Как утверждает Евгений Гришковец, существует всего три простых мужских желания: есть, пить и спать. Однако, ст
оит только удовлетворить первых два, как во время исполнения третьего, появляется желание номер четыре, гораздо более серьёзное трёх предыдущих, пусть даже вместе взятых.
...В несущемся над просторами Европы в сторону Атлантики «Боинге» прозвучало первое объявление стюардессы (длиннее — на английском, существенно короче — на ломаном русском), оповещавшее о размещении аварийных выходов, надувных трапов, спасательных жилетов и прочих нюансах интерьера лайнера. В конце сообщения говорилось: «Туалетные комнаты между первым и вторым салонами предназначены исключительно для пассажиров первого класса и не могут быть использованы пассажирами экономического класса...» Понятное дело, что мне во исполнение четвёртого желания пришлось тащиться в хвост самолёта.
Ага, подумалось, вот он — злобный оскал капитализма. Впрочем, чему удивляться, когда у них ещё и негров вешают. Человек человеку — волк, можно сказать.
А эти постоянные вопросы чёрненькой стюардессы на абсолютно нерусском языке? Вот уж достала, так достала! Прикиньте, подкатывает тележку с продуктами или напитками и: «Бла-бла-бла...» А чего «бла-бла»? Исть давай! У нас тут что, ликбез иняза или таки трансатлантический перелёт?! А она опять по-своему: «Бла-бла-бла...», но где-то всё же я улавил (не зря, значит, в школах и вузах на английском штаны протирал!): «...чикен брест». «Ага, — говорю, — чикен». И в саркастических таких интонациях добавил: «Пли-из». Сарказм не понят и не оценен, однако в вознаграждение за лингвистические потуги получаю вожделенную цыплячью грудку. Жадно поглащая белки, бесстрастно констатирую, что моё освоение иноземного языка строится на уровне рефлекторных реакций, как у собаки Павлова: дык, ясен перец, жрать захочешь — так и по-китайски загавкаешь, слюноотделение заставит. (Вообще же, меня долгое время не покидало ощущение, что эти взрослые люди то ли издеваются надо мной, то ли элементарно валяют дурака, делая вид, что не понимают самых простых слов, а когда начинают что-то излагать сами, то играют в забавную детскую игру «Угадайку». Жутко хочется в таком случае рявкнуть: «Да ты не умничай, лучше пальцем покажи»).
На третьем часу полёта нас предупредили, что будут выдавать на заполнение бланки для пограничного и таможенного декларирования; ещё через два часа в проходе показался стюард, раздающий беленькие и зелёненькие листочки. Такие же листочки раздавала мадам, перемещающаяся к нам со стороны хвоста. Я начал готовить ручку, вспоминая инструкции, полученные накануне полёта от Олежки. Но, как оказалось, понятие «дефицит» имеется и на территории Соединённых Штатов, коей в полёте являлся салон самолёта: одновременно, не доходя нескольких рядов до моего кресла, стюард и мадам объявили, что зелёненькие бумажки, то есть таможенные декларации, закончились, и всем остальным достанутся только беленькие — пограничные. Народ заволновался, как в старые добрые перестроечные времена. Вот-вот в лайнере должны были прозвучать до боли знакомые выкрики: «Больше двух в одни руки не давать!» Но вышколенные стюардессы волнения погасили на корню, объявив по трансляции, что в аэропорту Кеннеди нас будет встречать представитель авиакомпании, который и доставит на борт необходимое количество таможенных бланков.
Когда наконец под крылом появилась земля цвета американского доллара, у меня подходило к концу заполнение лицевой стороны пограничного документа. Страшно потея, я призвал на помощь все свои познания английского и уже вписал в клеточки собственные фамилию, имя и отчество. Лететь оставалось не более двух часов, и надо было поторапливаться...
В тот момент, когда я размашисто черканул на оборотной стороне листка собственноручную подпись, лайнер пошёл на снижение, в иллюминаторе замелькали морские волны — казалось, садиться будем прямо посередь океана, но взвизгнув колёсами шасси, «Боинг» покатил по твёрдой земле — мимо бесконечных самолётных стоянок, ангаров, обслуживающей техники, проехался, между прочим, над автомобильной магистралью, качнулся, припал на переднюю ногу и замер у третьего терминала Международного аэропорта имени Джона Фицджеральда Кеннеди — город Нью-Йорк, США.
«Хау-дью-ду, Америка! Я приехал! Радуйся, типа...» На что Дядюшка Сэм, почесав в затылке под цилиндром, ответствовал: «А мне, в общем-то, по барабану...»
Авиаторы не обманули: когда б
ольшая часть пассажиров покинула порядком поднадоевший за десять часов лайнер, на борт легко взбежал молодой человек и раздал недостающие бланки таможенных деклараций. Запутавшись в сложносочинённых и сложноподчинённых грамматических конструкциях, я обратился за помощью к стюардессе, одновремённо отвечающей на вопросы ещё полутора десятков таких же, как я, находящихся не в ладах с англо-саксонским наречием. Стюра очеркнула отменно наманикюренным ноготком столбик квадратиков, нетерпеливо ожидающих, когда же я поставлю в них ту или иную закорючку, и сказала с чертовски обаятельным акцентом: «Заполнять нет!», после чего удовлетворённо отчалила. Но поскольку очёркнутые квадратики составляли приблизительно 90 % площади анкеты, я таки усомнился в подсказке и начал деликатненько так заглядывать через плечики собратьев и сосестёр по несчастью. Ясности, однако, это не прибавило...
Но ведь до чего ж могуч великий русский язык! В нужный момент меня озарил изумительный в своей простой российской красоте слоган: «Хрен с ним, завтра докуём!», когда-то транслированный экс-премьером В. С. Черномырдиным в бессмертную истину: «Не чешите, где не чешется», и в тот же миг я с удивительной лёгкостью направился напрямки открывать Америку.
Пограничник был подчёркнуто равнодушно-строг: он приказал приложить палец к рубиновому пятачку сканера, спросил, где я буду проживать на территории Соединённых Штатов и, терпеливо повторив вопрос раз пять до условно-полного его понимания, выслушав вполуха сбивчивый от обстоятельности ответ, начал рвать мою, старательно заполненную пограничную декларацию, из чего я вывел, что английский мой пока ещё далёк от совершенства (эк, мужика-то разобрало!). Но всего-то и оказалось, что кусок упомянутой декларации должен быть пришпилен степлером к паспорту. Кроме того, на этом кусочке забагровела печатка, позволяющая мне находиться на территории Штатов аж до 6-го декабря (вот бы обрадовался, наверное, мой начальник, используй я эту возможность, предоставленную мне американским правительством, до последнего дня!).
А чемоданчик-то мой выбрался за границу пораньше меня. Сиротливо и испуганно он жался к транспортёру в гулкой пустоте багажного зала. Бедный мой чемоданчик, кто ж тебя так напугал! При близком рассмотрении причина испуга стала понятна: хвалёная «Delta» пообрывала большинство замочков с молний наружных карманов. Складывалось впечатление, что висюльки замочков обкусывали и обламывали пассатижами, причём сразу с трёх сторон сундука. Вот вам и класс обслуживания! Вот вам и качество капиталистического бизнеса! (Вообще, этому чемодану не везло всю дорогу, хотя и был он куплен специально для выезда в США и до того не юзался ни разу. Уже позже, в Бостоне, водитель аэродромного «Шаттла» элегантно вышвырнул его на конечной остановке прямо на асфальт, точнёхонько угадав при этом в единственное на многие квадратные мили вокруг пятно мазута. В Краснодаре ни с того ни с сего от самостоятельно и недвижно стоящего у шкафа чемодана вдруг громко отвалилась ручка по причине отвернувшегося крепёжного винта; с чего бы это винту надумалось отвернуться в домашних условиях — Бог весть.)
Выручив чемодан, направился по нанесённым на полу стрелочкам в сторону, как мне казалось, таможенного досмотра. Вы таможню в аэропорту представляете? — столы, металлоискатели, шлагбаумы с обеих сторон, одни морды блюстителей таможенных правил чего стоят... А я иду себе так по переходам и иду... Гляжу, дядька в униформе стоит, точно, как у нас на Соколе при выходе из зоны выдачи багажа. Я ему бирку багажную сую, чемоданчик свой наклейкой разворачиваю, а он рукой машет: греби, мол, дальше, сдалась мне твоя бирка. Я аж обиделся: что же это делается «за бугром»? Никакой, понимашь, бдительности! А если я на таможне сейчас чужой чемодан для досмотра подсуну?! Ему же достанется! Ну и ладно, коль так, его проблемы, мне б только до таможни дойти. А её всё нет и нет. Выхожу ещё в какой-то зальчик. Коридор налево с надписью «EXIT» и коридор направо — точно с такой же надписью. Куда крестьянину податься? В какую сторону к таможне тыкать? Встал, кумекаю... А у самого нехорошие сомнения потихоньку в душе порождаются: а не обошёл ли я эту самую таможню каким-то кружным, служебным проходом, не начнут ли меня сейчас отлавливать-вязать под вой полицейских сирен...
И в этот момент на плечо мне уверенно ложится чья-то рука и строгий голос произносит: «Гражданин...» У меня аж закапало отовсюду: всё, думаю, попал! Абзац Америке! Даже с дитём не повидался... Токо, думаю, а чего же это ихний фараон по-нашему заговорил, да ещё и «гэкает» так знакомо, по-восточно-украински? Поворачиваюсь и...
— Ну, здравствуй, батя!
— Здравствуй, сынку! Мне бы, вот, таможню разыскать...
— Ну ты, бать, и дикий человек. Ты ж её уже прошёл!
— Не было таможни, сынку, крест на пузе, не было... Мужика, что бирки отбирает, видел. А таможни не было.
— Так то ж таможенник и был!..
Да? Ну, блин, и порядочки у них! Нормального человека чуть до инфаркта не уконтрапупили.
— Ну, здор
ово, сынку!
— Привет, батя!
И как не было десяти лет расставания.
* * *
