тех бурных дней и чрезвычайного волнения, которым была охвачена императрица.
   Найти Конона Тимофеева не представляло труда. Он растерялся, онемел, когда таможенный зал вдруг заполнили многочисленные гвардейцы, которые устремились к нему. Его тут же скрутили и повезли в часть, и там приковали железным обручем к стене. Потом долго и мучительно пытали, добиваясь признания в злом и преступном умысле, но и тут он не сказал ни слова, а только стонал и жалобно мычал. Он не понимал, что от него хотят. Его мычание стало окончательным доказательством вины - не сознается, не говорит ничего, значит, скрывает правду! Участь гравера была решена. Его приговорили к наказанию плетьми и засекли до смерти.
  Понятно теперь, почему мы начали с Лопухиной. Месть властной женщины, когда затронута ее женская гордость, не знает границ. Здесь с Елизаветой мало, кто мог сравниться. Что с того, что в одном случае это была блистательная княгиня, в другом безвестный художник? Для нее они равно были бунтовщики и злодеи. Даже в старости императрица хотела сохранить о себе легенду великой красавицы, которую успешно создавала столько лет. Тем, кто покушался на нее, не было пощады.
   Она издала новый указ, под который подпадали теперь и гравюры, однако следить за всеми ее изображениями отныне должна была не провинившаяся Академия, а специально созданный для этих целей отдел при Главном магистрате. Контроль был и раньше, но теперь он стал строжайший, отклонение от установленного образца грозило жестокими наказаниями. Зная это, художники трепетали, хотя не было случаев, что не брали заказ. Во-первых, как можно, а во-вторых, за обет молчания предлагали весьма соблазнительную плату, кто ж откажется?
   Однажды случился даже конфуз - перестарались. Гравер Шмидт принес Елизавете гравюру, над которой трудился три года. Императрица посмотрела и осталась недовольной: нос был слишком уж тонок, а потому художнику было велено несколько укоротить и округлить его. Впрочем, до известных пределов, о которых тому должно быть известно. Эта гравюра была последней, которую государыня видела в своей жизни. Иван Шувалов, молодой фаворит дряхлеющей государыни, взял его в золотую рамку, покрыл зеркальным стеклом, и в таком виде доставил ей прямо в спальню. Елизавета несколько оживилась, хотела было поднять голову, но в бессилии упала на подушки. Лишь слабо улыбнувшись, она махнула рукой и закрыла глаза. Через две недели ее не стало.
   Так какой же все-таки на самом деле была дочь Петра? Остались лишь портреты, которые были ею же заказаны и благословлены. На каждом из них императрица ослепительно красива и величава, именно такой должны были видеть ее современники и помнить потомки. И все же крамола не конца была истреблена. О Кононе Тимофееве, как уже говорилось, упоминается в 'Записках' Российской Академии наук. Но главное, сохранился один из тех самых опасных листов, хотя, казалось бы, все они были уничтожены. Посетители Имперской публичной библиотеки (ныне Российская национальная библиотека им. Салтыкова-Щедрина) когда-то часто останавливались у отдельной поставленной витрины, где под стеклом было помещено изображение грузной женщины отталкивающей наружности. Пышный наряд только подчеркивал комичность изображения. Ничего царского в ее облике не было. Так, баба с улицы, напялившая не подобающие ей одежды, вызывающая не только улыбку, но и жалость. При Александре III гравюру сочли опасной, подрывающей основы самодержавия, переместили в запасники библиотеки. Могла затеряться и там, но нет, не исчезла. Ее по-прежнему можно увидеть в библиотечных хранилищах, и поразиться разительному ее контрасту с привычными парадными портретами Елизаветы Петровны. В этом противоречии, может быть, и есть правда об одной из удивительных самодержиц российских, сочетавшей государственный ум и женское тщеславие, гордое величие и мелкую месть, щедрую доброту и холодную жестокость. Уникальная гравюра, печальная судьба ее автора - только черточка, только штрих, но несмываемый и глубокий, каким бывает след резца на меди, оставшийся в парадной картине долгого и славного правления дочери Петра.
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com В.Бец "Забирая жизни"(Постапокалипсис) А.Тополян "Механист"(Боевик) А.Субботина "Проклятие для Обреченного"(Любовное фэнтези) А.Ра "Седьмое Солнце: игры с вниманием"(Научная фантастика) К.Федоров "Имперское наследство. Вольный стрелок"(Боевая фантастика) А.Завадская "Рейд на Селену"(Киберпанк) К.Воронова "Апокалиптические рассказы"(Антиутопия) А.Завгородняя "Невеста Напрокат"(Любовное фэнтези) А.Вильде "Джеральдина"(Киберпанк) Т.Ильясов "Знамение. Час Икс"(Постапокалипсис)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Колечко для наследницы", Т.Пикулина, С.Пикулина "Семь миров.Импульс", С.Лысак "Наследник Барбароссы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"