Слободян Владислав: другие произведения.

Роберт Чарльз Уилсон. "Мистериум"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Зимние Конкурсы на ПродаМан
Получи деньги за своё произведение здесь
Peклaмa
 Ваша оценка:

Мистериум

 []

Роберт Чарльз Уилсон Мистериум

     Для Джо:
     параллельные миры

ДО

Турецкая Республика, 1989 год
     На сухой внутренней равнине, под небом цвета агата горстка американцев рылась в обломках древней глинобитной кладки.
     Американцы, в основном аспиранты, выполняющие полевые исследования для своих дипломных работ, и несколько духов-покровителей в облике профессоров приехали сюда три недели назад. Они ехали на «лендровере» из Анкары, удаляясь от Кызыл-Ырмака[1] вглубь сухого центрального плато, где уже почти девять тысяч лет покоилось неолитическое анатолийское городище. Они поставили палатки и биотуалет в тени скалистого холма, и в утренней прохладе ворошили почву проволочными щётками и метёлками.
     Городище было древнее, но маленькое и не слишком продуктивное. Аспирант по имени Уильям Дельмонико прогрызал себе путь через разбивавшую зону раскопок на квадраты верёвочную решётку, которая пока что дала лишь несколько каменных чешуек — доисторических эквивалентов сигаретных окурков, когда наткнулся на нечто, похожее на обломок полированного нефрита — аномального для этого места материала, неизмеримо более интересного, чем кремни, которые он уже описал.
     Нефритовый фрагмент, однако, уходил глубоко в каменистую землю, и даже сотней зубных щёток его было не откопать. Дельмонико сообщил о находке своему руководителю, профессору археологии, который обрадовался перерыву в том, что начинало казаться впустую потраченным летом, наполненным бесплодной и однообразной работой. Найденный Дельмонико комок стекла (точно не нефрита, хотя сходство было поразительное) представлял собой хотя бы пищу для ума. Он назначил в этот квадрат двух опытных копателей, однако позволил Дельмонико, как первооткрывателю, наблюдать за работами. Дельмонико, долговязый аспирант двадцати одного года, кружил над местом раскопок; его лицо покрывал тонкий слой пота.
     Три дня спустя откопали выщербленную плиту из матового зелёного материала размером с крышку стола… которая по-прежнему уходила в землю.
     Это было странно. Ещё более необычно было то, пришлось вызвать специалистов по материаловедению для идентификации вещества, из которого она состояла. Это был не нефрит, не стекло и не керамика. Оно сохраняло тепло долгое время после заката — а ночи на этом безводном горном плато бывали жутко холодные. Оно и выглядело странно. Обманчиво. Скользко. При взгляде с расстояния оно словно съёживалось — и пропадало с глаз, когда вы выходили на несколько футов за пределы зоны раскопок, растворялось в струйках ветра и песка.
     На четвёртый день после своего открытия Дельмонико слёг в своей палатке; каждые двадцать-тридцать минут его рвало в полугаллоновую банку, в то время как ветер бил в холщовые стенки палатки и насыщал воздух мелом. Все говорили, что он подхватил грипп. Или дизентерию — в этом он не был бы первым. Дельмонико согласился с этим диагнозом и смирился с ним.
     Потом у него на ладонях появились язвы. Кожа почернела и на пальцах стала отслаиваться, а бинты, которыми он их обматывал, желтели от выступающего гноя. В стуле появилась кровь.
     Его научный руководитель отвёз его в Анкару, где врач скорой помощи по имени Джелал диагностировал лучевую болезнь. Джелал отправил докладную записку своему начальству; начальство связалось с министерством здравоохранения. С учётом всего этого доктор не удивился, когда мечущегося в бреду американца забрали из палаты и под охранной военных увезли в ночь. Какая-то тайна, подумал Джелал. Но тайны были всегда. Мир — это одна большая тайна.
     Дельмонико умер в изолированной палате медицинского комплекса американских ВВС неделю спустя. Его товарищей по раскопкам поместили в карантин, каждого по отдельности. Двое постдоков, раскапывавших нефритовый фрагмент, прожили ещё полтора дня и умерли с промежутком в один час.
     Остальных членов экспедиции вылечили и выписали. Каждого попросили подписать бумагу, в которой говорилось, что всё, чему они стали свидетелями, засекречено, и раскрытие этих сведений кому бы то ни было с какой бы то ни было целью является нарушением Закона о Государственной тайне. Потрясённые и мало что понимающие, все четырнадцать выживших американцев подписали документ.
     Лишь один из них нарушил данное обещание. Семь лет спустя после смерти Уильяма Дельмонико Вернер Холден, в прошлом студент факультета археологии, а сейчас — торговец автозапчастями из Портленда, штат Орегон, признался одному профессиональному уфологу, что видел, как откапывали фрагмент корпуса летающего блюдца на месте археологических раскопок в центральной Турции. Специалист по НЛО внимательно выслушал рассказанную Холденом историю и пообещал ею заняться. Чего он не сказал Холдену, это того, что истории о находках обломков крушения уже вышли из моды — сегодня соответствующая аудитория ожидала чего-то более интимного: похищений и всякой метафизики. Год спустя рассказ Холдена появился в книге уфолога в качестве сноски. Никаких шагов по юридическому преследованию Холдена не последовало. Холден умер от неконтролируемой лимфомы в январе 1998.
     Нефритовая аномалия, как назвал её Дельмонико перед смертью, была извлечена из почвы заброшенной археологической площадки взводом военных, вооружённых лопатами и защитной одеждой. Они работали ночью при свете прожекторов, чтобы не свариться в своих проложенных свинцом спецкостюмах под лучами солнца. Через три дня работы им удалось достать из земли плавно изогнутый кусок по виду однородного материала неправильной формы 10,6 см толщиной. Один из наблюдателей сказал, что он выглядит как обломок яичной скорлупы, «если вообразить яйцо, из которого должен вылупиться лимузин». Фрагмент был сильно радиоактивен в диапазоне длины волны 1 нм, однако интенсивность радиации падала до полной неразличимости уже на расстоянии около метра — явное нарушение закона обратных квадратов, которое никто и не пытался объяснить.
     С турецким правительством было достигнуто соглашение о тайном вывозе находки из страны. Обложенная свинцом и упакованная в немаркированный контейнер, она покинула авиабазу НАТО на борту транспортного самолёта «Геркулес», направляясь в США. Её конечный пункт назначения не разглашался.


     К Алану Стерну, профессору теоретической физики и недавнему лауреату Нобелевской премии, во время его пребывания на конференции по инфляционной теории в отеле на окраине Кембриджа, штат Массачусетс, обратился молодой человек в костюме-тройке — что, по мнению Стерна, делало его белой вороной в толпе диссертантов, университетских щелкоперов, бородатых астрофизиков и лысеющих космологов. Стерна, который был одновременно и бородатым, и лысеющим, заинтриговала исходящая от молодого человека аура неброского авторитета, и они удалились в бар, где молодой человек разочаровал Стерна, предложив ему работу.
     — Я не участвую в секретных проектах, — ответил Стерн. — Если это нельзя опубликовать, это не наука. В любом случае, военные исследования — это тупик. Холодная война закончилась, или эта новость ещё не дошла до Комитета по ассигнованиям?
     Молодой человек демонстрировал безграничное терпение.
     — Это, строго говоря, не военный проект.
     И он объяснил.
     — Бог ты мой, — тихо сказал Стерн, когда молодой человек закончил. — Как это может быть правдой?


     В тот вечер Стерн сидел в аудитории, где Лукасовский профессор математики читал свою работу в защиту антропного принципа на языке теории множеств. Лекция была скучна, и Стерн, всё ещё возбуждённый тем, что сказал ему молодой человек, вытащил из кармана блокнот и раскрыл его на колене.
     «Бог — это корень Всего, — написал он, — Невыразимый, живущий в Монаде.
     Живущий в одиночестве и молчании.»


     Лаборатория физических исследований Ту-Риверс была построена за шесть месяцев на необитаемом участке земли в северном Мичигане, выкупленном правительством у обнищавшего оджибвейского племени.
     Близлежащий город Ту-Риверс принял новое учреждение без жалоб. Ту-Риверс возник как городок мельников, потом выживал, будучи городком охотников и рыбаков, и, наконец, стал альтернативой пригородов для тех белых воротничков, что работали посредством модема и факса. Главную улицу оформили имитацией кирпичной кладки и газовых фонарей, а рядом с «Баскин-Роббинс» открылась модная кофейня. В последнее время жаловались на любителей водных лыж, распугивающих уток на озере Мерсед. Рыболовы-спортсмены жаловались и нанимали самолёты, которые уносили их подальше от цивилизации, но город благоденствовал впервые за последние тридцать лет.
     Строительство исследовательского центра не вызвало у городского совета никаких нареканий. Строительный персонал и техника прибывали по шоссе и въезжали на стройплощадку с запада по оставшейся от лесозаготовителей бревенчатой дороге, часто ночью. Поначалу надеялись, что строительство создаст рабочие места для горожан, но вскоре эта надежда зачадила и угасла. Персонал завозили так же тихо, как бетонные конструкции и шлакоблок; единственная работа для местных оказалась сугубо временной и состояла в прокладке мощных линий водо- и электроснабжения. Даже когда строительство завершилось и лаборатория заработала — в чём бы ни заключалась её работа — её сотрудники в городе не появлялись. Они жили в стоящих на федеральной земле казармах, а закупались в армейском магазине. Иногда они приезжали в город, чтобы заказать поездку на рыбалку, да пара незнакомцев могла забрести в бар или посмотреть кино в «Синеплексе» в придорожном гипермаркете, но в целом контакты были сведены к минимуму.


     Одним из немногих горожан, выражавших любопытство по отношению к новому учреждению, был Декстер Грэм, учитель истории в школе имени Джона Кеннеди. Грэм говорил своей невесте, Эвелин Вудвард, что не видит в нём смысла.
     — Огромные расходы на оборону остались в прошлом. Газеты пишут, что все исследовательские бюджеты урезаются. И вот тебе здрасьте — наш собственный маленький Манхэттенский проект.
     Эвелин держала приозёрный пансион. Вид, по крайней мере, из выходящих на озеро окон верхнего этажа, был как на открытке. Декс сбежал с пятничного собрания преподавателей ради того, что Эвелин называла «дневными удовольствиями», и теперь они наслаждались их результатом — прохладные простыни, шоры колышутся под долгими вздохами насыщенного запахом сосен воздуха. Разговор о Лаборатории физических исследований завела Эвелин. У неё появился новый постоялец, который работал там, молодой человек по имени Говард Пул.
     — Удивительно, — сказал Декс, лениво переворачивая своё долговязое тело под хлопковой простынёй. — Разве у них там нет служебного жилья? Никогда не слышал, чтобы тамошний народ селился в городе.
     — Не будь циником, — осадила его Эвелин. — Говард говорит, что у них там проблемы с жильём — слишком много сотрудников, на всех не хватает. Свистнули, все расселись, ему стула не хватило. Он здесь лишь на неделю. Он говорит, что так и так хотел посмотреть город.
     — Достойная восхищения любознательность.
     Эвелин, немного раздосадованная, села в кровати и потянулась за одеждой. Декс обладал глубоко укоренившимся, непроизвольным цинизмом, который она уже начинала находить отталкивающим. Ему было сорок, но иногда он сильно напоминал беззубого уборщика из их школы, постоянно ворчащего что-то про «правительство».
     Только бы Декс не сцепился с Говардом Пулом за ужином.
     Эвелин надеялась, что до этого не дойдёт. Ей Говард нравился. Он был молод, застенчив и выглядел очень ранимым в своих очках. Его акцент её очаровывал. Бронкс, наверное, или Квинс — места, о которых Эвелин лишь читала. Она никогда не бывала восточнее Детройта.
     Она оделась и, оставив Декса в постели, спустилась на кухню и принялась готовить петуха в вине и салат для себя, Декса и двоих постояльцев, Говарда и женщины по имени Фридель из Калифорнии. За работой она напевала себе под нос какую-то песенку без мелодии, которая будто родилась из того, чем они с Дексом занимались в спальне. Пятна солнечного света ползли по покрытому линолеумом полу и деревянной разделочной доске.
     Ужин прошёл лучше, чем она надеялась. Говорила в основном миссис Фридель, вдова — рассказывала о своей поездке через всю страну и о том, как бы это понравилось её мужу. Петух в вине настроил всех на миролюбивый лад. Или, может быть, то была заслуга погоды — прекрасный весенний вечер, первый тёплый вечер в этом году. Говард Пул часто улыбался, но редко говорил. Он сидел напротив Эвелин. Он ел умеренно, но отдавал еде должное. Яркое закатное солнце светило в окно столовой и отражалось в его овальных очках, скрывая глаза.
     За десертом — пирожными с корицей — Декс коснулся запретной темы.
     — Я так понимаю, Говард, вы работаете на военном заводе?
     Эвелин напряглась. Но Говард не спасовал. Он пожал своими костлявыми плечами и ответил:
     — Если это можно так назвать — военный завод. Мне никогда такое сравнение не приходило в голову.
     — Правительственное учреждение — так его называют в газетах.
     — Да.
     — А что конкретно вы там делаете?
     — Я сам только что приехал, мистер Грэм. Не могу ответить на этот вопрос.
     — Потому что это государственная тайна?
     — Потому что я и сам этого пока не знаю.
     Эвелин пнула Декса под столом и предложила радостным тоном:
     — Может быть, кофе?
     — Отличная идея, — сказал Говард. А Декс лишь улыбнулся и кивнул.


     Как ни странно, миссис Фридель упаковала свои баулы и объявила о намерении съехать сразу после ужина. Эвелин произвела с ней расчёт, но забеспокоилась:
     — Вы водите машину ночью?
     — Обычно нет, — признала вдова. — И в вещие сны я тоже не верю — правда не верю. Но этот был такой яркий. Сегодня утром я прилегла вздремнуть. И мне приснился Бен.
     — Ваш муж.
     — Да. И он сказал мне собираться и уезжать. Он не был обеспокоен. Лишь немного встревожен. — Миссис Фридель покраснела. — Я знаю, как это звучит. Я не чокнутая, мисс Вудвард — не смотрите на меня так.
     Теперь покраснела Эвелин.
     — О, нет-нет. Всё в порядке, миссис Фридель. Доверяйте своей интуиции, я всегда так говорю.
     Но это было странно.


     После того, как посуда была вымыта, они с Дексом пошли прогуляться.
     Они перешли Бикон-роуд и вышли на берег озера. Вокруг уличных фонарей вились комары, но в это время года они ещё не стали проблемой. Дул мягкий бриз, и воздух лишь сейчас начал остывать.
     — Когда мы поженимся, ты должен будешь пообещать мне не распугивать гостей, — сказала она, имея в виду скорее то, что могло произойти, чем то, что произошло.
     Декс с виноватым видом ответил:
     — Конечно. Я вовсе не собирался его доставать.
     Она согласилась — да, не собирался. Просто она тревожилась — из-за его неподатливого характера, из-за горя, которое он носил глубоко в себе.
     — Я видела, как ты прикусил язык.
     — Говард вроде бы нормальный парень. Университет окончил с отличием. Вероятно, попался какому-то охотнику за головами. Может, он и правда не знает, что там происходит.
     — Может, там ничего и не происходит. По крайней мере, ничего плохого.
     — И это возможно.
     — Что бы они там ни делали, я уверена, что это абсолютно безопасно.
     — В Чернобыле тоже так было. Пока всё не взорвалось.
     — Господи, ты такой параноик!
     Он засмеялся над её испугом; потом засмеялась и она. И они пошли в молчании вдоль берега озера Мерсед.
     Вода плескалась о деревянную пристань. Ярко светили звёзды. На обратном пути Эвелин продрогла и застегнула кофту.
     — Останешься на ночь? — спросила она.
     — Если ты всё ещё этого хочешь.
     — Конечно хочу.
     И он обнял её за талию.


     Позднее Декс удивлялся своему замечанию насчёт Чернобыля.
     Было это предчувствие, как сон миссис Фридель? Может, его тело что-то почувствовало, восприняло какое-то подсознательное ощущение, не зафиксированное сознанием?
     А ещё был кот Эвелин, Блокпост. Блокпост весь вечер пребывал в каком-то неистовстве, носился по спальне кругами, пока у Эвелин не лопнуло терпение и она его не выгнала. Не почувствовал ли кот какое-то излучение, идущее из-за тёмных вод озера?
     Может быть. Всё может быть.


     Он проснулся вскоре после полуночи.
     Мгновение он парил над хрупкой границей сна и бодрствования, смутно ощущая лежащую рядом Эвелин и слыша, как она дышит во сне, делая долгие изящные вдохи. Что его пробудило? Звук, движение…
     Потом это послышалось снова — беспорядочное металлическое постукивание — постукивание в окно.
     Он повернулся и увидел в лунном свете силуэт кота. Блокпост, гулявший ночью, подобрался по крыше гаража и черепичному скату к окну спальни. Теперь он хотел, чтобы его впустили. Когтями по оконному стеклу. Тук-царап.
     — Пошёл вон, — пробормотал Декс. Как бы не так. Тук-тук.
     Он встал и натянул трусы. Дневное тепло всё улетучилось; в спальне было зябко. Кот стоял на задних ногах, выгнувшись в оконном переплёте зловещей диагональю. Лунный свет упал на Декса, он отвернулся и увидел своё отражение в зеркале. Увидел поросль жёстких волос на груди, висящие вдоль тела длинные руки. Его костлявое лицо было наполовину в тени, глаза округлившиеся и со сна немного растерянные. В августе ему будет сорок один. Старик.
     Он открыл окно. Блокпост впрыгнул внутрь и рванул через ковёр ещё отчаяннее, чем обычно. Кот вскочил на кровать, и Эвелин зашевелилась во сне.
     — Декс? — пробормотала она. — Что за…? — И она, вздохнув, перевернулась на другой бок.
     Он высунулся в окно, на холодный ночной воздух.
     В городе было тихо. Ту-Риверс засыпал после полуночи, даже в тёплую пятницу. Звуки транспорта умолкли. Он услышал трель гагары, доносящуюся со стороны озера Мерсед. Где-то дальше по Бикон-роуд залаяла собака.
     Затем, внезапно и необъяснимо, в небе сверкнул луч света. Он пришёл с востока, из-за озера, со стороны покинутой резервации оджибвеев — со стороны военного завода, осознал Декс. Под этим светом предметы отбрасывали тени, словно от вспышки молнии; поверхность озера замерцала. Спальня была залита им.
     Прожектор? Осветительная ракета? Он ничего не мог понять.
     Эвелин резко подскочила, сразу же полностью проснувшись.
     — Декс, что творится?
     Времени отвечать не было. Он увидел, как второй луч света пересёк небо с севера на юг, и третий, настолько резкий, что он подумал, что это могут быть только лазеры… может быть, там испытывают какое-то оружие… а потом лучи стали раздуваться, словно пузыри, казалось, что они окружают собой всё вокруг — озеро, город, спальню Эвелин, самого Декса. Комната, залитая светом, внезапно начала вращаться, крениться на невидимой оси и скользить в сторону, пока его сознание не схлопнулось в точку, в пульсирующую сингулярность внутри стихии света.


     Городок Ту-Риверс, штат Мичиган, и расположенное на его окраине научное учреждение федерального подчинения исчезли с лица Земли за несколько часов до рассвета в конце мая утром в субботу.
     Вскоре начался пожар.
     Пожар оказался очень кстати, когда пришло время объяснять, что случилось. Уничтожение города размером с Ту-Риверс требует большого объёма объяснений, и существование военного объекта на брошенных индейских землях не было тайной (хотя его задачи никогда не озвучивались). Министерству обороны хотелось, чтобы эти два неудобных факта не были связаны. Официально было объявлено, что и город, и исследовательский объект погибли в пожаре. Пожаров было несколько — не по сезону, неожиданных, порождённых, вероятно, ударами молний. Огонь окружил город и распространялся с беспрецедентной скоростью. Против такого холокоста защиты не было. Бо́льшая часть округа Байярд попросту сгорела. Погибло больше, чем в любой другой природной катастрофе в американской истории — десятки тысяч человек. Была организована комиссия по расследованию с тщательно подобранным составом.
     Разумеется, неизбежно появились вопросы. В американском городе размером с Ту-Риверс имеется значительное количество камня, асфальта, бетона и стали — он попросту не может сгореть дотла. Где фундаменты, дымоходы, каменная и кирпичная кладка? Где, собственно, дороги? До того, как погасили пламя, на них воздвигли баррикады, которые после этого не убирали ещё очень долго. Батальоны федеральных бульдозеров немедленно выдвинулись на место — по официальной версии, для расчистки шоссе, но один вышедший на пенсию инженер-строитель, живший к востоку от линии огня, рассказал, что всё выглядело так, будто дорогу строят заново.
     Были и другие загадки: рассказы о необычных огнях в небе; обрыв телефонной связи с Ту-Риверс задолго до того, как пожар достиг угрожающих размеров; пятнадцать гражданских, утверждавших, что, подъезжая к городу с востока или запада, они видели шоссе, словно обрезанное гигантским ножом, и ничего, кроме леса по другую сторону. Линии электропередач были обрезаны так же чисто, и некоторые говорили, что оборванные провода и были настоящей причиной пожара.
     Но все эти вещи невозможно было объяснить, и их вскоре забыли все, кроме маргиналов, собирающих россказни о привидениях, дождях из камней и самовозгорании человеческих тел.


     Случай с Вимом Пенером, которого нашли бредущим в невменяемом состоянии по травянистому краю 75-го шоссе, никогда официально не связывали с катастрофой Ту-Риверс. Пендер утверждал, что был в рыболовной экспедиции «на севере провинции Миль-Лак» с двумя спутниками, которых он потерял после «вспышки света и огня к югу от нас поздно ночью».
     Пендер дал свой домашний адрес на несуществующей улице в Бостоне. Бумажник и документы он потерял, спасаясь от огня. В его рюкзаке нашлась лишь пустая фляга, две банки чего-то с надписью «THON PALE EN MORCEAUX» (как потом оказалось, тунец) и издание библейского апокрифа под названием «Тайная книга Иакова на английском наречии», напечатанное на рисовой бумаге и с обложкой из искусственной кожи.
     Когда показания Пендера стали совсем уж фантастическими — в частности, он обвинил Лесную службу и Министерство социальной защиты штата Мичиган в том, что они «магометане, или прислужники Самаэля или того хуже» — его направили на психиатрическое обследование в лечебницу в Лансинге.
     Мистер Пендер был признан не представляющим опасности для себя и окружающих и отпущен 23 июня. Он добрался до Детройта, где провёл лето в ночлежке для бездомных.
     Ноябрь в том году выдался холодным, и во время первого снегопада Пендлер покинул свою постель и потратил последние деньги на городской автобус, потому что автобусы обогреваются. Автобус отвёз его вниз по реке в Саутгейт, где он вышел у обанкротившегося и заброшенного магазина лесоматериалов. На верхнем этаже этого здания он завязал на своём ремне грубую петлю и повесился на стропиле.
     К его рубашке была приколота записка:
     Царство мёртвых принадлежит тем, кто сам предаёт себя смерти.
     Апостол Иаков
     Я не сумасшедший.
     Подпись: Вим Пендер из Бостона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

     Пустота, предшествовавшая сотворению вселенной, есть немыслимое, несведущее ничто — отсутствие материи, вакуума, времени, движения, чисел и логики. И всё же вселенная выводится из него в соответствии с неким непонятным пока законом — законом, который, управляя ничем, даёт всё!
     Зовите его Ноос, Совершенный Разум. Зовите его Протеноя, Несотворённый Бог.
Из тайного дневника Алана Стерна

Глава первая

     Декс Грэм проснулся от светящего в глаза солнца и впившегося в щёку узора лежащего на полу спальни Эвелин Вудворд ковра. Ему было холодно; тело закоченело и болело во многих местах.
     Он сел, пытаясь понять, что заставило его провести ночь на полу. Он не спал на полу с колледжа. С того утра после кошмарной студенческой пьянки на полу комнаты в общежитии с мыслью о том, что стало с той рыжеватой аспиранткой, которая предложила ему прокатиться на своём «мустанге». Исчезла в тумане. Как и многое другое.
     От глотка прохладного воздуха он начал дрожать. Выходящее на озеро окно было распахнуто. Это он его распахнул? Занавески беспокойно трепыхались, а небо было голубое, как китайская глазурь. Утро выдалось тихим — ни звука громче гогота канадских гусей на мелководье у пристани.
     Он медленно поднялся на ноги и посмотрел на Эвелин. Она спала в неудобной позе под спутанной грудой хлопковых простыней. Одна рука откинута в сторону; у её ног вытянулся Блокпост.
     Он был пьян? Возможно ли такое? Чувствовал он себя, как после пьянки — такое же ощущение плохих новостей, витающих где-то у самой границы досягаемости, дурных предзнаменований, которые вот-вот развернутся в его голове.
     И он повернулся к окну и подумал: «Господи. Ну конечно — военный завод».
     Он вспомнил лучи света, пронзающие небо, и как спальня словно начала вращаться вокруг него.
     За окном озеро Мерсед было спокойно. Пристань мерцала в мареве отражённого света. Мачты прогулочных лодок беспорядочно колыхались. А на востоке — за сгрудившимися у дальнего края озера соснами — над старой резервацией оджибвеев поднимался столб дыма.
     Какое-то время он просто смотрел, пытаясь сообразить, что это может означать. Снова вспомнился Чернобыль. Очевидно, на заводе в Ту-Риверс произошла какая-то авария. Он не мог знать,  какого рода авария. То, что он видел, не было похоже на ядерный взрыв, но могло быть чем-то настолько же катастрофическим — скажем, расплавлением топливных элементов. Он смотрел, как дым лениво вытягивается веретеном в прохладном воздухе. Ветер был свежим и дул с запада; в случае радиоактивных осадков они не выпадут на город — по крайней мере, не сегодня.
     Однако то, что случилось ночью, было не просто взрывом. Что-то лишило его сознания на шесть или семь часов. И не только его. Вот, к примеру, Бикон-роуд, пустая, если не считать стайку скворцов. Освещённые солнцем лодки и пристань также были безлюдны. Ни лодочники, ни ранние рыбаки не вышли сегодня на озеро.
     Он обернулся к постели, внезапно испугавшись.
     — Эвелин! Эв, ты не спишь?
     К его огромному облегчению она пошевелилась и вздохнула. Её глаза открылись, и она вздрогнула от солнечного света.
     — Декс, — сказала она. — Ага. — Она зевнула. — Задёрни занавески.
     — Пора вставать, Эвелин.
     — М-м-м? — Она приподнялась на локте и, сощурившись, уставилась на будильник. — О Господи! Завтрак! — Она встала, немного неуверенно держась на ногах, и натянула на себя домашний халат. — Я знаю, что ставила будильник! Люди помирают с голоду!
     Будильник у неё был старый, ещё механический. Может быть, она его и заводила, подумал Декс. Может быть, он прозвонил ровно в семь, и, возможно, звонил, пока не кончился завод.
     Возможно, мы уже умираем от радиоактивного заражения, думал он. Как мы узнаем? Начнётся рвота? Но он чувствовал себя неплохо. Он чувствовал себя проспавшим всю ночь на полу, но не отравленным.
     Эвелин кинулась в смежную со спальней ванную, но тут же с озадаченным видом вышла обратно.
     — Там свет не включается.
     Он щёлкнул выключателем. Свет в спальне тоже не загорелся.
     — Предохранители вылетели, — предположила она, — или просто свет отключили… Декс, почему ты так странно выглядишь? — Она нахмурилась ещё больше. — Ты ведь был ночью у окна, да? Я теперь вспомнила. Ты впустил Блокпоста…
     Он кивнул.
     — И была молния. Гроза? Может, поэтому света нет? Молния могла ударить в трансформатор у мэрии. Когда это случилось в прошлый раз, мы шесть часов сидели впотьмах.
     Вместо ответа он взял её за руку и подвёл к окну. Она прикрыла глаза от солнца и взглянула на другой берег озера.
     — Дым над военным заводом, — сказал он. — Должно быть, там ночью что-то стряслось. Это была не молния, Эв. Думаю, что-то взорвалось.
     — И поэтому света нет? — Теперь в её голосе появились боязливые нотки; она крепче сжала его руку.
     — Я не знаю, — ответил он. — Может быть. Дым сдувает в сторону от нас. Я думаю, это хорошо.
     — Я не слышу сирен. Если там пожар, то должны быть сирены.
     — Пожарные, возможно, уже там.
     — Я и ночью не слышала никаких сирен. Пожарные тут рядом, на Армори-стрит. Я всегда просыпаюсь от сирен, когда они выезжают ночью. А ты ничего не слышал?
     Он признал, что нет.
     — Декс, всё как-то слишком тихо. Даже немного страшно.
     — Давай сообразим что-нибудь на завтрак, — сказал он. — И послушаем приёмник в кухне — он на батарейках. Может, узнаем, что творится.
     Она, казалось, взвесила его предложение и нашла его слабоватым, но приемлемым.
     — Да, я думаю, всем надо поесть. Хорошо. Сейчас только оденусь.


     Сезон ещё не начался, так что после отъезда миссис Фридель остался один-единственный постоялец — Говард Пул; а Говард завтракать не пришёл.
     Плита работала от электричества. Эвелин порылась в размораживающемся холодильнике.
     — Похоже, нам остаются только хлопья, — сказала она. — По крайней мере, пока молоко не прокиснет.
     Декс открыл посудный шкаф и отыскал в нём радиоприёмник Эвелин, маленький «Панасоник». Батарейки вряд ли были свежими, но какой-то заряд в них ещё должен был остаться. Он поставил приёмник на кухонный стол, вытянул его антенну на всю длину и включил.
     На том месте, где обычно вещала WQBX[2], слышалось лишь потрескивание. То есть батарейки не сели, подумал Декс, однако же никакого сигнала не приходило из Коби в пятидесяти милях к западу, где была ретрансляционная вышка. Ближайшая радиостанция была в Порт-Оберне, но ни он, ни Эвелин не интересовались кантри-музыкой, которую она круглосуточно транслировала. Но и это сойдёт, подумал он и повернул ручку настройки по часовой стрелке.
     Ничего.
     — Должно быть, сломался, — сказала Эвелин.
     Может быть. Дексу это казалось маловероятным, но как ещё это объяснить? Десять лет назад он подумал бы, что случилось что-то вроде ядерной войны, какой-нибудь апокалиптический сценарий, которого все привыкли бояться, и всё, скрытое за горизонтом, оказалось уничтожено. Но шансы на это были невелики. Даже если русские нажмут какую-нибудь старинную красную кнопку, это не уничтожит весь цивилизованный мир. И уж точно не уничтожит Порт-Оберн и не закроет тамошнюю радиостанцию.
     Взрыв на заводе в Ту-Риверс и неработающий приёмник. Он хотел найти логическую связь между этими двумя фактами, но связь не находилась.
     Он всё ещё крутил ручку настройки, когда в кухню вошёл Говард Пул. Он был одет в белую футболку и джинсы с прорехой на левом колене и имел вид сонный и несколько озадаченный.
     — Похоже, пропустил завтрак, — сказал он.
     — Не-а. Холодные хлопья, — жизнерадостно ответила Эвелин. — Мы ещё не садились. Света нет, как вы, наверное, заметили.
     — Проблемы на военном заводе, — добавил Декс.
     Говард немедленно заинтересовался.
     — Что за проблемы?
     — Судя по тому, что я видел из окна наверху, ночью там что-то взорвалось. Сейчас оттуда понимается дым. Весь город ещё спит. И я ничего не могу поймать по радио.
     Говард сел за стол. Он, похоже, с трудом переваривал полученную информацию.
     — Боже, — сказал он. — Пожар?
     — Полагаю, так.
     — Боже.
     В этот момент Декс что-то поймал по радио. Это был мужской голос, искажённый статическими разрядами, слишком слабый, чтобы разобрать слова. Он выкрутил ручку громкости на максимум, но речь не стала разборчивей.
     — Поставь приёмник на холодильник, — посоветовала Эвелин. — Он там всегда лучше работает.
     Декс так и сделал. Приём немного улучшился, но сигнал временами пропадал. Тем не менее, все трое напрягли слух.
     На некоторое время сигнал стал чётким.
     Но почти сразу полностью пропал. Декс снял радио с холодильника и выключил его.
     — Кто-нибудь понимает хоть что-нибудь? — спросила Эвелин.
     — Вроде похоже на выпуск новостей, — осторожно предположил Говард.
     — Или радиопьесу, — сказала Эвелин. — Я сразу об этом подумала.
     Декс покачал головой.
     — Радиопьесы не транслируют где-то с 50-х годов. Говард прав. Это был выпуск новостей.
     — Но я думала… — Эвелин растеряно усмехнулась. — Мне показалось, что диктор говорил что-то про «испанцев». Про войну с испанцами.
     — Так и было, — подтвердил Декс.
     Усталый голос диктора вынырнул из трескотни статики буквально на несколько секунд, в течение которых стало возможно различить, что он говорит. «Обнародовал» было первым словом, которое Дексу удалось понять.
     …обнародовал отчёт о больших успехах на Халисканском фронте войны с испанцами. Города Колима и Мансанильо перешли под контроль союзников, которые понесли незначительные потери. В Байе морской десант…
     И голос потонул в нарастающей волне шумов.
     — Простите, — сказал Говард, — но что у него был за акцент? Похоже на речь норвежца — распорядителя похорон, наглотавшегося снотворного. И, простите меня, но испанцы? Это словно новости 1898 года. Это наверняка какой-то розыгрыш. Или, как сказала Эвелин, радиопостановка.
     — Как на прошлый Хеллоуин, — добавила Эвелин, — когда они транслировали запись той старой «Войны миров» Орсона Уэллса.
     — Сейчас не Хеллоуин, — напомнил Декс.
     Она пронзила его сердитым взглядом.
     — И потому то, что он говорит, не имеет смысла? И мы внезапно воюем с Испанией?
     — Я не знаю. Я ничего не понимаю. Эви, я не знаю, что за хрень тут творится. Но давай не выдумывать объяснения, когда у нас их нет.
     — По-твоему, я этим занимаюсь? — её голос взвился, и это могло бы перерасти в склоку — не настоящую, по мысли Декса, но одну из тех ссор, в которых больше страха, чем вражды — но их прервало завывание сирены Добровольной пожарной дружины Ту-Риверс — оба их грузовика выехали с Армори-стрит и понеслись вдоль по Бикон-роуд.
     — Ну, слава Богу, — сказала она. — Наконец-то кто-то что-то делает.
     — Погодите-ка, — сказал Говард с предчувствием чего-то очень нехорошего на лице.
     — Это пожарные, — объяснила ему Эвелин. — Они, должно быть, поехали в резервацию.
     — Боже, нет, — сказал Говард. И на глазах ошеломлённого Декса вскочил со стула и бросился к двери.


     Дик Халдейн с трудом пробудился от беспокойного сна в восемь утра и из переднего окна своего дома, выходящего на кирпичный завод и западный край озера Мерсед, увидел поднимающийся над бывшей резервацией оджибвеев дым.
     Халдейн имел несчастье занимать пост и.о. директора Ту-Риверской добровольной пожарной дружины. Сам директор и бо́льшая часть попечительского совета уехали до понедельника в Детройт на конференцию по стандартизации. А тем временем, похоже, жизнь подкинула ему ЧП — электричества нет, и телефоны не работают. Возможно, даже хуже то, что в ванной не оказалось воды — унитаз издал печальный вздох после того, как он его спустил. Ту-Риверс получал воду из водохранилища на возвышенности к северу от границы округа Байярд, так что проблема, возможно, временная… но возможно, и нет, и идея большого пожара в отсутствие средств борьбы с ним была личным кошмаром Дика Халдейна. За отсутствием альтернатив он вскочил в свой стареющий «понтиак ле-ман» и помчался, как угорелый, в пожарную часть на Бикон-роуд.
     Предполагалось, что в Лаборатории физических исследований Ту-Риверс — очевидном источнике дыма — есть своя пожарная служба, и уж точно Халдейну никто не говорил, что она входит в его зону ответственности. Скорее, наоборот. Министерство обороны имело долгий разговор с муниципальной пожарной службой. Они не хотели, чтобы добровольные бригады приезжали к ним, если только их специально туда не вызовут, а это, по словам пиджаков из минобороны, было примерно так же вероятно, как звонок на 911 от самого́ Господа Всемогущего.
     И тем не менее дым продолжал лениво подниматься в небо.
     Халдейн оставил ночную смену на службе и ждал, когда прибудет утренняя. Пара хондовских генераторов в подвале снабжала током диспетчерскую рацию, но на вызовы никто не отвечал. Он пару раз пытался дозвониться до мэрии и дома мэра, но впустую. Так что вся заваруха ложится исключительно на его плечи.
     В 1962 был пожар в федеральных лесах к северу от города. Халдейну тогда было двадцать лет, и он участвовал в расчистке огнезащитных полос. С тех пор он видел множество пожаров, но ни один не был настолько ужасен. Он представил себе оджибвейскую резервацию, какой она была до появления федералов: травяные луга и высокие сосны, несколько хижин там, где традиционалисты по прежнему жили по заветам предков. Те хижины снесли, и на картах округа начертили периметр: «министерство обороны», «вы входите на свой страх и риск», «здесь могут водиться тигры». Но пожар, как Халдейн всегда говорил своим людям, не соблюдает границ. Огонь идёт туда, куда ему вздумается.
     Этот пожар не выглядел очень уж серьёзным, по крайней мере, сейчас и отсюда, однако же ему не хотелось, чтобы кто-то потом сказал, будто лес выгорел из-за того, что Дик Халдейн дожидался звонка.
     Насосную команду он оставил на базе, но лестничную отправил осмотреть место происшествия. Он поехал за ними вслед на машине шефа, красном универсале с мигалкой на крыше.
     Сирена разрезала субботнюю тишину как горячий остро отточенный нож. Не то чтобы на дороге было много машин. В это странное утро Ту-Риверс просыпался медленно. Он увидел несколько человек, вышедших на крыльцо своих домов поглазеть на грузовик с лестницей, и пару детей в пижамах. Без сомнения, они раздумывали, заработают ли в ближайшее время телевизоры — или хотя бы телефоны. Халдейна беспокоили эти же вопросы. Не было видно никаких следов чрезвычайной ситуации, кроме столба дыма, поднимающегося над федеральной землёй, но как тамошний пожар, пускай даже очень сильный, мог отключить весь Ту-Риверс? Должно быть, какой-то бросок напряжения, решил он, или короткое замыкание на киловольтных линиях, которые протянули в прошлом году. Но он не видел ничего подобного в своей карьере, в этом он был уверен.
     Они быстро миновали густозаселённую часть города, проехали три мили по шоссе и потом свернули на восток на широкую грунтовку. Сюда течёт такая прорва федеральных денег, они что, не могут заасфальтировать себе дорогу? Почки Халдейна запротестовали против тряски. Лес здесь рос густой, и хотя он время от времени видел столб дыма, самого завода он не мог разглядеть, пока дорога не пересекла возвышающуюся над ним гряду холмов.
     Он выехал на гребень и резко налёг на тормоз. Но даже так он едва избежал столкновения с задней частью грузовика с лестницей. Кто там за рулём? Том Стаббс, вспомнил он. Стаббс, похоже, также остолбенел, увидев то, что внезапно открылось взгляду.
     Ядро Лаборатории физических исследований Ту-Риверс составляла группа низких бетонных бункеров, разбросанных по заасфальтированной  поляне, где раньше размещался индейский общественный дом; к югу от них располагалось жилое здание, словно перенесённое сюда со всей своей лепниной из какого-нибудь лос-анджелесского предместья.
     Два из похожих на бункеры зданий были повреждены взрывом. Их стены почернели, а крыши частично обрушились. Из повреждённого здания, стоящего в самом центре, поднимались столбом густые клубы жирного дыма. Открытого огня нигде не было видно.
     Но не это было самым удивительным. Самое удивительное, по мысли шефа Халдейна, было в том, что вся эта территория была словно окутана бесплотной вуалью синего света.
     Несколько лет назад Халдейн проводил отпуск в северном Онтарио с двумя парнями из пожарной команды и риэлтором из западной части города. Они рыбачили нахлыстом в озёрном краю к северу от озера Верхнего, и в течение целой недели поддерживали идеальный баланс между спортом, пьянством, и всякой мужицкой бравадой. Но лучше всего Халдейну запомнилась одна холодная ясная ночь, когда он посмотрел на усыпанное звёздами небо и вдруг увидел пляшущее над горизонтом северное сияние.
     Это был свет того самого типа. Неуловимая цветная дымка, то там, то тут. Он никогда не думал, что такое можно увидеть при свете дня. И уж конечно он не ожидал увидеть его окутывающим это собрание бункеров и кирпичных строений, словно какое-то силовое поле из фантастического романа.
     Это был дымчатый, неверный свет. По большей части он был прозрачен для взгляда, но местами иногда скрывал детали. И Халдейн заметил ещё одну странность: чем дольше смотришь на что-то внутри этого свечения, тем меньше видишь. Он сфокусировал взгляд на горящем здании; до него было примерно тысяча метров вниз по склону и дальше по асфальту. Оно подрагивало под его взглядом. Через десять секунд он видел лишь пустую цветную завесу.
     Он тряхнул головой, чтобы убрать её.
     Рация затрещала. Это был Стаббс из грузовика впереди. Халдейн взял микрофон и сказал:
     — Ты меня перепугал до смерти, надеюсь, ты это понимаешь.
     Голос Стаббса доносился словно из заполненного статикой колодца. Он словно был в милях отсюда, а не в паре ярдов.
     — Шеф, что это за фигня? Что будем делать, назад повернём?
     — Я не вижу, чтобы кто-то боролся с огнём.
     — Может, нам стоит дождаться полицию штата или ещё кого?
     — Отрасти себе яйца, Том. Давай, кончай тормозить.
     Лестничная команда медленно двинулась вперёд.


     Клиффорд Стоктон, двенадцати лет, заметил дым примерно в то же время, что и шеф Халдейн.
     Клиффорд, которого мама и толпа тётушек всё ещё звали «Клиффи», увидел дым из окна спальни. Какое-то время он стоял в пижаме и просто смотрел на него, не уверенный, насколько это важно. Ему хотелось, чтобы это было неким зловещим предзнаменованием, как в фильмах-катастрофах, которые он обожал — как никем не замеченный испорченный манометр в «Последнем плавании» или снежная буря, которая всё никак не кончается в первом «Аэропорте».
     Для Клиффорда это было отличное начало субботнего дня, отправная точка для целой кучи сценариев. Он уже принялся составлять в голове план фильма.
     — Практически никто не подозревал, — произнёс он вслух. Практически никто не подозревал… о чём? Но этого он пока не придумал.
     Его мать по субботам всегда вставала поздно. Клиффорд натянул вчерашние джинсы и первую попавшуюся под руку в комоде футболку, протёр запотевшие очки «клинексом» и спустился вниз, чтобы посмотреть телевизор. Тогда-то он и заметил, что электричества нет. Не только в гостиной, но и на кухне, в коридоре и в ванной. И тут Клиффорд впервые помедлил и задумался, возможно ли такое не в его мире «было-бы-круто-если-бы», а в реальной повседневности его жизни… может ли на самом деле произойти что-то реально небывалое.
     Он вспомнил, как его разбудила молния — расплывчатая молния без грома; вспомнил, как то погружался в запутанные сны, то снова выныривал к окутывающему его свету.
     Он решил посмотреть, как там мама. Он взобрался по полутёмной лестнице дома, который они снимали, и осторожно приоткрыл дверь. Мать Клиффорда была худощавой и не слишком красивой женщиной тридцати семи лет, но он никогда не смотрел на неё критическим взглядом и сейчас не собирался. Она — лишь его мама, которая может быть опасной, если разбудить её слишком рано субботним утром.
     Согласно субботнему распорядку она спала до десяти, и если Клиффорд просыпался раньше, то он мог заниматься чем хочет: готовить себе завтрак, смотреть телевизор, идти гулять, оставив записку, но вернуться к полудню, чтобы пообедать. Сегодня, очевидно, всё было несколько иначе, но он решил, что обычные правила всё ещё применимы. Он написал записку — «Пошёл кататься на велике» — и прикрепил её к холодильнику магнитом в форме земляники.
     Затем он поспешно вышел из дома, запер дверь, уселся на велосипед и поехал на юг к мосту через Пауэлл-крик.
     Он искал знаки. В старой резервации оджибвеев был пожар, и в городе пропало электричество. Загадка.
     Ту-Риверс был слишком тих, чтобы искать в нём ответы. Тогда, переехав речку по мосту и направившись в сторону центра, Клиффорд задумался, а не является ли сама эта тишина ключом к разгадке. Никто не стриг газон и не мыл машину. Дома дремали за задёрнутыми занавесками. Солнце поблёскивало на пустой дороге.
     Он услышал сирены, когда пожарные машины пронеслись по Бикон-роуд и выехали из города.
     Это, подумал он, даже слишком похоже на кино.
     Он остановился у лавки Райана — бакалейной лавки, которую в прошлом году перекупила семья корейцев по фамилии Сун. Миссис Сун была за прилавком — низенькая кругленькая женщина с глазами, практически утонувшими среди морщин.
     Клиффорд купил шоколадный батончик и книжку комиксов на выданные ему вчера карманные деньги. Миссис Сун взяла его деньги и отсчитала сдачу из коробки из-под обуви:
     — Машина не работает, — сказала она, имея в виду кассовый аппарат.
     — А почему? — спросил Клиффорд. — Вы не знаете? — Она лишь пожала плечами и нахмурилась.
     Клиффорд поехал дальше. Он остановился у городского парка над Пауэлл-крик, чтобы съесть батончик. Завтрак. Он выбрал освещённый солнцем участок на травяном газоне, откуда был виден северный край города. Город просыпался, но медленно и лениво. Ещё несколько машин выкатились на улицы. Открылись ещё несколько магазинов. Дым вдали продолжал неспешно подниматься, но выглядел почти неподвижным.
     Клиффорд смял обёртку шоколадки и запихал её в карман рубашки. Картонную упаковку он отнёс к речке и пустил её по воде. Она наткнулась на камень и перевернулась. Это был «Титаник» из «Гибели “Титаника”». Непотопляемый корабль.
     Он взобрался на дамбу и снова посмотрел на Ту-Риверс — город, где почти ничего не происходит.
     Непотопляемый город.
     Он взглянул на часы. Двадцать минут двенадцатого. Он поехал домой, раздумывая, проснулась ли мама и нашла ли записку; она могла беспокоиться. Он бросил велосипед на подъездной дорожке и торопливо вошёл в дом.
     Но оказалось, что она только что встала, непричёсанная и одетая в свой розовый халат, и возилась с кофе-машиной.
     — Да какого ж ты не работаешь, — сказала она. — О, привет, Клиффи.


     Между завтраком и ланчем Декс Грэм пришёл к той же мысли, что и Клиффорд Стоктон: что нужно выйти на улицу и осмотреть город.
     Он оставил Эвелин на кухне и пообещал, что вернётся к полудню.
     Он поехал на запад по Бикон к своей квартире в построенном тридцать лет назад здании, с одной спальней и почти без мебели. У него был диван-кровать, четырнадцатидюймовый телевизор и стол с лежащими на нём с прошлой недели контрольными по истории, которым нужно было выставить оценки. Грязная посуда со вчерашнего завтрака была сложена в раковине. Это был не дом, а склад отложенных обязанностей. Он проверил, есть ли свет. Света не было. Стало быть, проблема не ограничивается домом Эвелин или её улицей — всё гораздо серьёзней. До сих пор он почему-то в этом сомневался.
     Он взялся за телефон, намереваясь позвонить кому-нибудь из школы — но его телефон был так же мёртв, как и телефон Эвелин.
     Продолжим разведку, подумал он, и запер за собой дверь.
     Он поехал в центр. Улицы по-прежнему были необычно пусты, а город слишком вял для субботнего утра, но на улицах начали появляться люди. Он подумал, что отключение электричества многих задержало дома. Большие супермаркеты были закрыты из-за этого, но некоторые из мелких лавочек смогли открыться — «Тилсонова бакалея» работала, освещённая дневным светом через широкие витринные окна и парой фонарей на батарейках для тёмного угла, где стоял холодильник. Декс остановился, чтобы купить кое-какой еды. Эвелин просила консервов, чего-то, что долго хранится, и он подумал, что это неплохая идея: невозможно предугадать, сколько продлится кризис и каковы окажутся его причины.
     Он загрузил корзину консервированными овощами и собрался было также взять бутыль дистиллированной воды, когда перед ним кто-то втиснулся и взял две.
     — Эй, — сказал Декс.
     Незнакомец был крупным мужчиной в охотничьей куртке и кепке с логотипом «Джон Дир»[3]. Он наградил Декса пустым взглядом и потащил бутыли к кассе, где добавил их к немалой куче консервов — тому же, за чем пришёл Декс, только гораздо больше.
     За кассой стояла Мег Тилсон, закончившая курс истории у Декса в прошлом году.
     — Вы уверены, что вам нужно всё это?– спросила она.
     Мужчина потел и немного задыхался.
     — Да, всё. Сколько?
     Кассовый аппарат, понятное дело, не работал, так что Меган принялась подсчитывать общую сумму на карманном калькуляторе. Декс пристроился следом за здоровяком.
     — Я смотрю, вы торопитесь. — Снова пустой взгляд. Этот тип в шоке, подумал Декс. — Вам известно что-то, чего мы не знаем?
     Мужчина в кепке с «Джоном Диром» отвернулся, словно вопрос напугал его, но потом уступил.
     — Чёрт, — сказал он. — Простите, что я перед вами влез. Я просто…
     — Запасаетесь?
     — Ещё бы.
     — По какой-то конкретной причине?
     — Сто семьдесят шесть восемьдесят, — объявила Меган. — Если я нигде не ошиблась.
     Мужчина вытащил две сотенные купюры. Ошеломлённая Мег принялась рыться в коробке из-под обуви в поисках сдачи.
     — Сегодня утром я должен был ехать в Детройт, — сказал мужчина. — На свадьбу сестры. Я встал поздно, так что просто бросил смокинг на заднее сиденье, поехал по Бикон и повернул на юг, на шоссе. Но за пределами города я смог проехать лишь где-то милю с четвертью.
     — Дорога блокирована?
     Мужчина засмеялся.
     — Нет, не блокирована. Дальше дороги просто нет. Она кончается. Её словно обрезали ножом. Дальше нет даже колеи. — Он посмотрел на Декса. — Как, чёрт возьми, такое может быть?
     Декс покачал головой.
     Мег упаковала покупки в две коробки и выдала сдачу. Её глаза были округлены и напуганы.
     — Я думаю, мы в осаде надолго, — сказал мужчина в кепке «Джона Дира». — По-моему, это совершенно очевидно.
     Мег подбила итог по покупкам Декса, бросая нервные взгляды в сторону мужчины, загружающего коробки в старенький «шеви».
     — Мистер Грэм? Он сказал правду?
     — Я не знаю, Мег. Непохоже на то.
     — Но света нет. И телефоны не работают. Так что, может быть…
     — Всё возможно, но не стоит делать поспешных выводов.
     Она взглянула на его кучку консервов и бутылей с водой, не слишком отличающуюся от того, что купил предыдущий покупатель.
     — Может, нам всем стоит… э-э… сделать запасы?
     — Честное слово, не знаю. А твой отец здесь?
     — Наверху.
     — Наверное, тебе стоит рассказать ему, что происходит. Если что-то из этого правда, или если просто пойдут слухи, то после полудня здесь будет толпа.
     — Так и сделаю, — согласилась Меган. — Вот ваша сдача, мистер Грэм.
     Он погрузил продукты в багажник машины. Было бы разумнее сразу вернуться к Эвелин, но он решил, что это может подождать. Он проехал мимо дома на Бикон, выехал на шоссе и повернул на юг.
     Ему попалось несколько машин, ехавших навстречу. Транзитники, удивился Декс? Или они упёрлись в таинственный барьер и повернули назад? Он решил, что не верит в историю типа в кепке «Джона Дира»; уж очень невероятна она была… но что-то заставило его вернуться, вероятно, связанное с отключением электричества и взрывом в бывшей резервации.
     Шоссе штата пролегало по сосновому лесу; время от времени к нему выходили просёлки, вдоль которых под полуденным солнцем плавились рубероидные хатки. Он заметил знак городской черты «Вы выезжаете из Ту-Риверс»; рекламный билборд «Стаккиз»[4] в месте, где шоссе выходило на федеральную автостраду; знак «Вы покидаете округ Байард». Затем он сделал крутой поворот и едва не въехал в зад «хонде цивик», припаркованной одним колесом на аварийной полосе. Он вдавил педаль тормоза в пол и резко вывернул руль влево.
     Когда машина остановилась, она несколько минут работала на холостом ходу. Потом он сообразил припарковать ей и заглушить фыркающий двигатель.
     Всё, что говорил тот тип, оказалось правдой.
     Три машины добрались сюда раньше его: «цивик», голубой «пинто» с крытым кузовом и высокий дизельный грузовик без фуры. Все три не двигались. Их растерянные водители сгрудились у конца дороги: женщина с малышом, мужчина в деловом костюме и дальнобойщик. Все три посмотрели на Декса, когда он стал выбираться из своей машины.
     Декс подошёл к месту, где кончалась дорога. Он хотел провести тщательные наблюдения, чтобы быть способным описать явление со всей научной точностью Говарду Пулу, физику-аспиранту, постояльцу Эвелин. В этот момент казалось важным зарегистрировать каждую деталь этой абсурдной сцены.
     Шоссе попросту кончалось. Как будто кто-то провёл через него геодезическую линию. По одну сторону от неё — двухполосная асфальтовая дорога; по другую — матёрый лес.
     Дорога, казалось, была обрезана чем-то гораздо острее ножа. Уровень асфальта был ниже, чем уровень земли по другую сторону. Бугор комковатой почвы возвышался над асфальтом и ронял на него клочки мха и опавшей сосновой хвои. Запах у почвы был густой и сильный. Декс зачерпнул горсть. Она была влажная и легко сминалась пальцами. Она лежала здесь очень-очень долго.
     Мимо его колена по разделительной линии на асфальте прополз дождевой червь, по-видимому, ничем не удивлённый.
     Водитель грузовика раздавил окурок каблуком башмака и сказал:
     — Ладно, это всё на самом деле. Никто сегодня на юг не едет.
     За демаркационной линией дорога отсутствовала; её там никогда не было. Это было очевидно. Лес был густой и нехоженый. Не видно даже оленьих троп, подумал Декс..
     — Но это же вроде невозможно, — сказала женщина из «пинто». Она была напряжена и боязливо поглядывала в сторону леса, словно между взглядами он мог исчезнуть. Ребёнок жался к её ноге.
     — Это невозможно без всяких «вроде», — сказал мужчина в деловом костюме. — То есть, это есть. Но в то же время это невозможно. Я не думаю, что «возможность» имеет здесь какое-то значение.
     Всё ещё составляя каталог подробностей, Декс прошёл к краю дороги, где вдоль неё стояла цепочка телефонных столбов. Телефонная линия была обрезана так же чисто, как и сама дорога. Со столбов безвольно свисали провода.
     — И это ещё не всё, — сказал водитель грузовика. — Даже деревья не те. По эту сторону, как мне кажется, лес несколько раз выгорал. А там лес старый. А в той стороне одна сосна разрезана по вдоль. Вся сердцевина видна, и смола течёт. В ней ещё нет мошек, так что, видать, это случилось совсем недавно. Типа, этой ночью.
     — Вы приехали из города? — спросил Декс.
     — Ага, заночевал в Ту-Риверс. Пришлось менять генератор. Я бы с радостью уехал, но на другом конце шоссе, в трёх милях за карьером, та же история. Тупик. Думаю, мы тут заперты, если только они не пропустили какую-нибудь дорогу.
     — «Они»?
     — Те, кто это сделал. Ну, вы понимаете. Может, остался какой-нибудь путь из города, но я в этом сомневаюсь.
     Женщина снова сказала:
     — Как такое возможно? — Судя по выражению её лица, подумал Декс, она задавала этот вопрос уже не раз и не два.
     Он не мог её винить. На его взгляд это был правильный вопрос. Собственно, единственный. Но он не мог на него ответить, и чувствовал, как по пятам тайны следует его собственный страх.


     Говард Пул гнался за пожарной командой до самой бывшей оджибвейской резервации. Когда он выбрался на гребень, где недавно были шеф Халдейн со своей командой, и увидел научный городок в вуали синего света, сразу всплыли непрошеные воспоминания.
     Воспоминания о словах, которые как-то вечером сказал ему Алан Стерн — физик Стерн, который, возможно, погиб во время ночных событий; Стерн, его дядя.
     Говарду тогда было шестнадцать; математик-вундеркинд с интересами в области физики высоких энергий на пороге стремительной академической карьеры, которая одновременно возбуждала и пугала. Стерн в то лето приехал на неделю погостить. Он был знаменитостью: его фотография появлялась в журнале «Тайм», где «один из величайших представителей нового поколения американских учёных» красовался на фоне шеренги радиотелескопов где-то на западе. Он давал интервью национальному телевидению и публиковал статьи до того насыщенные математикой, что они выглядели оригиналами греческих папирусов. В шестнадцать Говард буквально боготворил своего дядю.
     Стерн приходил в их дом в Квинсе, лысый и с экзотической бородой, бесконечно терпеливый к выслушиванию сплетен, любезный за столом и скромный, когда дело касалось его карьеры. Говард и сам научился терпению. Он знал, что рано или поздно его оставят наедине с дядей, и разговор начнётся, как всегда, с заговорщической улыбки Стерна и его вопроса: «Ну, что ты узнал о мире?»
     Они сидели на заднем крыльце, наблюдая за светлячками, субботним вечером в августе, и Стерн ослеплял его сияющими вершинами науки: идеями Хокинга, Гута, Линде, своими собственными. Говарду нравилось, как от этих разговоров он чувствует себя и карликом, и великаном — подавленным величием ночного неба и одновременно частью его.
     Затем, когда разговор начал затихать, дядя повернулся к нему и сказал:
     — Говард, ты когда-нибудь задумывался о вопросах, которые мы не можем задать?
     — Ты хотел сказать, на которые мы не можем ответить?
     — Нет. Которые не можем задать.
     — Я не понимаю.
     Стерн снова откинулся на спинку стула и сложил руки поверх своей худой аскетической груди. Его очки в свете лампы над крыльцом казались матовыми. Стрекотание сверчков вдруг стало громче.
     — Подумай о собаке, — сказал он. — Подумай о своей собаке — как её зовут?
     — Альберт.
     — Да. Подумай об Альберте. Он здоровый пёс, верно?
     — Да.
     — Умный?
     — Очень.
     — Получается, он нормально функционирует в терминах собачности. Типичный представитель своего вида. И он способен учиться, ведь так? Выполнять трюки? Учиться на собственном опыте? И он осознаёт своё окружение; он различает тебя и твою мать, к примеру? Он не дефективный и не в коме.
     — Да.
     — Но, несмотря на всё это, его понимание имеет границы. Это очевидно. Если мы говорим о гравитонах или преобразованиях Фурье, он не способен следить за нашим разговором. Мы говорим на языке, которого он не знает и не может знать. Эти концепции невозможно перевести; вселенная его ментальности попросту не способна их вместить.
     — Допустим, — сказал Говард. — Я что-то упускаю?
     — Мы сидим здесь, — сказал Стерн, — задавая глубокомысленные вопросы, мы с тобой. О вселенной и как она началась. Обо всём сущем. И если мы задаём вопрос, то, вероятно, рано или поздно мы сможем на него ответить. Так что мы полагаем, что знанию нет предела. Но, возможно, твой пёс делает ту же самую ошибку! Он не знает, что находится за пределами ближайших окрестностей, но если окажется в незнакомом месте, то может применить к нему исследовательский инструментарий, доступный ему, и вскоре он начнёт его понимать — в своей собачьей манере, с помощью зрения, обоняния и прочего. Его знанию также нет предела, Говард, кроме пределов, которые он не способен обнаружить. И так ли мы отличаемся от него? В конце концов, мы — млекопитающие, представители того же самого направления эволюции. Передний мозг у нас больше, но разница всего лишь в несколько унций. Мы задаём больше, гораздо больше вопросов, чем твой пёс. И мы можем на них ответить. Но если у нашего понимания в самом деле есть границы, они будут невидимы для нас так же, как они невидимы для Альберта. Поэтому: есть ли во вселенной что-то, чего мы не можем знать? И сможем ли мы когда-нибудь наткнуться на какой-то намёк на это, какое-то указание на тайну? Или она навечно останется вне нашей досягаемости?
     Дядя поднялся и потянулся, всмотрелся во тьму за перилами крыльца и зевнул.
     — Это вопрос для философов, а не физиков. Но, должен признать, он мне очень интересен.
     Говарду он тоже был интересен. В ту ночь он не выходил у него из головы. Он лежал в постели, раздумывая о пределах человеческого познания, а звёзды горели в его окне, и слабый бриз охлаждал его лоб.


     Он не забыл тот разговор. И дядя не забыл. Стерн упомянул о нём, когда пригласил Говарда к себе в Лабораторию Ту-Риверс.
     — Это кумовство, — сказал Говард. — Кроме того — хочу ли я эту работу? Ты знаешь, все только о тебе и говорят. Алан Стерн сгинул в недрах какой-то федеральной программы, какая потеря!
     — Ты хочешь эту работу, — ответил ему дядя. — Говард, ты помнишь тот наш разговор?
     И он вспомнил его, слово в слово.
     Говард пристально посмотрел на дядю.
     — Хочешь сказать, что занимаешься тем вопросом?
     — Больше того. Мы с ней соприкоснулись. С Тайной. — Стерн улыбался — несколько широковато, по мысли Говарда. — Мы наложили на неё лапу. Это всё, что я могу сейчас сказать. Подумай об этом. Позвони мне, если заинтересуешься.
     Поневоле заинтригованный — и в отсутствие лучших предложений — Говард позвонил.
     Он был проверен, одобрен и внесён в платёжную ведомость Министерства Обороны; три дня назад он приехал, и ему устроили экскурсию по части зданий комплекса… однако никто не объяснил конечную цель, фундаментальную причину существования этих бесконечных помещений, компьютеров, бетонных бункеров и стальных дверей. Даже дядя смотрел на него свысока и загадочно улыбался: всё станет ясно в своё время.
     Он выехал на возвышение и увидел подёрнутые синим светом здания; увидел поднимающийся из центрального бункера дым. Хуже того, он увидел грузовик пожарной охраны и машину сопровождения, осторожно спускающиеся вниз по подъездной дороге; их было видно смутно и нечётко.
     Он понятия не имел, что означает эта световая вуаль. Он лишь знал, что она представляет собой какую-то катастрофу, трагедию странной и необычной природы. В компаунде ничто не двигалось, по крайней мере, снаружи зданий. Там была собственная пожарная команда, но её не было видно нигде поблизости от дымящего центрального бункера — во всяком случае, Говард ничего такого не видел. От синего света в голове поплыло.
     Возможно, они все мертвы. Включая дядю, подумал он. Алан Стерн был в самом центре проекта, уж это-то очевидно; Стерн был его лордом, его шаманом, его направляющей силой. В катастрофе с массовыми жертвами первым погиб бы Стерн. Вся эта флюоресценция намекала на некую разновидность радиации, хотя Говард не мог сказать, какую именно — что-то достаточно мощное, чтобы выбивать протоны из воздуха. Он знал, что в лабораторном комплексе имелись радиоактивные материалы. Он видел предупреждающие знаки на закрытых бункерах. Ему выдали плёночный индикатор, как только он прошёл через ворота.
     Вот почему он приехал сюда следом за машинами пожарной команды Ту-Риверс. Он не думал, что пожарные-добровольцы из маленького городка подготовлены и экипированы для борьбы с радиоактивным пламенем. Вероятнее всего, они вообще не подозревали о подобной опасности. Их ошибки могут быть смертоноснее, чем они способны вообразить. Поэтому Говард выскочил из машины и рванул вперёд, намереваясь их предупредить — пока не поздно.
     Однако он увидел, как грузовик замедлился и остановился, а потом, раскачиваясь, начал сдавать назад.
     И он поехал вниз по склону ему навстречу.


     Заместитель шефа Халдейн видел переваливший через возвышенность гражданский автомобиль, но был слишком потрясён, чтобы беспокоиться о нём. Он выбрался из своей машины, где его вырвало на молодую траву у края дороги, затем сел на гранитный валун, обхватив голову руками; в желудке по-прежнему бурлило.
     Он не хотел никого видеть, не хотел ни с кем говорить. Важнее было то, что он находился за краем синего света, что он отыскал обратный путь из мира безумия. Он испытывал громадное облегчение. Он сделал глубокий очистительный вдох полной грудью. Уже очень скоро он снова окажется в своём нормальном доме в нормальном городке Ту-Риверс, и кошмару придёт конец. Все эти здания могут сгореть дотла — ему будет всё равно. Так даже лучше.
     — Шеф?
     Он сплюнул на землю, чтобы избавиться о привкуса рвоты во рту. Затем поднял голову. Перед ним стоял гражданский в джинсах и выглаженной хлопковой рубашке, предположительно, человек из автомобиля — хотя внешне он походит на мальчишку, подумал Халдейн, с его розовой кожей и пучеглазыми очками. Халдейн ничего не ответил, лишь ждал, когда это явление объяснит своё присутствие.
     — Я Говард Пул, — сказал гражданский. — Я там работаю. Вернее, собирался работать — работал бы, если бы этого не произошло. Я приехал, потому что думал, что если вы станете тушить пожар, то должны знать, что там может быть радиация, мелкодисперсные частицы в дыму.
     Пулу явно было очень не по себе.
     — Мелкодисперсные частицы, — повторил Халдейн. — Спасибо, мистер Пул, но я не думаю, что мелкодисперсные частицы сейчас наша самая большая проблема.
     — Я видел, как вы повернули назад.
     — Точно так, сэр, — сказал Халдейн. — Именно это мы и сделали.
     — Могу я спросить, почему?
     Некоторые пожарные сумели, наконец, совладать с тошнотой и собирались позади Пула. Там были Крис Шенк и Том Стаббс; оба выглядели деморализованными и оцепенелыми под своими шлемами и потёртой униформой.
     — Вы здесь работаете, значит, знаете об этом месте больше меня, — сказал Халдейн.
     — Нет. Я ничего не понимаю, — ответил Пул.
     — Это словно перейти черту, — высказался Крис Шенк. Старина Крис, подумал Халдейн, никогда не забывает открыть рот в момент, когда лучше держать его закрытым. — Мы поехали вниз, чтобы оценить риски, и, знаете, там было странно, со всем этим светом и прочим, но потом мы пересекли какую-то границу, и внезапно оно появилось — ну, чувство, что вы не соображаете, куда двигаться и откуда вы пришли. — Он покачал головой.
     — Там были какие-то штуки, — добавил Том Стаббс.
     Халдейн нахмурился. Да, он и сам это почувствовал. Какие-то штуки там. Но ему не хотелось выдавать себя, заявляя об этом. Отсюда пространство между ним и военным заводом выглядело пустым. Странным, мерцающим, но явно пустым. Так что он видел… что? Галлюцинации?
     Однако Крис Шенк энергично закивал.
     — Точно, — сказал он. — Я видел…
     — Скажи ему, — сказал Халдейн. Если они собираются об этом говорить, то рассказать надо всё.
     Шенк опустил голову. Благоговение и смущение пробегали по его лицу, как свет и тени.
     — Ангелов, — сказал он, наконец. — Вот что я там видел. Всевозможных ангелов.
     Халдейн уставился на него.
     Том Стаббс энергично замотал головой.
     — Не ангелов! Никак нет! Мистер, там был Иисус Христос собственной персоной!
     Пул, ничего не понимая, переводил взгляд с одного пожарного на другого; субботняя тишина вдруг будто сделалась громче. В неподвижном воздухе каркнула ворона.
     — Вы оба с дуба рухнули, — сказал шеф Халдейн.
     Он обернулся посмотреть на ничейную территорию исследовательского комплекса, так густо укутанного светом, словно на него свалился кусок неба. Он знал, что там видел. Он хорошо это запомнил, несмотря на охватившие его тошноту и дезориентацию. Он помнил это. Помнил это во всех деталях. И будет помнить всегда.
     — Там не было ангелов, — сказал он, — и уж тем более никакого Иисуса Христа. Там были одни лишь чудовища.
     — Чудовища? — переспросил Пул.
     Халдейн снова сплюнул на сухую землю; он уже устал от всего этого.
     — Вы меня слышали, — сказал он.


     В тот день по городу распространилась не паника, а глубокое непроходящее беспокойство. Слухи ходили между задним двором, главной улицей и воротным столбом, каждый слышал о сверхъестественных баррикадах девственного леса к северу и югу на шоссе. Кое-кто также слышал об утверждениях Криса Шенка о том, что вокруг комплекса физических исследований Ту-Риверс летают ангелы. Некоторые даже верили рассказам Тома Стаббса о том, что случилось Второе Пришествие; что Иисус Христос, ростом двести пятьдесят футов и облачённый в белые одежды вот-вот явится в город — что утром в воскресенье опровергали во всех церквях города. В то воскресенье все церкви были набиты битком.
     Уик-энд прошёл без электричества, телефонной связи и адекватных объяснений. Большинство людей оставались со своими семьями и убеждали друг друга, что скоро всё прояснится, снова появится свет и телевизор вернёт происходящему смысл. Запасы продуктов в немногих открытых магазинах начали подходить к концу. Большой супермаркет в Ривервью-молле оставался закрытым, и говорили, что в отсутствие электричества для холодильников так даже и лучше — после двух дней тёплой весенней погоды там, должно быть, воняет, как в аду.
     Субботним вечером Декс Грэм и Говард Пул обменивались впечатлениями о том, что они видели. Поначалу они старались не слишком напрягать способность собеседника верить в необычайное; потом, когда стало ясно, что каждый из них стал свидетелем чуда, они отбросили осторожность. Утром они отправились картографировать периметр городка. Декс вёл машину, а Говард сидел на пассажирском месте со свежей топографической картой, карандашом и кронциркулем. Говард был потрясён на южной оконечности шоссе, затем точно и аккуратно нанёс её на карту. То же самое они проделали с северной оконечностью. Затем они проследили частные дороги, лесовозные дороги и широтные участки сельских дорог. Каждая из них внезапно упиралась во влажный сосновый лес. На западной оконечности окружной дороги № 5 Говард нарисовал карандашом на карте кривую и сказал:
     — Пожалуй, на этом можно закончить.
     — Да, это становится несколько однообразным.
     — Более того. — Говард положил карту на приборную панель. Он отметил каждый тупик и соединил их вместе: правильный круг, как отметил Декс, с городком Ту-Риверс в юго-восточной его четверти.
     Говард принялся отмечать центр круга с помощью кронциркуля, но Декс уже видел, где он расположен: в старой резервации оджибвеев, в Лаборатории физических исследований Ту-Риверс, где Говард видел вуаль синего света и где шеф пожарной команды видел чудовищ.


     В воскресенье пилот Кельвин Шепперд поднялся в воздух с воздушного причала на западном краю озера Мерсед и полетел к Детройту — или месту на карте, где обычно находился Детройт.
     С воздуха круг, нанесённый на карту Дексом Грэмом и Говардом Пулом, был хорошо заметен. Он был виден так же ясно, как и на карте. Ту-Риверс — бо́льшая часть округа Байард — был пересажен (именно это слово пришло ему на ум: пересажен, как поникший фикус его жены) в лес белых сосен, который, должно быть, покрывал Мичиган ещё во времена Жолье и Ла-Саля[5]. Шепперд, человек спокойного нрава, ничего не понимал, но отказывался этого бояться; лишь наблюдал, делал записи и накапливал информацию для дальнейшего использования.
     Ещё одним тревожным фактом стало то, что радиомаяк не принимал сигналов. Само по себе это было не страшно — Шепперд был достаточно старомоден, чтобы рассчитать курс с помощью схемы визуальных ориентиров и линейки, а его навыки устного счёта прекрасно сохранились. Он не был из числа современных пилотов, летающих только по маршрутам RNAV[6] и без компьютера беспомощных. Но это радиомолчание было необычно.
     Он полетел на юг по компасу вдоль Нижнего Полуострова[7], пока не показался залив Сагино́. Он должен был пролететь над Бэй-Сити, а потом слегка изменил курс, чтобы пройти над городом Сагино, но ни того, ни другого города, похоже, не существовало. Он заметил несколько поселений — фермы, шахты, лесозаготовки. То есть люди внизу есть. Но лишь когда в поле зрения появилась река Детройт, он увидел что-то, что можно бы было назвать городом.
     Детройт был городом. Почти настоящим. Но это не был Детройт, который Шепперд знал. Это был город, которого он никогда в жизни не видел.
     Здесь было воздушное движение, большие, но непрочные на вид самолёты, которые он не мог опознать, летели преимущественно на юг; однако не было слышно ни разговоров диспетчеров, ни радиомаяков, лишь шипение в шлемофоне — что делало пребывание здесь опасным. Он заложил широкую дугу на малой высоте над городской окраиной, над длинными крытыми жестью зданиями, похожими на пакгаузы, жмущиеся к берегу реки. Тут были и здания повыше из какого-то тёмного камня, узкие улицы, запруженные транспортными средствами, которые он не узнавал, некоторые — запряжённые лошадьми. С высоты полёта Шепперда всё это казалось диорамой, музейной инсталляцией, чем-то ненастоящим. Ясно, как день, подумал он — не настоящим.
     Он увидел достаточно, чтобы занервничать. Он полетел домой с солнцем на кончике крыла, пытаясь ни о чём не думать; всё это казалось слишком хрупким, чтобы выдержать вес мыслей. В течение всего долгого обратного пути он беспокоился о том, что в его расчётах ошибка или что Ту-Риверс за время его отсутствия исчез, и он будет вынужден садиться где придётся.
     Но он хорошо знал эту местность даже без рукотворных ориентиров, так же хорошо, как знал свою жену Сару. Эта земля была его семьёй. Она не предаст его. И ещё до наступления ночи он снова оказался на спокойной глади озера Мерсед.
     Он никому не рассказал о том, что видел, даже Саре. Она бы назвала его сумасшедшим, и это было бы невыносимо. Он подумал о том, чтобы рассказать кому-то из властей. Начальнику полиции? Мэру? Но даже если они ему поверят, чем эта информация им поможет? Ничем, решил он. Абсолютно ничем.
     Он решил повторить путешествие, хотя бы лишь для того, чтобы убедить себя в реальности того, что он видел. В понедельник утром он дозаправился на причале и взлетел. Он проложил тот же самый курс на юг. Однако Ту-Риверс едва скрылся за зелёной линией горизонта, когда Шепперд повернул назад с бешено колотящимся сердцем и рубашкой, насквозь промокшей от пота.
     Что-то его напугало. Что-то в сочетании дикого соснового леса и тёмного угловатого города отпугнуло его. Он не хотел больше этого видеть. Он и так уже видел слишком много.


     В понедельник днём над городком Ту-Риверс пролетели три странного вида самолёта. Шум заставил жителей высыпать на улицу, где они, прикрыв глаза от солнца, уставились в безоблачное июньское небо. В целом самолёты выглядели привычно, но довольно старомодно — одномоторные, с пропеллерами, металлические листы обшивки блестят на солнце. Эмблем на крыльях с такого расстояния было не разобрать, но большинство пришло к выводу, что самолёты эти военные.
     Кельвин Шепперд подумал, что они похожи на винтажные P-51 времён второй мировой войны, и удивился, что могло привлечь их сюда. Может быть, это его вина. Может быть, он появился на каком-нибудь радаре. Кто знает, какого уровня тревогу он мог поднять.
     Но эта идея ему не понравилась, и, как большинство идей, что приходили ему в голову с прошлой субботы, Шепперд держал её при себе.
     Он смотрел, как три странных самолёта делают ещё один круг, а потом улетают на юг, превращаясь в бледные точки на бледном горизонте.


     Эвелин Вудвард потратила последние отложенные на хозяйство деньги на продукты и упаковку батареек для радиоприёмника. Батарейки были опасной роскошью — денег мало, и кто знает, когда банк откроется в следующий раз — но она всё ещё верила в радио. Это была линия жизни. В течение каждой долгой зимы хотя бы раз или два сосновый сук падал на электрические провода, и пока электрики боролись с погодой, дом становился холодным и тёмным. В такие времена Эвелин слушала радио. Об отключении электричества объявляли по WGST, перечисляя пострадавшие округа. Спокойствие диктора было заразительным. Слушая его, ты знал, что проблема временная; что люди над ней работают, чиня повреждения впотьмах на ветру.
     Несмотря на то, что рассказали Декс и Говард Пул, вопреки тому, что кризис, никак не вязавшийся с отличной июньской погодой, явно затянулся, Эвелин всё ещё тешила себя надеждой, что радио оживёт. Пусть WGST и не работает, но была ведь та, другая станция, тот странный обрывок передачи, наверняка не такой зловещей, как представил её Декс.
     Она заменила батарейки и вывернула громкость так, что всё кухня заполнилась треском статики, но голосов сквозь него не было слышно. Ничего, подумала она. Потом.
     Радио было интимной вещью. Она выключала его, когда кто-то заходил на кухню, особенно Декс или Говард. Она боялась показаться глупой или наивной. Она и так считала себя глупой и наивной; посторонней помощи ей в этом не требовалось. Так или иначе, найти время наедине с собой оказалось нетрудно. Вечером, когда Декс и Говард собирались в гостиной, где Декс повесил старый штормовой фонарь, и разговаривали про то, что случилось — словно разговорами они могли придать этому смысл, словно могли похоронить его под массой слов. Эвелин тогда уходила на кухню и садилась в сгущающейся тьме перед приёмником: в воскресенье вечером, в понедельник вечером.
     Самолёты прилетали в понедельник; это событие весьма её обрадовало. Декс, разумеется, придумал их визиту какое-то параноидальное объяснение. Для Эвелин же самолёты означали нечто совсем простое: проблема, в чём бы она ни заключалась, привлекла чьё-то внимание. Над ней работают; её решат.
     В тот вечер радио снова заговорило. Когда Эвелин услышала голоса, слабые и прерываемые треском, она улыбнулась про себя. Декс ошибался. Скоро всё наладится.
     Она сидела за кухонным столом, держа приёмник у уха; за пыльным окном угасал закат. Она прослушала пятнадцать минут радиопьесы (на этой станции были радиопьесы) о полицейских, которые были очень религиозны, или о священниках, которые работали полицейскими — она не разобралась. Актёры говорили с густым акцентом. Иногда акцент казался французским, иногда — британским; время от времени они использовали чудны́е слова. Должно быть, европейская пьеса, подумала Эвелин. Какой-нибудь авангард. Потом была реклама Смеленной на Каменных Жерновах Муки от Мюллера: «в нашем качестве не усомнится никто», исполненной похожим голосом. Затем сигналы точного времени и новости.
     Согласно выпуску новостей, в Юкатанском проливе состоялось морское сражение, в котором все стороны понесли огромные потери. «Логос» получил повреждения и сумел добраться до Галвестона, однако испанский «Нарваэс» затонул со всей командой. Сухопутная кампания столкнулась с ожесточённым сопротивлением в холмах Куэрнаваки.
     День Вознесения Господня, продолжал диктор, был отмечен фейерверками и народными гуляниями по всей стране от побережья до побережья. В Нью-Йоркской бухте праздник омрачила трагедия: огненное шоу случайно подожгло склад смолы и дёгтя на джерсийской стороне; в пожаре погибли три ночных сторожа.
     Демонстрация пацифистов в Монманьи[8] была разогнана полицией. Хотя утверждалось, что это была студенческая демонстрация, прокторы заявили, что большинство арестованных оказались отступниками, членами профсоюзов или евреями.
     Больше новостей в следующем часе, но сначала: не начинайте нового Вознесения без новой шляпы! Заказывайте в «Шляпной Роберж» и «Ярдгудс» — шляпы для любого бюджета!
     Эвелин резко выключила приёмник, с трудом удержавшись от того, чтобы швырнуть его через всю кухню.


     В отсутствие телевизора Клиффорд Стоктон провёл бо́льшую часть последних трёх дней в компании велосипеда.
     Велосипед был больше чем средством передвижения. Он был ключом к тайне. Клиффорд интересовался событиями, что обрушились на Ту-Риверс, не меньше любого взрослого — может быть, даже больше, потому что никакие объяснения он сразу не отвергал. Пришельцы, монстры, чудеса: для Клиффорда всё это было возможными версиями. Своих теорий у него не было. Он слышал, как его мать громко, хотя и нервно, смеётся над идеей о том, что над военным заводом летают ангелы. Клиффорду идея с ангелами и самому не нравилась — он не знал, чего можно ждать от ангела. Но он её не исключал. Он попытался подобраться поближе к правительственному комплексу на велосипеде; однако полиция Ту-Риверс перегородила подъездную дорогу машиной и заворачивала любопытных, так что самостоятельно подтвердить эту версию он не смог.
     Но он не сильно об этом переживал. На велосипеде до завода ехать долго. Были тайны и поближе к дому.
     К примеру, тайна Колдуотер-роуд. На протяжении нескольких миль Колдуотер-роуд идёт на северо-восток мимо цементного завода. Его территория была подготовлена под застройку, и туда подвели водопровод и электричество — пожарные гидранты торчали из земли на каждом участке, словно какие-то тропические растения. Однако строить дома ещё не начинали. Почти никто не ходил по Колдуотер-роуд (только, как он слышал, подростки по ночам), и Клиффорду это нравилось: у него почти не было друзей среди детей его возраста. Клиффорд был худ и близорук, любил читать книги и смотреть телевизор. Одиночество ему нравилось. На Колдуотер-роуд он мог проводить весь день среди заросших кустами полей и островков леса, не боясь, что ему помешают. Здесь было хорошо.
     Но с субботы Колдуотер-роуд изменилась. Массив пустующих участков оказался разрезанным напополам лесом, который Клиффорду казался очень, очень старым. Это была тайна гигантских масштабов.
     Лес был густой и прохладный. Его суглинистая почва была влажной и резко пахла. Лес одновременно манил и пугал. Клиффорд не решился зайти далеко в его чащу.
     Вместо этого его заинтересовал край леса: прямая линия, рассекавшая участки под застройку. Возможно, она чуть-чуть искривлялась — если встать у дальнего края расчищенной территории и посмотреть на северо-восток вдоль кромки леса — но уверенности в этом не было.
     Не все деревья были целыми. Там, где сосновый ствол пересекал границу, он был аккуратно срезан. Обрезанные деревья выглядят жутко, думал Клиффорд. Сердцевина бледно-зелёная и сочится липкой жёлтой смолой. С одной стороны — зелёные ветви, густо усаженные хвоей. С другой — ничего.
     Он попытался вообразить некую силу, окружившую Ту-Риверс, вырезавшую его из мира, словно формочка для печенья, и поместившую его сюда, где бы оно ни находилось: в какую-то дикую местность.
     Он слышал фразу «непролазная глушь» и думал, что это она самая и есть — однако оказалось, что глушь эта непролазна не совсем.
     Если в конце Колдуотер-роуд повернуть налево и пойти в направлении линии раздела пустующих участков и леса по зарослям кустарников и через невысокие холмы (с которых был виден цементный завод и, далеко за ним, мешанина тупичков, в которой где-то затерялся и его дом), а потом бросить велосипед и продраться через ягодники, дикие цветы и бурьян, то выйдешь к дороге.
     К дороге через новый лес, которая шла к Ту-Риверс, но кончалась здесь, так же, как все городские дороги кончались на границе леса.
     Это была широкая дорога, на которой деревья были выкорчеваны, а подлесок утрамбован словно бы колёсами грузовиков. Возможно, по ней вывозили брёвна, но, может быть, и нет; Клиффорд не делал никаких допущений.
     Он прошёл по этой дороге несколько ярдов, прислушиваясь к шуму сосен вокруг и принюхиваясь к резкому запаху мха. Это был словно другой мир. Он не стал уходить далеко. Он беспокоился, что связь между этим лесом и Ту-Риверс разорвётся у него за спиной; что он повернёт назад и не найдёт ни велосипеда, ни своего дома, ни города; только деревья и эту примитивную грунтовку, её начало или место, куда она ведёт.
     В понедельник, возвращаясь домой с Колдуотер-роуд, он увидел три самолёта, кружащие над городом. Клиффорд плохо разбирался в самолётах, но даже ему было очевидно, что они какие-то старомодные. Они кружили, и кружили, и кружили, а потом улетели прочь.
     Кто-то видел нас, подумал он. Кто-то знает, что мы здесь.


     Он провёл день дома с мамой, которая была напугана, но старалась не подавать виду. Они открыли банку чили по-техасски и разогрели её над свечным огнём. Мама в тот вечер включила переносное радио, и некоторое время звучала музыка, хотя и совершенно незнакомая им с Клиффордом: печальные, надрывные песни. Потом послышался мужской голос, тут же потонувший в треске помех.
     — Не знаю этой станции, — рассеянно сказала мама. — Понятия не имею, откуда она.


     Утром Клиффорд снова поехал к лесной дороге.
     Он был там, когда над городом снова пролетели самолёты. В этот раз побольше размером, с ощетинившимися двигателями крыльями. Самолёты выбросили в июньское небо чёрные точки: бомбы, затаив дыхание, подумал Клиффорд, но точки превратились в надутые купола — парашюты с висящими под ними людьми дождём опускались на город.
     И он ощутил, как задрожала под ногами земля, и нырнул в лесную тень и перепугано смотрел из-за края дороги, как колонна бронированных машин с рёвом ползёт мимо в удушающих клубах пыли и дизельной копоти; на них ехали люди в чёрных униформах, вооружённые винтовками со штыками, и ни один из них не знал о Клиффорде, который смотрел, как они выезжают из леса на кустарниковую пустошь и, громыхая, едут через незастроенные участки к серой ленте Колдуотер-роуд.

Глава вторая

     Осень в Бостоне в тот год выдалась дождливой.
     Дожди зарядили в середине сентября и продолжались три недели без перерыва — по крайней мере, так показалось Линнет Стоун, которая провела бо́льшую часть этого времени в заточении гуманитарного крыла Сетиан-колледжа, исправляя гранки и перепроверяя сноски, время от времени прерываясь, чтобы посмотреть, как вода струится по сводам высоких окон и хлещет из водостоков стоящей на другом краю площади библиотеки.
     «Языческие культы Мезоамерики» были первым осязаемым результатом её долгой борьбы за бессрочный контракт. Этот труд одновременно консолидировал и давал оправдание её карьере. Она гордилась этой книгой. Она обожала солидность отпечатанных слов, облечённых авторитетом, которого рукопись была лишена. Однако она сражалась с этой книгой полдесятка лет, и ей не нравилось признавать, что эта работа — её жизнь — становится скучной. Часы мелочей, дни одинокого листания страниц, прерываемые… почти ничем. И дождь льёт и льёт.
     Впрочем, это была не слишком плохая разновидность скуки. Её комната была довольно уютной. У неё было тепло среди промозглой сырости, кофе из кофейника в коридоре и периодическое позвякивание радиатора, словно жалобы ворчливого, но надёжного старого друга. Время проходило аккуратными пакетами часов и дней. Но это было скучное и частенько одинокое время. Мало кто из других преподавателей факультета понимал, как относиться к женщине с пожизненным контрактом, особенно к относительно молодой женщине — в августе ей исполнилось тридцать четыре. Молодой, понятное дело, по сравнению с почтенными бородачами, населявшими архивы и библиотеки ещё во времена, когда по земле ходили титаны. Они смотрели на неё так, как могли бы смотреть на говорящего навозного жука или дрессированного шимпанзе, курящего сигару.
     Каждый вечер она торопилась домой в свою крошечную квартирку на Теодотус-стрит, сквозь листопад и осенний воздух, мимо грохочущих мотокарет и утомившихся за день лошадей, от тепла к теплу: теплу своей плиты и стёганых одеял. Это успех, говорила она себе. Это моя карьера. Именно так я и хочу провести остаток жизни.
     Но каждый вечер приходили воспоминания о полевых экспедициях трёхлетней давности в Сьерра-Масатека с проводниками и двумя аспирантами: о времени, когда она частенько опасалась за свою жизнь, когда она была грязна, неустроенна и слишком часто беспомощна в руках судьбы. А теперь она лежит в постели и заново переживает те месяцы. И как бы ни было тогда страшно, думала она, скучно тогда точно не было.
     Конечно, она не хотела возвращения в Новую Испанию. Та часть её исследований завершена. В любом случае, сейчас там идёт война. Но интересно, не это ли путешествие изменило что-то внутри неё, разожгло аппетит к… чему? Приключениям? Определённо нет. Но к чему-то, что должно произойти. Очередной вехе. К чему-то важному в её жизни.
     В некоторые вечера это становилось почти молитвой. Она помнила, как её мать бормотала вечером молитвы: якобы обращённые к Аполлону, поскольку папа был пайдономосом этого культа, но на самом деле, скорее всего, адресованные земле вокруг их дома в сельской глубинке Нью-Йорка, вдали от городских огней, где звёзды ярко светят на летнем небе и лес полон жизни. Молитвы местным богам, безымянным в Новом Свете, по крайней мере, с тех времён, как были уничтожены или отогнаны на запад аборигены; богам, чьи сивиллы замолкли или никогда и не вещали среди лугов.
     — Мы живём в затаившем дыхание месте, — сказала однажды ей мама. — В месте, лишённом пневмы. Невдохновлённом. Неудивительно, что иерархи здесь так сильны.
     И даже ещё сильнее, подумала Линнет. Для её матери плохие времена настали слишком скоро.
     И всё же она позволила себе одну маленькую еретическую молитву. Избавь меня от одинокого однообразия, подумала она. И этих проклятущих дождей!
     Но боги, не уставала напоминать ей мать, очень капризны. Избавление пришло к Линнет внезапно и в весьма неприятной форме. А дождь лил ещё много дней.


     Она сбросила дождевик в покрытом щербатым кафелем вестибюле своего лишённого лифта дома, и, роняя с него капли, поднялась на два этажа мимо висящих на лестничных площадках круглых зеркал — проклятия всей её жизни, показывающих её в самые нелестные моменты: на заре и в вечерних сумерках. Несмотря на колпак, её волосы промокли, и в свете ламп накаливания она выглядела какой-то маленькой. Маленький нос, маленькое круглое лицо, сжатые бледные губы не желают изгибаться в улыбке. Когда она только здесь поселилась, она всегда улыбалась себе в этих зеркалах. Но уже давно перестала.
     — Мокрая мышь, — прошептала она. — Линнет, ты мокрая мышь.
     Её облачение была подобающего чёрного цвета: чёрная блуза и чёрная юбка до пола, крючки  для пуговиц потёртые и потемневшие; под этим на ней было скромное бюстье и корсет, придававший ей, как она полагала, приемлемую для женщины-преподавателя форму, хотя образцов для подражания у неё было не слишком много.
     На площадке второго этажа Линнет немного задержалась у зеркала. Женщине, делающей карьеру, полагалось быть крепкой. Она не чувствовала себя крепкой. Только усталой. Под глазами залегли тени. Вчера она поздно легла — слушала радио, подборку военных песен, грустных песен о любви и разлуке. Она пыталась вообразить, каково это, когда твой любимый на фронте — скажем, в Куэрнаваке, где снаряды обрушиваются на милые белые саманные домишки. Наверное, это было бы ужасно.
     Она прошла по коридору к своей двери, которая оказалась приоткрытой.
     Она остановилась и уставилась на неё.
     Может, она забыла её закрыть? Она всегда была очень внимательна на этот счёт. В окру́ге случались грабежи.
     Должно быть, её ограбили. Мысль об этом вызвала тошнотворные предчувствия. Она толкнула дверь, и та медленно открылась. Внутри горел свет. Внезапно она осознала, что слышит звук собственного дыхания и дробь дождя по крыше. Войдя в крошечную прихожую, она миновала одёжный шкаф и вышла в гостиную.
     Внутри был мужчина. Он спокойно сидел в её большом кресле, положив одну длинную ногу на другую. Похоже, он ждал её.
     На нём была коричневая униформа старшего проктора. Он был средних лет, но подтянут. Волосы густые и чёрные; глаза бледные, взгляд пристальный. Он улыбнулся ей.
     Линнет оцепенела от страха.
     — Входите, мисс Стоун, — сказал он. — Хотя вам вряд ли нужно приглашение в вашем собственном доме. Я знаю, что вы не ожидали моего визита. Приношу свои извинения.
     Она не хотела входить. Ей хотелось дать дёру. Хотелось убежать назад в дождливую тьму. Но она устало вздохнула, повесила дождевик в шкаф и вышла на свет напольной лампы — скульптура с вделанной в неё электрической лампочкой была самым изысканным предметом её скудной меблировки, но сейчас она её ненавидела, потому что этот человек касался её.
     — Не бойтесь, — сказал проктор. Она едва не засмеялась.
     — Вы ведь правда Линнет Стоун — или нет?
     — Да.
     — Тогда присядьте. Я не собираюсь вас арестовывать.
     Она присела на край кресла, в котором обычно читала, настолько далеко от проктора, насколько было возможно. Колотящееся сердце начало успокаиваться, но тело пребывало в состоянии полной готовности. Все чувства обострились. Комната вдруг показалась слишком яркой, наполненной электричеством.
     — Меня зовут Демарш. — Линнет посмотрела на его нашивки. — Лейтенант, — добавил он, произнося это слово на европейский манер, как это делали все прокторы. — Расслабьтесь, мисс Стоун. Мне нужна лишь консультация. Глава вашего факультета сказал, что к этим нужно обратиться именно к вам.
     То есть Бюро уже говорило с руководством. Это серьёзно. Демарш утверждает, что прибыл не для ареста, но кто станет верить проктору?
     Она вспомнила последний раз, когда прокторы стучали в её дверь. Им открыла мама. Линнет больше никогда её не видела.
     И были другие истории, всегда новые: стук в дверь — и исчезнувший коллега. Профессура всегда была под пристальным наблюдением с того момента, когда Законы об иностранцах и подстрекательстве к мятежу вступили в силу. Учитывая прошлое её семьи, она вряд ли была исключением.
     Демарш не был даже так любезен, чтобы постучать в дверь. Если бы ему нужна была лишь консультация, он мог бы прийти к ней в её офис. Но, надо полагать, проктор не мог этого сделать. Они слишком привыкли запугивать. Это их образ жизни, такой привычный, что они уже этого не замечали.
     — Это касается моей книги? — спросила она.
     — «Языческие культы Средней Америки»?
     — «Мезо», — поправила она. — Мезоамерики. Не «средней».
     Проктор снова улыбнулся.
     — Вы проводите за вычиткой слишком много времени. Я читал рукопись. Ваш издатель был готов к сотрудничеству. Это превосходный научный труд, насколько я могу судить. Идеологический отдел, разумеется, уделил ему большое внимание. Распространение антирелигиозных измышлений — по-прежнему преступление. Но мы пытаемся практиковать рациональный подход. Наука есть наука. Вы мне не кажетесь подстрекателем.
     — Спасибо. Компаративная этнология не является пропагандой, как установлено судебными решениями…
     — Я знаю. В любом случае я здесь не по поводу вашей книги, хотя именно благодаря книге мы выбрали вас. Мы хотим, чтобы вы провели некоторую работу для Bureau de la Convenance Religieuse[9].
     — У меня есть собственная работа.
     — Ничего такого, что не могло бы подождать. Мы устроим вам саббатикал — если вы согласитесь.
     — Моя книга…
     — Вы практически завершили вычитку гранок.
     Она не могла этого отрицать. Демарш знал всё. Есть такая поговорка: «Бог видит, как упал воробей. Бюро записывает».
     — Вы нужны нам на шесть месяцев — возможно, на год, — сказал он.
     Она поразилась. Это было слишком много, чтобы проглотить: Бюро хочет, чтобы она на них работала, уехала на шесть месяцев, бросила свою жизнь, все свои планы, уж какие есть…
     — Для чего?
     — Для занятий научной этнологией, — сказал Демарш. — Тем, что вы умеете лучше всего.
     — Я не понимаю.
     — Это непросто объяснить.
     — Не уверена, что хочу объяснений. Вы сказали, что у меня есть выбор? Я не хочу иметь с этим ничего общего.
     — Я понимаю. Верите или нет, но я вам даже сочувствую, мисс Стоун. Если бы всё зависело от меня, я бы оставил всё как есть. Но я не думаю, что Бюро в целом будет довольно вашим решением.
     — Вы сказали, что у меня есть выбор…
     — Есть. Но он есть и у моего руководства. Они могут, скажем, переговорить с вашим издателем, или рассказать канцлеру о ваших академических достижениях в свете истории вашей семьи. — Он увидел выражение её лица и поднял руки. — Я не стану утверждать, что это неизбежно. Я лишь говорю, что вы рискуете, отказываясь сотрудничать.
     Она не ответила, не смогла найти слова для ответа.
     — Мы не говорим о физическом труде на какой-нибудь штрафной ферме, — добавил он. — Это будет работа, к которой вы готовились, и, в конце концов, это всего лишь шесть месяцев в долгой карьере. Многих людей просят пожертвовать для своей страны гораздо бо́льшим.
     Пожалуйста, подумала Линнет, не начинай говорить о войне, о благородной смерти. Это будет невыносимо. Однако Демарш, казалось, почувствовал её реакцию. Он замолчал, уставившись на неё неподвижным взглядом.
     — Для чего Бюро мог понадобиться этнолог? — спросила она. Причём женщина — но этого она не стала говорить. Это было не в её характере.
     — В основном, мы хотим, чтобы вы написали анализ иностранного поселения — их нравы и табу, кое-что из их истории.
     — За шесть месяцев?
     — Нам нужны наброски, а не диссертация.
     — Разве этого нельзя просто прочитать в книгах?
     — Не в этом случае, нет.
     — Это будет работа в поле?
     — Да.
     — Где? — Наверняка это как-то связано с войной, подумала она. Новая Испания, почти наверняка.
     — Вы согласны сотрудничать? — спросил Демарш.
     — Вместо того, чтобы потерять пожизненный контракт? Вместо обвинений в преступлении на каком-нибудь тайном процессе?
     — Вам лучше знать.
     — В подобных обстоятельствах что я могу сказать?
     Демарш прекратил улыбаться.
     — Вы можете сказать «Я согласна».
     Слова. Ему, оказывается, нужны слова.
     Линнет смерила его долгим презрительным взглядом. Демарш никак не отреагировал, лишь пассивно смотрел в ответ. Его униформа была свежа и опрятна, и от этого почему-то пугала ещё больше. Её промоченная дождём одежда воняла мокрой шерстью и поражением.
     Она опустила голову.
     — Я согласна, — произнесла она.
     — Простите? — переспросил он нейтральным тоном.
     — Я согласна.
     — Вот. — Он потянулся к своему атташе-кейсу. — Тогда позвольте мне продемонстрировать вам несколько интереснейших фотографий.


     Ей дали три дня на завершение вычитки гранок. Линнет полностью погрузилась в эту работу, пользуясь ею для того, чтобы вытеснить из головы историю, рассказанную ей лейтенантом Демаршем. Даже после того, как она увидела фотографии (странный, но очень реалистично выглядящий город, магазинные витрины, демонстрирующие невозможные товары, вывески на языке, лишь до определённой степени английском), она по-прежнему была наполовину уверена, что это мистификация, какая-то изощрённая ловушка, подготовленная Бюро для того, чтобы обманом заставить её признаться в… в общем, признаться в чём-то, в чём угодно, после чего она окажется в тюрьме.
     В коридоре она прошла мимо главы факультета Абрахама Валькура, который наградил её холодным взглядом и надменной улыбочкой. Ходили слухи, что у Валькура есть знакомые в военном министерстве, что некоторые его полевые экспедиции несли в своём багаже шпионов Комиссариата. Линнет раньше не обращала на них внимания, но не сейчас; сейчас она была уверена, что именно Валькур послал прокторов к её дому. Она могла представить, как это происходило. Поговорите с этой. Она умна и покладиста, написала хорошую книгу. Он мог быть умопомрачительно правдоподобен, когда хотел соврать. Он так и не смирился с идеей о присутствии женщины на своём факультете, хотя её академические успехи были бесспорны. Разумеется, он не мог упустить возможность как-то ей подгадить. С его стороны было совершенно логичным кинуть её прокторам, как кость в полную собак псарню. Несомненно, он надеется, что она не вернётся. Линнет поклялась себе, что она обязательно вернётся, хотя бы только для того, чтобы стереть с его лица эту сводящую с ума улыбочку.
     Ту-Риверс, подумала она. Город, что возник среди глухих лесов северного Миль-Лак[10], назывался Ту-Риверс.
     Гранки её книги отправились к издателю, завёрнутые в коричневую вощёную бумагу и крепко перевязанные шпагатом.
     Дома она упаковала свою самую тёплую одежду. На север Ближнего Запада осень приходит рано. Зимы же, как она слышала, могут быть очень суровы.
     Она попрощалась со своей секретаршей и несколькими аспирантами. Больше было не с кем.

Глава третья

     Занятия в школе имени Джона Ф. Кеннеди в тот год начались поздно. Удивительно, думал Декс, что они вообще начались. Он отдавал должное директору Бобу Хоскинсу и сварливому родительскому комитету: им удалось достичь соглашения с прокторами, которые, должно быть, посчитали, что безопаснее будет держать неугомонных детишек весь день под контролем, чем позволять им шататься, где вздумается.
     Проблема (вернее, одна из проблем в море бед) была в отсутствии учебников. Как и каждая библиотека в Ту-Риверс, школьная библиотека была разграблена. «Индексирована», как сказали прокторы. Книги вывезли на грузовиках в августе — не для того, чтобы сжечь, утверждали они, а в специальное хранилище, несомненно, в каком-нибудь тайном монастырском архиве, в засекреченных казематах.
     Военный совет даже предложил новые учебники взамен, и, вероятно, это было неизбежно, если они хотели всё-таки открыть школу, однако Декс пришёл в ужас при виде образцов, которые им показали: том с золотым обрезом, который в 1890-е мог сойти за «Мак-Гаффи Ридер»[11], полный предостерегающих стишков об опасностях сифилиса и спиртных напитков и рассказов на исторические темы, которые выглядели сомнительно даже для той извращённо-кривой кроличьей норы, в которую провалился город: «Герои и ересиархи», «Даниэль в Равенсбройке», «Что завоёвано и что потеряно на полях Фландрии». Декс не мог себе представить, как он будет преподавать подобные тексты классу, выросшему на Супер-Марио и черепашках-ниндзя.
     Так что он вёл свои занятиях неформально, как всегда это делал: американская история от революции до первой мировой войны. Он написал «параграфы» и распечатал их на древнем спиртовом дупликаторе[12], который кто-то притащил из подвала. История, конечно, уже была не та. Только не здесь. Однако, несмотря на пугающие свидетельства последних четырёх месяцев он не мог убедить себя, что это бессмысленная работа, что он рассказывает раз от разу меньшему количеству учеников сказки некоей утерянной и невозможной страны снов. Эти события произошли. Они были важны и имели последствия: городок Ту-Риверс, к примеру, был одним из них.
     Он преподавал реальную историю. По крайней мере, он в это верил. Но его ученики не проявляли интереса, и сегодняшний день исключением не стал; он преподавал без книг, электрического освещения, тёплого класса и большого энтузиазма и испытал, как и все остальные, облегчение, когда день, наконец, закончился.
     Он шёл домой через длинные тени. Комендантский час начинался в шесть, но на улицах уже никого не было. Кроме военных. За последние три месяца Декс приучился не смотреть на приземистые патрульные машины. Они всегда одинаковы — водитель в чёрном берете и человек с винтовкой и примкнутым штыком рядом с ним, на лицах обоих — выражение тупой скучающей враждебности. Лица такого типа, вероятно, увидишь во множестве в Гондурасе или Пекине, но это были не те лица, что Декс ожидал бы увидеть в Ту-Риверс.
     Однако, как могла бы сказать Элли Смит, он больше не в Мичигане. Он уже бросил попытки понять, какова истинная природа этого места. Единственными подходящими словами здесь были те, что он услышал в «Сумеречной зоне». «Иное измерение». Что бы это ни значило.
     Он взобрался по лестнице в свою квартиру. В гостиной было темно и холодно — как и всю эту осень. Военные обещали протянуть высоковольтную линию с юга, но он в это поверит, только когда увидит. А пока же было холодно, а зимой станет ещё холоднее. Они бы все перемёрзли, если бы не достигнутые соглашения.
     Диван-кровать был разложен и завален одеялами — всеми одеялами, что у него были. В тот краткий период в июне, между самим событием и военной оккупацией, ему достало соображения прикупить штормовой фонарь и запас лампового масла для него. Фонарь давал ему лишние полчаса света каждый вечер. Достаточно света, чтобы читать. Прокторы конфисковали не все книги в городе — остались личные библиотеки, включая его собственные семь полок, набитые книгами в мягких обложках. Он перечитывал Марка Твена — в сложившихся обстоятельствах это поднимало дух.
     Он поел холодного консервированного супа. Прокторы выдавали «пайковые купоны», отпечатанные мимеографом на тряпичной бумаге; их обменивали на еду в пункте раздачи на стоянке супермаркета. Декс истратил свои купоны в начале недели, но берёг нескоропортящиеся продукты. Воду привозил грузовик к зданию мэрии; народ выстраивался в очередь со старыми молочными бидонами, походными термосами и другими ёмкостями, удобными для переноски. Ждать приходилось обычно около часа, и вода попахивала бензином.
     Он не принимал горячего душа с июня. Оказалось возможным, как Декс убедился сам, держать себя в чистоте с помощью тряпочки, маленького кусочка мыла и кувшина воды комнатной температуры, но удовольствия в этом не было никакого. Душ уже начал ему сниться.
     Он читал в сгущающихся сумерках, пока не стало слишком темно, потом отложил книгу и стал смотреть в окно на то, как наступает ночь. Набежали облака, поднялся ветер. Улица засыпана опавшими листьями. Никто не убирал и не сжигал листья в этом году. Город выглядел опустившимся и неряшливым.
     Сегодня он не зажигал штормовой фонарь. Когда в комнате стало темно, когда погрузилась во тьму улица, он переоделся в чёрную футболку, джинсы и синий плащ. Он сунул банку супа в один карман, две банки апельсиновой шипучки в другой. После секундного раздумья, добавил к ним бутылочку аспирина.
     Насколько Декс мог судить, все соблюдали комендантский час. Было лишь несколько исключений. В июле двадцатисемилетний мужчина по имени Сигрэм был застрелен, когда пытался ночью пробраться через весь город, чтобы нанести визит подруге. Его труп был выставлен на обозрение у мэрии на три жутких дня.
     С тех пор патрули несколько ослабили бдительность, но Декс всё равно был предельно внимателен, выходя из подъезда на продуваемую ветром улицу.
     Ветер — это хорошо. На фоне скрипа деревьев и шороха всех этих сухих листьев не будет слышно звуков его передвижения. Уличного освещения не было, лишь случайное мигание свечных огней за задёрнутыми шторами окнами; это тоже было неплохо. Он проследовал вдоль линии живых изгородей к Бикон-стрит и внимательно огляделся, прежде чем перебежать через перекрёсток к углу парка Пауэлл-крик. Парк был хорошим прикрытием, но рискованным местом для прогулок в темноте. Он старался держаться едва различимой светлой дорожки.
     Он нырнул под иву, когда военный патруль с Оук-стрит свернул за угол у тёмного здания начальной школы, хрустя колёсами по опавшим листьям. Сидящий рядом с водителем солдат осматривал тротуары, освещая их ярким прожектором. Декс, скорчившись, застыл и старался пореже дышать, пока не стих звук мотора и не померк свет прожектора.
     Затем он перешёл улицу к маленькому деревянному домику с заросшей лужайкой, обошёл его и спустился по короткой лестнице с бетонными ступенями к двери в подвал. Он шёл по памяти; в темноте он практически ничего не видел. Деревья шипели на ветру в черноте заднего двора. На пальто упали первые капли дождя; воздух на губах был холоден и влажен.
     Он открыл дверь, не постучав. Когда он плотно закрыл её за собой, он чиркнул спичкой и коснулся ей огарка свечи.
     Подвальная комната без окон. Бетонный пол. Стопки одеял, консервные банки (по большей части пустые), несколько книг, примус.
     На полу матрас, а на матрасе — Говард Пул. Его глаза закрыты, лоб в испарине.
     Декс вздохнул и принялся вытаскивать банки из карманов пальто. Услышав возню, Говард повернул голову и посмотрел на него.
     — Это я, — сказал Декс.
     Молодой человек кивнул.
     — Пить, — сказал он.
     Декс вскрыл панку шипучки и вложил в руку Говарда две таблетки аспирина. Рука была горячая, но, вроде бы, не настолько, как вчера.
     Говард страдал от гриппа, который грозил перейти в пневмонию. Декс верил, что кризис миновал, но теперь ни в чём нельзя быть уверенным.
     Говард повернул наручные часы так, чтобы на них упал свет свечи, потом медленным, болезненным движением сел.
     — Уже комендантский час.
     — Ага.
     — Рискованно сюда приходить.
     — Я не хотел, чтобы за мной проследили.
     — Думаешь, могли бы?
     — Утром приходила пара прокторов. Они знают твоё имя, знают, что ты работал на заводе и снимал комнату у Эвелин. Всё чинно-благородно, никакого давления. Но один из них пошёл за мной на работу. Я подумал, что лучше прийти сюда, когда стемнеет.
     — Господи. — Говард перевернулся на бок.
     — Всё не так плохо, как тебе кажется. У меня не сложилась впечатления, что они за тобой охотятся. Просто забрасывают удочки.
     Говард вздохнул. Он выглядит уставшим от всего этого, подумал Декс: вымотанным болезнью, холодом, необходимостью прятаться.
     Уже через десять дней после того, как в Ту-Риверс вошли танки, военные объявили, что имеют желание поговорить с сотрудниками Лаборатории физических исследований Ту-Риверс. Говард решил не высовываться. Потом лейтенант Bureau de la Convenance Religieuse, человек по имени Саймеон Демарш, занял пансион Эвелин и превратил его в свою штаб-квартиру. И Говарду пришлось пуститься в бега.
     Дом, в котором они находились, официально пустовал. Он принадлежал Полу Кантвеллу, аудитору, который, когда всё произошло, был с семьёй во Флориде.
     Говард нашёл на столе наверху старые недействующие водительские права и пользовался ими, выдавая себя за Кантвелла при раздаче пайков. Когда он слёг с гриппом (какой-то его разновидностью, появившейся вместе с танками: им болела половина города), Декс пользовался ими, чтобы получать двойной паёк — рискованное дело, поскольку за накопление продуктов и подделку документов в военное время полагается смертная казнь.
     Говард рассеянно забормотал:
     — Я видел сон, когда ты пришёл. Что-то про Стерна. Он был в здании, где всё было покрыто драгоценными камнями. Но я не помню… — Его голос затих.
     Снова Стерн, подумал Декс. С тех пор, как его начало лихорадить, Говард часто говорил о своём дяде Алане Стерне — который был движущей силой Лаборатории физических исследований Ту-Риверс и который, предположительно, погиб во время катастрофы. Лихорадка будто оживила воспоминания о нём в голове Говарда.
     — Женщина, — тихо сказал Говард, явно в бреду. — Женщина ответила на звонок.
     Декс открыл банку супа и вложил ему в руку ложку. Пальцы Говарда сомкнулись на ней спазматически, рефлекторно.
     — Когда я позвонил ему в Ту-Риверс, — говорил Говард. — Женщина…
     — Это важно?
     Вопрос, казалось, прояснил его разум. Он виновато улыбнулся Дексу.
     — Не знаю. Может быть. — Он поднёс ложку ко рту. — Холодный суп.
     — Тебе надо есть. Кстати, как ты себя чувствуешь?
     — Немного лучше. Чаще просыпаюсь. По крайней мере, я так думаю. Здесь трудно следить за временем. — Он проглотил ещё ложку супа. — Не так часто в сортир бегаю. Даже немного проголодался.
     — Это хорошо.
     Некоторое время он ел в молчании. Дексу казалось, что суп и аспирин потихоньку ему помогают. Было приятно это видеть.
     Они слушали, как усиливается дождь, барабаня по жестяному навесу над задней дверью.
     Говард отставил пустую банку и в последний раз облизал ложку.
     — Я говорил о дяде. Это не просто бред, Декс. Я знаю, я не больно хорошо соображал. Но он — ключ ко всем этим событиям.  Может быть, наш ключ к их пониманию.
     — Думаешь, у нас есть шанс их понять?
     — Не знаю. Возможно.
     Может быть, Говард сможет разобраться, что произошло в лаборатории. У Декса явно не получится. Он и боровскую модель атома с трудом понимал, не говоря уж о физическом процессе столь катастрофичном, что он способен переписать историю. То, что здесь произошло — это не школьный курс физики, его не было ни в одной учебной программе, о которой Декс когда-либо слышал. Он покачал головой.
     — Ты говоришь с гуманитарием, приятель.
     — Возможно, мы должны понять их.
     — Должны?
     — Я много об этом думал. Когда лежишь тут в темноте, то очень много думаешь. Это наш единственный выбор, Декс. Мы поймём их и что-нибудь сделаем, или просто… что? Будем вот так жить и дальше? Нас будут убивать, сажать в тюрьму или, в лучшем случае, ассимилируют?
     Декс тоже об этом задумывался, как и, вероятно, большинство жителей Ту-Риверс. Но никто никогда об этом не говорил. Это было молчаливое соглашение всех со всеми. О будущем не говорим.
     Говард нарушил это правило.
     — У тебя температура.
     — Не уходи от разговора.
     — Ладно.
     — И не пытайся меня подбодрить. Я не настолько больной.
     — Прости. Если бы я знал, с чего начать…
     — Я всё время думаю о Стерне. Он мне снится. Когда меня лихорадит… несколько раз мне казалось, что он здесь, в этой самой комнате. Очень реальный. — Говард покачал головой и снова улёгся на матрас. — Всё казалось таким логичным. Во сне всё гораздо осмысленнее.


     Декс вернулся домой после полуночи. Погода скрывала его от глаз и свела военные патрули к минимуму, но его одежду насквозь промочил холодный дождь, и когда он увидел, наконец, свой дом, его уже колотил озноб. Может быть, Говард прав, подумал он. Возможно, во сне во всём этом больше смысла.
     Возможно, сновидения — это единственный способ подступиться к чему-то настолько непонятному. Декс справлялся лучше многих, потому что его собственная жизнь перешла на территорию сновидений давным-давно. Он жил, как во сне с тех пор, как пожар отнял у него Абигаль и Дэвида. С того момента его жизнь покатилась в мрачную пропасть, на фоне которой даже события последних нескольких месяцев казались не более чем кратким всплеском, когда его собственная потеря оказалась каким-то образом вплетённой в ткань внешнего мира. Он полагал, что Эвелин что-то такое в нём чувствует, что даже возникающая между ними нежность — а это была настоящая нежность — тем не менее, перекрывалась чем-то тёмным. Он полагал, что именно по этой причине она решила остаться в пансионе с проктором Демаршем. Она, разумеется, боялась, но не только. Она знала о Дексе: кем он был и что он потерял.
     Он стоял во тьме под притолокой старого дома и пытался вставить мокрый ключ в замочную скважину. Он думал об Эвелин Вудвард и о том, что она для него значит. Иногда она казалась дверью в мир, из которого он был изгнан — не заменой Абигаль, но выходом из тёмного ущелья, в которое превратилась его жизнь, наверх, на залитые солнцем возвышенности, в которые он уже почти перестал верить.
     Ей нечем было ответить на эту лихорадочную потребность, да и кому это под силу? Лучше было не хотеть подобных вещей. Он достиг некоего модуса вивенди со своим горем, и такие соглашения лучше не нарушать. Ты несёшь своё горе  и при необходимости ешь его и пьёшь, пока оно не становится тобой самим, пока ты в один прекрасный день не посмотришь в зеркало  и не увидишь там ничего, кроме горя — человека, сотканного из одной лишь скорби, но который держится на ногах и каким-то образом всё ещё живёт.
     Он оставил свою мокрую одежду висеть на перекладине шторки в ванной и отправился в постель, жаждая этих нескольких часов забвения, прежде чем снова взойдёт солнце.


     Его разбудил стук в дверь.
     Стук был уверенный и не допускающий возражений — прокторский стук. Он проснулся, щурясь на дневной свет; его сердце бешено колотилось.
     Он прошёл прямо к двери и открыл её, встревоженный, но не испуганный; он слишком устал от всего этого, чтобы бояться.
     Коридор освещался лишь светом бледного октябрьского утра из окна, выходящего на восток. Двое младших прокторов, розовощёких юнцов, лишь начинающих овладевать фирменным высокомерием профессиональных сотрудников религиозной полиции, осмотрели Декса и комнату за ним. Затем они расступились.
     Вперёд вышла женщина.
     Декс озадаченно уставился на неё.
     Она была одета так, как, по его представлениям, могла одеваться в молодости его прабабушка: чёрное платье до пола с высоким воротником, длинными рукавами и пуговицами на крючках, надетое поверх своеобразного корсета, придававшего женской фигуре форму буквы S — сплошь грудь и ягодицы. Определённо не униформа — слишком много шнуровки на воротнике и манжетах. Тёмные волосы с пробором посередине обрамляли лицо. Ростом она была примерно ему по грудину.
     Она смотрела на Декса с отчаянной решимостью. Однако в то же время она покраснела — возможно, из-за того, что он открыл дверь в одних трусах и футболке.
     — Прошу прощения за беспокойство, — сказала она. — Вы мистер Декстер Грэм?
     Она говорила со странным акцентом, который он слышал у некоторых солдат. Интонации британские, гласные звучат практически по-ирландски. Её произношение превращало «Декстер Грэм» в нечто экзотическое, словно имя шотландского горца из романов Вальтера Скотта.
     Он преодолел напавшую на него немоту и ответил:
     — Да, это я.
     — Меня зовут Линнет Стоун. Лейтенант Демарш прислал меня поговорить с вами. — Она сделала паузу. — Я могу подождать, если вам нужно одеться. — Румянец на её лице немного сгустился.
     — Хорошо, — сказал Декс. — Спасибо. — И отправился искать штаны.

Глава четвёртая

     Эвелин была не против стоять в очереди за водой вместе со всеми.
     Она и раньше стояла в очереди. Припасы подвозили к ней домой по вторникам и четвергам, и прокторы щедро ими делились, но ей нравилось иметь собственный паёк. Это делало возможным маленькие удовольствия: чашка кофе наедине с собой, когда выдавали кофе; или чай; или просто лишняя порция воды, чтобы по-быстрому сполоснуться в жаркий день. Очередь была небольшой неприятностью, и она не жалела о времени, потерянном в ней.
     Её новое платье изменило всё.
     Платье было чудесным подарком, и она охотно приняла его, хотя и не без задней мысли. Оно делало слишком очевидной растущую пропасть между ней и остальными жителями городка.
     Платье было из немного переливчатой тёмно-зелёной ткани — бомбазин с шёлком, как сказал лейтенант. К нему прилагался комплект нижнего белья настолько вычурного, что ей потребовалась инструкция по эксплуатации, которую лейтенант также предоставил: крошечный томик в твёрдой обложке под названием «Внешность и её совершенствование, для женщин» за авторством миссис Уилл. После того, как Эвелин разобралась со своеобразной орфографией миссис Уилл, научилась отличать пряжку от крючка и поняла, что булавки здесь называются фибулами, у неё всё получилось.
     Ей даже, можно сказать, понравилось, как она выглядит в этом платье. Общее впечатление было, понятное дело, викторианским. Быть настолько закрытой и в то же время выставленной напоказ — это было странно, и до странности интересно. В Бостоне или Нью-Йорке, как сказал лейтенант, так одеваются самые утончённые леди.
     Но Ту-Риверс — это не Бостон и не Нью-Йорк, и не был ими даже в старые времена. И в этом-то и была проблема. Её и так уже обвиняли в том, что она принимает любезности проктора, поселившегося в её доме. Элеонор Кэмби, жена владельца похоронного бюро, стояла за ней в очереди за водой и раз за разом шептала ей слово «квислинг». Эвелин такого слова не знала, но сразу поняла, что оно означает. Коллаборационист. Предатель.
     Стоять в очереди одетой в шёлково-бомбазиновое платье со шнурованным воротником — нет, совершенно невозможно.
     Она могла просто переодеться в старое перед выходом на улицу, однако Эвелин чувствовала, что это именно то, чего лейтенант не хотел бы. Целью этого подарка, или, по крайней мере, одной из целей, было сделать её другой, особенной.
     Так что когда ей требовался её водный паёк, она просила подвезти её одного из младших офицеров (Эвелин про себя называла их прокторятами; их система званий была слишком сложна, чтобы она могла её запомнить), в данном случае молодого человека по имени Мальтус Феликс. Феликс отвёз её в центр на угловатой машине, по виду напоминавшей старый джип.
     Феликс был неразговорчив, однако вежлив — и это была приятная перемена. Она привыкла ожидать презрения или в лучшем случае безразличия от младших офицеров. Она полагала, их так готовили; к тому же их, вероятно, пугали странности Ту-Риверс. Город превратился в жутко странное место независимо от того, с какой стороны стекла на него смотреть. Сегодня Феликс вёл машину по заваленным опавшей листвой улицам и даже слегка улыбнулся (едкой прокторской улыбочкой, но искренне) когда она сказала что-то о том, какое синее сегодня небо. В октябре небо сине́е всего, подумала Эвелин.
     Должно быть, это платье заставило Феликса стать вежливее. А может, не само платье, а то, что оно олицетворяло. Печать его командира. Отметка если не ранга, то принадлежности.
     Нет, осадила она себя. Нет, прекрати об этом думать. Даже если так думает Феликс.
     Она в смятении обнаружила, что водовозная машина сменила расположение.  Сегодня она была припаркована у школы Джона Кеннеди. Из всех возможных мест. Она поразмыслила о том, не велеть ли Феликсу развернуться — не стоило рисковать, что её увидят — только не здесь. Однако Феликс может рассказать лейтенанту, который неправильно это поймёт. Да и чего, собственно, ей стыдиться? Нечего. Ей совершенно нечего скрывать.
     Вода выдавалась владельцам пайковых карточек между полуднем и шестью вечера; машина только-только приехала. Феликс перебросился парой слов с рядовыми, бездельничающими в кабине. Bureau de la Convenance Religieuse не входило в состав вооружённых сил; официально Феликс не был старше этих людей по званию, но Эвелин заметила, что военные побаиваются религиозной полиции. Пределы полномочий Бюро были неясны и потому весьма широки, как сказал ей лейтенант. Цензор или проктор, говорил он, мог легко, даже, если подумать, слишком легко создать проблемы служащему по призыву. Так что вполне естественно, что солдаты их опасались.
     Угрюмый пехотинец открыл кран в задней части грузовика. Эвелин взяла из машины свой походный термос. Феликс не станет наполнять его для неё, и она была не настолько глупа, чтобы просить его об этом. Это была её вода и её забота. Она согнулась, чтобы пристроить термос под стальной штуцер, другой рукой придерживая подол платья. Вода хлынула наружу и забрызгала ей башмаки. Вода выглядела чистой, но слегка попахивала машинным маслом. Как всегда.
     Она наполнила термос под самую крышку и закрыла его.
     Идя обратно к машине, она рискнула взглянуть через плечо на школу — конкретно, на комнату на втором этаже, где Декс преподавал историю своим уменьшающимся классам.
     Была ли в окне тень?
     Смотрел ли он на неё?
     Видел платье?
     Она отвернулась и зашагала с высоко поднятой головой. Ей всё равно, видел ли он её. Так она себе сказала. Больше нет причин беспокоиться о том, что подумает Декс Грэм.


     Военные заняли отель «Дэйз Инн» на шоссе к востоку от города. Все гражданские автомобили бульдозером сгребли с парковки и заменили военными машинами — танками, броневиками, псевдо-джипами. На спешно установленной деревянной мачте развевался флаг Консолидированной Республики, хлопая на свежем октябрьском ветру, и Эвелин некоторое время глазела на него, пока Феликс выполнял собственные обязанности: доставлял документы одному из главных военных.
     Флаг был голубой с белыми полосами и красной звездой посередине. Это мог бы быть флаг любой страны, подумала Эвелин; это был не американский флаг, но он не был пугающе чужим. Она постепенно свыклась с идеей о том, что Ту-Риверс каким-то образом переместился, оставаясь на месте, что он оказался в месте, где всё существенно иное. В качестве идеи это было непостижимо; в качестве факта повседневности к этому привыкали. По крайней мере, следовало привыкать.
     Она приспособилась и к другим переменам. Эвелин три года была замужем в Трэверс-Сити за общественным нотариусом по имени Патрик Коттер. Она считала, что это тоже будет длиться вечно, но замужество закончилось; её связь с Патриком оказалась такой же хрупкой, как связь Ту-Риверс с Соединёнными Штатами Америки. И её отношения с Дексом: они рухнули сразу, как только в её доме поселился лейтенант. Каков урок? Не существует клея, который надёжно слепил бы части мира. Ни в чём нельзя быть уверенной, за исключением перемен. Главное — каждый раз приземляться на ноги.
     Декс не приспособился; в этом была его проблема. Он всё ещё пережёвывал старую кость презрения к себе. Это делало его суровым и эксцентричным.
     Феликс отвёз её домой. В отличие от военных, прокторов было относительно мало, и они устроили себе штаб-квартиру на берегу озера. Большинство из них расположились в мотеле «Блю Вью»; гражданским сотрудникам Bureau de la Convenance выделили там целое крыло. Старшие прокторы, включая лейтенанта и его пионы, жили в пансионе Эвелин.
     Ей по-прежнему нравилось, как он выглядит, этот пряничный викторианский дом в три этажа с видом на озеро Мерсед. Купив его, она серьёзно вложилась в реставрацию, и он по-прежнему был чист, невзирая на целое лето запустения. Белая краска сайдинга не потускнела, как и небесно-голубая на углах. Она оставила Феликса возиться с машиной и поспешила в дом. Уже почти наступило время ланча. Она не подавала ланч; в «Блю Вью» была кухня с бензиновым генератором, и продукты туда завозили каждый день. Так что в полдень обычно весь дом был в её распоряжении. Она открыла пайковую банку, один из военных пайков, которые принёс ей лейтенант, с содержимым не слишком понятным, но вполне съедобным, если вы достаточно проголодались, и вскипятила чайник воды на походной горелке на заднем крыльце. Пакетики с чаем, последние два, отправились в заварник. Она долила кипятка и вдохнула землистый аромат. Будет ли ещё чай?
     Да, подумала она, будет. Дела придут в норму. Она приспособится. Кто приспособляется, всегда получает награду. Маленькие радости. Чай.
     Она осторожно отпила из чашки и уставилась на воду. Озеро Мерсед, неспокойное под октябрьским ветром, пустое под синим небом… такое же пустое, какой хотелось стать Эвелин — свободной от любых мыслей.


     Лейтенант вернулся в сумерках.
     Она всё ещё думала о нём, как о «лейтенанте», хотя и знала его полное имя: Саймеон Филип Демарш. Родился в Колумбии, городке на реке Чизапик, в англоязычной семье с давними связями с Бюро. Саймеон, подумала Эвелин. Звучит почти как Саймон. Как и флаг Республики, его имя было странным, но не совершенно чужим. Она к нему привыкла.
     Он пришёл на кухню и попросил сварить кофе. Он дал ей мешок армейского вида молотого кофе, почти полфунта по оценке Эвелин, и шепнул ей «Сохрани на потом».
     Он закончил дела с двумя адъютантами и отослал их прочь. В дому уже было темно, и Эвелин принялась искать ламповое масло.
     — Не надо, — сказал лейтенант. (Саймеон.) Она поставила бутылку обратно на верхнюю полку в ожидании объяснений.
     Он улыбнулся и подошёл к обеденному столу, на котором стоял армейский радиотелефон в потёртом чёрном чехле. Он взял трубку, покрутил ручку и произнёс одно лишь слово:
     — Давай.
     — Саймеон? — она была сбита с толку. — Что…?
     И тут случилось необычайное. Включился свет.


     Клиффорд Стоктон был в своей комнате, когда снова появилось электричество.
     Он рано отправился в постель. Он ложился спать рано почти каждый день. А что ещё было делать? Под одеялом, по крайней мере, тепло.
     Но сейчас лампы на потолке заморгали — поначалу неуверенно, словно далёкие турбины напрягались, преодолевая нагрузку, а потом засветились ярче и ровнее. И Клиффорд вздрогнул от внезапного сияния и подумал, не изменилось ли всё ещё раз.
     Он выбрался из постели и подошёл к окну. Бо́льшую часть Ту-Риверс загораживала стена соседнего дома Карраско, однако посветлевшее небо означало, что включилось всё освещение, в том числе рекламные щиты в центре и прожекторы на парковках супермаркетов — и всё это отражалось от слоя низких облаков, наползших на закате. Тот угол города, что Клиффорд мог отсюда видеть, выглядел как созвездие новых звёзд — горсть огней, рассыпанных по земле за парком Пауэлл-Крик. Он уже и забыл, как это выглядит. Это было похоже на Рождество.
     — Клиффи! — мамин голос; она спешила вверх по лестнице, задыхаясь от возбуждения. Она открыла дверь его комнаты и уставилась на него, широко раскрыв глаза. — Клиффи, это ли не здорово!
     Её будто лихорадит, подумал Клиффорд; глаза слишком блестят, кожа покраснела — или она просто так выглядит под внезапно появившимся светом. Она была в пижаме. Он не спускался вниз в пижаме уже давным-давно. Это казалось небезопасным.
     Она, приплясывая, бродила по кухне, открывала дверцу микроволновки посмотреть, как внутри зажигается свет, водила пальцем по сияющей белой эмали холодильника.
     — Кофе! — воскликнула она. — По-моему, у нас ещё немного осталось. Старый, но какая разница? Клиффи, я заварю целый кофейник кофе!
     — Здорово, — сказал он. — Можно, я посмотрю телевизор?
     — Телевизор! Да! Да! Включи его! — Потом, поразмыслив: — Наверное, они ничего не покажет. Я не думаю, что мы вернулись домой. Я думаю, они просто подвели электричество.
     — Можно посмотреть видик, — предложил Клиффорд.
     — Боже, конечно! Запускай! И сделай погромче!
     — А что поставить?
     — Да что угодно! Что угодно!
     Он взял пыльную видеокассету с лежащей рядом с телевизором стопки, которой не касались много месяцев. Не подписана. Он вставил её в видеомагнитофон.
     Это было последнее, что мама записывала, ничего особенного, пятничный выпуск «Вечернего шоу», который она собиралась посмотреть в субботу утром, тогда, в июне.
     Заиграло музыкальное вступление. Оно звучало удивительно реалистично. Клиффорд испугался, что кто-нибудь на улице может услышать — но это было глупо. Все жители города сейчас, должно быть, включали магнитофоны или запускали видеокассеты или CD-проигрыватели или другие шумные устройства по своему выбору.
     Цвета в телевизоре были сверхъестественно яркие. Клиффорд сидел, загипнотизированный телеэкраном. Он не слушал, что говорят, лишь наслаждался звуком голосов. Они были такие громогласные, такие беззаботно-счастливые.
     Звук телевизора был словно подарок на Рождество, и Клиффорд не мог понять, почему мама плачет.


     Эвелин в новом платье поднялась наверх и рассмотрела себя в ростовом зеркале.
     Ей нравилось, как электрический свет отражается от хребтов и тёмных долин складок на ткани.
     — Выглядит очень неплохо, — сказал Саймеон. Не «хорошо», не «красиво» — «неплохо». Ей нравилось, как он разговаривает. Он очень вежливый. Старосветский.
     — Спасибо. — Она говорить старалась, чтобы её речь звучала поскромнее, не слишком дерзко. — Я чувствую, что ещё недостаточно тебя отблагодарила.
     — Платье, — сказал Саймеон. Его улыбка стала загадочной, глаза затуманились.
     — Платье?.. — переспросила она.
     — Сними его.
     — Тебе придётся помочь мне с корсетами.
     — Конечно
     Руки у него были большие, но очень умелые.

Глава пятая

     Ланнет Стоун пришла с Дексом в школу и сидела на всех его утренних занятиях с двумя прокторами в их коричневых шерстяных униформах по бокам. (Она называла их пионами — согласно франко-английскому словарю, это слово означало «шашка» или «пешка», но она произносила его уважительно.) В течение двух дней Декс обсуждал Гражданскую войну, в то время, как эта миниатюрная женщина в викторианском одеянии делала заметки и методично складывала их в папку телячьей кожи. Каждый день внимание класса блуждало между Дексом и сидящими на галёрке призраками.
     Декс надеялся, что теперь, когда восстановили подачу электричества, ситуация улучшится, но этого не произошло; в падающем с потолка свете флуоресцентных ламп присутствие Линнет казалось ещё более чужеродным. Сегодня за ланчем он сказал ей об этом.
     Они сидели в кафетерии для персонала. Горячей еды не было, но искусственный свет немного разгонял мрак похожего на пещеру помещения. Декс принёс ланч из дома. Линнет со своими охранниками по бокам ничего не ела, лишь слушала его жалобы.
     — Я понимаю проблему, — сказала она. — Я не хотела отвлекать учеников.
     — Но вы это делаете. И это не единственная проблема. Мне неясно, чего именно вы пытаетесь достичь. Очевидно, — он кивнул на прокторов, — я не могу помешать вам посещать мои занятия. Но я хотел бы знать, какова цель этих посещений.
     Она секунду помедлила, собираясь с мыслями, и на мгновение стала похожа на растерянного ангела.
     — Моя цель — изучать вас. Ничего дурного. Изучать Ту-Риверс и — я не знаю, как это назвать — место, из которого Ту-Риверс прибыл. Ваш планум.
     — Хорошо, но для чего? Если я сотрудничаю с вами, то кому я помогаю?
     — Вы помогаете мне. Но я понимаю, что вы хотите сказать. Мистер Грэм, это в самом деле очень просто. Меня попросили написать социологическое исследование города…
     — Кто попросил?
     — Bureau de la Convenance Religieuse. Прокторы. Но, пожалуйста, не  забывайте, что я работаю по контракту. Я работаю на Бюро, но я не являюсь представителем Бюро, не напрямую. Нас в городе несколько — гражданских сотрудников, я имею в виду, по большей части университетских преподавателей. К примеру, есть землемер, инженер-электрик, фотограф-документалист, доктор…
     — И каждый пишет отчёт?
     — Вы задаёте вопросы со слишком большой враждебностью. Если бы обстоятельства поменялись, мистер Грэм, если бы одна из наших деревень появилась в вашем мире, разве ваше правительство не делало бы то же самое? Собирало бы информацию, пытаясь понять чудо, которое произошло?
     — Здесь погибли люди. Положа руку на сердце, я не знаю, могу ли я сотрудничать.
     — Я не могу говорить о вашей совести. Я говорю лишь о том, что моя работа не нанесёт вам вреда.
     — В ваших глазах. Она определённо мешает моей работе — это мы уже установили.
     — Лейтенант Демарш прислал меня к вам, потому что считал, что учитель истории лучше разбирается в вопросах культуры…
     — Правда? А мне кажется, что он просто надеялся меня разозлить.
     Она моргнула, но продолжила:
     — Не могу судить о его мотивах. Вообще-то я могу пойти куда-нибудь в другое место, если я мешаю занятиям в школе. Я правда не хочу создавать проблем.
     Её покладистость сводила с ума. А также вводила в заблуждение. Она упорна, подумал Декс. Он смотрел на неё через обеденный стол, ища что-нибудь в чертах её лица: какой-нибудь проблеск из-под фарфоровой маски. Она явилась из мира за пределами Ту-Риверс, но она не была проктором или солдатом — и это делало её почти уникальной и потенциально интересной.
     Опять же, её любопытство казалось искренним. Она могла быть, а могла и не быть инструментом Бюро, но у неё, очевидно, были вопросы, которые ей хотелось задать. Вполне справедливо. У него ведь тоже есть вопросы.
     — Возможно, мы могли бы достигнуть компромисса, — сказал он.
     — Каким образом?
     — Ну, во-первых, вы гораздо меньше бросались бы в глаза, если бы избавились от своих подставок.
     — Прошу прощения?
     — Джентльменов, приделанных у вас к локтям.
     Оба охранника наградили Декса каменными взглядами, призванными его запугать. Он улыбнулся в ответ. Он устал от прокторов. Они одевались как бойскауты и задирали нос, как школьные старосты: пионы, хорошее слово, подумал он.
     — Я поговорю с лейтенантом Демаршем, — сказала она. — Я не могу ничего обещать. — Однако она, похоже, нашла идею привлекательной.
     — Вы также могли бы подумать о том, чтобы сменить наряд. Он привлекает внимание.
     — Я думала об этом. Но я здесь недавно, мистер Грэм. Я не уверена в том, что здесь будет приемлемо, и будет ли это благопристойно.
     — Вы остановились в пансионе Вудвард?
     — Поблизости. В моторном отеле.
     — Вы знаете Эвелин Вудвард?
     — Видела пару раз.
     — У неё примерно ваш размер. Может быть, она сможет вам что-то одолжить. Сейчас у неё, похоже, новый гардероб.
     — Да. Возможно. У вас есть ещё какие-то требования?
     — Конечно. Quid pro quo. Я хочу кое-чего в обмен на моё время.
     — И чего же именно?
     — Карту мира. Атлас, если возможно. И хорошую книгу по всеобщей истории.
     — Ваша история в обмен на мою?
     — Точно.
     Она удивила его, улыбнувшись.
     — Я посмотрю, что можно сделать.


     Лихорадка прекратилась в тот же вечер, когда в Ту-Риверс вернулся свет, и Говард Пул вынырнул из своей болезни, чувствуя себя слабым, но со значительно прояснившейся головой. Словно болезнь выморила всю неразбериху из костей логики.
     Он весь день ждал прихода Декса, однако учитель не пришёл. В этом нет ничего странного, думал Говард. Дексу не всегда было легко пробираться сюда; за ним могли следить. Но это неважно. Пришло время самому проявить инициативу.
     В полдень, когда начиналась выдача пайков и на улицах было максимальное количество народу, Говард сложил немного еды и воды и походный нож в объёмистые карманы просторного бушлата и вышел из дома на холодный октябрьский воздух.
     Возможно, он слишком долго прятался, или, может быть, дело было в осенней погоде, но всё выглядело словно бы вырезанным из светящегося стекла. Тротуары, окна, опавшие с деревьев листья — всё было тонкое, как лёд под целлофаново-синим небом. Ему хотелось впитать всё сразу, запастись цветом перед новым тёмным сезоном. Он заставил себя идти, опустив голову. Ему нельзя привлекать к себе внимание.
     У него было удостоверение личности — не его, а Пола Кантвелла. Повезло Полу, думал Говард, уехать в отпуск до того, как рухнула крыша мира. Это был хороший документ, но фотографии на нём не было; и все карточки, если приглядеться, были просрочены, за исключением пайковой карты. Если военные станут его допрашивать, он, возможно, вывернется. А может быть, и нет. Ему не хотелось рисковать. Гораздо лучше не возбуждать подозрений.
     Он миновал перекрёсток Оук и Бикон и пошёл на восток мимо закрытых магазинов; витрины темны и населены призраками: фотоаппаратами, компьютерами, модной одеждой, телевизорами с огромными экранами. Никто не украл эти вещи даже в неразберихе первых дней военной оккупации. Они никому не были нужны. Для местных они были бесполезны, для солдат — пугающе чужие, эти черепки и рисунки вымершей расы…
     Город словно пребывал в своего рода трансе, думал Говард, с тех самых пор, как в июне по Колдуотер-роуд в него въехали танки. Было несколько бесплодных попыток оказать сопротивление. Пара активистов Национальной Стрелковой Ассоциации открыли стрельбу из окон верхнего этажа своего дома. Оба были схвачены и публично казнены без суда. Ту-Риверс был городом рыбаков и охотников, и Говард подозревал, что многие припрятали свои «ремингтоны» и регулярно их смазывают. Но что один сельский округ может противопоставить целому государству? Провозгласить независимость?
     Им, в принципе, повезло. Оккупационный режим был не особенно суров — по крайней мере, до сих пор. Он читал про Пномпень времён красных кхмеров, где гражданских расстреливали на месте лишь за то, что те носили очки европейского образца или вообще без всякой причины. Здесь обошлось без бойни — возможно, потому что силы были уж очень неравны, а приз — весьма необычен.
     Так что город капитулировал перед оккупантами, рассеянно пожав плечами. Говард пустился в бега почти с благодарностью — прятаться он умел очень хорошо. Он рос болезненным и хронически худым. Когда его били за его неуклюжесть, он научился принимать побои и уходить домой; он никогда не жаловался и никогда не планировал отомстить. Он всегда находил утешение в книгах.
     Такое поведение, как было известно Говарду, называлось трусостью. Он перестал это отрицать давным-давно, даже принял его как фундаментальную составляющую своего характера. Он знал о себе два непреложных факта: что он умный и что он трус. Не самый плохой расклад в лотерее жизни.
     Вдруг накатило воспоминание из детства. Такие всплески памяти частенько заставали его врасплох во время болезни, так что он, вероятно, всё ещё был нездоров, раз случился ещё один такой: ему десять лет, и он на крыльце их дома в Квинсе, прислушивается к гулу родительских голосов,  одному из замысловатых и приятно бессмысленных разговорных марафонов.
     — Некоторые верят, — говорил отец, — в перевоплощение — что мы живём снова и снова, и в каждой жизни у нас есть задание. Что-то такое, чему мы должны научиться. — Он протянул руку и рассеянно взъерошил волосы на голове сына. — А какая задача у тебя, Гоуи? Чему ты должен научиться в этот раз?
     Говард был ещё достаточно мал, чтобы воспринять вопрос всерьёз. Вопрос преследовал его много дней. Чему он должен  научиться? Чему-то трудному, казалось ему, иначе зачем посвящать этому всю жизнь? Чему-то такому, чему он сопротивлялся в прошлых жизнях; какому-нибудь Эвересту знания или добродетели.
     Пусть это будет что угодно, думал он — имена всех звёзд, происхождение вселенной, тайны пространства и времени… Пусть это будет что угодно, кроме смелости.


     За центром города улицы были по большей части пусты. Здесь было труднее оставаться незаметным. Он ковылял, засунув руки в карманы; где возможно, выбирал пригородные дороги, вьющиеся через безликие районы недавней застройки на западной окраине Ту-Риверс. Военные патрули вряд ли заходили сюда; здесь их нечему было привлечь. Тем не менее, следовало соблюдать осторожность. Солдаты устроили себе казарму в «Дэйз Инн» на шоссе, посередине между Ту-Риверс и развалинами Лаборатории физических исследований — не слишком далеко отсюда.
     Говард изучал карту города как раз накануне того, как в него вошли танки, и у него была хорошая память на карты; однако в этих кривых улочках и тупиках он путался. К тому времени, как он нашёл малозаметный и внушающий доверие маршрут на восток — вдоль высоковольтной линии, под которой земля была очищена от деревьев и кустарника — уже почти наступил комендантский час.
     Он это предусмотрел. Он пересёк шоссе в месте, где с ним смыкалась Баундри-роуд и прошёл четверть мили на север, держась поблизости от дренажной канавы слева от дороги. Тени уже стали очень длинными. Здесь не было домов — лишь старые клёны и иногда обшарпанная заправка. Уже стемнело, когда он добрался до места назначения: крошечного магазинчика рыболовных и походных мелочей неподалёку от границы резервации оджибвеев.
     Они с Дексом останавливались здесь в июне. Декс купил карту и компас — и то и другое с тех пор потерялось. Магазин представлял собой рубероидную халупу с черепичным фасадом. В нём никого не было, как Говард и ожидал.
     Он внимательно осмотрел шоссе в обе стороны. Прислушался. Не было слышно ни звука; лишь иногда в зябкой полутьме начинал стрекотать сверчок.
     Здоровенный, покрытый рыжей ржавчиной висячий замок охранял входную дверь. Говард пробрался через завалы использованных покрышек, мимо проржавевшего кузова «меркьюри-кугуара» 79-го года к задней двери. На ней также был замок, но, сильно потянув, он оторвал запорную скобу от прогнившего дерева косяка.
     Изнутри на него хлынула волна зловония. Говард помедлил, затем догадался: наживка. Господи! Там было два здоровенных холодильника с селёдочной икрой и дождевыми червями. За лето их содержимое, должно быть, забродило.
     Он вошёл внутрь, стараясь дышать ртом. Помещение освещалось лишь последним светом синего неба, проникавшим сквозь пыльное окно. Говард осторожно двинулся к углу, где хранились промышленные товары.
     Он отобрал три вещи: станковый рюкзак, спальный мешок с двойной изоляцией и одноместную палатку.
     Он вынес их наружу и остановился, чтобы прочистить лёгкие тремя глубокими вдохами.
     Затем он упаковал свёрнутую палатку в рюкзак и привязал к нему свёрнутый спальный мешок. Он надел рюкзак и подогнал ремни по своей фигуре. После этого зашагал вдоль шоссе на север, пока не нашёл уходящую в лес тропинку.
     Тропинка была заросшая и покрытая мхом, но вела примерно в нужном ему направлении. В течение двадцати минут он углублялся в лесистые земли оджибвеев; потом стало слишком темно, чтобы двигаться дальше.
     Он поставил палатку на каменистой земле и успел накрыть её нейлоновым тентом, когда свет вечерней зари померк. Наконец, он развернул внутри палатки спальный мешок и залез в него.
     Сегодня ночью будет холодно. Возможно, даже выпадет снег, если набегут облака. Снег в октябре, подумал он. Он вспомнил ранние снегопады в Нью-Йорке: ломкие, крошечные снежинки. Лужи подёрнуты корочкой льда, опавшие листья хрупкие, как высохшая бумага.
     Он выбрал спальный мешок наугад, но ему попался хороший, зимний. Внутри было тепло. Он прошёл сегодня долгий путь, так что заснул ещё до того, как на небе угас последний отсвет заката.


     Сновидение пришло так же, как приходило каждую ночь в течение последних недель, не сновидение даже, а набор повторяющихся образов, хитростью проникших в его сон.
     Образ его дяди, Алана Стерна, но не такого, каким Говард его помнил: этот Алан Стерн был истощён и прозрачен, и гол, он был повёрнут к Говарду спиной, на которой позвонки грубо выпирали из-под тонкой, туго натянутой плоти.
     Во сне он знал, что его дядя соединён или связан с неким яйцом света бо́льшим, чем он сам. Говарду казалось, что оно выглядит как фотография ядерного взрыва в момент, когда начинает распространяться ударная волна, остановленное мгновение между наносекундами уничтожения; и Стерн то ли сдерживает его, то ли оно его сдерживает — а может быть каким-то образом и то, и другое.
     Стерн повернул голову, чтобы посмотреть на Говарда. Его худое лицо под раввинской бородой казалось неописуемо древним, высохшим. В его гримасе отражалась мучительная боль пополам с яростной сосредоточенностью.
     Стерн, попытался сказать Говард, я здесь.
     Но он не издал ни звука, и ничего не изменилось на искажённом му́кой лице дяди.


     Майя, любил говорить ему Стерн. Индуистский термин, обозначающий мир иллюзий, реальность как завесу обмана.
     — Ты должен смотреть за майю. Это твоя обязанность как учёного.
     У Стерна это получалось естественно. Говарду было гораздо труднее.
     Как-то летом на пляже в Атлантик-Сити, где они отдыхали всей семьёй, Стерн подобрал камень, дал его Говарду и сказал:
     — Посмотри на него.
     Это был древний, отполированный волнами камень. Гладкий, как стекло, зелёный, как тени на воде, пронизанный ржаво-красными жилками. Камешек был тёплым там, где на него светило солнце. С другой стороны он холодил руку.
     — Он красивый, — сказал Говард; идиотское замечание.
     Стерн покачал головой.
     — Забудь про красоту. Красив этот камень.  Ты должен абстрагироваться. Научись ненавидеть конкретное, Говард. Полюби общее. Не говори «красивый». Вглядись внимательней. Гипс, кальцит, кварц? Вот какие вопросы ты должен задавать. «Красивый» — это майя. «Красивый» скажет только глупец.
     Да. У него не было бритвенной остроты интеллекта, как у Стерна. Он положил камешек в карман. Он ему нравился. Нравился цвет этого конкретного камня. Его прохлада, его тепло.


     Говард проснулся глубокой ночью.
     Он сразу понял, что уже очень поздно — далеко за полночь, но до утра ещё тоже далеко. Он чувствовал себя задыхающимся и ослабленным в объятиях спального мешка. Он спал, подвернув левую руку под себя, и теперь она онемела, превратившись в бесполезный кусок мышечных тканей. Однако он даже не пошевелился.
     Что-то его разбудило.
     Говард раньше уже ходил в поход — в недельное путешествие с родителями по Дымным горам. Он знал о звуках леса и о том, что они могут разбудить спящего среди ночи. Он говорил себе, что бояться нечего: единственная реальная опасность исходит от солдат, а они вряд ли окажутся в лесу в такой час.
     И всё же он боялся того, что мог услышать или почувствовать; этот страх был словно дверь, открывшаяся в какие-то глубинные области его тела. Он пялился в темноту палатки. Ничего не было видно. И ничего не слышно, кроме шума ветра в деревьях. Ветви стонали от холода. Снаружи холодно. Его ноздри ощущали, как холоден воздух, которым он дышит.
     Там ничего нет, убеждал себя Говард, кроме, может быть, енота или скунса, пробирающегося через кустарник.
     Он перевернулся на спину и открыл крови путь к онемевшей руке. Боль, по крайней мере, отвлекла его. Он закрыл глаза, открыл их, снова закрыл. Сон внезапно оказался ближе, чем он считал возможным, взрезая его тревогу, словно наркотик. Он сделал глубокий судорожный вдох, очень похожий на зевание.
     Потом он снова открыл глаза, чтобы в последний раз удостовериться, что всё в порядке, и увидел свет.
     Это был рассеянный свет, отбрасывающий тени деревьев на ткань палатки. Сначала свет был едва заметен, потом стал ярче. Солнце, растерянно подумал Говард. Должно быть, рассвет.
     Но свет двигался слишком быстро, чтобы быть солнцем. Три тени проплыли по ткани над ним, как фигуры идущих людей. Свет, или, точнее, его источник, двигался через лес.
     Он потянулся за очками и не нашёл их. Без очков он слеп. Он помнил, как сложил их и положил где-то на пол палатки — но где? Он ещё не до конца проснулся; голова туго соображала. Он встревожено зашарил по полу. Может, он ночью перевернулся и улёгся на них; может быть, не дай Господь, очки сломались?
     Оправа, когда он её коснулся, была холодна и хрупка, как тонкий фарфор. Он торопливо нацепил очки на нос.
     Свет стал ярче.
     Фонарь, подумал Говард. Кто-то бродит по лесу с фонарём. Палатка и тент были ярко-оранжевого цвета, их невозможно не заметить. Его могли увидеть, возможно, уже увидели. Он расстегнул молнию спального мешка до самого низа, чтобы не запутаться в нём, когда они придут — кто бы эти они ни были.
     Звук расстёгиваемой молнии был оглушителен в окружающей тишине. Говард выбрался из мешка и съёжился в углу палатки, где входной клапан открывался на холодный наружный воздух, готовый вскочить в любую секунду.
     Однако тени на палатке достигли минимальной длины и снова начали расти; свет мало-помалу мерк, пока не пропал совсем.
     Говард прождал ещё четыре или пять минут, показавшихся вечностью. Теперь темнота снова стала непроницаемой. Он не видел даже поднесённой к глазам руки, что в очках, что без.
     Он глубоко вдохнул, открыл клапан палатки и выполз наружу.
     Ноги подкашивались, но ему удалось встать.
     Он мог видеть смутные силуэты деревьев на фоне затянутого облаками неба, слегка подсвеченного слабым светом Ту-Риверс. Здесь не было ничего угрожающего — по крайней мере, никакой очевидной угрозы. Никаких следов того, что только что прошло мимо, за исключением странного едкого запаха, который быстро рассеивался. Воздух был холоден и пропитан поднимающимся от земли туманом.
     Он неуверенно отошёл от палатки на десять шагов, внезапно ощутив давление в мочевом пузыре, и облегчился под деревом. Так какого же чёрта здесь произошло? Что он видел? Фонарь, автомобильные фары? Но звуков никаких не было. Даже звука шагов. Конечно, подумал он, люди видят в лесу всякие чудны́е вещи. Болотный газ. Шаровые молнии. Кто знает? Важно лишь то, что оно ушло, что он остался незамеченным.
     Вероятно, остался незамеченным, поправил он себя. Но даже если его и видели, он ничего не мог с этим поделать. Только лечь спать и с утра двигаться дальше.
     Он уже достиг состояния неуверенного успокоения, когда второй огонь замерцал на вершинах сосен.
     В этот раз он не был так напуган. В этот раз он видел, что происходит. Он скрючился под молодым клёном и смотрел, как это не имеющее видимого источника мерцание поднимается из окутанной туманом чащи в нескольких десятках ярдов от него.
     Самое жуткое, думал Говард, что всё это происходит в полной тишине: как может что-то настолько яркое двигаться по лесу, не шурша подлеском? И эта плавность движений. Скольжение. Тени, длинные, как дом, вились среди деревьев.
     Говард припал к земле, погрузив одну руку в лесную подстилку, словно ища поддержки. В этот раз он чувствовал себя безучастным наблюдателем, полностью сосредоточенным и лишь немного напуганным.
     Свет неуклонно приближался. Сейчас, подумал он, сейчас он обогнёт тот бугорок, и я его увижу…
     И он увидел — и невольно ахнул, поражённый благоговейным трепетом, от которого перехватило дыхание.
     Свет и правда не имел источника. Он каким-то образом и был собственным источником. Свет был материальным; он имел размер. Свет оказался туманностью десяти или пятнадцати футов высотой, яркости почти слепящей, но всё же позволяющей его рассмотреть. Это была не сфера; свет имел форму, не очень хорошо различимую, но в принципе напоминающую человека — голова, руки, туловище, ноги. Однако эти черты были непостоянны; они сплетались, как дым, растворялись в воздухе и снова проявлялись. Внутри пятна света пульсировали цветные прожилки.
     Оно приближалось. Однако близость не означала, что его становилось лучше видно. Края размывались; теряли чёткость. Оно двигалось, словно пламя; Говард внезапно испугался, что если оно подойдёт совсем близко, то обожжёт его.
     Оно остановилось в нескольких ярдах.
     У видения не было видно глаз. Тем не менее, Говард был убеждён, что оно смотрит прямо на него — что его рассматривает некий сложный холодный разум, наплывающий на него и проникающий в него медленным потоком.
     А затем оно просто двинулось дальше — скользнуло мимо него и прочь за сплетение древесных ветвей.
     Говард не шевелился. В лесу были и другие огни, не так близко, но неподалёку, каждый из которых отбрасывал собственную  решётку теней на массу деревьев. Лес был населён этими штуками, и каждая из них следовала по какой-то неторопливой орбите. Господи, подумал Говард. Желание помолиться вдруг стало непреодолимо сильным. Господи, Господи…


     Он смотрел, пока все источники этого туманного света не удалились и снова не наступила подлинная тьма.
     Затем — кость за костью, скрипя сухожилиями — он поднялся с земли и выпрямился.
     Задувал холодный ветер, но небо вроде было уже не так густо обложено облаками. За восточным краем леса оно было чернильно-синим. Рассвет, подумал Говард. Вон та яркая звезда — должно быть, Венера.
     Он, спотыкаясь, вернулся к палатке, не испытывая никаких эмоций помимо бессловесной благодарности за тот факт, что он до сих пор жив.



     Он проснулся через несколько часов под проникающим сквозь оранжевый нейлон холодным светом солнца. Тело болело, а мысли разбегались и путались.
     Пора бы начать думать как учёный, обругал себя Говард. Ищи центр проблемы.
     Или просто продолжай двигаться. Пройди мимо разрушенных лабораторных зданий, углубись в лес и иди на юг до самого Детройта или что там в этом мире вместо Детройта; иди, пока не найдёшь место, в котором можно затеряться среди людей, или пока не умрёшь — смотря что произойдёт раньше.
     Фундаментальный вопрос, широта которого почти исключала ответ, был: Почему? Так много всего случилось в Ту-Риверс, так много громадных, ошеломляющих событий. И все они связаны, полагал он; все являются частями некоей причинной цепи, и ему лишь нужно её распутать. Очевидно, что город переместился каким-то невообразимым способом поперёк времени, но почему? Оказался в мире, полном архаичных технологий и извращённых религиозных войн, но почему? Почему, из всех возможных мест — именно сюда? И эти светящиеся формы ночью в лесу — что это?
     Как всё это соединить одной линией?
     Он сложил палатку, собрал рюкзак и пошёл по тропе на восток.


     Солнечный свет разогнал облака на подёрнутом дымкой востоке. Говард перебрался через ручей в самом мелком месте, где холодная прозрачная вода текла поверх обломков гранита. Хотел бы он, чтобы голова лучше соображала. У него кончилась еда; он был голоден, и чувствовал головокружение.
     Ему казалось логичным двигаться в самое сердце кризиса, через незастроенные земли оджибвейской резервации к руинам Лаборатории физических исследований. Через тайну к откровению. Возможному. Когда настанет время.
     Прошлой ночью эти леса населяли призраки. Сегодня, при свете дня, эти воспоминания казались смехотворными. И всё-таки что-то здесь было, невидимое, но частенько ощутимое, словно одержимость духом. Он чувствовал, что его дядя идёт вместе с ним: Стерн как дух-хранитель. Да, это не научно. Но именно так ему казалось.


     Лес начал редеть. Говард стал более осторожен. Он вышел на лесовозную дорогу, соединяющую научный комплекс с шоссе. Дорогу расширили для нужд военных. Он дождался, пока мимо проползёт армейский грузовик; его примитивный двигатель оглушительно ревел в тишине леса. Затем он пересёк разбитую мокрую дорогу и пошёл вдоль неё под прикрытием частокола невысоких сосен.
     Наконец, он достиг холма, с которого давным-давно наблюдал, как лестничная команда шефа Халдейна двигалась за завесой синего света. Здесь дорогу пересекала другая колея. Она, похоже, вела к более высокой точке гряды, и Говард пошёл вдоль неё через заросли ягодников и сосен, потея под своим бушлатом. Уже перевалило за полдень, и на солнце было тепло.
     Он вышел на вершину холма. Лаборатория физических исследований Ту-Риверс находилась на равнине у его подножия. Говард опасался, что будет слишком заметен на этом возвышенном месте. Он сбросил рюкзак и оставил его под деревом. Склон здесь был крутой, так что Говард лёг на живот на самом его краю и заглянул вниз, под уклон, заваленный валунами и заросший дикими травами.
     Разрушенные здания по-прежнему покрывал купол переливающегося света. Они выглядели так же, как Говард запомнил их в июне. Центральный бункер перестал дымить, однако больше ничего не изменилось — территория словно застыла под световой витриной. Единственный вяз среди жилых зданий для персонала сохранил все свои листья.
     Дул ветер, по крайней мере, здесь, на холмах, однако дерево стояло, не шелохнувшись.
     Следы людской активности наблюдались лишь вне светового периметра. Очевидно, военных очень интересовала Лаборатория физических исследований Ту-Риверс. Легко понять, что это место является центром того, что случилось в Ту-Риверс, и этот постоянный клубок света привлекал внимание каждого. Солдаты установили проволочный забор по его периметру. За ним поставили палатки и возвели пару жестяных ангаров. Контраст был поразительный. Внутри купола всё осталось нетронутым. Снаружи — трава втоптана в грязь, кюветы превращены в отхожие места, мусор сложен в огромные кучи.
     Его внимание было так сосредоточено на научном комплексе, что он не слышал шагов за спиной, пока они не приблизились почти вплотную. Он перекатился на спину и сел, готовый метнуться под прикрытие деревьев.
     Клиффорд Стоктон смотрел на него из-за толстых линз очков. Он дважды моргнул. Затем протянул мятый бумажный пакет.
     — Мой ланч, — сказал он. — Можете поесть, если хотите.


     — Как ты узнал, что я не солдат? — спросил Говард. Они сидели в тени в нескольких метрах он склона.
     — Вы не похожи на солдата, — ответил мальчишка.
     — Откуда ты знаешь?
     — Вы не так одеты.
     — Я мог быть не в форме. Переодетый для маскировки.
     Мальчишка внимательно его осмотрел. Потом покачал головой:
     — Тут дело не только в одежде.
     — Ну ладно. Но тебе всё равно нужно быть осторожнее.
     Клиффорд кивнул.
     Мальчишка оставил велосипед прислонённым к дереву. Он предложил Говарду половину сэндвича, завёрнутого в коричневую бумагу, и холодной воды из термоса. Говард взял этот поход запас воды, две бутылки из-под кока-колы, засунутые в глубокие карманы бушлата, но она почти вся уже вышла. Он отпил из термоса и сказал:
     — Спасибо.
     — Меня зовут Клиффорд.
     — Спасибо, Клиффорд. Я Говард.
     Мальчишка протянул руку, и Говард пожал её.
     Затем они ненадолго сосредоточились на еде. Сэндвича, конечно, было на один укус, но это было лучше того, чем Говард питался последнее время. Хлеб из какого-то сорта муки крупного помола, и какого-то мяса, возможно, из армейского пайка — неплохо, когда голоден. А он в самом деле очень проголодался.
     Он покончил с сэндвичем и облизал жил с пальцев.
     — Клиффорд, ты уже бывал здесь раньше?
     — Несколько раз.
     — От города долго педали крутить?
     — Да.
     Говарду было легко с этим мальчишкой. Возможно, из-за его очевидной близорукости или общей серьёзности, но он напоминал ему о его собственном детстве. Одного взгляда на Клиффорда достаточно, чтобы сказать, что он относится к тому типу мальчишек, что собирают коллекцию монет, или жуков, или комиксов; что он слишком много смотрит телевизор и читает слишком много книг.
     Его глаза были прищурены и насторожены, но Говард полагал, что это естественно; сейчас все были настороже.
     — Насколько здесь безопасно? — спросил он.
     — Из долины сюда долго добираться. Я ни разу не видел здесь солдат. Они обычно остаются рядом с грузовиками.
     — Ты часто сюда приезжаешь?
     — Может, раз в неделю. Как вы сказали — сюда ехать долго.
     — А зачем вообще сюда приезжать?
     — Чтобы узнать, что случилось. — Мальчишка задумчиво посмотрел на Говарда. — А вы здесь зачем?
     — По той же самой причине.
     — Вы пришли из города пешком? — Говад кивнул. — Долго же пришлось идти.
     — Ага.
     — В первый раз?
     — Да, — сказал Говард. — По крайней мере, с тех пор, как появились танки.
     — Сегодня спокойно.
     — Разве так не всегда?
     — Нет. Иногда больше прокторов или больше солдат.
     Говард моментально заинтересовался, но не хотел пугать мальчика. Он собрался с мыслями.
     — Клиффорд, ты можешь рассказать, что они тут делают? Это может быть важно.
     Клиффорд задумался. Он смял обёртку от сэндвича в плотный шарик и забросил его в тень деревьев.
     — Сложно сказать. Без бинокля много не разглядишь. Иногда фотографируют. Пару раз я видел, как солдат посылали внутрь.
     — Что? В лабораторию?
     — В одно из зданий.
     — Покажи мне, в какое именно.
     Они подползли к краю склона. Мальчишка указал на высокое сооружение у ближнего периметра автостоянки: здание администрации.
     Говард вспомнил шефа Халдейна и его пожарных в первый день после перемещения. Они решились углубиться внутрь радиуса на несколько метров и вернулись бормочущими о чудовищах и ангелах… и больными, вспомнил Говард, возможно, даже более больными, чем им казалось. Халдейн умер в сентябре, и симптомы напоминали неконтролируемую лейкемию.
     — Странно, что они смогли туда войти.
     — На них была специальная одежда, — сказал Клиффорд, — вроде водолазных костюмов, со шлемами. Они вошли туда, а потом вышли.
     — Несли что-нибудь с собой?
     — Коробки, картотечные ящики. Книги. Иногда трупы.
     Трупы, подумал Говард. Комплекс был не так пуст, как казалось. Разумеется, нет. Здесь погибли люди… большинство в своих постелях, не на виду.
     — Они очень хорошо сохранились, — добавил Клиффорд.
     — Кто?
     — Трупы.
     — Клиффорд, как ты мог это разглядеть с такого расстояния?
     Мальчик какое-то время молчал. Что-то задело его в этой фразе. Избегая смотреть Говарду в глаза, Клиффорд, наконец, заговорил:
     — У мамы есть друг. Солдат. Приходит иногда. Это он нам приносит хлеб для сэндвичей. Иногда шоколадку. — Клиффорд пожал плечами, явно испытывая неловкость. — Он, в общем-то, неплохой человек.
     — Понимаю. — Говард тщательно следил, чтобы его слова звучали нейтрально. — И он что-то рассказывает?
     Мальчик кивнул.
     — Обычно за завтраком. Любит похвастаться.
     — Он был здесь?
     — Был, когда выносили труп. Сказал, что он будто только что умер. Никакого разложения. — Снова пожатие плеч. — Если, конечно, не врал.
     — Клиффорд, это может быть важнее всего. Ты помнишь ещё что-нибудь из его рассказов? Что-нибудь о том, что они там ищут или что нашли?
     Мальчишка устроился на гранитной плите поодаль от края склона.
     — Он не слишком много рассказывал. Думаю, ему и нельзя было. Сказал, что люди, когда выходили оттуда, даже в костюмах, то говорили о странных вещах, что там видели. Они не могли там оставаться слишком долго или заходить слишком далеко. Они от этого болели. Кое-кто из тех, что вошли туда первыми, умерли.
     Говард снова подумал о лейкемии шефа Халдейна.
     — А ночью, — продолжал Клиффорд, — все уходят. На ночь здесь никто не остаётся. Потому что всё становится ещё более странным.
     — Как именно странным?
     Мальчик пожал плечами.
     — Это всё, что я помню. Люк правда не слишком много болтает. В основном жалуется на прокторов. Он их ненавидит. Большинство солдат их ненавидит. Это прокторы продолжают посылать туда людей; солдаты просто исполняют приказы. Люк говорит, что солдатам приходится идти на такой риск, потому что прокторы решили, что это важное место. — Мальчик помолчал, словно бы обдумывая сказанное. — Но оно ведь правда важное, да? И потому вы здесь.
     — Да, — ответил Говард. — Потому я здесь.
     Мальчишка отвернулся. Он выглядел очень маленьким на фоне синего простора неба. Над обрывом задувал ветер.
     — Так много всего произошло, — сказал Клиффорд. — Никто не знает, где мы на самом деле — где оказался весь город. Но кажется, что дом остался где-то очень далеко. — Он повернулся к Говарду, отчаянно хмурясь. — Я не знаю, что тут случилось, но трудно поверить, что кто-то сможет такое исправить.
     Говард смотрел на лес за разрушенными зданиями, где земля оджибвеев незаметно переходила в древнюю сосновую чащу. Холмы уходили к горизонту и терялись в осенней дымке. Было бы так легко шагнуть в эту даль. Умереть или найти новую жизнь. Уйти.
     — Может быть, исправить можно, — сказал он. — Я попробую.


     Он вытянул из Клиффорда всё, что тот знал, и когда мальчишка сел на свой велосипед и укатил прочь, Говард нарисовал грубую схему комплекса, оценил расстояния и грубо прикинул окружность светового купола.
     Он перешёл через шоссе до наступления темноты и провёл ещё одну ночь в лесу неподалёку от города; ничто не тревожило его сон.
     Он оставил своё походное снаряжение, завёрнув его в тент от палатки и закопав в кучу листьев — когда-нибудь он снова сюда придёт — и вернулся домой через город. От него разило потом и страшно хотелось пить, однако он успел добраться до своего подвала до начала комендантского часа.
     Говард прибыл в этот новый мир практически без ничего. Всё его имущество помещалось в единственной холщовой сумке, засунутой за водонагреватель в доме Кантвеллов. Он достал сумку и открыл её. Внутри было совсем немного вещей. Записные книжки, журнальные статьи, которые он планировал прочесть, его свидетельство о рождении, служебное удостоверение… и это.
     Говард достал его из сумки и осмотрел под светом лампы. Единственный лист канареечно-жёлтой бумаги, вырванной из блокнота. На листе было написано: Стерн. И телефонный номер.

Глава шестая

     Милош Фабрикант был самым старшим в батальоне учёных, которому была поручена разработка нуклеарной бомбы.
     Каждый день, если позволяла погода, он ехал на велосипеде от своего дома — унылого бункера, полного унылых мужчин-физиков — к своему месту работы, офису в одном из пяти огромных зданий, стоящих на унылой плоской равнине где-то в глубине северной Лаврентии.
     Каждый день он  приходил к одному и тому же выводу: всё здесь слишком большое. Детали ландшафта, небо, произведения человеческих рук. В самом деле, здесь находилась крупнейшее рукотворное сооружение, когда-либо созданное человечеством, гигантское квадратное здание, полное ваккумных калютронов — он проезжал мимо него по равнине, залитой гладким чёрным асфальтом под небом, грозящим пролиться дождём.
     За год, прошедший с тех пор, как работа началась всерьёз, Фабрикант перестал удивляться этому памятнику тщеславия человека и природы. К следующему дню Вознесения ему исполнится семьдесят, и то, что теперь его радовало — одно из его маленьких личных удовольствий — было гораздо проще: то, что он всё ещё  способен проехать эти ежедневные две мили на велосипеде. Крутя педали, он ощущал себя атлетом. У него были коллеги возрастом едва за сорок (к примеру, этот боров Моберли, инженер-материаловед), у которых не хватило бы дыхания и на половину пути. Катя сквозь мрачные сны войны на дребезжащем велосипеде, Фабрикант чувствовал себя способным жить вечно.
     Он был физиком, однако великие физики, как гласила легенда, достигают вершин до тридцати. Может быть, и так, думал Фабрикант. Его настоящая работа больше касалась администрирования, чем теории. Он был администратором, который, тем не менее, разбирается во всех деталях проекта и который способен увидеть его во всей его изумительной и ужасной красоте.
     Он многие годы занимался нуклеарной физикой. Он вспомнил примитивные лаборатории Тербонского[13] университета, ещё до того, как на всё легла печать военной необходимости. Там они вместе с ещё одним физиком, Паризо́, наполнили алюминиевую сферу урановой пылью и тяжёлой водой и погрузили её в бассейн — бассейн старого спорткомплекса; новый тогда только-только построили. Получился примитивный нуклеарный котёл, в котором впервые в лабораторных условиях достигался коэффициент размножения нейтронов больше единицы. Однако алюминиевая сфера протекала, и когда в бассейне спустили воду, уран загорелся. Был взрыв — химический, слава Богу, не нуклеарный. Старый спорткомплекс сгорел дотла. Фабрикант опасался, что потеряет контракт; однако статья, которую он написал, принесла ему учёную премию, а университет, как ему рассказывали, получил очень неплохую страховку.
     Однако подобные продуктивные промахи больше не допускались. Теперь Фабрикант проводил свои дни, договариваясь с экономикой войны, находя баланс между её поразительной щедростью и ещё более поразительной скаредностью. К примеру: десять тысяч фунтов меди для калутронов. Никаких проблем. Но вот заказ на скрепки лежит невыполненным уже полгода.
     Есть сверхчистое серебро, но нет туалетной бумаги.
     И все эти бесконечные заявки проходили через офис Фабриканта, который также проводил экскурсии для армейских офицеров-снабженцев и бесчисленных неформальных ревизоров Бюро, ставящих под сомнение любые траты «на науку», даже в проекте по разработке новых видов вооружений.
     Он оставил велосипед в кладовке уборщицы, поднялся на два этажа и поздоровался с Цилей, своей секретаршей. Она неубедительно улыбнулась в ответ. Офис Фабриканта выходил окнами на запад, бо́льшую часть вида загораживали другие здания, гигантские серые коробки, изборождённые струями дождя. За ними же — тундра. Дымоходы изрыгали в туманный воздух струи пара.
     Он просмотрел приготовленный Цилей распорядок дня. Всё утро отведено для единственной встречи с проктором, прилетевшим из столицы: цензором по имени Бизонетт. Тема встречи не указана. Ещё одно церемониальное мероприятие, устало подумал Фабрикант. Подходящая перспектива для унылого утра: водить хромоногого лысого бюрократа, не понимающего по-английски, мимо диффузионных камер. Он вздохнул и принялся репетировать речь на своём сомнительного качества французском. Le reacteur atomique. Une bombe nucleaire. Une plus grande bombe.[14]


     Было ли злом, задумывался иногда Фабрикант, даже размышлять о создании такого оружия?
     Военные не понимали сути проекта. Им сказали «столько-то и столько-то тысяч тонн тротила». И они подумали: «О, здоровая бомба».
     Но это было не так. Фабрикант ощущал её потенциал, имел о нём, вероятно, наиболее ясное представление среди своих коллег. Высвобождение энергии, заключённой в материи, означало вмешательство в природу на самом фундаментальном уровне. В конце концов, нуклеарное деление — это прерогатива звёзд, а разве звёзды не принадлежат одному лишь Богу?
     «Если бежит он на запад, то находит огонь. Поворачивает на юг — находит огонь. Поворачивает на север, и огонь снова встречает его. И на востоке он не находит пути к спасению, ибо кто не нашёл его в день воплощения, не найдёт его и в судный день». Книга Фомы Неверующего — Фомы Скучнейшего, как Фабрикант о нём думал, когда заучивал её стихи в средней школе. Гибель во всех четырёх концах света. Фабрикант задумывался, не стал ли он рукою Фомы, создавая источник того самого завершающего пламени.
     Однако испанцы  давили на западную границу, и новости были не такие радужные, как старалось представить их радио, и Республика стоила того, чтобы её защищать — при всех её недостатках, считал Фабрикант, она, по крайней мере, была местом, где две расы, французов и англичан, достигли модуса вивенди; она была либеральнее европейских монархий с их националистическими ересями или римским язычеством. Так что да, ещё бо́льшая бомба, изрыгающая пламя, способная, возможно, уничтожить Севилью или какой-нибудь военный порт вроде Малаги или Картахены. И тогда война закончится.
     Он очнулся от своих размышлений над остывшей чашкой кофе, когда Циля представила ему цензора, месье Бизонетта. Высокий, с ёжиком белых волос, глаза утонули в морщинистой плоти. Руки с длинными пальцами: аристократические, подумал Фабрикант. Проклятые французы. Во время Консолидации не принималось никакого официального решения насчёт того, что англичане возьмут под контроль гражданское правительство, а французы будут доминировать в религиозной иерархии — но так получилось впоследствии, постоянное противостояние, ставшее конституционной традицией. Каким-то чудом и через 150 лет перемирие сохранялось.
     — Bonjour, — сказал Фабрикант. — Bonjour, Monsieur Bisonette. Qu’y a-t-il pour votre service?[15]
     — Мой английский вполне адекватен, — сказал цензор.
     Имея в виду «лучше, чем ваш французский». Что, собственно, было правдой. Фабрикант испытал облегчение, стараясь не подать виду.
     — Очевидно, более чем адекватен. Простите меня, господин цензор. Пожалуйста, присядьте и скажите, чем я могу быть вам полезен.
     Цензор, у которого при себе был кожаный чемоданчик, наградил Фабриканта улыбкой, которая вновь оживила его опасения.
     — О, очень многим, — ответил цензор.


     Циля принесла кофе.
     — Ваша работа здесь посвящена сепарации урана, — сказал месье Бизонетт, консультируясь со стопкой бумаг, которые он достал из чемоданчика. — Конкретно, выделению изотопа уран-235 из природной руды.
     — Именно, — подтвердил Фабрикант. Цилин кофе был густ и горяч, почти в турецком стиле. Тонизирует в северных холодах. Излишек его вызывал у Фабриканта тахикардию. — В конечном итоге мы хотим достичь каскадной реакции нуклеарного деления атома посредством высвобождения нейтронов. Чтобы этого добиться… — Он взглянул на Бизонетта и запнулся. Цензор взирал на него со скучающим презрением. — Простите. Продолжайте, пожалуйста.
     Это могло быть серьёзно.
     — Вы испытываете три способа очистки, — произнёс Бизонетт. — Газовая диффузия, сепарация электромагнитным полем и центрифугирование.
     — Для этого и построен наш комплекс, цензор. Если вы хотите увидеть, как работает…
     — Электромагнитный и центрифугационный проекты должны быть остановлены и закрыты. Диффузионный продолжится с некоторыми улучшениями. Вам пришлют чертежи и инструкции.
     Фабрикант пришёл в ужас. Он не мог говорить.
     — У вас есть возражения, — мягким голосом спросил Бизонетт?
     — Господи! Возражения? Чьё это решение?
     — Ведомства по военным делам. С согласия и одобрения Bureau de la Convenance.
     Фабрикант не мог скрыть своего негодования.
     — Нужно было проконсультироваться со мной! Цензор, я не хочу никого обидеть, но это абсурд! Мы ведём три процесса одновременно с целью определить наиболее продуктивный и целесообразный среди них. Мы этого пока не знаем! Я признаю́, что диффузионный способ подаёт надежды, но с ним всё ещё есть проблемы — чудовищные проблемы! Диффузионные барьеры — наиболее очевидный пример. Мы пробовали никелевую решётку, но трудности…
     — Барьерные трубки уже находятся в производстве. Вы должны получить их к декабрю. Детали будут описаны в документации.
     Фабрикант открыл было рот, но потом закрыл его. Уже в производстве! Откуда взялось это знание?
     Потом его осенило: очевиднейшее объяснение.
     — Существует другой проект, да? Они нас опередили. Они достигли приемлемого уровня обогащения.
     — Что-то вроде того, — ответил месье Бизонетт. — Но нам нужно ваше сотрудничество.
     Конечно. Бюро, должно быть, финансировало собственную исследовательскую программу, лицемеры. Избыточность военного времени. Господи, подумал Фабрикант, сколько ресурсов впустую!
     И — надо признать, он был пристыжен тем, что его обошли на финишной прямой, что где-то в другом месте все его проблемы были решены.
     Он взглянул на чашку кофе, но аппетит уже улетучился.
     — Теперь о самой бомбе, — продолжил Бизонетт. — У вас есть предварительные наброски?
     Фабрикант сделал усилие, чтобы прийти в себя. Ну почему прокторы должны всегда лишать человека его достоинства?
     — Что-то вроде нуклеарной пушки, — ответил он Бизонетту. — Говорить об этом пока рано, но обычная взрывчатка должна уплотнить обогащённый уран…
     — Взгляните сюда, — сказал Бизонетт и протянул ему чертёж в разрезе чего-то, что Фабрикант поначалу принял за футбольный мяч.
     — Оболочка содержит вот эти ячейки с взрывчаткой. Ядро — полая сфера из плутония. Я не теоретик, месье Фабрикант, но в документации всё объясняется.
     Фабрикант уставился на чертёж.
     — Допуски…
     — Весьма строгие.
     — Не то слово! Вы можете их соблюсти?
     — Нет. Вы можете.
     — Но это не прошло испытаний!
     — Оно сработает, — ответил Бизонетт.
     — Откуда вы знаете?
     Цензор опять улыбнулся своей таинственной улыбочкой.
     — Считайте, что знаем, — сказал он.


     Фабрикант ему поверил.
     Он сидел один в своём офисе после того, как цензор ушёл. Он был ошеломлён и обездвижен.
     Его сделали бесполезным в течение — сколько прошло? — в течение часа.
     Хуже того, всё казалось даже слишком реальным. Эти чертежи свидетельствовали о том, что проект будет продолжен; уверенность в этом цензора была несомненной. Атом будет расщеплён; пламя вырвется на волю.
     Фабрикант, даже не будучи религиозным в общепринятом смысле, тем не менее содрогнулся от этой мысли.
     Они разорвут само сердце материи, думал он, и результатом обязательно будет разрушение. Теологи вели споры о mysterium coniunctionis, мистерии объединения: в Софии Ахамот — мужчины и женщины в идеальной андрогинии; в природе — частицы и волны, несколлапсированной волновой функции; баланс сил а атоме. Баланс, который Фабрикант, как какой-то пагубный демиург, собирался нарушить. И в результате будут уничтожены города, если не весь мир.
     Он чувствовал себя как Адам, заключённый архонтами в смертное тело. И здесь, на этом столе, было его Древо.
     Его ветви — тень смерти; его сок — елей зла, а плоды его — пожелание смерти.
     Последним, о чём он спросил цензора, было «Как далеко это зашло? Бомбу уже испытали?»
     «Бомбы нет, пока вы её не построите, — сказал ему Бизонетт. — Испытания мы проведём сами».

Глава седьмая

     — До весны, — сказал цензор Бизонетт. — Усмирите город до весны. Мы можем надеяться, что это сделаете?
     В его вопросе таилось оскорбление. Саймеон Демарш посмотрел на телефон с кислым выражением на лице.
     Это был телефон Эвелин Вудвард, подключённый наконец-то к внешнему миру через какой-то преобразователь импеданса, установленный военными: больше никаких радиотелефонов. Однако трубка, розовая и лёгкая и изогнутая неприличным образом, лежала в руке непривычно. Она была сделана из вещества вроде бакелита, но менее плотного; как сказали инженеры — пластик на нефтяной основе.
     — Город уже усмирён, — ответил Демарш. — В городе спокойно многие месяцы. Я не предвижу проблем, пока военные сотрудничают.
     — Они продолжат сотрудничать, — произнёс далёкий металлический голос Бизонетта. — Полковник Требах не в том положении, чтобы препираться с Бюро.
     — Но, похоже, расположен к этому.
     — Его угомонят. Бюро скоро навалится на него всем своим весом. Полковник вёл далеко не безупречную жизнь.
     — Если вы станете ему угрожать, он обвинит в этом меня. Вы далеко, а я рядом.
     — Не сомневаюсь. Но мы также скажем ему, что вам был дан приказ докладывать о любых препятствиях. Это должно держать его в узде. Он не обязан симпатизировать вам, лейтенант.
     — Хорошо. А что скажет Идеологический отдел? Были жалобы от Ординарного атташе.
     — Делафлёра? Напыщенный идиот. Une puce[16]. Не обращайте на него внимания.
     — Идеологический отдел…
     — Идеологический отдел под контролем, — сказал цензор. — Я даю им то, что они хотят.
     — Делафлёр хочет уничтожить город.
     — Он не сможет. Не сейчас.
     — Не раньше весны?
     — Именно.
     — Таков план?
     — Хотите знать больше? Через неделю-две прибудет пакет из Надзорного комитета. Всё, чего хочу я — чтобы вы гарантировали, что ситуация будет стабильной ещё несколько месяцев.
     — Будет, — сказал Демарш, понимая, что только что засунул голову в петлю: если что-то пойдёт не так, вся вина ляжет на него. Но остановиться уже было нельзя. — Я гарантирую, — услышал он собственные слова.
     — Тогда это всё. — Цензор разорвал соединение.
     Демарш положил трубку на телефон и вздохнул. Затем он повернулся и увидел стоящую в дверном проёме Эвелин Вудвард.


     Много ли она услышала? Невозможно сказать. Как и догадаться, какие она сделала из услышанного выводы. Он быстро проиграл разговор в голове, отделяя свои реплики от реплик цензора: о чём она могла догадаться?
     Она будто бы странно на него смотрела, но это могла быть игра воображения. Она, в конце концов, была из другого мира. С этими людьми легко ошибиться, особенно в том, что касается языка тела.
     — Я хотела спросить, не хочешь ли ты кофе, — сказала она.
     — Да, пожалуйста, Эвелин. Я бы выпил чашечку. — Он сделал жест в сторону стола, который раньше был её столом, в комнате, в которой она обычно занималась бухгалтерией своей auberge[17]. — Сегодня вечером мне нужно будет поработать.
     — Понятно. Хорошо, я вернусь через минуту.
     Она закрыла за собой дверь.
     Демарш взял со стола документ, лежащий на самом верху. Это был первый отчёт Линнет Стоун, фактически, её рабочие заметки. Он намеревался прочитать их сегодня, но не испытывал от этой перспективы никакого энтузиазма. Линнет Стоун была карьерным учёным и писала как они, нудными максимами в пассивном залоге.
     На основании показаний Исследуемых и многочисленных современных опубликованных Трудов (см. в приложениях журнал «Таймс», «Ньюсуик» и проч.) Институт Брака в Соединённых Штатах подвергся процессу быстрого Изменения от преимущественно традиционной, санкционированной религией Моногамии (с небольшими исключениями) к получившим широкое распространение Разводам и Повторным Бракам и нетрадиционным Соглашениям, включающим Родительство неженатых и даже разрешенные до определённой степени однополые Отношения.
     Другими словами, разврат, незаконнорождённость и содомия. Демарш подумал о своих собственных жене и детях в столице. Доротея была весьма полезна для его быстрого продвижения по службе в Бюро: франкофонка из хорошей семьи, она стала ключевым карьерным подспорьем для Демарша, выходца из англофонной среды небольшого городка. Bureau de la Convenance было обширной кровосмесительной бюрократией — лабиринтом старых семей. Связь Демарша с ними была тонка, через его мать Селестину, кузину supérieur ancien в отставке по имени Фуко; этого, а также университетского диплома оказалось достаточно, чтобы открыть для него двери Академии в Бель-Иль. Доротея открывала двери более сокровенные и значительные. Её отец, цензор, опекал Демарша во время долгого периода работы оперативником Идеологического отдела. Там он заработал себе репутацию, вложил в неё годы и боролся за повышение. Однако даже сегодня стареющие цензоры вроде Бизонетта разговаривали с ним пренебрежительно, как чистокровные с полукровкой.
     Доротея была критически важна для него, и он не мог представить себе, что они расстанутся. Разводы не были чем-то абсолютно невозможным в среде валентинианцев в высших эшелонах гражданской службы, но Демарш их не одобрял. Согласно отчёту Линетт, американская литература часто посвящена любви. Собственно, это верно для любой популярной литературы. Однако образованные классы должны бы понимать лучше. Брак практически не имеет отношения к любви. Это институт, такой же, как Бюро или Федеральный Банк. Ты не бросаешь банковское дело просто потому, что перестал «любить» банк.
     Любовь угасает; разве этого можно избежать? А потребности тела переменчивы. С физическим аспектом можно справиться. Не разыгрывая мелодрам и не пытаясь переписать историю.
     Или, возможно, это просто голос его собственной похороненной совести. Его отец был сетианцем из Ордена Лютера, дьяконом Церкви и моральным пацифистом. Хедрик Михель Демарш: свирепые саксонские согласные всегда наводили его на мысль о звуках, которые издаёт обгладывающий кость пёс. Это имя до сих пор отдавалось эхом в мыслях лейтенанта, хотя его отец умер десять лет назад; иногда слышался и сам голос, приливы и отливы его неодобрения.
     Он думал о Бизонеттовском проекте нуклеарной бомбы, радикально ускоренном с помощью документов, которые Бюро изъяло из библиотек Ту-Риверс. По-видимому, литературы общего доступа оказалось достаточно, чтобы продвинуть исследования на месяцы вперёд. Как только цензоры выдали этой необычной документации свой имприматур, она отправилась к инженерам и учёным, которые превратили её в чертежи.
     Этой работе оказывал помощь и Демарш; в конце концов, архивация библиотек была его идеей. Теологический и Идеологический отделы всё ещё спорили относительно метафизического статуса Ту-Риверс, когда Демарш уже отсылал книги на восток. Это было ещё одна вещь, которой научил его отец — ценность книги.
     Однако появление какого именно мира он тем самым ускорил? Его сыну Кристофу было восемь лет. Теперь Кристоф будет расти под тенью трансцендентального оружия, так же, как росли обитатели Ту-Риверс. Может быть, это бомба приведёт за собой другие ужасы: анархию, наркоманию, всепроникающий разврат.
     В окно бился октябрьский ветер. Демарш очнулся от своих размышлений. Эвелин вернулась с кофе на деревянном подносе; она стояла в дверях, дожидаясь, пока он её заметит. Он жестом пригласил её войти.
     Она взглянула в окно и поёжилась.
     — Холодно на улице. Листья все облетели. Зима, наверное, будет холодная.
     Он встал и задёрнул жалюзи.
     — Здесь часто холодные зимы. Но ты это и так должна знать. — Словно напоминая себе: — Если у нас и есть чего общего, так это погода.
     Он видел карту Соединённых Штатов, которая нашлась у Эвелин. Контуры суши были идентичны: пальцы Великих озёр, линии побережья, русла рек. Её карта была испещрена дорогами и городами, и все названия были нелепые и странные, но, полагал он, погода на Ближнем Западе должны быть такая же.
     — Скоро выпадет снег, — сказала она. — Это усложнит дело? Я имею в виду, со снабжением и прочим?
     — Дорогу из Фор-ле-Дюка расширили и укрепили. У нас есть механические снегоочистители.
     — Понятно.
     Казалось, ей хотелось задержаться. Может быть, из-за свиста ветра в карнизе. В доме не было никого, кроме них двоих; Демарш превратил его в свою личную штаб-квартиру. Он был удобный, но достаточно большой, чтобы чувствовать одиночество.
     Он взглянул на стол, на отпечатанные листы доклада Линнет.
     Исследуемый утверждает, что американская Мораль всегда была Полем Битвы между Идеями Свободы и Добродетели. За последнее Столетие…
     Но последнее столетие может подождать до утра. Он устал. Он выключил настольную лампу.
     — Пойдём в постель, — сказала Эвелин.


     Эвелин была пассивна в постели. Так Демаршу больше нравилось. Он не принадлежал к любовником страстного или атлетического типа. Он никогда не выпускал из виду присущего этому акту фундаментального противоречия — одну из нескольких шуток, которые Бог сыграл с Человеком. Движения Эвелин под его весом были деликатны, как дыхание, и она всегда вздыхала, испытывая оргазм.
     Она нравилась ему, как и все его случайные женщины. Её молчание он любил не меньше её слов. Она знала, когда слова не нужны. И сейчас она молчала, глядя на него сонными глазами.
     Он поцеловал её и отодвинулся. На нем была рыбья кожа — то, что Эвелин называла кондомом: ещё одно на удивление уродливое слово. Он снял его с себя, отнёс в ванную, смыл в унитаз и вернулся в постель, остывшую под притоком холодного воздуха. Эвелин уже спала, или, по крайней мере, выглядела спящей. Он поправил одеяло на её плечах и восхитился форме, которую оно приняло на её талии и бёдрах, таких непохожих на Доротеины. Потом закрыл глаза. Ветер Севера стучался в окно. Она была права насчёт снега. Скоро будет снег, подумал он.
     Его мысли снова уплыли к телефонному разговору с Бизонеттом и этнологическим запискам Линнет Стоун. Он думал о городке Ту-Риверс, сброшенном неизвестной магией с неба; измеренном, описанном, каталогизированном, который после всего этого следовало уничтожить. Идеологический отдел, авангард христианской честности, не мог смириться с длительным существованием города. Он порождал слишком много вопросов; он свидетельствовал о существовании мира даже более странного и более сложного, чем их небесный сонм ангелов и архонтов. В особенности они ненавидели воинствующее христианство этого города, христианство почти иудейское в его приверженности единственному Творцу, единственному воскрешённому Христу, единственной Книге.
     И всё же вот Эвелин, еретичка согласно любым стандартам, хоть она и утверждала, что никогда не воспринимала религию «слишком всерьёз»; она — человек, говорит по-английски, облечена в плоть, неотличимую от его плоти. Он ощущал, как бьётся её сердце под выпуклостью рёбер. Она не была преступницей или суккубом; лишь сторонним наблюдателем.
     На Идеологический отдел такие аргументы не подействуют. Их более привлекает и пугает купол синего света посреди лесов. Он был частью чуда и, таким образом, по их мысли, принадлежал им. Следует отдать им должное, думал Демарш; некоторые из них действительно храбры — они входили в этот свет и возвращались оттуда больными или безумными. Некоторые умерли от того, что доктора потом назвали радиационной болезнью. Однако метафизическая загадка в конце концов оказалась слишком велика, чтобы её терпеть. Городок и его обитатели были malum in se[18], и их следовало стереть с лица земли.
     И что послужит для этого лучше, чем нуклеарная бомба Бизонетта? Которую в любом случае придётся где-то испытывать.
     Но Эвелин. Эвелин — человек. Об Эвелин нужно будет позаботиться.
     Он должен будет этим заняться.


     На следующий день он запланировал встречу с «исследуемым» Линнет Стоун, учителем истории Декстером Грэмом.
     Гостиная в пансионе Эвелин выглядела странно в качестве приёмной лейтенанта Бюро. Голые ветви деревьев постукивают в высокие окна; мебель большая и мягкая. Пол застлан персидским ковром, часы на каминной полке громко тикают в дневной тишине. Словно канава с застойным временем, которое никуда не течёт.
     Грэм явился из пасмурного холодного дня в сопровождении двух пионов в синих зимних вестонах. На башмаках учителя была изморозь. Он был одет в серую штормовку, обтрёпанную вдоль швов, и выглядел ещё более худым, чем помнил Демарш. Он смотрел на Демарша без малейших эмоций.
     Лейтенант махнул рукой в сторону кресла.
     — Садитесь.
     Грэм сел. Пионы ушли. Часы продолжали тикать.
     Демарш налил кофе из графина. В этой комнате он беседовал с десятками влиятельных людей города: с мэром, членами городского совета, шефом полиции, священнослужителями. Их глаза всегда округлялись при виде чашки горячего кофе. Демарш всегда был безупречно вежлив. Но он никогда не предлагал гостю кофе. На таких мелочах и выстраивается крепость авторитета.
     — Полагаю, ваша работа с Линнет Стоун продвигается успешно? — спросил он.
     — Это её работа, — ответил Грэм. — Я работаю в школе.
     Потрясающее нахальство. В каком-то смысле освежающее. Лейтенант привык к тому, что гражданские автоматически выказывают почтение, в не меньшей степени к его мундиру, чем к нему самому. Декстер Грэм, как и многие граждане Ту-Риверс, был этого рефлекса лишён.
     После июльских казней у многих он появился. Но не у него.
     — Мисс Стоун получила от моего офиса известную свободу действий. К примеру, её не сопровождает охрана. Вы осознаёте, что с моей стороны это немалая щедрость?
     — Я понимаю, что это слегка не в вашем характере.
     — Я не хотел бы, чтобы вы злоупотребляли моим великодушием.
     — Не имею таких намерений.
     — В течение последних нескольких месяцев мы успешно сотрудничаем с ответственными лицами вашего города, начиная с мэра и кончая директором вашей школы, Бобом Хоскинсом. — Что было правдой. Проблемы были лишь с церковниками, и Демарш пообещал им, что им будет позволено отправлять их странные культы. Клемент Делафлёр протестовал против этого, доходя до самой столицы. Но, в конце концов, это всего лишь временная договорённость. — Вы и сами являетесь своего рода столпом здешнего общества. Поэтому мне нужно и ваше сотрудничество.
     — Я никакой не столп.
     — Не скромничайте. Хотя, должен признать, ваш послужной список свидетельствует не в вашу пользу. Пять переводов на другое место работы за пятнадцать лет из-за нарушений протокола школьного совета? Возможно, вы избрали не ту профессию.
     — Вполне возможно.
     — Вы это признаёте?
     Декстер Грэм пожал плечами.
     — Есть такой афоризм, — сказал Демарш. — Один из наших писателей определял негодяя как храброго человека, нелояльного своему князю.
     — Князей тут нет.
     — Я говорю метафорически.
     — Я тоже.
     Часы отмерили в неподвижный воздух ещё несколько секунд.
     — Мы много сделали для вашего поселения, — продолжал Демарш. — Мы восстановили водоснабжение. Протянули линию электропередач от самого Фор-ле-Дюка в пятидесяти милях к югу. Это были нелёгкие решения. Приходилось преодолевать сопротивление. Никто не понимает, что случилось в этих лесах, мистер Грэм; всё это очень странно и очень пугающе. Мы проявили добрую волю.
     Грэм молчал.
     — Признайте это, — сказал Демарш.
     — Вода течёт. Свет горит.
     — Однако несмотря на наше великодушие мы по-прежнему получаем сообщения о нарушениях комендантского часа. Человека примерно ваших габаритов и вашего возраста видели переходящим Бикон-стрит после наступления темноты.
     — У меня довольно средние габариты и возраст.
     — Комендантский час — не шутка. Вы видели, что происходит с нарушителями.
     — Я видел тело Боба Сигрэма на телеге перед мэрией. Его племянница проходила мимо по пути в школу. В классе она рыдала три часа кряду. Я это видел. — Он нагнулся, чтобы завязать потрёпанный шнурок на ботинке, и Демарш невольно восхитился этим небрежным жестом. — Вы ради этого меня сюда привели? Чтобы вбить в меня немного страха Божьего?
     Демарш никогда не слышал этого выражения. Он моргнул.
     — Не думаю, что такое в моих силах, мистер Грэм. Но мне кажется, что иметь немного этого страха было бы благоразумно.


     Да, он нахален, но опасен ли?
     Демарш размышлял над этим вопросом после того, как отпустил Грэма. Он продолжал думать об этом, забираясь в постель к Эвелин.
     Она беспокоилась насчёт этого разговора. Демарш полагал, что она считает его достаточно мелочным, чтобы ненавидеть Грэма из-за того, что тот был её любовником.
     — Не злись на него, — сказала она. Будто злость имела к этому какое-то отношение.
     — Я лишь хочу его понять, — ответил ей Демарш.
     — Он не опасен.
     — Ты его защищаешь. Это благородно, но неуместно. Я не хочу его убить, Эвелин. Моя работа — поддерживать спокойствие.
     — А если он нарушает закон? Нарушает комендантский час?
     — Именно это я и должен предотвратить.
     — Ты не сможешь его запугать.
     — Хочешь сказать, он туп?
     Она выключила свет. На улице похолодало, и на оконном стекле появились полосы изморози. Тусклый свет уличных фонарей создавал переплетение теней на противоположной стене.
     — Он не такой человек, — решилась Эвелин. — Он как-то рассказал мне историю…
     — О себе?
     — Да. Но он рассказывал будто о ком-то другом. Представим себе, говорил он, что жил как-то человек, и у него были жена и сын. И ещё представим, что он всегда был очень осторожен насчёт того, что делал и говорил, потому что он мог потерять работу, или что-то плохое могло случиться с его семьёй, а семья была для него главнее всего на свете. И вот, когда он был в отъезде, его дом сгорел вместе с его женой и ребёнком.
     — Он потерял жену и сына в пожаре?
     — Да. Но не это главное. Он сказал, что это было худшее, что может случиться с человеком — потерять то, вокруг чего вращалась его жизнь. Он сумел как-то это пережить, он продолжил жить дальше. А потом, говорил Декс, этот человек заметил странную вещь. Он заметил, что больше ничего не способно сделать ему больно. Что могло бы быть хуже? Смерть? Он встретил бы её с радостью. Потеря работы? Пустяк. Так что он перестал скрывать своё мнение. Он стал говорить правду. Он попадал в неприятности, но никакие угрозы больше для него ничего не значили. Больше никаких страхов. К примеру, раньше он терпеть не мог летать на самолётах, он страшно боялся — но это ушло. Если самолёт упадёт и он погибнет… что ж, его жена и сын уже через это прошли. Может быть, он найдёт их там, может быть, они его ждут. — Она содрогнулась. — Понимаешь? Он стал смелым почти случайно. И это вошло у него в привычку.
     — Это произошло на самом деле? Он тебе именно таким показался?
     — Кое-что пообтрепалось со временем. Это было очень давно. Но да, мне кажется, Декс именно такой человек.
     Смел, подумал Демарш, но, вероятно, не опасен. Человек, которому нечего терять, нечего и защищать.


     Позже, уже засыпая, Эвелин сказала:
     — В городе стало больше солдат. Сегодня снова проехал полный грузовик.
     Демарш кивнул, и сам уже почти уснувший. Он думал о Доротее. Он вспоминал лицо Кристофа с яркими, словно фарфоровые блюдца, глазами.
     — Саймеон? С городом случится что-то плохое? Когда ты говорил по телефону…
     — Тс-с. Это всё мелочи.
     — Я не хочу, чтобы случилось что-то плохое.
     — Ничего плохого с тобой не случится, — сказал лейтенант. — Я обещаю. А теперь спи.


     Утром на земле было полдюйма снега. Сапоги Демарша поскрипывали на замёрзших тротуарных плитах, когда он шёл к машине; мокрый снег срывался с ветвей деревьев, когда он ехал в центр города, где демонтаж Ту-Риверс уже начался.

Глава восьмая

     Конец осени в Ту-Риверс выдался переменчивым.
     Утро частенько было обжигающе холодным; дневное небо — либо пасмурным, либо глубоким и густо-синим. Дым печей стелился над городом. Женщины в очередях за продовольственным пайком надевали длинные пальто или толстые мешковатые плащи; мужчины волокли ноги, накинув на головы капюшоны парок или натянув шапки на самые уши. Никто не задерживался на улице дольше необходимого.
     Грядут перемены, шептались люди.
     К примеру: теперь каждый день, между семью и восемью утра, два-три военных грузовика въезжали в город, плюясь сизым дымом из покрытых ржавчиной выхлопных труб. Грузовики были грязно-зелёные, и в каждом сидело шесть-восемь солдат. Грузовик останавливался рядом с каким-нибудь зданием — обычно магазином или складом, и солдаты, дрожа от холода, вылезали через задний борт и скрывались внутри. Там они укладывали всё, что найдут, в ящики, помечали их ярлыками и составляли ящики в штабеля для погрузки.
     Они брали не всё, но по одному образцу каждой вещи: один тостер, один телевизор, по одному экземпляру каждой разновидности домашнего или офисного компьютера. Ничего не могло избежать попадания в эту городскую опись  — ни кресла, ни обувной крем, ни оконные жалюзи; однако особое внимание уделялось техническим приборам, особенно содержащим микрочипы или память.
     Кельвину Шепперду — бывшему наёмному пилоту и бдительному гражданину, который каждые три дня совершал вылазку к пункту раздачи продовольствия, потому что Сара отказывалась терпеть такое унижение — казалось, что солдаты собирают все эти вещи для какого-то гигантского музея… музея полезных мелочей и бытовых приспособлений, своего рода Ноева ковчега промышленных товаров.
     Это было систематическое разграбление, и оно займёт немалое время, однако в конце концов работа будет завершена, город каталогизирован и все его сокровища описаны и помещены под замок, а потом… что будет потом, он мог лишь гадать. Он не знал, что случится потом; он лишь знал, что мысль об этом приводит его в ужас.


     Одним холодным утром в конце этого года Линнет Стоун передала Дексу Грэму карту, упакованную в картонную трубку.
     Он развернул её на выщербленной пластиковой столешнице у Такера. Ресторан Такера с разрешения Бюро возобновил работу в середине октября. Меню ограничивалось яичницей, сыром, хлебом, кофе, восстановленным из порошка молоком и рублёными бифштексами, которых все старались избегать. Тем не менее, открытие ресторана подняло моральный дух. Декс полагал, что так и было задумано.
     Из-за выпавшего вчера мокрого снега на завтрак никто не пришёл. Декс и Линнет были единственными посетителями. Линнет пыталась замаскироваться бесформенной блузой и скромной юбкой, но всё равно, по мнению Декса, выглядела странно в виниловой кабинке. Он попытался представить себе её естественную среду. Какое-то более достойное место. С ковром, а не этим пузырящимся линолеумом. Со скатертями, а не голым пластиком.
     С помощью солонки, перечницы и сахарницы он закрепил на столе три угла карты. Затем сделал вдох и впервые охватил новый мир взглядом.
     Карта шокировала его, хотя он и догадывался о многом из того, что увидел. Шок происходил не от новизны, а от её грубой зримости. Чудо, облечённое в синие чернила и мелкий шрифт.
     Линнет терпеливо ждала, пока он разглядывал карту. Затем попросила:
     — Расскажите, что бросилось вам в глаза.
     Он собрался с мыслями.
     — Восток заселён плотнее, чем Запад.
     Она кивнула.
     — Разумеется, Восток был освоен раньше. Английские и французские колонии. Все старые города: Бостон, Монманьи, Монреаль, Манхэттен. Во время Бретонской войны колонии провозгласили независимость. Республика стала объединением пятнадцати восточных колоний. Она расширялась на запад по мере того, как аборигены истреблялись или переселялись. Очевидно, что существенная часть Дальнего Запада до сих пор практически не заселена.
     Он проследил голубую змею Миссисипи от провинции Миль-Лак до города Новый Орлеан. На запад от неё — решётка степных и горных провинций: Атабаска, Босежур, Сиу, Колорадо; Наханни, Кутенэ, Платт, Сьерра-Бланка — от моря Бофорта до Новой Испании. Новая Испания занимала приблизительно территорию Мексики, плюс полоса вдоль побережья, достигавшая примерно южного Орегона. Канады не было. Территории к северу от сороковой параллели принадлежали Республике.
     — Испанские земли, разумеется, спорные. Война.
     — Вся карта кажется какой-то пустой. — Даже в окрестностях Великих озёр города встречались нечасто. — Каково население вашего мира?
     Она задумалась.
     — Помнится, я видела оценки. Два миллиарда?
     — Там, откуда я явился, почти шесть.
     — Да? Интересно, почему?
     — Не знаю. История двух миров довольно похожа. Мы говорим на более-менее одном и том же языке, и я узнаю некоторые из этих названий. Если наши истории похожи на дерево — одна ветвь налево, другая направо — было бы полезно знать, где они разошлись.
     Линнет, похоже, задумалась. Декс предположил, что для неё эта идея в новинку. Она ведь не смотрела в детстве «Стартрек», не знала, что в «параллельном мире» мистер Спок носит бороду.
     — Если истории «разошлись», как вы сказали, то это случилось очень давно. Религии сильно различаются.
     — Но всё равно имеются параллели. Мы оба из миров, где господствует христианство, пускай детали и разнятся.
     — Существенно разнятся. Наверное, ещё до Голгофы?
     — Или сразу после неё. Скажем, первое или второе столетие. До того, как христианство приняли римляне. До Константина.
     Линнет моргнула.
     — Но они ведь не приняли. Римляне, я имею в виду. Не было ни одного христианского императора.
     Чарли Такер принёс два блюда с хлебом и сыром и взамен получил от Декса горсть продовольственных купонов. Чарли пристально посмотрел на Линнет. Он слышал её акцент. И выглядел обеспокоенным.
     Она отломила кусочек сыра и дождалась, пока Чарли отойдёт обратно за кассу.
     — Некоторые из Апологий адресованы императорам династии Антонинов. Экуменисты всегда указывали на Клемента, который производил впечатление эрудированного язычника. Однако ни один римский император явным образом не принял Креста. Это очень странная идея. Так что, возможно, это и есть точка расхождения — ваши христианские императоры.
     — Может быть. — Декс обдумал эту мысль. А потом напомнил себе о том, зачем он здесь. — Это есть в вашем досье?
     — История — не моя специализация. В любом случае, прокторы очистили ваши библиотеки. Это они смогут раскопать и сами. К тому же, — добавила она, — я бы не решилась консультировать их в вопросах религии. Всё это было бы чистой воды богохульством, если бы не было документально подтверждено.
     — Простите, — сказал он. — Я всё ещё не уверен, когда я говорю с вами, а когда — с Бюро.
     — Возможно, мне следует носить две шляпы. Одну, когда я — это я, а другую — когда я агент правительства.
     — И какая же шляпа на вас сейчас?
     — О, моя собственная. Моя собственная личная шляпа.
     — Какова бы ни была шляпа, у вас всегда передо мной преимущество. Вы знаете мою историю…
     — Честно говоря, очень немного. Лишь то, что я узнала от вас или из общедоступных материалов. Изъятые книги сразу же поместили под замок.
     — В любом случае, вы знаете о моей истории куда больше, чем я — о вашей.
     Она открыла свой обтянутый телячьей кожей чемоданчик.
     — Я принесла это вам. Позаимствовала у одного из солдат. Он сказал, что это для дочери, но читал её сам. Боюсь, книга совсем детская, но ничего другого мне за это время раздобыть не удалось.
     Книга оказалась потрёпанным томом в твёрдом переплёте в двенадцатую часть листа; название вытиснено золотом:
     «События истории, от Сотворения до наших дней, с иллюстрациями».
     Она испускала едкий запах мокрого полотна. Декс взял её.
     — Вы сможете составить общее впечатление, — сказала Линнет, — хотя я не ручаюсь за детали.
     Он снова посмотрел на неё. Интересно, что представляет собой эта книга — исполнение обещания, стратегическое предложение, просто доброе отношение? Её лицо было ничем не омрачено, в некотором смысле наиболее совершенное лицо, какое Декс когда-либо видел: круглое, доброе и безмятежное. Однако закрытое. На каждую унцию, что отдавалась наружу, другая удерживалась внутри. Может быть, в сложившихся обстоятельствах это и неудивительно, но всё же.
     — Мне бы хотелось получить книгу взамен.
     — Какую книгу?
     — Одну из ваших. Я заглянула к вам в комнату, когда прокторы впервые привели меня к вам. У вас есть книги. Вы книгочей. Но не по истории. Что-нибудь литературное. Что-то, что вам нравится. Думаю, это будет поучительно.
     — Для какой шляпы?
     На секунду она как будто обиделась.
     — Для моей.
     Он уже месяц таскал в кармане пиджака вконец обтрёпанного «Гекльберри Финна» в бумажной обложке, и ему не хотелось с ним расставаться. Он достал книгу и протянул её Линнет.
     — Этому тексту больше ста лет. Но, я думаю, вы уловите фишку.
     — Фишку?
     — Суть. Значение.
     — Понятно. Это одна из любимых ваших книг?
     — Можно сказать и так.
     Она приняла её с благоговейным видом.
     — Спасибо вам, мистер Грэм.
     — Зовите меня Декс.
     — Да. Спасибо.
     — Расскажете потом, что вы о ней думаете.
     — Хорошо.
     Он свернул карту и вызвался проводить её к мотелю «Блю Вью», где жили гражданские специалисты. На улице она помрачнела: сегодня было ясно, но достаточно холодно, чтобы ранний снег не таял даже на дороге. В её белом пальто она может сойти за кого угодно, подумал Декс. За любую симпатичную женщину на ветреной улице. Ветер заставил покраснеть её щёки и мочки ушей и уносил её дыхание обрывками тумана.
     Интересно, когда теперь он увидит её снова? Но он не смог придумать благовидного повода, чтобы спросить.
     Она остановилась на углу Бикон и Оук и повернулась к нему.
     — Спасибо, что проводили.
     — Не за что.
     Она помедлила.
     — Вероятно, мне не следует этого говорить. Но до меня доходили слухи. Слухи о нарушениях комендантского часа. Прокторы за этим следят. Декс…
     Он покачал головой.
     — Меня уже предупредили на этот счёт. Демарш запугивал меня собственной персоной.
     Её голос понизился почти до шёпота.
     — Не сомневаюсь. Это потому что он может. Это в его характере. Но я не собираюсь вас пугать. Я просто хочу сказать: будьте осторожны.
     Она повернулась и поспешила прочь, а он стоял на ветру и смотрел ей вслед.


     «Глашатай Ту-Риверс», еженедельная газета, не выходил со дня кризиса в июне. Той осенью его издание возобновилось.
     Редакция «Глашатая» располагалась на Грейндж-стрит, однако типография находилась в Киркленде, в шестидесяти милях  отсюда, а начиная с июня гораздо дальше. Там, где раньше был город Киркленд, теперь раскинулся сосновый лес с текущим сквозь него заледенелым ручьём.
     Новый «Глашатай», единственный лист тряпичной бумаги, появился благодаря сотрудничеству прежнего редактора и комиссии наблюдателей Бюро. Текст состоял из объявлений армейских властей и прокторов. Отключения электричества в восточной части города — временное явление; ремонт будет завершён до конца месяца. Новый пункт распределения продовольствия открыт на пересечении Причард и Найт. Там также была пафосная редакционная статья, в которой говорилось, что возобновление издания газеты предвещает лучшие времена для Ту-Риверс, «словно унесённого штормовым ветром в неизвестный океан и плывущего к тихой гавани под спокойными ветрами сотрудничества».
     На задней странице выделялась колонка с анонсом программы, в рамках которой холостым мужчинам в возрасте от семнадцати до тридцати пяти будет позволено ходатайствовать о профессиональной переподготовке и переезде в другие районы Республики; в период обустройства на новом месте будет выплачиваться пособие. Программа открыта для «Белых, Евреев, Отступников, Негров, Мулатов и Прочих — каждый может принять участие». Это объявления привлекло значительное внимание в городе.
     Добровольцев нашлось всего несколько. Многие были не местные — они случайно оказались в городе, когда всё случилось, и не видели причин здесь оставаться. Другие были молодыми людьми, которым осточертели ограничения военного положения. Переезд разрешили всем.
     Первый конвой покинул город 3-го ноября, увозя из города двадцать пять гражданских.
     У некоторых были семьи. Они махали сёстрам и родителям, пока грузовик, громыхая, выезжал на юг с парковки перед супермаркетом «A&P» под холодным дождём и порывами ветра.
     Кто-то улыбался. Кто-то плакал. Все обещали писать. Ни одного письма так и не пришло.


     Клиффорд Стоктон часто думал об отце, особенно когда солдат приходил к его маме.
     Его отец был товарным брокером в Чикаго (вернее, он жил в Чикаго до того, как всё изменилось) и никогда их не навещал. «Оно и к лучшему», говорила его мать, когда Клиффорд поднимал эту тему. «У него там своя семья. Другие дети».
     Он никогда не приезжал и никогда не писал. Но дважды в год — на Рождество и на день рождения — Клиффорд получал по почте посылку.
     Там всегда была открытка с именем Клиффорда на ней и подходящей фразой. Весёлого Рождества. С днём рождения. Ничего необычного.
     Но подарок — сам подарок — всегда был отличный.
     В один год отец прислал ему «Нинтендо» с охапкой картриджей. В другой раз UPS доставила радиоуправляемую масштабную модель P-51 «Мустанг»[19]. Наименее вдохновляющим из его подарков был полностью укомплектованный набор юного химика, конфискованный через две недели после того, как Клиффорд уронил пробирку и привёл ковёр в гостиной в полную негодность. Самый же крутой подарок пришёл в мае этого года: программируемый сканер радиочастот с двумя сотнями каналов, с помощью которого можно подслушивать полицию, пожарных и аварийные службы — а также сотовые телефоны, хотя в Ту-Риверс вряд ли у кого такие были.
     Клиффорд не вспоминал о сканере с июня. После оккупации его некуда было включить — не было электричества, так что он валялся в шкафу в его комнате на полке над вешалками для одежды… заброшенный, но не полностью позабытый.
     Сегодня заявился Люк, и это значило, что после девяти часов Клиффорд должен сидеть безвылазно в своей комнате. Где у него было не так много занятий.
     Он мог читать. Библиотеку закрыли навсегда, во что Клиффорд до сих пор не мог до конца поверить, но кассирша из «Сильвервуд-Молла Брентано», мамина подруга, летом сходила в магазин со своим ключом и «позаимствовала» для него целый мешок фантастики. Сейчас Клиффорд читал «Дюну», и он посвятил около часа интригам этой пустынной планеты.
     Но он был не в читальном настроении, и когда телевизор внизу замолчал (мама показывала Люку «На золотом озере»[20]), Клиффорд полез в шкаф за «Геймбоем». Он его нашёл; однако блок питания к нему потерялся, а батарейки, как он обнаружил, давным-давно сели.
     Его взгляд наткнулся на лежащий на верхней полке сканер. Клиффорд решил, что стоит хотя бы смахнуть с него пыль. Он встал на стул и снял металлическую коробку с полки.
     Он поставил её на стол. Ему понравилось, как выглядит сканер, как поблёскивает в свете лампы его жидкокристаллический экран. Он вытянул антенну и воткнул шнур питания в розетку.
     Он нажал кнопку сканирования и дал встроенному алгоритму перебрать частоты. Многого он не ожидал. Одной из двух патрульных машин Департамента полиции Ту-Риверс было позволено ездить по городу, так что должны быть какие-то полицейские разговоры; или что-то из пожарной команды, с новым руководством после смерти шефа Халдейна. Однако на обоих этих каналах было тихо.
     От нечего делать он переключился на канал, которым должна была пользоваться морская пехота — и внезапно комната наполнилась голосами.
     Голосами, сообщающими названия перекрёстков, и голосами, подтверждающими получение сообщений. Клиффорд мгновенно заинтересовался. Это наверняка военные. Патрульные машины двигаются по маршруту и докладывают о прохождении контрольных точек. Оук и Бикон, всё тихо. Кэмден и Пайн, порядок. Клиффорд ткнул в кнопку слежения и принялся слушать.
     Переговоры продолжались. Ополченцы, судя по их голосам, откровенно скучали; иногда они жаловались на холод.
     Пункт контроля, Третья и Дюк. Мы тут уже закоченели.
     Принято. Следи за дорогой, Джеймс. Сегодня в Вавилоне гололёд.
     Вавилоном солдаты называли Ту-Риверс. Люк ему говорил.
     Никаких признаков жизни на шоссе. Нико, правда, что завтра вечером в комиссариате будут давать тушёное мясо?
     Слухи. Грузовик с продуктами сегодня не приходил.
     Вот Самаэлевы портянки. Я-то надеялся горячего поесть.
     Следи за языком, а то вместо горячего нарвёшься на взыскание за сквернословие. Филипп? Ваш доклад запаздывает.
     Но в этот момент снизу из-за двери в его комнату донёсся голос мамы:
     — Клиффи? Ты что, телевизор включил?
     — Вот дерьмо, — сказал Клиффорд, слегка удивив самого себя. Его рука метнулась к регулятору громкости сканера. В панике он повернул его не в ту сторону.
     Динамик заорал:
     — ЧЕТВЁРТАЯ И МЭЙН! ЧЕТВЁРТАЯ И МЭЙН! ВСЁ ТИХО НА ЧЕТВЁРТОЙ И МЭЙН!
     Клиффорд хлопнул по кнопке отключения и выдернул кабель питания из розетки. Сканер — это важно. Он понял это, даже не задумываясь. Сканер важен, и его надо спрятать, иначе его отберут.
     Он услышат, как распахивается дверь маминой спальни.
     — Клиффи!
     Он взглянул на верхнюю полку своего шкафа. Слишком далеко. Он поднял сканер и согнулся, чтобы задвинуть тяжёлый корпус в пыльную тьму под кроватью. Шнур тянулся следом. Он запинал его за свисающий край простыни.
     Дверь его комнаты распахнулась. Мама стояла в дверном проёме, придерживая у горла розовую ночнушку и мрачно хмурясь.
     — Клиффи, это что ещё за шум?
     — В «Геймбой» играл, — соврал он; не слишком удачно, но мама не понимала ограничений карманного игрового устройства. Любую Клиффову электронику она называла «эта гадская орущая штуковина».
     — Да? — она подозрительно посмотрела на кровать. «Гефмбой» валялся там. Крышка с отделения для батареек была снята, а оно само — пусто, однако Клиффорд думал, что мама этого не заметит. Наверное. — Ну… сделай потише. Хорошо? Ты всех соседей перебудишь.
     — Прости, — сказал он. — Я случайно.
     — Уже одиннадцатый час. Подумай хоть раз в жизни о ком-нибудь, кроме себя самого.
     — Ага. Ладно. — Она повернулась, чтобы уйти.
     Позади неё стоял Люк. Он был в униформе, рубашка расстёгнута до пупа. Его грудь покрывала густая поросль тёмных кучерявых волос; глаза поблёскивали от любопытства.
     Он шагнул в комнату Клиффа и спросил:
     — Кто такой Геймбой?
     — Это не кто, это что. Машина. Машина для игр.
     — Вроде «нинтендо»?
     — Ага, вроде «нинтендо». — Пожалуйста, думал Клиффорд, не проси показать.
     — Клиффи, — сказал Люк. — Ты должен мне его как-нибудь показать.
     — Конечно.
     — Звук был словно по рации.
     Клиффорд пожал плечами.
     Солдат пристально посмотрел на него.
     — Ты ведь не пытаешься меня обмануть, нет?
     — Нет.
     — Est-que vous etes un petit criminel? Un terroriste?[21] А, Клиффи?
     — Я не понимаю, — сказал Клиффорд, практически не покривив душой.
     — И очень хорошо.
     — Люк! — позвала мама снизу. — Пойдём!
     Солдат подмигнул Клиффорду и вышел из комнаты.


     Начиная с сентября занятия в школе Джона Ф. Кеннеди были сокращены до двух дней в неделю. Декс полагал, что их бессмысленность стала очевидной — никто из выпускников школы не будет поступать в Гарвард или Массачусетский Технологический, ни в этом году, ни когда-либо ещё. Всё, что эти занятия давали детям — иллюзию нормальной жизни, и, возможно, она перестала быть ценным или полезным товаром… возможно, даже стала опасной.
     Днём он теперь был свободен. Последние два дня он провёл за чтением книги по истории, которую дала ему Линнет, и сегодня он решил обсудить её содержание с Говардом Пулом. В последние несколько недель давление на Говарда снизилось; прокторы внезапно охладели к разгадке тайн правительственной лаборатории. Теперь он мог навещать его при свете дня. Тем не менее, Декс принял меры предосторожности по пути к дому Кантвеллов. Он прошёл мимо Оук-стрит до парка Пауэлл-Крик, затем вернулся и приблизился к дому с юга.
     Говард в последнее время несколько осмелел в том, что касалось документов Кантвелла. Соседи, казалось, приняли его маскарад, или, по крайней мере, никто из них не донёс на него военным. Однако соседи про него знали: они, по словам Говарда, смотрели. Людям, живущим на подачки военных, запертым в своих домах страхом или недоумением, остаётся мало занятий, кроме как пялиться в окно. Декс чувствовал на себе их взгляды, ступая по бурому переднему двору между струпьев льда. Он быстро прошёл между изгородью и стеной дома к задней двери. Он постучал и стал ждать, дрожа под массой своего пальто. День начался с похолодания и так и не потеплел. Последнее, что этому городу нужно, подумал он — это суровая зима. Однако всё шло к тому.
     Говард открыл дверь. На нём был потрёпанный синий свитер, из-под которого торчал край белой рубашки. Джинсы засалены; на руках перчатки. Он махнул Дексу и провёл его в кухню. Дом Кантвеллов был оборудован для отопления мазутом, которого теперь не было, однако Говард закрывал внутренние двери и не выключал электрическую плиту, так что по крайней мере на кухне было относительно тепло.
     Говард предложил кофе.
     — Теперь можно получать кофе по пайковым карточкам. Но я всё ещё пью тот, что нашёл в кладовой. Он малость выдохся, но зато сахара сколько хочешь.
     Декс кивнул и сел за маленький столик, пока Говард наливал воду в мерную кружку и заливал её в кофе-машину. Теперь, когда снова появилось электричество, все снова начали пользоваться этими игрушками — кофе-машинами, блендерами, микроволновками. В пользовании электроприборами чувствовалась некая фривольность, греховность даже, после месяцев лишений.
     — Я думаю, он вполне может быть ещё жив, — сказал Говард. — Я рассмотрел эту идею со всех сторон и считаю это реальной возможностью.
     — Погоди-ка. Кто жив?
     — Мой дядя, — нетерпеливо пояснил Говард. — Стерн.
     Декс вздохнул. В каждый его приход сюда Говард говорит про своего дядю. Его дядя, genius loci Лаборатории физических исследований Ту-Риверс, таинственный Алан Стерн, и чёрт его знает, может быть, этот тип и правда был важной частью того, что здесь произошло. Но это начинало походить на навязчивую идею, а сам Говард, исхудавший и заросший, начал походить на одержимого.
     На прошлой неделе он рассказал Дексу о своём походе к резервации оджибвеев. В лесу появлялись какие-то призраки, сказал Говард. Не сказать, что это что-то невозможное. Декс уже перестал делать допущения относительно правил этой вселенной. Очевидно, эта вселенная — гораздо более странное место, чем ему казалось. Он мог принять возможность появления светящихся призраков в том старом сосновом лесу. Но равным образом правдоподобной казалась идея о том, что Говарду всё это привиделось от начала до конца. Ему пришлось многое перетерпеть — всё лето прятаться от  прокторов в подвале, выдержать длительный приступ лихорадки. Может быть, его окно в реальность немного затуманилось, и если так, у кого повернётся язык его винить?
     Говард сказал что-то о телефоне. Декс нетерпеливо вытащил их кармана пальто книгу по истории и положил её на кухонный стол. Говард замолчал и уставился на неё.
     — Что это?
     Декс объяснил.
     — Ладно, — сказал Говард. — Хорошо, это может быть важно. Ты её прочитал?
     — Ага.
     — Что-нибудь узнал?
     — Ну, это не совсем «Оксфордская история мира». Хочешь резюме? Она начинается с Эдемского Сада. Адам получает людское тело от архонтов…
     — Кого-кого?
     — Архонтов. Мелких богов. Адам — дух, а Ева — душа, и Змей вовсе не обязательно плохой парень, но после этого идёт более-менее Книга Бытия до самого Моисея с фараонами. Египет, Греция и Рим представлены легендами — Ромул и Рем, гениальный Платон и так далее, но это всё, по крайней мере, узнаваемо. — Он принял от Говарда чашку кофе. Говард сидел напротив него, широко распахнув глаза и внимательно слушая. — Несовпадения начинаются примерно во втором веке. Валентин — великий христианин, Иреней — преследователь верных. Обращения Константина не было. Рим оставался средоточием классического язычества по меньшей мере до IX века, и есть намёки на то, что эллинистическое язычество остаётся влиятельной религией и в наши дни — по крайней мере, в некоторых непросвещённых заграничных странах. Христианство начало доминировать в Европе лишь в Эпоху Иерархов, примерно в XIII столетии, когда множество враждующих церквей объединились после завоевания Европы галльским королём. К тому времени, разумеется, это уже было не то, что ты или я назвали бы христианством. Эта религия чудовищно синкретична и имеет огромную библиотеку апокрифической литературы, которая и считается у них Священным Писанием.
     Говард взял книгу со стола и принялся её листать.
     — И всё же сходство настолько велико…
     — Миграции народов, эволюция языка. Словно история желает течь лишь по каким-то определённым руслам. Крупные этнические группы существуют и здесь, и войны велись более-менее аналогичные, по крайней мере, до X или XI столетия. Были эпидемии чумы, хотя картина распространения другая. Чёрная смерть выкашивала население Европы и Азии не менее пяти раз. Колонизация Нового Света замедлилась. Технологически они отстают от нас лет на пятьдесят-шестьдесят. В терминах численности населения — на столетие или даже два.
     — Так что там с религией? — спросил Говард.
     — Книга в открытую ничего не сообщает, но содержит намёки на очень странные вещи…
     — Ты сказал «архонты»…
     — Ага. И ещё кто-то по имени София Ахамот, и Змей в роли великодушного учителя, контрабандой выносящего тайны с Небес…
     — Звучит похоже на христианский гностицизм.
     — Я о нём не слишком много знаю.
     Говард взял свою чашку обеими руками и покачался на ножках стула.
     — До того, как христианство объединилось, в эллинистическом мире существовали различные школы христианской доктрины, множество книг, утверждавших, что они описывают жизнь Иисуса или содержат тайные ключи к Книге Бытия. Новый Завет — наш Новый Завет — это то, что осталось после того, как ортодоксальные епископы типа Иренея изъяли из него тексты, которых не одобряли. Некоторые из этих христианских мистических культов были на наш взгляд весьма странными. Они верили в Писание как закодированное послание; ты достигаешь просветления, когда проникаешь в его тайну. Поэтому они назывались гностиками — «те, кто знает». Валентин был в числе основных фигур гностического культа. — Он отпил кофе, скривился, добавил в него ложку сахара. — Полагаю, в этом мире гностические церкви не преследовались. Они стали доминирующим течением в христианстве.
     — Ладно. — Декс уставился на него через стол. — А откуда аспирант-физик так много знает о гностицизме?
     — От Стерна, — ответил Говард. — Он всё время рассуждал о гностицизме. Он был одержим им.
     И они на какое-то время замолчали.


     Они пили густой, слегка лежалый кофе Говарда, пока до начала комендантского часа не осталось меньше часа. За окном начало темнеть; небо затянуло серой сумятицей. Несмотря на плиту, в кухне похолодало.
     Наконец, Декс отодвинул чашку и сказал:
     — Нам нужно перестать ходить вокруг да около, Говард. Четыре, пять месяцев мы пребывали в каком-то мороке. Клянчили подачки в виде воды и электричества. Пришло время проснуться. Мы попали в далеко не хорошее место. Город в опасности, каждый день заборы становятся выше, а грузовики увозят ещё несколько человек. Нам нужен выход.
     Говард покачал головой.
     — Нам нужен путь домой.
     — Ты знаешь, насколько это невероятно.
     — Мы не знаем ничего, Декс. И не узнаем, пока не поймём, что случилось в лаборатории.
     — Это правда так важно? Даже если мы догадаемся, чем это поможет? Я не физик, но готов спорить, что случившееся на оборонном предприятии было чем-то вроде взрыва. Очень странного взрыва, который выбросил половину округа Байярд в соседнюю вселенную, но, тем не менее, это всё же был взрыв — и даже если ты понимаешь природу взрыва, ты не можешь засунуть его обратно в бутылку. Некоторые вещи не обратить вспять. И я считаю, что это — одна из них.
     — Может быть. Но какие у нас варианты? Заборы уже стоят, Декс. Лучший забор — это лес и погода. Есть лишь одна дорога из города, как я слышал, и она ведёт прямиком в Фор-ле-Дюк, гарнизонный город. В шестидесяти милях отсюда. Идти столько пешком непрактично.
     — Но возможно, — возразил Декс.
     — Возможно — при наличии снаряжения и припасов. После чего возникнет проблема появления в городе без денег, документов и полезных навыков. И проблема не попасться там прокторам. И, кстати, о ком мы сейчас говорим? О тебе, обо мне, ещё о нескольких крепких мужчинах? Бо́льшая часть Ту-Риверс так и останется жить под властью военных.
     — Я знаю. Это меня вовсе не радует. Если у тебя есть идея получше, расскажи мне.
     — Мы найдём Стерна.
     — Господи, Говард, — вздохнул Декс. — Что заставляет тебя считать, что он жив?
     — Его номер телефона. Он дал мне свой личный номер, по которому я смогу до него дозвониться. Я его записал.
     — Не вижу, как…
     — Нет, послушай. Дело в том, что номер начинается на четыреста шестнадцать. В лаборатории все номера, в том числе телефонов в общежитиях, начинаются на семьсот шесть. Здесь, в городе — на четыреста пятнадцать, четыреста шестнадцать и четыреста семнадцать. Единственный раз, когда я позвонил на его личный номер, ответила женщина. Не телефонистка. Просто «Алло? Да?» Так что логично предположить, что у него было жилище в городе, квартира или комната, или, возможно, он встречался с какой-то женщиной. Он мог быть там, когда всё случилось.
     — Гораздо вероятнее, что его там не было. Если бы в лаборатории что-то происходило, разве он бы в этом не участвовал?
     — Ну, я не знаю. Не обязательно.
     — Но у тебя нет реальных доказательств того, что он жив. Ты его не видел.
     — Нет…
     — Это маленький городок, Говард.
     — Возможно, он скрывается. Как я. Может быть, кто-нибудь получает за него паёк, так что ему не нужно выходить на улицу. Но да, у меня нет прямых свидетельств. Только…
     — Что?
     — Чувство.
     — Прости, но это звучит не слишком научно.
     — Предчувствие. Да, не научно. Но Декс, разве тебе не кажется, что здесь происходит что-то… Я не скажу «сверхъестественное», дурацкое слово, но что-то явно выходящее за рамки?
     — Да какие уж тут рамки!
     — Я не про очевидное говорю. Про более тонкие вещи. Сны. Мне теперь снятся другие сны. Видения. Может быть, то, что я видел в лесу, и было видением. Я никогда не верил в так называемые паранормальные явления. Но после аварии в лаборатории… — Он пожал плечами. — Я не знаю, во что верить. Возможно, предчувствия больше нельзя игнорировать.
     Звучит логично, подумал Декс, но логика какая-то подозрительная. Он сжал переносицу.
     — То есть всё, что у тебя есть — телефонный номер?
     — Адреса нет. Стерн не любил, когда другие знают о нём слишком много — даже его любимый племянник.
     — Прокторы проложили собственную телефонную линию, но АТС не ремонтировали. Так что я не вижу, зачем нам этот дурацкий номер.
     — Ну, он может быть в телефонной книге.
     — Под фамилией «Стерн»?
     — Очевидно, нет. Но я всё время думаю о женщине, ответившей на звонок. То, как она ответила. Тон её голоса. Небрежный. Уверенный. Это её телефон. Вероятно, номер есть в книге, но под другим именем.
     — Здорово. В телефонной книге округа Байард где-то тысяч двадцать пять номеров. И что нам делать, листать книгу, пока на него не наткнёмся?
     — Нет. И способа получить информацию от телефонной компании или того, что раньше было телефонной компанией, тоже нет. Я долго бился об эту стену. Но человек, которому принадлежал этот дом, Пол Кантвелл, он был аудитор. И знаешь, что у него есть в спальне наверху? Компьютер со всеми программами по бухгалтерии и обработке данных, известными человечеству. Вполне способными просмотреть телефонную книгу в поисках нужного номера.
     — Но ты же не можешь ввести с клавиатуры всё содержимое телефонной книги. Или она есть у него на диске?
     — Нет, но дело вот в чём: нам и не нужно ничего вводить. Ты знаешь, что такое оптический сканер?
     — Считывает текст с бумаги.
     — Верно. То есть мы можем отсканировать телефонную книгу. Скормить её компьютеру постранично.
     У Говарда какой-то нездоровый энтузиазм на этот счёт, подумал Декс.
     — И что, в доме есть и оптический сканер?
     — Нет. Это самая сложная часть. На Бикон-стрит есть магазин…
     — Говард, все магазины вычистили. Прокторы вывезли всё содержимое.
     Говард подался вперёд, зацепив пустую чашку.
     — Я прохожу по Бикон каждый раз, как иду получать паёк. Там есть магазин под названием «Настольные решения», между Оук и Грейс. Бюро сейчас работает к югу от Оук и к западу от берега озера. Сюда они ещё не добрались.
     — И, тем не менее, магазин опечатан.
     — И что с того?
     — Там солдаты на каждом углу.
     — Ночью их меньше, — сказал Говард.
     — О-ох, — протянул Декс. — Нет-нет-нет. Они все на взводе, Говард. Они стреляют в людей.
     — Позади этого дома есть переулок, который идёт к Оук. На другой стороне Оук есть похожий переулок, который подходит к магазинам на Бикон сзади. Переулки плохо освещены, и их не патрулируют, как главные улицы.
     — Чистое безумие. И ради чего идти на такой риск? Ради телефонного номера?
     — Чтобы узнать, что произошло! — Говард заметно дрожал. — Чтобы знать, Декс! Даже если мы не сможем вернуться домой. И в любом случае — Господи, это же мой дядя! — Он отвёл взгляд. — Я не знаю никого в этом городе, кроме тебя. Я, собственно, и не жил здесь. Вся моя семья в Нью-Йорке. Кроме Стерна.
     — Говард… как бы там ни было, всё за то, что он погиб.
     — Я не могу это так бросить.
     Свет за окном совсем померк. Тучи сгустились. Декс посмотрел на часы. Комендантский час уже начался. Он застрял здесь на ночь.
     Он посмотрел на Говарда: болезненно юный, мальчишка с замотанными изолентой очками. Чёртов дурень.
     — Наверное, можно выпить ещё кофе, — сказал Декс. — Всё равно нельзя выходить, пока луна не зайдёт.

Глава девятая

     Даже в конце сырой осени, даже в ломкий послеполуночный час Ту-Риверс сохранял неуловимое тепло.
     От его наивысшей точки, холма над парком «Пауэлл-Крик», город спускался террасами деревянных домиков, маленьких лужаек и аккуратных кирпичных магазинных фасадов к невидимому отсюда берегу озера Мерсед. Уличные фонари нареза́ли ветреную ночь неровными кругами.
     По краям город погружался в чернильную тьму. Он был полностью изолирован на холмистом северном полуострове провинции Миль-Лак, территории торговых факторий, городков лесорубов, железных и медных рудников. Здесь тьма обладала собственным весом.
     В лесу водились волки, и осенью они периодически забегали на окраины города, соблазнившись сильными незнакомыми запахами людей. Но волки после осторожного обследования почти всегда отказывались ступать на мощёные улицы. Было что-то в этом смешении запахов, что им не нравилось.
     За западным берегом озера на землях, когда-то по договору принадлежавших племени оджибвеев, руины Лаборатории физических исследований Ту-Риверс бросали блеклый свет на подбрюшье низких туч. Среди деревьев двигались другие, невидимые огоньки.
     В самом городе, среди решётки пустых улиц единственными подвижными огнями были фары патрульных машин, а единственным звуком — ворчание их моторов и шорох колёс по асфальту.


     Люк сегодня не пришёл, и мама Клиффорда отправилась спать в десять вечера. Когда у неё не было компании, она ложилась рано и спала почти до полудня. Клиффорда это вполне устраивало.
     Он не ложился гораздо дольше. Ему позволялось спать сколько хочется, и он знал, что когда мама отправляется в постель — подкрепив себя перед этим доброй порцией виски из бутылки без этикетки — дом оказывается в его полном распоряжении.
     Он владел им. От загромождённой гостиной до тёмного и страшного подвала, это были его владения. Вечерами вроде сегодняшнего дом казался непредставимо огромным. Это было королевство, обширное и немного жуткое, и он был его беспокойным владыкой.
     Сегодня Клиффорд решил остаться в своей комнате с радиосканером. С прошлой недели он проводил бо́льшую часть вечеров за прослушиванием переговоров военных; динамик сканера от отключил и подключил вместо него наушники от плеера, чтобы мама ничего не услышала. Он предпринял все усилия к тому, чтобы сканер остался его и только его личным делом. С его помощью он многое узнал.
     Он нашёл в ящике кухонного стола складную карту Ту-Риверс и прикнопил её на свою доску. (Он снимал её, когда приходил Люк — для надёжности.) Три ночи подряд он с её помощью отслеживал маршруты военных патрулей по городу. Он обозначил каждую машину (всего их было десять) буквой и записывал время, когда объявлялись перекрёстки. Ему пришлось не спать до четырёх утра, что удалось лишь с помощью заваренного без разрешения кофе, но в конце концов систематическая прослушка принесла плоды — полное расписание ночных патрулей, контролирующих выполнение комендантского часа: когда и где будет какая машина.
     Последние несколько вечеров Клиффорд его перепроверял.
     Вроде получилось всё точно. Машина могла опоздать к контрольной точке или приехать раньше, но никогда более, чем на несколько минут. Могли быть нарушители режима, солдаты вроде Люка, которые завели знакомства в городе, но даже Люк всегда серьёзно относился к соблюдению комендантского часа; лишь казарменная сделка, включавшая некоторое количество напитка из кукурузы, позволяла ему оставаться на всю ночь в пятницу или субботу. Клиффорд подслушал это объяснение и счёл его правдой.
     Вооружённый своими записями, Клиффорд начертил на карте дополнение: карандашную линию, соединяющую его дом с парком «Пауэлл-Крик». При правильном хронометраже человек на велосипеде мог доехать до парка и обратно, не встречаясь с патрулями.
     Идея ночной велосипедной вылазки появилась у него на прошлой неделе. Сканер сделал её практически осуществимой, но идея обладала собственной притягательностью. Комендантский час сделал ночь запретной зоной, но Клиффорду всегда нравилась ночь. Ему нравились летние вечера с их тишиной и теплом и висящим в воздухе ароматом постриженных газонов и горячего ужина; нравились зимние вечера, такие холодные, что снег скрипит под его ботинками. Но больше всего он любил вечера осенние, подёрнутые таинственной дымкой. А бо́льшая осени уже прошла — как он считал, была у него украдена.
     Также ему нравилась идея воспользоваться тайным знанием, которое дал ему сканер, для собственной пользы.
     Он, разумеется, боялся, но искушение было очень велико. А в ветреный вечер вроде сегодняшнего оно становилось гигантским. Некоторое время он сидел в своей комнате в темноте, уперев локти в подоконник и прислушиваясь к звукам в наушниках. Оконное стекло было холодным. Ветер теребил ветви облетевшего дуба в соседнем дворе, а когда в тучах появлялся разрыв, в нём были видны звёзды. Было уже хорошо заполночь. Все патрули двигались по расписанию.
     Он взглянул на часы и проделал в уме кое-какие вычисления. Решение, к которому он пришёл, было внезапным и не облечённым в слова. Он даже не думал о нём, просто начал двигаться. Он сбежал по лестнице вниз, включил свет в коридоре и отыскал свои сникеры; он зашнуровал их плотно и на всю длину.
     Он надел тёплую зимнюю куртку и, уходя, запер за собой дверь.
     Его велосипед стоял прислонённым к стене гаража. Руль оказался жутко холодным, и Клиффорд задумался, не стоит ли надеть перчатки. Но возвращаться не было времени. Он уже на маршруте — и расписание очень плотное.
     Ветер трепал его волосы, когда он покатил по пустой улице. Ни в одном доме не горел свет. Подшипники велосипеда немного пощёлкали и затихли, а тучи разошлись, словно занавес, открывая взгляду звёздное великолепие.


     Самая большая опасность, говорил себе Декс Грэм, в непривычности пустого города. Слишком легко поверить, что ты тут один. И поэтому в безопасности. И утратить бдительность.
     Он хотел сказать это Говарду, но они решили не разговаривать без крайней необходимости. Звук их голосов мог кого-нибудь разбудить, а у их экспедиции не должно быть свидетелей.
     Проезд позади дома Кантвеллов шёл между рядом покрытых рубероидом гаражей и ломкими остатками огородов. Асфальт был старый и потрескавшийся. Стоящие по сторонам в отдалении дома спали за деревянным сайдингом, двойными дверями и отстающей дранкой. Фонари были редки. В правой руке Декс нёс ломик, сопротивляясь мальчишескому желанию обрушить его на рейки штакетника.
     Говард крался следом длинными нервными шагами. Ему хочется поскорее покончить с этим, подумал Декс. Однако, он осторожен; осторожность сейчас — это главное.
     Они спустились с холма, держась в самой густой тени, и остановились там, где проезд выходил на Оук-стрит.
     Переход через Оук был самой трудной частью, большим вопросительным знаком. Оук-стрит идёт через весь город с запада на восток; когда-то именно по ней ездили грузовики с цементного завода и каменоломен. В прошлом году её расширили и поставили фонарные столбы через каждые десять ярдов. Фонари светили ярким хирургическим светом. Хуже того, Оук пересекалась с каждой торговой улицей, включая Бикон; машина могла появиться из-за любого из углов четырёх кварталов в обоих направлениях без всякого предупреждения. Проезжая часть была асфальтовой пустыней, слишком широкой и гостеприимной, как гильотина. Ветер дул вдоль магистрали леденящим потоком.
     — Будем переходить по одному, — прошептал Говард. — С той стороны видно другую половину перекрёстков, — он указал в сторону Бикон в квартале от них, где под порывами холодного ветра дребезжал светофор. — Убедившись, что там всё в порядке, первый махнёт рукой второму, и тот тоже перейдёт.
     — Я пойду, — сказал Декс.
     — Нет. Первым должен идти я.
     Заявление прозвучало очень смело. Декс чувствовал, как важна эта вылазка для Говарда. Говард никогда особо не распространялся о своей персоне, но Декс кое-что узнал о нём тем самым невербальным способом, которым научился понимать детей, заполнявших его класс каждый сентябрь: по жесту и позе, по тому, что они говорят, а что — нет. Говарду вовсе не доставляло удовольствия идти наперекор авторитетам. Декс представлял себе его умным тихим ребёнком, всегда предпочитающим задние парты, который не курит на школьном дворе и не крадёт пакетики с M&M’s в бакалее на углу. Который соблюдает правила и находит в этом повод для гордости.
     Совсем не такой, как я, подумал Декс. Мужчина среднего возраста, не владеющий ничем, кроме себя самого, да и это не слишком ценящий.
     — Нет, — сказал он, — пойду я.
     Говард, казалось, начал формулировать возражение, но Декс дезавуировал его, выскочив на продутую ветром проезжую часть Оук-стрит.
     Он что есть сил бросился к противоположной стороне улицы. Когда он оказался на пустой мостовой, немного закружилась голова. Однажды, когда ему было семнадцать и он жил с родителями в Финиксе, он напился на чьей-то вечеринке и пошёл домой только в четыре утра. Поддавшись внезапному порыву, он вышел на середину того, что днём было загруженной пригородной улицей, и уселся, скрестив ноги, на разделительной линии. Царь мироздания. В ту ночь не было других прохожих, не было машин, только сухой воздух и усыпанное звёздами равнодушное небо. Он оставался в этой возвышенной позе лотоса почти пять минут, пока не увидел в отдалении отблеск фар; тогда он поднялся, зевнул и пофланировал дальше, к дому и постели. Сущий пустяк. Но то ощущение сохранилось в его памяти до сих пор.
     Его тянуло усесться посередине этой улицы. Дурацкое и безрассудное желание. В то же время она была знакома ему, эта тяга помахать флагом презрения перед носом вселенной, и он полагал, что однажды она его погубит или искалечит — и скорее рано, чем поздно, учитывая текущие обстоятельства. Но именно в моменты, подобные этому, он чувствовал себя подлинно живым и каким-то образом более близким к Абигаль и Дэвиду, сгинувшим в огне пятнадцать лет назад. Возможно, они где-то за одним из этих тёмных углов. Возможно, если он испытает судьбу, судьба доставит его к утраченным жене и сыну.
     Однако он пересёк Оук без происшествий и, немного запыхавшись, укрылся в тенях другой её стороны.
     Тишина казалась здесь обширнее. Он обратил на это внимание, пытаясь различить звук мотора на фоне завывания ветра. Ничего. Он прижался к кирпичной стене и высунулся из-за неё в сторону улицы. Он тщательно её осмотрел в обоих направлениях, но увидел лишь фонари, светофоры и покрытые белой изморозью тротуары.
     Он отыскал взглядом силуэт оставшегося в переулке Говарда и махнул ему — «можно».
     Говард устремился к средней линии Оук-стрит неуклюжими птичьими скачками. На нем была охотничья куртка цвета хаки, доходящая ему почти до колен, и чёрная вязаная шапка, натянутая до самых глаз. Обмотанные изолентой очки блеснули в искусственном свете. Он выглядит как мультяшный террорист, подумал Декс, и какого же чёрта он так копается? Он же там как на ладони.
     Говард едва пересёк разделительную линию, когда Декс заметил отблески фар на перекрёстке Оук и Бикон.
     Он выступил на полшага из переулка и яростно замахал Говарду, пытаясь подогнать его. Говард его увидел и сделал в точности наоборот: ничего не поняв и перепугавшись, застыл на месте.
     Декс услышал звук приближающейся машины, вероятно, едущей на юг по Бикон. Через пару секунд нас заметят, подумал он. Кричать было рискованно, но сейчас ничего иного не оставалось. Он сложил ладони рупором и гаркнул:
     — Говард! Быстро сюда! ДА БЕГИ ЖЕ, ТУПОЙ ТЫ СУКИН СЫН!
     Говард взглянул влево и увидел отражение света фар в окнах домов. Это, похоже, привело его ноги в чувство. Он рванулся вперёд, и Декс поразился скорости, с которой физик преодолел последние ярды асфальта.
     Но машина, чёрная патрульная машина уже появилась из-за угла, и нельзя было сказать, что успели увидеть сидящие в ней люди.
     — Ложись, — сказал Декс. — За мусоркой. У стены. Подтяни колени. — И потом сделал то же самое.
     Патрульная машина завершила поворот и теперь ехала по Оук; это было понятно по звуку её мотора.
     Он рычал на низкой ноте. Они нас видели, подумал Декс. Он прикинул пути для бегства. На юг по этому переулку и, возможно, по какому-нибудь проезду до Бикон или одной из пригородных улиц: затеряться в тенях деревьев или спрятаться под крыльцом…
     Внезапно вспыхнул свет. Декс следил, как он прощупывает переулок. Он представил себе патрульную машину, водителя, пехотинца на пассажирском сиденье с ручным прожектором. Он слышал тяжёлое дыхание Говарда.
     — Беги, — прошептал он. — Беги, если надо. Ты бежишь налево, я направо.
     Но переулок вдруг снова погрузился во тьму. Двигатель закашлял, покрышки скрипнули по замёрзшему асфальту.
     Декс слушал, как звуки затихают, удаляясь по Оук-стрит.
     Говард судорожно выдохнул.
     — Должно быть, сами не поняли, что заметили, — сказал Декс, — иначе пошли бы нас искать. Боже, мы же были на волосок от… — Он встал и помог подняться Говарду. — Я за то, чтобы снова перейти Оук и вернуться домой, пока это возможно. Прости, Говард, но это была идиотская затея.
     Говард отступил назад и покачал головой.
     — Мы не сделали то, зачем пришли. Не закончили дело. По крайней мере, я не закончил. Ты, если хочешь, можешь возвращаться.
     Декс внимательно оглядел друга.
     — Чёрт возьми, — сказал он. — Глядите, какой Рэмбо выискался.


     Клиффорд Стоктон сидел на вершине высокого холма в центре парка «Пауэлл-Крик». Рядом лежал его велосипед; холодный ночной ветер ерошил ему волосы.
     В этом году уже выпадал снег, и чувствовалось, что скоро он выпадет снова, хотя небо сегодня внезапно очистилось. Но холод его не беспокоил. Он добавлял остроты. Клиффорд чувствовал себя совершенно живым и совершенно собой, и очень далёким от мира своей матери, солдат и школы.
     Город лежал у его ног. С этого высокого места он напоминал карту, прикнопленную к доске у него дома. Он был совершенно неподвижен, этот узор уличных огней, и лишь исполняющие свой медленный вальс патрульные машины были исключением. Машины двигались, как блестящий часовой механизм, застывая на мгновение на каждом перекрёстке.
     — Идите к чёрту, — сказал им Клиффорд. Шёпотом. Восхитительная ересь. Ветер унёс её прочь. Но вокруг не было ни души, чтобы её услышать. С закружившейся головой Клиффорд встал и прокричал: — ИДИТЕ К ЧЁРТУ!
     Патрульные машины катились дальше, так же неумолимо, как движение звёзд по небу. Клиффорд рассмеялся, но чувствовал, что вот-вот заплачет.
     Уже почти пора возвращаться домой. Он доказал, что может это сделать; осталось лишь доказать, что он сможет вернуться назад. Он был возбуждён, но холодный воздух начал казаться ещё холоднее, и он вспомнил о своей комнате и своей постели с уколом ностальгии.
     Он поднял велосипед. Вдоль по кирпичной дорожке на Кливленд-Авеню и потом на запад в сторону дома.
     Но что-то привлекло его внимание.
     Холмистая часть парка была обращена к деловому центру. Клиффорд наслаждался видом на пересечение Оук и Бикон, который отсюда ничто не загораживало. Он видел пару красных огоньков — задние фонари патрульной машины, выехавшей на перекрёсток точно по расписанию.
     Но на Оук машина провернула на запад — а разве она не должна была ехать на восток?
     А теперь машина замедлилась, и это тоже было странно. Её прожектор осветил переулок за Бикон-стрит. Клиффорд скорчился на траве, наблюдая. Внезапно он почувствовал себя уязвимым, слишком заметным. Вот бы сканер был с ним; возможно, он мог бы подслушать, в чём дело.
     Прожектор погас, и патрульная машина двинулась дальше по Оук и свернула за угол. На Найт-стрит от глаз Клиффорда её скрыли здания магазинов, но он продолжал следить за ней по свету фар. Вдоль по Найт к Промонтори, удаляясь от парка. Потом снова на восток. Потом — надо же! — обратно на Бикон.
     Ездит кругами, подумал Клиффорд.
     А теперь тормозит, и останавливается.
     Фары гаснут.
     Что-то происходит, подумал Клиффорд. Что-то происходит или вот-вот произойдёт на Бикон-стрит.
     Вдалеке на Коммёршиал-стрит он заметил вторую машину, едущую на большой скорости, вероятно, вызванную первой. Должно быть, по рации объявили сбор. Все патрульные машины съезжались к Бикон.
     Что означало, что расписание безнадёжно нарушено.
     Что означало, что здесь оставаться небезопасно.
     Он кинулся к велосипеду.


     Декс Грэм засунул кончик ломика между дверным косяком и задней дверью «Настольных решений» и налёг на него. Замок вылетел из двери со звуком, напоминающим выстрел. Говард вздрогнул.
     Дверь распахнулась.
     — Будь как дома, — сказал Декс.
     Говард вытащил длинный полицейский фонарик из глубин своей куртки и вошёл в магазин.
     Декс остался снаружи наблюдать за переулком. Он рассчитал, что поход от дома Кантвеллов до компьютерного магазина займёт не больше двадцати минут, хоть и казалось, что времени прошло гораздо больше. Слава Богу, дело почти сделано. Мы на месте, пара самых странных мастеров взлома и проникновения, когда-либо вскрывавших замки в городке Ту-Риверс. И самых некомпетентных.
     Теперь, когда выброс адреналина прошёл, он начал мёрзнуть. Он потёр ладони и согрел их дыханием. Оставшись в одиночестве, он болезненно ощутил опасную дистанцию между собой и безопасностью. До рискованной встречи с патрулём он испытывал подъём и возбуждение относительно этой вылазки; всё это ушло, сменившись мрачной тревогой.
     Ветер хлопал незакрытой дверью дальше по улице. За таким ветром по пятам идёт зима, подумал Декс. Когда он пять лет назад поселился здесь, его удивила суровость зим северного Мичигана. Что уцелеет в Ту-Риверс зимой и что останется от него к началу весны? На этот вопрос невозможно ответить, а все варианты довольно унылы.
     Он услышал жестяное громыхание и быстро повернулся в его сторону, однако то был всего лишь пёс, исследовавший содержимое опрокинутого ветром мусорного контейнера. Пёс безразлично посмотрел на Декса слезящимися глазами и вздрогнул всем телом, от шеи до хвоста. Как я тебя понимаю, подумал Декс.
     Он взглянул на часы, затем вгляделся в тёмное помещение магазина.
     — Эй, Говард, как продвигается?
     Нет ответа. Но Декс видел, как луч фонарика Говарда шарит вокруг — немного слишком энергично, по мнению Декса. Он шагнул внутрь.
     — Говард?
     Ничего.
     — Говард, там холодно! Пакуй добычу и давай двигаться, хорошо?
     Он почувствовал, как что-то касается его ноги. Внезапно охваченный ощущением нереальности происходящего, Декс посмотрел вниз. Там был Говард, скорченный за стойкой кассы; на его бледном лбу выступили крупные капли пота. Говард схватил Декса за лодыжку и подавал другой рукой панические невразумительные сигналы.
     Декс догадался, что должен испугаться, но несколько секунд был лишь озадачен.
     — Что за хрень? — громко спросил он.
     А луч фонарика продолжал шарить во тьме — но то был не фонарик Говарда.
     Кто-то ещё был в этой тёмной галерее стеллажей и столов — Декс внезапно увидел его, как только глаза адаптировались к темноте. Он повернулся к задней двери как раз в тот момент, как луч света упёрся в него, отбросив на стену тень. Он увидел, как тень поползла к потолку, разболтанная и смешная, как марионетка. А потом была вспышка и оглушительный хлопок, и удар и боль сбили его с ног.
     Он услышал, как Говард что-то кричит: это могло быть «Не стреляйте!» или «Вот дерьмо!» И он почувствовал, как левая рука дёрнулась, как нечто далекое и бесполезное, и ощутил влажную теплоту текущей крови.
     А потом шаги.
     А потом, внезапно, снова свет — ещё ярче.


     Клиффорд решил ехать домой по Пауэлл-роуд, которая пересекала Бикон севернее и выше делового центра.
     Он быстро добрался по парковым дорожкам до ворот, выходящих на Пауэлл. От парка до дома всю дорогу под горку. Подшипники велосипеда взвизгивали в темноте; Клиффорд ощущал ветер на лице как покалывание множества иголок. Большие дома, окружавшие парк, размазывались по обеим сторонам в бесформенные пятна и пропадали позади, словно в волшебном сне.
     На перекрёстке с Бикон он налёг на тормоз и остановился за высокой живой изгородью.
     Любопытство и благоразумие вели тяжёлое сражение где-то глубоко у него в животе. Любопытство побеждало. Клиффорд выглянул из-за изгороди и посмотрел вниз по склону в сторону магазинов к югу от Оук.
     С такого расстояния ничего особенно не разглядишь; только далёкий свет фар, погасший сразу после того, как Клиффорд его заметил: ещё одна патрульная машина.
     Не опасно ли будет попытаться подобраться поближе? Ну, очевидно, что да, опасно. В этом сомнений нет. Он видел тела на деревянной повозке перед мэрией в июне, и от этого воспоминания подпрыгнуло сердце. Людей убивали за то, что он сейчас делает.
     Но сейчас ночь, а он подвижен и всегда сможет спрятаться или убежать… и, в конце концов, ищут-то не его.
     Он проехал по Бикон практически до самой Оук, держась поближе к деревьям и живым изгородям вокруг огромных лужаек, которые за лето основательно заросли.
     На Оук Клиффорд подъехал к тёмному автомобилю, припаркованному на обочине, и с внезапным ужасом обнаружил, что это патрульная машина, с которой он столкнулся буквально нос к носу с идиотской храбростью четырёхлетнего карапуза. Он бросил велосипед и собрался было метнуться под прикрытие облетевшего ивового дерева, когда заметил, что машина пуста; оба солдата, должно быть, ушли на другую сторону Оук и вниз по Бикон, где он смутно различил движение — перебежки в спецназовском стиле от витрины к витрине и пляску лучей нескольких фонариков.
     Он зашёл слишком далеко и оказался на слишком открытом месте. Он плюхнулся на траву, прикидывая варианты. Он не думал, что ему грозит опасность, по крайней мере, пока. Он был пленён, почти загипнотизирован своей близостью к чему-то потенциально важному, чему-то мрачному и скрытому.
     Затем Клиффорд услышал звук, похожий на взрыв петарды и одновременно увидел вспышку света. Кто-то выстрелил, подумал он, и возможные последствия этого простого акта словно сорвали окутавшую его пелену. Солдаты стреляли в кого-то — и, возможно, кого-то убили.
     Это, наверное, должно было его напугать — но он лишь разозлился.
     Он снова подумал о мёртвых телах перед мэрией. Тогда он тоже разозлился, хотя событие было слишком ужасно, чтобы осмыслить его за один раз; тогда гнев был глухой, он тлел, не находя выхода. Сейчас же, в более непосредственной ситуации, гнев Клиффорда сфокусировался в одной точке. Солдатам нечего здесь делать, они не имеют никакого права помыкать людьми и уж точно не должны стрелять в них.
     Ему хотелось что-то сделать, как-то отомстить, и он беспомощно огляделся — и увидел патрульную машину, припаркованную в нескольких футах от него.
     Полотняная крыша была поднята, но дверь, возможно, не заперта. Клиффорд перебежал тротуар и вцепился в непривычной формы ручку. Дверь легко открылась. Он наклонился внутрь кабины, сам поражаясь собственной храбрости. Внутри машина пахла потёртой кожей и сигаретным дымом. Воздух был затхлый и до сих пор тёплый. Он навалился на переднее сиденье, соображая, какой саботаж мог бы здесь устроить. Его взгляд наткнулся на рычаг с набалдашником, торчащий из пола. Переключатель скоростей, догадался он. Ему вспомнилось, как мама объясняла про коробку передач её «хонды». Эксперимента ради Клиффорд схватил рычаг и крутанул его. Влево и вниз. Влево и вниз.
     Он не знал, как устроена коробка передач в этой машине; не было причин ожидать, что она работает в привычной ему манере. Однако в ней была нейтральная передача, и когда Клиффорд на неё наткнулся, то сразу это понял. Машина подалась на дюйм вперёд; её покрышки хрустнули на холодном асфальте.
     Он встревожено выпрямился. Патрульная машина покатилась наискосок через Бикон-стрит, что для его целей бесполезно: она просто свалится в кювет без особых повреждений. Ему надо выбраться из машины… но прежде он повернуть странной формы руль так, чтобы направить её более-менее вдоль улицы, под уклон — достаточно крутой, чтобы набрать приличную скорость.
     Что произошло быстрее, чем он ожидал. Клиффорд сполз по пассажирскому сиденью назад к открытой двери и обнаружил, что мостовая уносится назад на удивление резво. Он закрыл глаза и прыгнул, довольно неуклюже; ударился о тротуар ногами, бёдрами, плечами, порвал рубашку и до крови расцарапал ладони. Это придётся как-то объяснять маме утром. Если он доберётся до дома.
     Он поспешил назад в тень дерева, и принялся следить за на пустой машиной, которая уже укатилась на значительное расстояние. Её движение поначалу было неторопливым, затем ускорилось. Скорость росла, пока Клиффорду не начало казаться, что машиной выстрелили из-какой-то гигантской рогатки. Она дребезжала, подпрыгивая — невысоко, но опасно — на каждой выбоине; сейчас, удалившись далеко за Оук вниз по Бикон, она опасно накренилась, встав на два боковых колеса, но потом снова выпрямилась. За Оук-стрит уклон постепенно сходил на нет, но самобеглая машина уже этого не замечала.
     Он попытался сообразить, во что она врежется. Скобяная лавка, подумал он, или нет, вот её повело вправо; парикмахерская, книжный магазин… бензоколонка.
     Клиффорд охнул и затаил дыхание.
     Он внезапно проникся благоговейным трепетом перед огромностью событий, которым он дал первоначальный толчок. Он понимал, что ущерб будет больше, чем он мог вообразить — масштабная катастрофа, в ожидании которой ослабли коленки.
     Он понятия не имел, на какой скорости патрульная машина съехала с дороги, но, дожно быть, она двигалась быстрее, чем какая-либо другая машина когда-либо ездила по Бикон-стрит. Колёса наехали на поребрик, и машина словно взлетела. В полёте она вращалась, задняя часть приподнималась, тогда как передняя проваливалась, и когда Клиффорд понял, что она собирается врезаться прямо в одну из стоек самообслуживания, он инстинктивно зажал уши ладонями.
     Скрежещущий грохот разнёсся эхом по пустой улице. Клиффорд продолжал смотреть через щёлку между веками почти зажмуренных глаз. Он видел, как патрульная машина снесла стойку, прежде чем остановиться. Послышался последний удар, затухающее шипение, затем — тишина, и Клиффорд осмелился сделать вдох.
     А потом повреждённый аккумулятор патрульной машины закоротило через лужу разливающегося бензина, и над крышами Бикон-стрит словно встало полночное солнце.


     Никодемус Буржуан, рядовой Первого Атабаскинского пехотного полка, готовился к отправке на Мексиканский фронт, когда ему диагностировали язву желудка и перевели на внутреннюю службу в загадочный город Ту-Риверс. Будь у него выбор, он предпочёл бы фронт.
     На фронте опасности предсказуемы. Война его не пугала. Получить пулю или взорваться — это по-человечески. Это судьба, которая может настигнуть каждого.
     Но Ту-Риверс пугал его. Он пугал его с самого начала. Солдатам, отправлявшимся в Ту-Риверс, не давали никаких объяснений по поводу существования этого места, если не считать нескольких афоризмов атташе Бюро о многообразии Божьих тайн. Дженетрикс Мунди бесконечно плодовита, полагал Нико, и запросто может быть какая-то случайная складка на плероме, но это слабое утешение, когда ты приговорён к бесконечному патрулированию пустых улиц этого ужасающе странного места. К тому же казармы переполнены, дежурства унылы и скучны, а кормёжка отвратительна. Сержант-кашевар обещает ростбиф с августа, но его так ни разу и не было.
     Он скучал по дому. Он вырос на скотоводческой ферме в северной провинции Атабаска и чувствовал себя взаперти в этих лесистых холмах, среди этих голых деревьев посреди чужого поселения. Особенно сегодня. Его назначили в ночной патруль с Фило Мюллером, которому нравилось мучить его страшными историями о безголовых трупах и одноногих призраках, и как Нико ни пытался скрыть производимый на него эффект, что-то неизбежно отражалось на его лице — к радости Мюллера. Это попросту не смешно, думал Нико. Не в таком месте.
     Конечно, когда они свернули на углу Оук и Бикон и увидели исчезающую в переулке фигуру, всякие вольности прекратились. Нико хотел остановиться и начать преследование; Фило, коварная душа, выступал за то, чтобы вызвать подкрепление и объехать квартал вокруг.
     — Пусть нарушители подумают, что мы сдались. Если мы за ними погонимся, то потеряем. Ты ведь не охотник, нет, Нико?
     — Мои дядья охотились на козлов в горах, — возмутился Нико.
     — Но ты с ними на охоту не ходил. У тебя не тот склад характера.
     Они объехали вокруг квартала. Мюллер вызвал по рации другую машину, и Нико был настроен её дождаться, однако Мюллер заметил отблеск фонарика в окне одного из магазинов и впился в Нико своим змеиным взглядом.
     — Ты пойдёшь внутрь, — сказал он.
     Мюллер был старше Нико по званию и технически имел право отдавать ему приказы, но Нико подумал, что он шутит. Однако взгляд на лицо Мюллера убедил его в обратном.
     Самаэлев сын ухмылялся.
     — Достань хоть раз пистолет из кобуры, — сказал Мюллер. — Покажи яйца, Нико.
     — Я не боюсь.
     — Молодец. Тогда вперёд.
     Но ему было страшно. Он ненавидел эти магазины с их витринами, полными непонятных вещей. Один из наиболее тупых пехотинцев, шкафообразный Сет, постоянно пропагандировал свою идею о том, что Ту-Риверс — это на самом деле поселение на окраине Ада; что эти обрубленные дороги когда-то вели прямиком в Храм Владыки Хебдомада, Отца Скорби.
     Идея была детская, но иногда — например, сегодня — раздражающе правдоподобная. Нико, двигаясь так медленно, как только позволяла ему гордость, приблизился к двери здания, которое называлось «Настольные решения». Вывеска, исполненная странным, лишённым изящества английским шрифтом, ставила в тупик. Как и многие другие надписи на этих магазинах, она была лишена смысла; слова попросту не сочетались друг с другом. Как и «Причёски унисекс» или «Город микросхем», вывеска, казалось, обещала нечто невозможное или абсурдное. Выставленные в витринах товары были просто серыми ящиками, мелкими штуками вроде миниатюрных телевизоров, простых и непривлекательных.
     Он вытащил пистолет. Чувство нереальности захлестнуло его с головой, когда он толкнул дверь — слава Господу, она была не заперта — и принял стрелковую стойку с пистолетом в правой руке и фонариком в левой. Это похоже на сон, подумал он. Возможно, он спит в казарме и видит сон. Он очень надеялся, что так оно и есть.
     Он увидел, как худощавая фигура нырнула под прилавок, и моментально сосредоточился. Он подступил ближе, желая, чтобы кто-нибудь был с ним, пусть даже Мюллер, но Мюллер и подкрепление наверняка скоро будут здесь; он подошёл достаточно близко, чтобы увидеть, что съёжившийся на полу человек безоружен, и уже собрался было приказать ему встать, когда из полутьмы выступила ещё одна фигура с ломиком в руке. Нико направил на появившегося луч фонарика. Человек моргнул и повернулся.
     Палец Нико напрягся на спусковом крючке, и его руку сотрясло отдачей — он даже не был уверен, что собирается выстрелить, это случилось почти помимо его воли, событие, для которого он был средством, но не основной причиной. Человек был ранен. Он упал. Нико сделал ещё один неуверенный шаг вперёд. Подстреленный был без сознания, а его друг склонился над ним, повернув голову с округлившимися глазами к Нико.
     — Не двигаться, — сказал Нико.
     — Не стреляйте, — попросил тот. Пистолет в руке Нико подрагивал, но он не опускал его. Да где же этот Мюллер, думал он. Он же не мог не слышать выстрела. Что его задержало?
     А затем позади него послышался громоподобный взрыв, и вспыхнул свет такой яркий, что всё вокруг словно лишилось цвета. И оконные стёкла треснули и полетели внутрь тысячей осколков.
     Нико Буржуан ощутил, как осколки стекла впиваются ему в спину и руки. Он повернулся и уронил пистолет, изумившись тому, что увидел: Владыка Хебдомада поднимался на столбе пламени с противоположной стороны улицы.


     Декс начал воспринимать происходящее, только оказавшись в переулке; его здоровая рука обхватывала Говарда Пула за шею, а ноги двигались сообразно своей собственной логике.
     Он посмотрел на тяжело дышащего Говарда, у которого сочилась кровь из множества мелких порезов.
     — Что, — сказал он. Он собирался спросить «Что мы делаем?» Но слова уворачивались от него.
     Говард коротко взглянул на него.
     — Беги. Если можешь, просто беги.
     Они побежали. Каждый шаг отдавался фейерверком боли в плече и руке, которая, к сожалению, снова обрела чувствительность. Он не смотрел на рану. Он всегда плохо переносил вид крови, своей или чужой — без разницы, и не мог позволить себе нового обморока.
     Он рискнул обернуться на бегу и посмотреть назад. То, что он увидел, выглядело как крупномасштабная галлюцинация.
     Над галечными крышами Бикон-стрит, над водосточными трубами и путаницей телефонных проводов в безоблачное ночное небо поднимался столб огня. По мере подъёма пламя начинало светиться оттенками синего, и Дексу показалось, что в этой искрящейся субстанции были лица — невероятно огромные и постоянно движущиеся.
     — Ради Бога, — прохрипел Говард, — не останавливайся.
     Они перебежали Оук и пробежали несколько ярдов в гору по заставленному машинами переулку, когда Декс сказал:
     — Погоди.
     Говард нетерпеливо взглянул на него.
     — Мы оставляем след, — объяснил Декс. — Смотри.
     Яркие пятнышки крови поблёскивали на асфальте. Осталось лишь соединить, подумал Декс. Они найдут нас к утру.
     В окнах окрестных домов горел свет, но вдоль сараев и заборов по сторонам переулка залегали глубокие тени, к тому же всё внимание было, должно быть, направлено на пожар. Они спрятались в переплетении теней.
     — В основном это моя кровь. Говард, ты должен перевязать эту рану. Или наложить жгут.
     — Не уверен, что сумею это сделать.
     — Я тебя научу. Во-первых, отложи эту коробку. — Декс прищурился, рассматривая её. Оптический сканер. — Ты всё-таки украл чёртов прибор, да? Несмотря на всё это?
     — Он был у меня в руках, когда вошёл солдат. А мы за ним и пришли.
     — А ты целеустремлённый сукин сын, Говард.
     — Без этого в аспирантуре никак. — Говард глубоко вдохнул. — Сложно сказать, но, похоже, рана в мясистой части руки. Сквозная. Сильно кровоточит, но кровь, э-э… не фонтанирует. Чем её перевязать?
     — Возьми свой ремень в качестве жгута. Туго затяни выше раны. И любую ткань, чтобы впитывала то, что вытекает.
     Говард принялся за работу; Декс сидел на холодной земле и упорно разглядывал стоящий рядом дощатый забор. Когда-то он был покрашен, но краска вся облезла, за исключением нескольких лоскутов. Когда-то этот забор был белым. Сегодня он стал серым, испятнанным отблесками далёкого пожара.
     Было очень больно, и он с трудом сохранял сознание.
     — Говард? — сказал он.
     — А?
     — Что там вообще произошло?
     — Не знаю. Что-то взорвалось. Очень удачно для нас.
     — Совпадение?
     — Думаю, да. По крайней мере, синхронность. Я сейчас затяну ремень. — Декс посчитал про себя до десяти. В глазах потемнело где-то на семи. Продолжай говорить, приказал он себе.
     — То, что там произошло… это было странно.
     — Ага.
     — Неестественно.
     — Думаю, да.
     — Даже противоестественно.
     — Можно и так сказать. Ну вот. — Последнее подёргивание. — Можешь встать?
     — Угу. — Но его шатало.
     — Можешь идти?
     — О да. Лучше идти. Выбор-то небольшой — либо идти, либо помирать, как ты думаешь?
     Говард не ответил.


     Клиффорд повернулся и побежал, увидев столб синего огня. Он пробежал полквартала, когда вспомнил о велосипеде. Он собрал всю свою смелость и вернулся, схватил велосипед, взобрался на него и покатил на запад по Оук, потому что это был самый быстрый, хоть и не самый незаметный, путь домой.
     Его видение событий на Бикон-стрит было полным, и он хорошо понимал, что происходит, до момента взрыва. Они разворачивались перед его внутренним взглядом как кино, как видеозапись, замкнутая в сводящее с ума бесконечное кольцо. Его злость. Пустая патрульная машина. Манипуляции с рычагом переключения скоростей. Поднимающийся ужас осознания возможных последствий. И взрыв на бензоколонке, а потом…
     Эта часть не имела смысла. В его закольцованной видеопамяти это выглядело так: бензоколонка превратилась в огненный шар… а затем нечто, похожее на огромную бесплотную синую искру, слетело с неба и коснулось шара; и искра эта сгустилась в кобальтового цвета змею шириной почти со всю бензоколонку, которая, скручиваясь, уходила в небо так высоко, насколько хватало глаз. Клиффорду казалось, что столб немного отклоняется к западу, но в этом он не был уверен. Он не изучал явление с отстранённостью учёного. Скорее, он был охвачен паникой. В этот ужасный момент ему пришло в голову, что он каким-то образом стал причиной конца света, потому что синий свет был не просто светом: он был наполнен лицами и фигурами — человеческими лицами и фигурами. Одним конкретным лицом, угрюмым и бородатым. Бог или дьявол, решил Клиффорд.
     Его велосипед летел сквозь ноябрьскую тьму, словно шальная пуля. Ноги жали на педали в непроходящей ярости, которая, осознавай он её присутствие, удивила бы его самого. Единственной его мыслью была мысль о доме — его доме, его комнате, его постели.
     Он притормозил, добравшись до своего предместья. Пришлось: он так запыхался, что от дыхания болели лёгкие и сильно закололо в боку. Он позволил велосипеду остановиться и выставил ногу, чтобы не дать ему упасть. С неохотой и в страхе он обернулся, чтобы взглянуть на Ту-Риверс.
     Столб синего пламени исчез, к его огромному облегчению. Возможно, он лишь привиделся ему. Наверняка так и есть. Но обычный огонь продолжал гореть; он видел его отблески на зданиях, стоящих на возвышении у парка «Пауэлл-Крик». Больше всего его сейчас беспокоило, что ничего уже не вернуть назад, никогда — он будет ответственным за взрыв бензоколонки всю оставшуюся жизнь (и, пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы внутри в этот момент никого не было)… Это воспоминание навечно станет частью его жизненного опыта; хуже того, оно должно оставаться тайной. Это нечто такое, в чём его не должны обвинить или уличить — только не в Ту-Риверс под властью военных. В Ту-Риверс больше не было суда по делам несовершеннолетних; только палач.
     Он проехал остаток пути до дома, не замечая слёз на лице. Дома он спрятал велосипед подальше с глаз; отпер дверь, вошёл внутрь, запер её за собой; расшнуровал сникеры и поставил их в шкаф в прихожей; прокрался наверх в свою комнату. При виде постели он внезапно почувствовал себя таким усталым, что едва не упал. Однако ему нужно было сделать кое-что ещё.
     Он содрал с себя порванную и запачканную одежду и отнёс её в ванную. Он засунул её в контейнер дла грязного белья, на самое дно; мама сейчас не слишком усердствовала со стиркой, так что, вероятно, не заметит ничего необычного — его одежда часто была грязной, и многие вещи оставались порванными ещё с июня.
     Затем он отвернул краны, надеясь, что звук текущей воды не разбудит маму. Он залез в ванну, мочалкой оттёр грязь с лица, губкой удалил запёкшуюся кровь с рук и локтей. Почувствовав себя чистым, он протёр ванну, потом прополоскал мочалку и засунул её в лоток к остальным ванным принадлежностям.
     Он выключил воду и свет и на цыпочках вернулся в свою комнату. Надел пижаму — старую, теперь немного тесную, фланелевую в синюю и белую полоску. И тогда, лишь тогда, позволил себе забраться в постель.
     Простыни были прохладные и гостеприимные, как отпущение грехов, и одеяло окутало его, словно молитва. Он собирался отрепетировать свои ответы на случай, если его завтра станут допрашивать, но это скоро показалось полной чепухой, и прилив сна унёс его далеко-далеко.


     Том Стаббс спал в пожарной части, когда услышал взрыв бензоколонки. Он включил сирену и убедился, что его команда вскочила с коек, но в реальности мало что мог сделать, пока не зазвонил телефон.
     Мистер Демарш в июле объяснил всё предельно ясно. Добровольная пожарная дружина Ту-Риверс выполняет полезную работу, и она будет снабжаться и поддерживаться — но если они покинут пожарную часть после начала комендантского часа и прежде, чем зазвонит только что установленный радиотелефон, в них будут стрелять так же, как в гражданских.
     Двое помповиков и лестничный расчёт были в полной готовности, когда телефон, наконец, зазвонил. Том поспешно подтвердил приём и побежал к головной машине, которая тут же тронулась.
     Сразу, как только они выехали на склон Бикон-стрит, он понял, что это не обычный пожар. Бензоколонка в самом деле горела — подземную емкость недавно заполнили этилированным дизелем, на котором ездили армейские машины, и, похоже, стоящие над ним насосные колонки не только загорелись, но и дали течь. Но это было ещё не всё. Как и у пожара на военном заводе полгода назад, у этого тоже был один пугающий аспект. Башня синего света поднималась из пламени к небу… и, возможно, немного изгибалась, подумал Том, и её дугообразная траектория могла бы проходить над землями оджибвеев. Но она пропадала из вида задолго до этого. Это была жила синего цвета с, если смотреть на неё достаточно долго, лицами внутри — и это внушало ужас.
     Пожар на военном заводе тоже внушал ужас, но это не остановило шефа Халдейна от попыток борьбы с ним, а шеф оставался героем в глазах Тома даже после его безвременной смерти прошедшим летом. С этой мыслью в голове Том подъехал как можно ближе к бензоколонке, проследил за тем, как его люди подключаются к пожарным гидрантам, и предпринял все возможные меры по устранению возгорания.
     В клубах пара столб синего света поблёк и померк, и Том был этому рад. Работать под наблюдением самого Дьявола было не слишком уютно.


     Декс Грэм оставил Говарда в доме Кантвеллов и отправился домой, несмотря на его протесты.
     — Это разумно, — сказал он Говарду. — Прямо сейчас в городе хаос. Утром повсюду будут солдаты, и они могут заинтересоваться раненным.
     — Ты сможешь добраться?
     — Да.
     По крайней мере, он так думал. Он перебегал с улицы на улицу. Боль и следующая за ней по пятам дурнота накатывали и откатывались, словно приливы и отливы. Он лишь краем сознания воспринимал звуки сирен и отдалённые отблески пожара.
     Он добрался до своей квартиры, преодолев почти бесконечную лестницу. Ступени поднимались под более крутым углом, чем ему помнилось; он шёпотом подбадривал себя, взбираясь по ним.
     Он запер за собой дверь и не стал включать свет. Теперь можно отдохнуть, подумал он, и едва достиг постели, как тьма поглотила его.


     Рассказы тех, кто стал свидетелем странного явления над горящей бензоколонкой, разнились.
     Солдаты описывали увиденное как Ялдабаота, Самаэля, Демиурга или Отца Скорби.
     Гражданские из соседних домов утверждали, что видели Бога или, как Том Стаббс, Дьявола.
     И только Говард Пул связал возникший в небе лик с Аланом Стерном, но никому об этом не рассказал.


     К утру вся восточная часть Оук-стрит пропахла дымом и соляркой.

Глава десятая

     Декс проснулся от того, что в глаза ему светило солнце, с ощущением, что прошло время — слишком много или слишком мало времени, он пока не мог сказать. Ночные события были важными и значительным, и он боялся возврата воспоминаний о них. Он попытался перевернуться на бок, однако взрыв боли не дал ему этого сделать. Он попробовал снова, помедленнее, и обнаружил, что прилип к кровати.
     Он отодрал простыню от наложенной Говардом повязки из разорванной на полосы рубашки и смог сесть. Он не помнил, как ослаблял жгут, но, должно быть, сделал это. Этот инстинкт уберёг его от близкого свидания с гангреной, подумал он — по крайней мере, пока. Ему хотелось пить, его трясло, и он был очень слаб.
     Походкой похмельного пьяницы он подошёл к раковине. Налил стакан воды. Отпить, подумал он. Потом достать из аптечки четыре таблетки аспирина. Одна, две, три, четыре.
     По расписанию у него были занятия в десять и двенадцать, и Дексу казалось, что ему следует попытаться быть там, каким бы невозможным это ни казалось. Солдаты или Бюро могли следить за его перемещениями; он не хотел привлекать к себе внимания, оставаясь дома. Прокторы могут искать раненого человека. Лучше не выглядеть раненым. Самым трудным будет не упасть на улице.
     Он осмотрел себя в зеркале в ванной. Когда витрина разлетелась осколками, он стоял к ней спиной; лицо не пострадало, хотя спина, когда ему удалось стянуть с себя рубашку, казалась едва ли не освежёванной. К счастью, порезы были не такими страшными, как выглядели; после того, как он смыл кровь, осталось лишь кружево неглубоких ранок. Неглубоких, но неприятных.
     Рука же…
     Он мог ею двигать, хотя это дорого ему обходилось. Подожди, пока подействует аспирин, сказал он себе. Аспирин поможет, по крайней мере, хотя бы немного… хотя четыре таблетки в сложившихся обстоятельствах могут быть как слону дробина. Что же касается самой раны, то ему не хотелось разматывать наскоро наложенную повязку. Не хотелось, чтобы снова пошла кровь. Конечно, её нужно сменить; она, возможно, уже инфицирована. Но позже. Скажем, днём. Когда он сможет упасть в обморок, не создавая проблем.
     Он переоделся в рабочее, делая одно осторожное движение за раз. Повязка заметно выпирала под чистой рубашкой, но спортивный пиджак это скрывал.
     Сможет ли он пройти пять кварталов до школы? Он решил, что сможет. Он чувствовал дезориентацию, но, вероятно, не более сильную, чем в случае тяжёлого гриппа. Аспирин по крайней мере должен сбить температуру. Два урока: он выдержит.
     Путь до работы остался в памяти в виде серии удивительно подробных статических картинок. Вот дверь его квартиры, открытая в холодное ноябрьское утро. Вот тротуар, словно поблёскивающая алебастровая река. Вот солдат на углу в своей униформе с высоким воротником и ничего не выражающим лицом, глазами следит за Дексом, пока он проходит мимо.
     Вот, гораздо позже — школа. Старая, кирпичная, в викторианском стиле. Маленькие высокие окна. Большая дверь.
     В коридорах грязно и воняет кислым молоком. Школа теперь покинута всеми, кроме нескольких самых стойких учеников и преподавателей. Здесь в голове у Декса немного прояснилось, видимо, помогла знакомая унылая обстановка внутри здания. Аспирин не слишком снизил боль и температуру, но хотя бы позволил ему увеличить от них отрыв. Он кивнул Эмми Джексон, по-прежнему занимавшую вахтёрский пост. Директор, Боб Хоскинс, окликнул его, когда он подходил к двери своего класса.
     — Чёртов холод, — сказал Хоскинс. — Света снова нет. Как вы наверняка заметили. Какой-то идиот взровал ночью бензоколонку и прокторы объявили, что отключают электричество. Говорят, на целую неделю. Можете себе представить такую мелочность?
     — Кого-нибудь поймали? — спросил Декс.
     — Нет. И именно это, я думаю, их и беспокоит. Если они найдут какого-нибудь бедолагу, чтобы повесить, они явно повеселеют. — Он вгляделся в Декса. — С вами всё в порядке?
     — Грипп.
     — Да уж, сейчас все гриппуют. Вы справитесь? Вы ужасно бледны.
     — Со мной всё будет о’кей.
     — Хорошо. Можете уйти раньше, если возникнет необходимость. — Хоскинс вздохнул. — Не знаю, впрочем, как долго мы здесь ещё останемся. Это как охранять пустой склад. Грустно, но правда.
     В классе было так же холодно, как и в остальном здании. Декс забыл свои записи дома и сомневался, что сможет без них связно говорить в течение сорока минут. Когда начали заходить первые ученики, закутанные в потрёпанные зимние пальто, он объявил самостоятельную работу и велел им прочитать главу — три размноженные на гектографе страницы об участии Америки в первой мировой войне.
     — Когда закончите, можете обсудить прочитанное между собой.
     Время шло. Он сидел за большим столом и прикидывался, что проверяет задания. Задания были настоящие, он держал их перед собой и помнил о том, чтобы время от времени переворачивать страницы, однако слова были нечитаемые. Печатные и рукописные буквы словно зажили собственной жизнью; они подскакивали над страницей, как воздушные шарики.
     Желание положить голову на стол и заснуть было очень сильным, и к концу своего второго урока он уже боялся, что просто отключится — голова уже заваливалась набок, когда прозвенел звонок. Ученики потянулись к выходу; некоторые странно на него смотрели. Шельда Бурмейстер, старательная девочка в очках с толстыми коррекционными линзами и драном бирюзовом свитере, остановилась перед его столом и дождалась, пока остальные пройдут.
     — Мистер Грэм?
     — Да? — Он направил тяжёлый луч своего внимания на неё. — В чём дело, Шельда?
     — Вы, должно быть, порезались. — Она кивнула на стол. Он опустил взгляд. Кровь стекла по его левой руке и разлилась под рукавом пиджака. Где-то чайная ложка крови, подумал он.
     — Да, похоже, — ответил он. — Похоже, где-то порезался. Спасибо, Шельда.
     — С вами всё в порядке?
     — Да. Иди. Всё будет хорошо.
     Она ушла. Он встал. По раненой руке снова заструилась кровь. Теперь он ощутил её неприятную теплоту. Он плотно обхватил рукав и пошёл к двери. Может быть, он сможет отмыть его в туалете, сменить повязку…
     Дверь открылась прежде, чем он её коснулся, и в класс вошла Линнет Стоун. Она была свежа и невозможно светла в белой блузе и серой юбке. Он в замешательстве уставился на неё.
     — Декс? Я знаю, что мы не договаривались о встрече. Но я сегодня свободна до конца дня, и я подумала… Декс? Господи, что случилось?
     Она подхватила его на лету и опустила на пол. Блуза запачкалась кровью. Он хотел извиниться. Простите, хотел он сказать. Но Линнет, класс, школа — всё вдруг пропало в неожиданно наступившей ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

     Прошлое рождает будущее.
     Согласно законам термодинамики ничто не умирает, лишь меняет форму. Мы повторяем наш эволюционный путь в утробе. Наша история как вида выгравирована на каждой нашей клетке.
     Но эволюция может работать лишь под диктатом законов природы — и эволюция вселенной не в меньшей степени, чем эволюция жизни. В первую наносекунду первичной сингулярности всё, что существует ныне, стало следствием, которому было нужно лишь время, чтобы достичь воплощения. Ранняя вселенная содержала в себе человеческий разум точно так же, как жёлудь содержит в себе дуб.
     Гностики говорят о Протеное: Разуме как первичной субстанции мира; Протенойя исходит от Несотворённого Бога, аггенетного (непорождённого) и андрогинного.
     Человечество лишь фрактальное подмножество Разума в несовершенной плероме. Наша божья искра, наша апопасма тейон — уголёк Большого Взрыва. Сознание = квантовая механика архаичной вселенной, вторгающаяся в холодную материю посредством человечества.
     Я считаю, что мы — тот рычаг, посредством которого нечто неописуемо древнее движет миром.
Из тайного дневника Алана Стерна

Глава одиннадцатая

     Возвращение в столицу даже всего на неделю укрепляло и восстанавливало Саймеона Демарша. Что бы тут ни произошло — а он не ожидал ничего хорошего от запланированной встречи с Бизонеттом — у него будет время хотя бы ненадолго перевести дух.
     Он доехал на грузовике до Фор-ле-Дюка, где на военном аэродроме его ждал массивный транспортник. Самолёт был оборудован скамьёй с мягким сиденьем, которая тянулась вдоль всей стальной внутренней стены — к немедленному огорчению для Демаршева позвоночника — и четырьмя коптящими двигателями, от лопастей которых дрожал фюзеляж, оглушая пассажиров. Самые надёжные самолёты перевели на западный фронт много месяцев назад. Однако Демарш забыл про свои неудобства, как только самолёт поднялся над облаками и направился прочь от садящегося солнца. Он летел домой.
     Он позволил своему вниманию сфокусироваться на круглом окне напротив него, и все его мысли куда-то исчезли. Кроме тех моментов, когда самолёт делал поворот, в окне было видно только небо, по-зимнему синее, в зените становящееся чернильным.
     Электрический обогрев не справлялся, и Демарш поднял воротник своего вестона.
     Когда самолёт добрался до столицы, уже совершенно стемнело. Город был невидим, видны были лишь его огни, но настроение Демарша резко пошло вверх. Эти узоры электрических огней были знакомой территорией. Какие-то их части он знал наизусть. Он различил каменные павильоны Средоточия Бюро, когда самолёт достаточно снизился; несколько светящихся окон в зданиях иерархов и дежурные фонари, зажжённые во дворах. Затем навстречу колёсам самолёта выпрыгнула посадочная полоса.
     Он выбрался из самолёта вместе с остальными пассажирами — несколькими рядовыми, которые опасливо поглядывали на него, пока он шёл по лётному полю к ожидавшему его автомобилю. Бюро прислало машину с водителем. Водитель не говорил по-английски, а по-французски — с сильным акцентом. Гаитянин, предположил Демарш. Множество гаитян было завезено в страну для заполнения неквалифицированных рабочих мест, сделавшихся вакантными в результате мобилизации.
     — Neige, — сказал водитель. — Bientôt, je pense. — Скоро снег. Без сомнения, ответил ему Демарш и позволил разговору угаснуть. Он был счастлив наедине с собственными мыслями, пока колёса поглощали милю за милей. Машин было мало даже в узких улочках, где располагались ритуальные бордели. Но час был поздний, и бензин, разумеется, нормировался. Сегодня на улицах больше запряжённых лошадьми экипажей, чем перед войной. Доротея писала ему и о перебоях с сахаром. Всё нормировалось. Однако в целом сельская местность не слишком изменилась, особенно здесь, вдалеке от центра города. Телеграфные столбы стояли вдоль улиц с булыжными мостовыми, и в холодном воздухе разливался резкий запах горящего дёрна.
     Он удивился приливу удовольствия, который испытал, когда машина подъехала к дому. Дом был невелик по сравнению с беспорядочными цензорскими громадинами дальше к западу, но достаточно просторный и респектабельно старинный. Он принадлежал дяде Доротеи; они взяли его в долгосрочную аренду у семьи Соссэров на время его работы в столице. Но он уже прожил здесь десять лет. Это место было его домом в не меньшей степени, чем любое другое, где он когда-либо жил. Даже в большей.
     Он поблагодарил водителя и проворно взбежал по каменным ступеням к двери. Доротея стояла в ореоле электрического света, прекрасная и зовущая. Свет поблёскивал на серебряном распятии, приколотом к лифу платья. Он обнял её, и она подставила напудренную щёку для поцелуя.
     Кристоф, хмурясь, выглядывал из-за стойки перил. Да, Кристоф всегда стеснялся во время таких вот воссоединений. Он тяжело переживал частые отлучки отца. Но иначе никак, если ты родился в семье сотрудника Бюро.
     — Отец здесь, — прошептала Доротея. И Демарш увидел, как из кабинета выкатывается кресло-коляска с Арманом Соссэром — вроде бы улыбающимся, но как всегда непроницаемым за своим морщинистым лицом.
     Демарш закрыл дверь. Запахи дома окружили его.
     — Кристоф, пойдём, — сказал он. Но Кристоф продолжал опасливо держать дистанцию.


     То же самый водитель прибыл утром, чтобы отвезти его в город. Температура упала, но небо было ясное.
     — Pas de neige, — сказал водитель. Снега нет. Пока нет.
     Демарш позволил знакомым пейзажам убаюкивать его до тех пор, пока машина не проехала через украшенные орлами ворота Средоточия Бюро. Средоточие само по себе было городом, со своими хорошими и плохими районами, любимыми и ненавистными жителями. Цензоры в своих чёрных шляпах и сутанах двигались через двор между крылом Литургии и крылом Пропаганды, словно журавли на охоте. Демарш почувствовал себя голым в своём простом лейтенантском мундире. Когда он здесь работал, то редко пересекал невидимую линию, отделяющую кадровых офицеров от иерархов… лишь будучи вызванным, что всегда вселяло страх. И сегодня его вызвали снова.
     Он оставил водителя-гаитянина и перешёл мощёный брусчаткой двор Административного Департамента. Это было сердце Средоточия — наполовину храм, наполовину правительство. В своей сфере это было правительство более влиятельное, чем Президиум в миле отсюда. Клерки и обслуга называли его «столица столицы».
     Цензор Бизонетт ожидал его в зале для совещаний — высоком помещении с мозаичным полом и длинным дубовым столом. Бизонетт сидел, свободно откинувшись в кресле с высокой спинкой; его угловатое лицо было сосредоточено. Он не встал, когда вошёл Демарш. Демарш шагнул вперёд и поклонился. Звук его шагов отражался эхом от высокого потолка. Всё здесь было предназначено для того, чтобы подавлять. Всё здесь подавляло.
     — Сядьте, — каркнул Бизонетт. Они будут говорить по-английски. Это либо поблажка, либо оскорбление, либо то и другое вместе. — Я хочу, чтобы вы узнали, что мы думаем по поводу расследования.
     Наши мысли: новая доктрина Бюро. Расследование: Ту-Риверс. Среди иерархов это всегда было «расследование» — туманное мероприятие, объект которого никогда не определяется и не называется. Демарш познакомился с этим протоколом в те первые безумные месяцы.
     — Опись и изъятие должны быть ускорены, — сказал Бизонетт. — Выделено дополнительное армейское подразделение — оно будут там к вашему возвращению. Я хочу, чтобы вы докладывали мне о ходе их работы.
     — Будет сделано.
     — Технические и научные изыскания могут продолжаться в прежнем режиме. Кстати, как они идут?
     — Записано очень многое. Хотя я не знаю, насколько ценны эти материалы. Копии направляются в Идеологический отдел, но я могу направлять их непосредственно в Департамент, если прикажете.
     — Нет, не стоит. Пусть с ними разбираются архивисты. Как я понимаю, произошёл взрыв…
     — Пожар на бензоколонке.
     — Случайность или саботаж?
     — Мы не уверены. Пока похоже на то, что патрульные забыли поставить машину на ручной тормоз. Было ограбление, однако пожар мог быть простым совпадением.
     — «Мог»?
     — На данном этапе точно сказать нельзя.
     — Делафлёр настаивает, что это был саботаж.
     Разве не сам же Бизонетт называл Делафлёра «напыщенным идиотом»? Демарш чувствовал, что здесь замешана внутренняя политика Бюро, колесо повернулось и, вероятно, не в его пользу.
     — Разумеется, это мог быть саботаж, но пока это невозможно доказать.
     — Каково ваше личное мнение?
     — Простое ограбление и солдатская небрежность. Но, опять же, доказательств у меня нет.
     — Да, я понимаю. Хорошо прикрываете тылы, лейтенант Демарш.
     Он почувствовал, что краснеет.
     — Мы не хотим более видеть инцидентов такого рода, — сказал цензор. — Но в конечном итоге это не будет иметь значения, поскольку мы ускоряем наш график.
     Понадобилось мгновение, чтобы осознать значение этих слов. Когда же это произошло, Демарш почувствовал лёгкое головокружение.
     — Новое оружие, — сказал он.
     Бизонетт кивнул, пристально глядя на него.
     — Продвигается быстрее, чем мы ожидали. Мы уже отрядили инженеров для сооружения испытательной башни. Прототип должен быть готов в течение нескольких недель.
     — Я думал… вы говорили, весной.
     — Планы изменились. Вы возражаете, лейтенант Демарш?
     Как он мог возражать?
     — Нет. Хотя я не уверен, хватит ли у нас времени для того, чтобы извлечь всё, что возможно, из… э-э… расследования.
     — О, я думаю, что мы уже достаточно много из него извлекли. Насколько я понимаю, мы будем изучать архивные материалы десятилетиями. Думаю, этого достаточно. Мы не можем оставить всё, как есть, лейтенант. Никто из нас не знает, что там произошло, и я сомневаюсь, что кто-либо когда-либо узнает — это за границами понимания, то есть, можно сказать, является чудом. Если мы станем ждать, пока поймём его, нам придётся ждать до скончания времён. Тем временем существует реальный риск заражения — как в прямом, так и в переносном смысле. Вам  нужно как-нибудь взглянуть на их медицинские арканы. Эти люди могут быть носителями болезней и представляют собой непосредственную угрозу. И, конечно же, они несут в себе идеологические заболевания. — Он покачал головой. — Это место нужно сжечь, и если бы это зависело от меня, я бы ещё и засыпал его солью — хотя если новое оружие работает так, как обещают, в этом необходимости не возникнет.
     Демарш попытался собраться с мыслями. Будь практичен, велел он себе.
     — Мне понадобится время, чтобы всё подготовить. Возникнут подозрения, если мы начнём массово выводить войска.
     — Без сомнения. Однако бо́льшая часть войск выводиться не будет.
     — Не понимаю.
     Бизонетт пожал плечами, словно отмахиваясь от какой-то тривиальной мелочи.
     — В городе расквартированы второсортные войска. Они видели больше, чем нам хотелось бы. Они потенциальные распространители болезни, по крайней мере, в переносном смысле. Однако не беспокойтесь. Мы эвакуируем тех, в ком мы уверены.


     Распрощавшись в Бизонеттом, он сделал незапланированную остановку в маленьком здании на периферии, обозначенном как «Enquêtes»[22], где он когда-то работал на должности мелкого клерка. Не опуская воротника, он торопливо прошёл в офис Гая Марриса, своего старого друга.
     Дружба в Средоточии очень важна. От неё зависит, какие слухи до тебя доходят, какой поворот может претерпеть твоя карьера. На жаргоне Бюро Гай был питейным другом, то есть, таким, с которым можно пить без опаски.
     Офис Гая был невелик — чулан по сравнению с залом совещаний Бизонетта. Сам Гай, мужчина в очках с бо́льшим количеством седины в волосах, чем помнилось Демаршу, оторвал взгляд от бланков заявок.
     — Саймеон!
     Демарш кивнул, и они какое-то время болтали ни о чём в обычной манере «что-ты-делаешь-в-городе» и «как-семья-как-дети». Но это был не чисто светский визит, и Демарш начал интенсивно на это намекать, пока Гай не спросил:
     — Тебе нужен документ, так ведь?
     — Комплект документов, удостоверяющих личность. На самом деле лишь базовый пакет. Достаточный для того, чтобы предъявить на блок-посту или показать работодателю.
     Гай какое-то время вглядывался в его лицо, потом сказал:
     — Пойдём со мной.
     Они вышли во двор — стандартный приём, когда хочешь поговорить без лишних ушей. Демарш всегда удивлялся тому, что иерархи за все эти годы так и не нашли способа подслушивать разговоры на этом продуваемом ветром пространстве. А может быть, и нашли. Или знали о таком способе, но, несмотря на это, оставляли сотрудникам эту толику конфиденциальности: никакая машина не может работать эффективно, если её не смазывать.
     Гай Маррис вздрогнул на морозном ветру. Он вытащил сигарету «Victoire» из пачки в нагрудном кармане и зажёг её спичкой.
     — Я так полагаю, ты говоришь о чём-то неофициальном.
     — Да, — признал Демарш.
     — Ладно… ознакомь меня с основными моментами. Я ничего не обещаю.
     — Женщина. За тридцать. Скажем, тридцать пять. Тёмные волосы. Рост пять футов восемь дюймов. Вес… скажем, десять стоунов[23].
     — Звучит интригующе.
     — Я надеюсь, вы по-прежнему делаете документы. — Иногда оперативникам Бюро требуются фальшивые документы, и тогда за ними обращаются в Enquêtes — по крайней мере, так было, когда Демарш там работал.
     — О да, мы делаем документы, — сказал Гай, — это так и осталось, только несанкционированное использование… — Он покачал головой. — Полагаю, я мог бы поручить это кому-нибудь ещё. Но всё ведь подписывается, Саймеон. Моё имя так или иначе обязательно появится на каком-нибудь бланке. Нет, конечно, когда он попадает в хранилище, он всё равно что пропал. — Гай улыбнулся. — Ты хоть раз видел Архивы? Мы зовём их Вавилонской Библиотекой. Однако до тех пор, если кто-то начнёт задавать вопросы…
     Демарш кивнул. Он уже чувствовал себя виноватым за то, что спросил. За то, что подверг друга риску.
     — Прости, — сказал Гай, — но ты никогда не производил впечатления авантюриста. Интрижки на стороне — это одно, но ты никогда не позволял им становиться между тобой и Бюро. Это какая-то особенная женщина?
     — Я не собираюсь привозить её домой к Доротее. Только спасти ей жизнь.
     Что было правдой. Его чувства к Эвелин Вудвард сводились к тому, что она не заслуживает смерти.  Они не проникали глубже, потому что он им этого не позволял.
     Его тесть как-то раз предупреждал его насчёт женщин. Они опасны, — говорил он, похотливо ухмыляясь. — Они делают твёрдым то, что было мягким. И размягчают то, что было твёрдым.
     На мгновение он задумался, какую именно твёрдость в нём удалось растопить Эвелин Вудвард.
     На ветру было холодно, и Гай уже начинал нервничать. Кончик его «Victoire» разгорался, когда он затягивался, и табак потрескивал в холодном воздухе.
     — Сколько ты можешь подождать?
     — Неделю.
     — Не слишком много.
     — Я знаю.
     Гай Маррис сделал последнюю затяжку и раздавил сигарету каблуком парадного ботинка.
     — Зайди перед отъездом.
     — Спасибо, — сказал Демарш.
     — Пока рано благодарить.
     Он подарил Кристофу игрушку, которую привёз из Ту-Риверс: Эвелин сказала, что она называется «кубик Рубика», и Кристоф был в восторге от того, в каких неожиданных направлениях он крутился в его руках. Он настоял на том, чтобы взять его в постель. Доротея повела его наверх, а Демарш остался попивать вечерний бренди со своим beau-père, своим тестем Арманом. Они сидели в библиотеке под взглядом более чем пяти сотен книг, собственности семьи Соссэр — по большей части переплетённые собрания проповедей, некоторые старше самого Армана. Демаршу никогда не нравилась эта комната.
     Арман, задумавшись, сидел в своём кресле-коляске. Пять лет назад он пережил удар, который парализовал ему правую ногу и заставил оставить активную службу в Бюро. Мозг не пострадал, говорили доктора, но с тех пор он стал более отстранённым и менее склонным делиться своими мыслями.
     Сегодня же бренди, похоже, развязало ему язык. Он медленно повернул голову и уставился на Демарша неподвижным птичьим взглядом.
     — Саймеон… это было не слишком простое задание, не так ли?
     — Вы имеете в виду расследование?
     — Да. «Расследование». Мы так стесняемся слов. Простые слова опасны. Но сделай скидку для старика. Дыхание уже не то. Предпочитаю краткость. Тебе, должно быть, нелегко пришлось.
     — Ну, я думаю, что проделал вполне достойную работу.
     — Тяжело человеку разбираться с такими странностями.
     Ты и половину не знаешь, подумал Демарш. Однако Арман до сих пор поддерживал свои связи в Бюро: он явно знал больше, чем думал Демарш.
     — Конечно… — сказал он.
     — И столько смертей.
     — На самом деле не так уж много.
     — Но будет много. И ты это знаешь.
     — Да. — Он пожал плечами. — Стараюсь об этом не думать.
     — Но думаешь. Об этом всегда думаешь. И если ты не думаешь об этом, то видишь это во снах. — Арман понизил голос так, что он превратился в бьющийся в грудной клетке низкий рокот. Демарш наклонился к нему, чтобы лучше слышать. — Я был на Мандан-ривер, — сказал Арман, — после восстания лакотов. Вам об этом не рассказывают а Академии, а? Нет, и ни в каких других школах тоже, только о том, что угроза была устранена. Осторожные слова. Благоразумные. Они не рассказывают, как выглядели лагеря со сторожевыми башнями над полузатопленной прерией. Как море травы раскидывается на многие мили. Не говорят, какая дождливая и грязная была та весна. Или какой запах распространяли печи, в которых сжигали тела. Тела мужчин, женщин и детей — я знаю, их не положено так называть, но это были они, или казались ими, невзирая на состояние их душ. Полагаю, их души поднялись к небу вместе с дымом. Тело легчает на пару унций, когда умирает… я где-то такое читал. — Его глаза потускнели. — Всё в нашей работе — испытание, Саймеон.
     — Меня испытывают?
     — Нас всегда испытывают. — Арман отхлебнул бренди. — Мы все кому-то подчиняемся, не только те, кого мы убиваем. Никто не жертва. Ты должен это помнить. Мы все на службе у чего-то большего, чем мы сами, и разница между нами и теми трупами лишь в том, что мы служим добровольно. И всё. И всё. Нас пощадили, потому что мы бросаем свои тела на алтарь каждый день, и не только тела, но и наш разум и нашу волю. Помни клятву, которую ты дал, вступая в Бюро. Incipit vita nova. Начинается новая жизнь. И ты оставляешь свой крошечный самодовольный интеллект позади.
     Бренди сделало его опрометчивым.
     — А наша совесть? — спросил он.
     — Она твоей никогда не была, — ответил Арман. — Не мели чушь.


     Он выключил свет, когда Арманд укатился прочь. От огня остались одни угли. Он допил бренди в темноте, а потом пошёл наверх.
     Слова старика, казалось, преследовали его в выстывшем доме заикающимся эхом. Мы бросаем свои тела на алтарь каждый день. Но ради чего? Чего-то большего, чем мы сами. Бюро, Церкви, Протенои? Наверняка чего-то ещё. Какой-то идеи или видения добра, республики дозволенных отношений, в шаге над варварством лакотов и бесчисленных прочих перебитых аборигенов.
     Но гора трупов с каждым днём всё выше, и их приходится сжигать.
     Доротея спала, когда он вошёл в спальню. Её длинные волосы лежали поверх подушки, словно чёрное крыло. Она напомнила ему о храме, безмятежная и бледная даже во сне.
     Он постоял немного, глядя на начавший падать за двойными окнами спальни снег. Он думал о Кристофе. Кристоф по-прежнему ведёт себя, как незнакомец. Как он на меня смотрит, думал Демарш. Словно видит что-то чуждое, что-то вселяющее страх.


     Бизонетт позвонил через пять дней.
     — Мы думаем, что вы должны вернуться завтра, — сказал цензор. — Прошу прощения за то, что придётся сократить вашу встречу в семьёй, но все приготовления уже сделаны.
     — Что случилось? Что-то произошло?
     — Клемент Делафлёр проявляет излишнее рвение в ваше отсутствие. Как мне дали понять, он вешает детей на центральной площади.


     Он поцеловал Доротею на прощание. Кристофа также предоставили ему для поцелуя, и тот не сопротивлялся. Должно быть, с ним провели беседу.
     Он сказал гаитянскому водителю сделать остановку в Штаб-квартире по дороге в аэропорт.
     Гай Маррис был в своём кабинете. Демарш сказал, что зашёл попрощаться; его снова вызвали на службу.
     Его друг пожелал ему удачи и пожал руку. В дверях он сунул пачку бумаг в карман вестона Демарша. Никто не сказал о них ни слова.
     Был небольшой снег, сказал гаитянин, но скоро снег пойдёт по-настоящему.

Глава двенадцатая

     Линнет договорилась с директором школы отвезти Декса домой, как можно незаметнее, на директорском автомобиле, на котором он всё ещё выезжал время от времени, хотя запас бензина уже почти закончился. Мистер Хоскинс был насторожен относительно её намерений, но понимал серьёзность ситуации. Она видела, как он поглядывал на неё в зеркало заднего вида. Недоверие было взаимным, но сделать с этим ничего было нельзя.
     Выпал свежий снег, и задние колёса проскальзывали каждый раз, как машина сворачивала за угол. За время поездки никто не сказал ни слова. Когда машина остановилась, Линнет помогла Дексу выбраться с заднего сиденья. Она заметила, что его кровь запачкала обивку. Директор быстро уехал и оставил их одних посреди снегопада.
     Линнет повела Декса вверх по лестнице к его квартире. Он был ещё в сознании, когда открывал дверь ключом, но снова отключился, добравшись до запачканной кровью постели.
     Линнет научилась оказывать первую помощь за три года в христианских ренунциатах. Она сняла с него рубашку и размотала грязную, промокшую повязку у него на руке. Декс застонал, но не проснулся. Из раны под повязкой ленивыми толчками выходили кровь и гной. Линнет как можно осторожнее очистила её мокрой тряпочкой, но совсем избежать боли было невозможно; Декс вскрикнул и попытался отодвинуться.
     — Простите, — сказала она, — но это необходимо.
     — Дайте мне что-нибудь. Аспирин.
     — Что?
     — В бутылочке на кухонном столе.
     Она принесла маленькую мензурку с таблетками и вгляделась в наклейку. Текст был английский, но совершенно непонятный.
     — Это наркотик?
     — Болеутоляющее. И понижает температуру.
     По его просьбе она вытряхнула из бутылочки четыре таблетки, и он проглотил их, запив водой.
     — У вас есть что-нибудь дезинфицирующее? — спросила она.
     — Нет. Хотя погодите, в аптечке есть немного «Бактина»…
     — Для очистки ран? — Её не нравилось, как бегают его глаза.  Возможно, он уже ничего не соображает.
     — Для порезов, — сказал он. — Им брызгают на порезы.
     Она нашла «Бактин» и поэкспериментировала с ним, пока не поняла принцип действия аэрозольного распылителя. Когда она вернулась к постели, глаза Декса опять были закрыты. Он не пошевелился, пока она не приступила к дезинфекции раны; после этого он начал кричать, пока она не дала ему прикусить угол сложенную в несколько раз наволочку.
     Рана была несомненно огнестрельная. Пуля прошла сквозь мягкие ткани плеча. Надо бы было затянуть рану швом, но иглы с ниткой под рукой не нашлось. У него была стерильная вата в пакетике в медицинском ящичке в ванной, и она использовала её часть, чтобы затампонировать рану, и чистый бинт, чтобы перевязать её. Однако температура оставалась высокой.
     Она подтянула к кровати кухонный стул и принялась наблюдать за ним. В течение часа температура понизилась, по крайней мере, так казалось на ощупь, и теперь он вроде бы спокойно спал. Линнет решила, что это подействовали антипиретики[24]. Тем не менее, ей не нравился вид его раны — и особенно её запах.
     За окном было тускло и серо. День клонился к вечеру. Она позвала его, и он открыл глаза.
     — Декс, мне нужно идти. Я вернусь. Если смогу — до комендантского часа. Вы ведь будете здесь, да?
     Он сощурился, вглядываясь в её лицо.
     — Да куда ж такой пойду?
     — Куда-нибудь, где можно натворить ещё каких-нибудь дел, в этом я не сомневаюсь. — Она накрыла его вторым одеялом. В комнате холодно, а у него ни камина, ни газовой горелки.


     Она поспешила сквозь потоки сухого колючего снега к городской медицинской клинике.
     В городе Ту-Риверс не было больницы. Это здание было ближайшим её аналогом: набитое кабинетами консультантов кубическое сооружение с окнами дымчатого стекла и просторным вестибюлем с плиточным полом. Доктор Эйхорн будет сегодня там, если ей повезёт. Она назвала себя солдату у дверей и спросила, где она может его найти.
     — Первый кабинет налево, — ответил он. — Там я его видел в последний раз, мисс.
     Доктор Эйхорн был медицинским архивариусом, вызванным сюда, как и сама Линнет, прокторами. Это был высокий лысый южанин аристократической наружности, профессор медицины со степенью в области естественной истории. Она нашла его за столом в консультационном кабинете. Завёрнутый в два шерстяных свитера и шарф, он хмуро листал страницы медицинского журнала; нос его венчали очки с линзами толстыми, как лупы ювелира. Он вскинул взгляд, и глаза его сузились, выражая комбинацию подозрения и раздражения:
     — Мисс… э-э… Стоун? Мы виделись в комиссариате, так ведь?
     — Да… — Теперь, когда она пришла сюда, она не знала, с чего начать.
     — Я могу вам чем-то помочь?
     — Да, можете. — Бери быка за рога, сказала она себе. — Доктор Эйхорн, мне нужен курс сульфапрепаратов.
     — В смысле, вы заболели?
     — Не я. Друг.
     Он был как заиленный пруд. Требовалось время, чтобы смысл сказанного достиг дна. Эйхорн отложил журнал в сторону и откинулся в кресле.
     — Вы — та женщина-антрополог из Бостона.
     — Да.
     — Не знал, что вы ещё и медицинское светило.
     — Сэр, ничего подобного. Но я проходила подготовку в христианских ренунциатах, и я знаю, как применять лекарства.
     — И как их выписывать?
     — Моя цель — предотвратить инфекционное заражение раны.
     — Раны, говорите.
     — Да.
     — Один из объектов ваших антропологических изысканий? — Вопрос был неприятный, но Линнет кивнула. — Понимаю. Что же, возможно, будет лучше, если пациент сам придёт ко мне.
     — Это будет непросто.
     — Или вы отведёте меня к пациенту.
     — В этом нет необходимости. — Она не могла допустить, чтобы в её голосе прозвучал хоть намёк на отчаяние. — Я знаю, как ценно ваше время. Я прошу вас об одолжении как коллегу, доктор Эйхорн.
     — Как коллегу? Я — коллега женщины, изучающей дикарей? — Он тяжеловесно покачал головой. — Сульфаниламид. Это проблематично. Ночью в городе было неспокойно — вы могли слышать об этом.
     — Только слухи.
     — Стрельба на главной улице.
     — Понимаю.
     — Пожар.
     — Что вы говорите.
     Эйхорн изучал её из своих одутловатых глубин. Линнет ждала его решения. Она считала про себя до десяти и внимательно следила за тем, чтобы не опустить взгляд.
     — В этом здании, — сказал Эйхорн, — есть антибиотики, подобных которым я никогда не видел. Я не знаю, откуда взялся этот город и куда он может направляться, но в нём жили весьма умные люди. Мы пожинаем плоды десятилетий прогресса. Мы в большом долгу, мисс Стоун. Хоть я и не знаю, перед кем. — Он почесал лысину костлявой рукой. — Никто не хватится пузырька с таблетками. Но пусть это останется между нами, хорошо?


     Линнет знала, что что-то изменилось у неё внутри, однако изменение это было постепенным, и она не была уверена в его природе и величине. Это было как открыть знакомую дверь и обнаружить за ней странный, никогда не виденный пейзаж.
     Возможно, изменение началось, когда проктор Саймеон Демарш заявился к ней домой в Бостоне, или когда она приехала в этот невозможный город. Но осью и символом этого изменения несомненно был Декс Грэм — не только человек, но и качества, которые она в нём распознала: скептицизм, храбрость, непокорность.
     Поначалу она думала, что его добродетели свойственны всем американцам, но свидетельств тому было очень мало. Линнет собрала коллекцию образцов журналов и газет этого мира и нашла их дерзкими, но часто вульгарными и более всего озабоченными вопросами моды: политической моды в не меньшей степени, чем модной одеждой; и мода эта, по мысли Линнет, была той же самой невзрачной прелюбодейкой-конформисткой в более ярком наряде. Декстер Грэм презирал правила. Он, казалось, взвешивает всё — всё, что она ему говорит, её слова, её присутствие — на невидимых весах. У него манеры судьи, но в нём нет ничего надменного или внушающего страх. И он судил себя так же, как и других. Она чувствовала, что он уже давным-давно вынес приговор по своему делу, и приговор этот был далеко не мягким.
     Очевидно, что она должна была выдать его военным, как только увидела его рану. Но когда она подумала об этом, то вспомнила место из книги, которую он ей дал, «Приключения Гекльберри Финна» мистера Марка Твена. Бо́льшую часть книги было трудно расшифровать, но там был поворотный момент, когда Гек спорит о том, должен ли он выдать своего друга, негра Джима, властям. Согласно стандартам того времени выдача Джима была похвальным деянием. Гекльберри Финну сказали, что он попадёт в Ад и подвергнется там немыслимым мучениям, если он поможет беглому рабу. Тем не менее, Гек помогает другу. Если это означает попасть в Ад, то он отправится в Ад.
     Придётся гореть в аду, подумала Линнет.
     Сульфаниламидные таблетки с сухим треском перекатывались внутри пузырька в кармане её пальто, когда она шла сквозь снежную круговерть. Поскольку электричество отключили в качестве наказания горожан, уличное освещение сегодня не работало. Военные патрули были удвоены, но снегопад задерживал их продвижение.
     Ей позволялось приходить уходить из гражданского крыла мотеля «Блю Вью» и возвращаться туда, когда ей вздумается. Она поужинала в комиссариате, чтобы не вызывать подозрений. На ужин было баранье рагу — водянистая похлёбка и ломтики плотного хлеба, намазанного нутряным салом. Она сказала караульному пиону в коридоре, что собирается сегодня работать с бумагами и не хочет, чтобы её беспокоили. Она оставила гореть в своей комнате керосиновую лампу и задёрнула шторы. Когда пионы удалились в вестибюль, чтобы покурить свои вонючие трубки, она вышла в ветреную тьму через боковую дверь. Церковный колокол отбивал начало комендантского часа, когда она добралась до квартиры Декса.


     Она скормила ему сульфаниламид и аспирин и просидела рядом всю ночь. Когда Декс засыпал, она ложилась на диван на другом краю комнаты. Когда он просыпался, часто в бреду или с высокой температурой, она клала ему на лоб влажный компресс.
     Она осознавала опасность своего присутствия здесь и опасность, в которой находился Декс. Прокторы словно ядовитые насекомые — безвредны, если позволить им заниматься своими делами в своём гнезде, но смертоносные, если их потревожить. Она помнила день, когда прокторы пришли арестовывать её мать перед тем, как её отослали к ренунциатам, и тот древний страх поднимался в ней, словно полые воды в дренажных колодцах памяти.
     Укладывая на лоб компресс, она восхищалась лицом Декса Грэма. Он был красив. Она редко думала о мужчинах, которых знала, как о красивых или некрасивых; они были угрозами или возможностями, редко друзьями или любовниками. Само слово любовник звучало распутно, даже когда произносилось в уединении её мыслей. Её последним «любовником», если его можно так назвать, был тот паренёк Кампо. То было в старые времена, когда она была очень юна, ещё до принятия законов об идолопоклонстве. Её отец повёз семью на ежегодную гражданскую службу в Рим, где Храм Аполлона был украшен гирляндами и сам Епископ Рима озвучивал предсказания Пророчицы латинским гекзаметром. Линнет наскучил ритуал, и ей было тошно от вида убиваемых жертвенных животных. Она избегала служб и оставалась в парадейсах, где останавливались иностранные гости — или, по крайней мере, так она обещала родителям. На самом же деле она сбегала каждое утро и развлекалась катанием на автобусах и надземке; и она встретила Кампо, паренька из Египта, который приехал к святым местам с родителями, как и сама Линнет. Они вместе тратили свои скудные сбережения на трамвай, зоопарк и кафе. Он рассказывал ей об Александрии. Она ему — о Нью-Йорке. Тайно уединившись в дальней комнатке парадейса, они сняли друг с друга одежду. Её первая и последняя любовь, Кампо. На огромном пассажирском пароходе «Сардиния», направлявшемся в Нью-Йорк после завершения обрядов, мать Линнет поняла значение её молчания и мрачного вида. «Иногда мы встречаем Пана в неожиданных местах», — сказала она, пряча улыбку. — «Линнет, разве не прекрасны были фонтаны?» Линнет согласилась с этим. — «А песнопения в святилищах?» — О, да. — «А цветы, благовония и жрица на аксоне?» — Да. — «А тот африканский мальчик, с которым тебя видели?» — Да, Линнет полагала, что он был прекрасен тоже.
     Она вспомнила солнечные дни на пароходе. Позади бурлит Атлантический океан, вдали виднеются ледяные горы, синие, как летний воздух, плывущие вдоль Гранд-Бэнкс. Ночью созвездия поворачиваются, словно мельничное колесо в небесах.
     После этого её жизнь изменилась. Прокторы послали её заканчивать школу к Христианским Ренунциатам в их серый каменный приют в многоснежной Утике (в штате Нью-Йорк, не в Греции). Она носила серые одеяния, края которых мели пол, и изучала легионы христианских богов, архонтов, демиургов и суровых апостолов. И у неё не было любимого после Кампо, чья кожа так здорово пахла корицей и кедром.
     Когда она была маленькой, мама говорила ей: «Бог, который живёт в лесу, живёт и в твоём чреве, и в твоём сердце». И она спрашивала себя: а не была ли на самом деле её упорная учёная карьера, её вторжение в мужские твердыни библиотек и архивов поиском этого изгнанного бога: поиском в мифах, селениях, лугах, святых местах? Кампо и Пан и Золотая Ветвь, думала она; всё, что она чтила, что должна была чтить и что чтить забывала.
     Она ухаживала за Дексом, пока он метался в лихорадке, а за окном с тёмного неба падал снег.


     На следующий день он проснулся и смог выпить плошку бульона, который Линнет разогрела над восковой свечой. Он был ужасно худ под кипой одеял (она мыла его губкой и часто меняла повязку), и она видела, какую непомерную дань собрали рана и лихорадка с его запасов жизненных сил.
     Ей казалось, что он утратил часть своего недоверия к ней, и это было хорошо, хотя его глаза всё равно постоянно следовали за ней — пусть не с подозрением, а с любопытством — когда она перемещалась по комнате.
     Она довольно часто отлучалась, чтобы поприсутствовать на людях. К вечеру она возвращалась. Когда Декс не спал, они разговаривали. Она задавала ему вопросы о книге про Гекльберри Финна.
     Решение, которое Гек принял относительно Джима, представляет собой хорошо известную ересь. Сказать «ну что ж делать, придётся гореть в аду»… это как признать, что есть более высокий моральный стандарт, чем Церковь и Закон, и что этот стандарт доступен даже невежественному сельскому мальчишке… что Гек Финн лучше разбирается в добре и зле, чем, к примеру, проктор Бюро… в общем, людей сжигали и за меньшее.
     — А ты тоже думаешь, что это ересь? — спросил Декс.
     — Конечно ересь. Или ты хочешь спросить, считаю ли я, что Гек поступил правильно? — Она опустила взгляд и понизила голос. — Разумеется. И поэтому я здесь.


     Прошла неделя. Снег скапливался на оконных переплётах, и разговоры Линнет и Декса также приобретали вес. Она принесла парафиновый обогреватель, который сделал холод в его маленькой комнатке более-менее терпимым, хотя ей всё равно приходилось кутаться в свитера, а Декса заворачивать в одеяла.
     Линнет рассказывала о себе, а снег шуршал по оконному стеклу — этот шорох навевал ей мысли о перьях и брильянтах. Она рассказывала о детстве, когда лес неподалёку от сложенного из камня родительского дома казался заколдованным в морозные зимние дни; о кружках вина с пряностями; о богослужениях на таинственной латыни; о завёрнутых в красную бумагу книгах, импортированных из языческих стран южной Европы и Византии. Её отец был бородат, набожен, образован и не от мира сего. Мать раскрывала ей тайны. Что-то всегда живёт во всём, говорила она, нужно лишь уметь искать.
     Когда вступили в силу законы против идолопоклонства и прокторы пришли за её отцом, он пошёл с ними, не сказав ни слова. Через месяц они пришли за матерью Линнет, которая непрерывно кричала, когда её вели к угловатому чёрному фургону. Прокторы забрали и Линнет и отправили её к ренунциатам, пока тётя-христианка из Бостона не выкупила её и не дала её образование — лучшее, что можно купить за деньги.
     Декс Грэм рассказывал о совсем другом детстве: в предместье большого города, беспокойном и залитом светом телеэкрана. То была жизнь более свободная, чем Линнет могла себе вообразить, но, во многих отношениях, и более ограниченная. Там, откуда пришёл Декс, никто много не рассуждал о смерти или добре и зле — кроме, как указала Линнет, мистера Марка Твена, но он принадлежал к более старой традиции. Возможно ли, удивлялась она, задохнуться в банальностях? В мире Декса можно было провести всю свою жизнь в сиянии наиболее кричащих банальностей. Они слепят, говорил он, но не греют.
     Она спросила, был ли он женат. Он сказал, да, жену звали Абигаль, а сына Дэвид. Они умерли. Погибли в огне. Их дом сгорел.
     — Ты был там, когда это случилось?
     Декс уставился в потолок. После долгого молчания он ответил:
     — Нет.
     Потом добавил:
     — Нет, это неправда. Я был там. Я был в доме, когда он загорелся. — Ей пришлось наклониться к нему, чтобы слышать. — Я тогда пил. Иногда очень сильно напивался. И вот однажды я пришёл домой поздно. Лёг спать на диване — не хотел беспокоить Абби. Когда я через пару часов проснулся, дом был полон дыма. Пламя поднималось вверх вдоль лестницы. Абби и Дэвид были наверху. Я пытался до них добраться, но не смог. Опалил волосы. Огонь был слишком горяч. Или я слишком его боялся. Соседи вызвали пожарных, и тип в кислородной маске выволок меня наружу. Но вопрос остался — никто так и не смог понять, как возник пожар. Страховая компания провела расследование, но ничего не выяснила. Так что я до сих пор думаю — а не я ли опрокинул лампу? Или не загасил окурок? Сделал что-то, что обычно делают пьяные. — Он покачал головой. — Я до сих пор не знаю, не я ли их убил.
     Он посмотрел на неё так, словно пожалел о сказанном или боялся того, что она может сказать в ответ; так что она ничего не ответила, лишь взяла его за руку и приложила ко лбу холодный компресс.


     Она приходила к нему каждый день, даже когда стало очевидно, что он идёт на поправку, и её присутствие не требуется. Но ей нравилось быть здесь.
     Комната, которую занимал Декс Грэм, была скудно обставлена, но производила неожиданно приятное впечатление, особенно сейчас, когда карательная неделя прошла и снова дали электричество. Это было аскетичное место, пузырь тепла среди снега, который, казалось, уже никогда не перестанет падать. Декс терпел её присутствие и даже вроде бы радовался ему, хотя часто был замкнут и молчалив. Там, где пуля вошла в его руку, образовалось углубление в розовой плоти.
     Рана всё ещё болела. Он оберегал раненую руку. Ей нужно будет это учесть, когда она окажется в постели с ним.
     Наверное, это будет грех; но грех не леса, не чрева и не сердца. Ренунциаты назвали бы это грехом. И идеолог Бюро, Делафлёр, тоже. Ну и пусть, думала Линнет. Это неважно. Пусть они называют это, как хотят. А мне придётся гореть в Аду.

Глава тринадцатая

     В первый вечер той холодной недели, когда окна стали непрозрачными от изморози, а улицы заполнились солдатами, Клиффорд порвал свои карты и записи в клочки и спустил их в унитаз. Карты были свидетельствами его вины. Они, может быть, ничего и не доказывали, но у него, несомненно, были бы неприятности, если бы, к примеру, Люк их нашёл.
     Избавиться от радиосканера было не так просто. Он похоронил его под стопками энциклопедий в дальнем углу шкафа в своей комнате — но лишь до тех пор, пока не найдёт лучшего решения.
     Его настроение металось между скукой и паникой. В те первые дни после пожара ходили всевозможные слухи. Их пересказывала мама Клиффорда, рассеяно, но в мельчайших подробностях, во время скудных ужинов, на которых, по её настоянию, должен был присутствовать и Клиффорд. (Скоропортящиеся продукты она хранила в снегу на заднем крыльце, потому что холодильник не работал. По большей части на столе был хлеб и сыр, да и тех не так чтобы много.)
     Люди видели странные вещи, говорила мама. Кое-кто утверждал, что видел той ночью Бога, или, может быть, то был Дьявол — хотя что тот или другой могли делать в ту ночь на бензоколонке на Бикон-стрит, она не могла даже предположить. По словам мистера Фрейзера несколько солдат погибли при взрыве. По словам ещё кого-то погиб проктор, и Боже помоги нам, если это правда. Мистер Кингсли, живущий по соседству, сказал, что причиной взрыва был какой-то новый эксперимент на военном заводе… но Джо Кингсли был не в своём уме с тех пор, как в августе умерла его жена; это было заметно по тому, что он перестал стирать свою одежду.
     И так далее. В пятницу Клиффорд взял свежий выпуск «Глашатая Ту-Риверс» из стопки на углу Бикон и Арбутус. Газета сообщала о «хулиганстве на главной улице», но утверждала, что никто серьёзно не пострадал, и Клиффорд решил ей поверить, хотя тому, что печатали в «Глашатае», веры больше не было. Наложенные на город санкции оказались довольно мягкими, если принять во внимание возможные альтернативы, и количество солдат на улицах через неделю снова уменьшилось; так что, по-видимому, отсутствие жертв всё-таки было правдой. Если бы погиб солдат или проктор, думал Клиффорд, всё было бы гораздо хуже.
     Было здорово знать, что он никому не навредил. И всё же он по-прежнему нервничал из-за спрятанного в шкафу сканера. Он потерял сон, думая над этим. Мама даже спросила:
     — Клиффи, ты что, заболел? У тебя мешки под глазами.
     Вечером в пятницу снова пришёл Люк. Он принёс рис и полфунта жирного говяжьего фарша, плюс неизбежную кварту казарменного виски. Мама приготовила мясо и рис на ужин, всё за один раз. Виски она поставила на дальний край стола за микроволновку, обращаясь с бутылкой так  бережно, будто это был кусочек Истинного Креста.
     Клиффорд хорошо поел за ужином, хотя разговор за столом не клеился. Как всегда, по-настоящему он начался, когда Клиффорд ушёл в свою комнату. Они всегда отсылали его в свою комнату после ужина. Клиффорд поднимался только до половины лестницы — достаточно близко к кухне, чтобы слышать, что там говорится, и достаточно близко к спальне, чтобы успеть убежать, когда они поднимутся из-за стола. То, что мама говорила Люку и то, что он ей отвечал, иногда ставило его в тупик, а иногда заставляло краснеть. Мама словно становилась другим человеком, незнакомкой с непонятным прошлым и совсем другим лексиконом. Солдат звал её Эле́н. Ему от этого было не по себе. Клиффорд никогда не думал о маме как об «Элен». Когда она пьянела, то начинала ругаться. Она говорила «Вот дерьмище!» и «Да в жопу!» И Клиффорд каждый раз вздрагивал.
     Люк тоже пил, а в промежутках рассказывал о работе. Именно эти рассказы Клиффорд и хотел услышать больше всего. Ему казалось, что катастрофа на Бикон-стрит должна была излечить его от привычки подслушивать. Подслуживание с помощью сканера едва его не убило. Но он продолжал слушать рассказы Люка. Это казалось важным. Он не мог сказать, почему.
     Сегодня был хороший тому пример. Сегодня Люк рассказывал о бульдозерах, приехавших из Фор-ле-Дюка и о том, что эти бульдозеры делают на окраинах города.


     Во вторник был первый день выдачи еды после возобновления подачи электричества, и Клиффорд вызвался сходить за пайками. Мама согласилась. Что было не удивительно. Она редко выходила из дома, если этого можно было избежать. Бывали дни, когда она даже из своей комнаты не выходила.
     Воздух на улице был сырой и холодный. Бледного полуденного солнца едва хватило на то, чтобы растопить слой свежевыпавшего снега и наполнить стоки ледяной водой. Во время долгого пути к пункту раздачи пайков Клиффорд развлекался тем, что пытался оставить чёткие следы в ломкой снежной корочке. Когда он опускал ногу строго вертикально, ботинок оставлял чёткий отпечаток, похожий на печеньку.
     Он нёс пустую сумку, которую должен был наполнить продуктами, и пластиковый пакет, в который положил коробку с радиосканером. Он крепко прижимал пакет со сканером к телу и надеялся, что никто не обратит внимания.
     В пункте выдачи он забрал полагающиеся на семью хлеб и сыр. После этого он перешёл на другую сторону улицы под навес у лавки подержанных вещей и смотрел, как продвигается очередь за пайками. Люди в очереди были недовольны и худы. Некоторые из них больны. Мама рассказывала, что многие плохо перенесли холодную неделю. Он вгляделся в лица стоящих в очереди мужчин. Сможет он узнать того, кого ищет? Он надеялся, что да. Но ждать было тяжело. Пальцы ног в ботинках занемели, а от холодного воздуха потекло из носа.
     Очередь увеличивалась, пока не стала двадцать человек длиной; потом она начала укорачиваться, а тени — наоборот, удлиняться. Солдаты, раздающие продукты, устали. Они пробивали отметки в пайковых карточках, не глядя на них и прерывались, чтобы снять перчатки и подуть на пальцы. Разочарованный, Клиффорд уже собрался было возвращаться домой, когда увидел человека, которого искал.
     Тот выглядел ещё более тощим, чем запомнилось Клиффорду — а он и в самом начале был худой — но это, несомненно, был тот самый человек. Он встал в очередь с ничего не выражающим лицом. Добравшись до её начала, он предъявил пайковую карточку для отметки, затем открыл грязную полотняную сумку и сложил в неё хлеб и сыр. Потом развернулся и пошёл прочь, наклонив голову, чтобы защитить лицо от ветра.
     Клиффорд схватил свою собственную продуктовую сумку одной рукой и пакет со сканером другой и последовал за ним на запад к Коммёршиал и Ривер.
     Попетляв среди деревянных домов западной части города, человек подошёл к одному неухоженному дому. Клиффорд задержался на тротуаре. Облака сгустились и закрыли заходящее солнце, и талая вода снова замерзала в сточных канавах. Пустая мостовая покрылась плёнкой льда.
     Он подошёл к двери в дом и постучал.
     Говард Пул открыл дверь и с явным удивлением на лице уставился на него из полутёмного коридора. Его дыхание повисло в воздухе, словно пучок перьев.
     Чтобы окончательно убедиться, Клиффорд сказал:
     — Вы ведь тот человек с холма возле военного завода? Говард.
     Тот медленно кивнул.
     — А ты Клиффорд. Я помню. — Он оглядел засыпанный снегом двор. — Зайдёшь?
     Клиффорд сказал, что да, зайдёт.
     — Но ты ведь один, верно?
     — Да.
     — Тебе что-то нужно? Какая-то помощь?
     — Нет, — ответил Клиффорд. — Я принёс вам кое-что.
     — Ну ладно, заходи.
     В едва тёплой кухне Клиффорд достал радиосканер из пакета и поставил его на стол. Он объяснил Говарду, как он работает и как ему удалось услышать разговоры солдат на канале морской пехоты. Он не упомянул то, что произошло на бензоколонке. Ему не хотелось, чтобы об этом знал даже Говард.
     Говард с серьёзным лицом принял подарок. Он сказал, что сканер, вероятно, будет полезен, хотя он пока не знает, каким образом.
     — Клиффорд, хочешь чего-нибудь попить? У меня есть сухое молоко. Даже немного порошкового шоколада. Я бы, наверное, смог приготовить какао.
     Это было очень соблазнительно, но Клиффорд покачал головой.
     — Мне надо домой. Но вот ещё что. Помните, я рассказывал про Люка?
     — Люка?..
     — Солдата, который приходит к моей маме.
     — О. Да, я помню.
     — Он рассказывал о том, чем они занимаются. Сказал, что прокторы привезли из Фор-ле-Дюка землеройную технику. А ещё цепные пилы и корчеватели. Они работают вокруг города вдоль линии, где, вы понимаете, наша территория встречается с их — по всей окружности. Они валят деревья и роют землю. Это большой проект. От моего дома можно услышать, как они шумят на Колдуотер-роуд.
     Говард вдруг сделался очень серьёзным. Глаза округлились за линзами перемотанных изолентой очков.
     — Клиффорд, а Люк не говорил, зачем они это делают?
     — Он сказал, что не знает, а прокторы об этом не говорят… но похоже на то, что они устраивают противопожарную полосу.


     Мальчишка ушёл в ветреные сумерки. Говарду хотелось поделиться информацией о прокторах с Дексом, но комендантский час близился, и в любом случае идти к нему могло быть опасно. Он закрыл дверь. Может быть, завтра.
     В доме царил мрак. После того, как он так долго здесь прятался, Говард до сих пор неохотно включал свет. Но немного света — это хорошо. Целую неделю дом Кантвеллов был холоден и тёмен и даже более заброшен, чем казалось осенью: странный берег, на который его вынесло океаном. Он и сейчас чувствовал себя здесь чужаком.
     Он поднялся по лестнице в кабинет Пола Кантвелла и загрузил последние пятьдесят страниц телефонного справочника округов Бьюкенен и Байярд в компьютер «Hewlett-Packard». Эта работа была прервана неделей тьмы, а сегодня ему пришлось идти получать паёк. И вот сейчас, когда он её завершил, он испытывал скорее ужас, чем возбуждение. Эксперимент, ради которого он стольким рисковал — своей жизнью, жизнью своего друга Декса — мог оказаться пустышкой, как Декс и предсказывал. Он построил пышный дворец на одном предположении, и эта хрупкая конструкция могла сейчас развалиться под весом реальности.
     Телефонного номера, который дал ему Стерн, не обнаружилось на первых ста страницах телефонной книги — если только оптический сканер не ошибся при его сканировании или программа, которой он пользовался для распознавания, не прочитала его неверно. Но это было маловероятно. Скорее, он просто ещё не дошёл до этого номера… либо его вообще не было в книге.
     Говард завершил загрузку страниц и велел компьютеру начать поиск нужного номера. Жёсткий диск тихо зачирикал.
     Поиск занял совсем немного времени. Машина объявила о его успешном завершении так же прозаично, как раньше докладывала о провале. Номер просто подсветился синим цветом; имя и адрес были указаны справа от него.
     ВИНТЕРМЕЙЕР, Р. 1230, ХЭЛТОН-РОУД, ТУ-РИВЕРС
     Меньше трёх кварталов отсюда.


     Он провёл бессонную ночь, думая о Стерне; в голове роились сотни воспоминаний и один образ: Стерн, в полном соответствии со своей фамилией — чудовищно умный, с тёмными глазами и кривящимися в глубинах кудрявой бороды губами. Доброжелательный, но окутанный тайной. Говард за свою жизнь множество раз разговаривал с Аланом Стерном, и каждый такой разговор был бесценен, однако что он знает о самом этом человеке, а не о его идеях? Лишь несколько намёков, оброненных матерью. Стерн загадочный, Стерн, пытающийся, как его мать однажды выразилась, «отделиться от человеческого рода».
     Говард отправился на Хэлтон-роуд утром, испытывая тошнотворную смесь предвкушения и ужаса.
     Сам дом не представлял собой ничего особенного: старый, двухэтажный, покрытый розовым алюминиевым сайдингом. Крошечная лужайка и узенькая подъездная дорожка засыпаны снегом; из снега торчит жестяной мусорный контейнер. К входной двери, извиваясь, ведёт тропинка. В окне первого этажа свет.
     Горард нажал кнопку дверного звонка и услышал доносящееся изнутри жужжание.
     Дверь открыла женщина. На вид за пятьдесят, решил Говард; подтянутая, некрупная, длинные седые волосы распущены. Она с опаской посмотрела на него, но сейчас так смотрят на всех незнакомцев.
     — Вы Р. Винтермейер? — спросил он.
     — Рут. «Р» только для налоговых деклараций. — Она прищурилась. — Ваше лицо мне как будто знакомо. Но только чуть-чуть.
     — Я Говард Пул. Я племянник Алана Стерна.
     Её глаза округлились, и она отступила на шаг назад.
     — О Боже. И впрямь. Вы даже выглядите как он. Он, конечно, рассказывал о вас, но я думала…
     — Что?
     — Ну, вы понимаете. Я думала, что вы погибли в лаборатории.
     — Нет. Меня там не было. Они не нашли для меня жилья, так что я ночевал в городе. — Он посмотрел мимо неё внутрь дома.
     — Ну, заходите тогда, — сказала она.
     Тёплый воздух окутал его. Он пытался сдержать своё любопытство, но глаза принялись искать признаки Стерна. Мебель в гостиной — диван, приставной столик, книжные полки — была разношёрстная, но чистая. На кресле лежит раскрытая книга обложкой вверх, но он не смог прочесть название.
     — Мой дядя здесь? — спросил Говард.
     Рут окинула его долгим взглядом, прежде чем ответить.
     — Так вот о чём вы думали…
     — Он дал мне номер телефона, но не дал адреса. Мне понадобилось много времени, чтобы вас найти.
     — Говард… ваш дядя мёртв. Он погиб в лаборатории в ту ночь вместе со всеми остальными. Простите. Я думала, что вы предположили… то есть, он и правда ночевал здесь, но тогда что-то происходило, какая-то важная работа… Вы правда считали, что всё это время он мог быть здесь?
     У Говарда перехватило дыхание.
     — Я был уверен в этом.
     — Почему?
     Он пожал плечами.
     — Было такое чувство.
     Она снова посмотрела на него, ещё более долгим взглядом. Потом сказала:
     — У меня тоже было такое чувство. Сядьте, пожалуйста. Хотите кофе? Нам о многом нужно поговорить.

Глава четырнадцатая

     Духовенство Ту-Риверс отреагировало на события того лета организацией того, что получило название Специального Экуменического собрания — группы священников, представляющих семь городских христианских церквей и две синагоги. Группа собиралась в подвале Брэда Конгрива дважды в месяц.
     Конгрив, рукоположенный лютеранский священник, гордился своей работой. Он собрал представителей всех религиозных групп в городе за исключением Зала Царства[25] Свидетелей Иеговы и буддистского храма Веданты, который всё равно состоял из одной лишь Анни Столлер и нескольких её друзей, сидящих в позе лотоса в подсобке её магазина самообслуживания. Церкви не всегда находились в хороших отношениях друг с другом, и баптистов, к примеру, по-прежнему было тяжело заставить общаться с унитарианцами, но все они столкнулись с общей опасностью в этом новом мире.
     Разумеется, их вера подвергалась испытанию. Конгриву казалось, что теперь он понимает, что чувствовали инки, когда Писарро входил в их города под развевающимися знамёнами — обречённость. Здесь было христианство, но его доктрина была непохожа ни на что, что Конгрив мог себе вообразить — оно даже не было монотеистичным! Бог прокторов царил над космогонией не менее насыщенной, чем Суперкубок, в котором Иисус — лишь один из ведущих игроков. Хуже того, эти фальшивые христиане были многочисленны и хорошо вооружены.
     Саймеон Демарш позволил церквям продолжать службы, что подняло дух, но про себя Конгрив считал это словами на стене. Может, он и не погибнет смертью мученика, но, вполне вероятно, станет одним из последних живых лютеран. И даже история не могла его поддержать. История каким-то образом оказалась стёрта.
     Лишь его веру в чудеса никто не оспаривал.
     Тем временем он собирал воедино христианскую общину Ту-Риверс и пытался придать ей достойный вид. Сегодня вечером обсуждали взрыв на заправочной станции и любопытное явление, которое некоторые при этом наблюдали. Знаки и знамения. Конгрив не стал включать этот вопрос в повестку дня. Это был не тот вопрос, что они могли решить; он лишь усилил бы разногласия.
     Вместо этого он поднял более насущный и практический вопрос об украшениях к Рождеству. Подача электричества будет восстановлена к началу следующей недели, а на дворе уже первое декабря — хотя со всеми этими снегами было больше похоже на январь. Группа его молодых прихожан хотела развесить рождественские огни на церковной лужайке. От нескольких цветных лампочек, полагал Конгрив, всем на душе станет легче. Однако рождественская иллюминация — это религиозное мероприятие, а все такие мероприятия, согласно Демаршу, должны быть предварительно одобрены прокторами. И вот здесь возникала проблема. Саймеона Демарша не было в городе; за главного остался неприятный бюрократ по имени Клемент Делафлёр. Отец Грегори из католической церкви уже разговаривал с Делафлёром, и разговор вышел не слишком приятный: Делафлёр высказал желание вообще закрыть все церкви и назвал отца Грегори «идолопоклонником и иностранцем».
     Однако украшения к Рождеству — это также и светская традиция, и без сомнения некоторые частные лица в Ту-Риверс захотят достать из чуланов свои электрические гирлянды — так почему же не церкви?
     Аргумент разумный, считал Конгрив, но прокторы могут с ним не согласиться. Он выступал за благоразумие и осторожность. Преподобный Локхид из баптистской миссии сказал, что его молодёжи также не терпится как-то отметить смену времён года[26], так что почему бы не украсить большую сосну в Общественных Садах у мэрии? Если прокторы станут возражать, гирлянды можно будет снять. (Правда лишь после шумных препирательств — Когрив хорошо знал Терри Локхида.)
     Локхид поставил вопрос на голосование. Конгрив предпочёл бы отложить этот вопрос до возвращения Демарша. Зачем нарываться на неприятности? Однако поднявшиеся руки решили дело.


     Объединённая молодёжная группа баптистов и лютеран, плюс заинтересованные епископалы и католики — всего около семидесяти пяти молодых людей — собрались в следующую субботу в Общественных Садах к востоку от мэрии.
     Поскольку электричества всё ещё не было, электрогирлянд никто не принёс — их можно будет добавить позже. Вместо этого были ленты, шары, цветные нити; стеклянные ангелочки, золотые и серебряные веночки; блёстки, мишура и мотки попкорновых цепочек[27]. Падал мягкий утренний снег, и всему нашлось место на разлапистых сосновых ветвях. Преподобный Локхид притащил садовую лестницу, так что даже верхушку большой сосны не обошли вниманием.
     Работа продолжалась в течение двух часов, несмотря на холод. Когда последнее украшение оказалось на дереве, пастор Конгрив раздал отпечатанные на ручном мимеографе методистской церкви листки со словами гимнов: «Тихая ночь» и «Придите, верные…»
     Посреди первого куплета на противоположной стороне улицы остановилась армейская машина, и из неё вылез единственный солдат. Он стоял, глядя без всякого выражения. Конгрив задумался, понимает ли он цель представления.
     Солдат просто смотрел, сложив руки на груди, но не вмешивался. Через улицу от него толпа горожан глазела на наряженное рождественское дерево. Они не обращали внимания на военного и хлопали поющим.
     Терри Локхид посмотрел на солдата, потом на Конгрива, словно спрашивая без слов: Стоит ли нам продолжать? Почему нет, подумал Конгрив. Ещё одна песня. Если это какой-то кризис, то они уже давно посреди него. Он кивнул. И к «верным, радостным и торжествующим»[28] воззвали должным образом.
     А затем, внезапно, утренняя программа кончилась. Молодёжь удалилась в ресторан Такера выпить горячего молока. Толпа горожан рассеялась. Вскоре в Общественных Садах не осталось никого, кроме солдата, наряженного дерева и падающего снега.


     Дерево исчезло в ту же ночь.
     Где-то перед рассветом его срубили, забросили в кузов армейского грузовика и сожгли на огне, неугасимо горящем на помойке, устроенной на парковке супермаркета «7-Eleven» на шоссе. Когда наступило утро, от него остался лишь пень — засыпанный снегом бугорок.
     Новость разошлась быстро.


     Так и не было выяснено, кто был инициатором пикета Молодёжного Клуба. Если бы Брэда Конгрива заставили гадать, он бы указал на плотнотелую девчонку Бурмейстеров, Шельду, которая носила толстенные очки и на воскресных собраниях цитировала Ганди. Это была идея именно того горячечного сорта, которые Шельда время от времени вбивала себе в голову.
     Она определённо была в числе двенадцати молодых людей, вставших в пикеты вокруг Общественных Садов, держа в руках картонные транспаранты с надписями типа
     Позвольте нам поклоняться Господу так, как мы хотим
     или
     У Иисуса не было любимчиков!
     В этот раз не было пастырского руководства и толпы доброжелательных незнакомцев. Это не было нечто привычное или весёлое. Затея была откровенно опасная. Прохожие, заметив пикет, на мгновение замирали, а потом отворачивались.
     Когда прибыли солдаты, Шельда и её одиннадцать соотечественников без сопротивления погрузились в грязно-зелёный армейский фургон. В лучших традициях Ганди они желали быть арестованными. Они спокойно взывали к совести солдат. Солдаты, мрачные, как камни, не произнесли ни слова.


     Проблема близости с мужчиной, думала Эвелин Вудвард, состоит в том, что ты узнаёшь его секреты.
     Из намёков и умолчаний, из полуподслушанных телефонных звонков, оборванных на полуслове фраз и мельком увиденных на его столе документов она узнала один из секретов Саймеона Демарша — секрет слишком ужасный, чтобы держать его при себе, но которым невозможно ни с кем поделиться.
     Секрет того, что должно произойти с Ту-Риверс. Нет. Хуже того. Не будем кривить душой, решила Эвелин. Секрет последнего, что произойдёт с Ту-Риверс.
     Это был секрет атомной бомбы. Никто её так не называл, однако она различила слова вроде «нуклеарная» и «мегатонна» в завуалированной дискуссии о том, что дальше делать с городом, раздражающим и невозможным городом Ту-Риверс.
     Теперь, когда Саймеон был в отъезде, когда дом пуст, а с затянутого тучами неба беспрестанно падает снег, этот секрет превратился в угнездившуюся внутри неё тяжёлую гирю. Он был словно смертельная болезнь: как бы ты ни старался о ней не думать, мысли всё равно возвращаются к ней.
     Её единственным утешением было то, что идея исходила не от Саймеона, и ему она, похоже, очень не нравилась. Он не спорил с ней, когда разговаривал с руководством, но она слышала в его голосе недовольство. А когда он сказал, что ей ничего не грозит, то это прозвучало искренне.  Он заберёт её с собой. Он не будет с ней жить — у него в столице жена и ребёнок — но он найдёт для неё безопасное место. Может быть, они даже продолжат быть любовниками.
     Но оставались все остальные. Соседи, Декс Грэм, зеленщик, дети из школы — каждый. Как можно представить себе столько смертей? Если оказаться в Хиросиме перед тем, как упадёт бомба и рассказать всем тем людям, что с ними случится, они попросту не поверили бы — и не потому, что это звучало бы невероятно, а потому, что человеческий разум не может такого вместить.
     У неё было довольно продуктов, а с холодом она боролась, напяливая на себя свитера и одеяла и зажигая пропановую печь, которую оставил Саймеон. Но от темноты спасения не было, а в темноте её мысли были громче всего. Сон не помогал. Однажды ночью ей приснилось, будто она Эстер Принн из «Алой буквы»[29], но «А» на её груди означает не «адюльтер», а «атом».
     Она обрадовалась, когда в конце той невыносимой недели наконец-то вернулось электричество. Она проснулась от жары. Груда одеял больше не была нужна. В комнате было тепло. Окно запотело. Она съела горячий завтрак и сидела у горелки, пока не пришло время для горячего обеда. А потом — горячего ужина. И яркий свет, чтобы отгородиться от ночи.
     Наутро после этого настроение у неё было одновременно тревожное и праздничное. Она решила, что стоит прогуляться: не в одном из тех красивых платьев, что подарил ей Саймеон и которые привлекали бы к ней внимание, а в своей старой одежде — в старых джинсах, мешковатой блузе и тяжёлом зимнем пальто.
     Надеть всё это на себя было словно влезть в старую сброшенную кожу. Старая одежда пробудила старые воспоминания. Она мимолётно задумалась о том, чем сейчас занимается Декс. Но Декс съехал, когда в доме появился лейтенант (а Эвелин решила остаться); Дексу угрожали прокторы; а хуже всего — что Декс должен погибнуть в пламени бомбы (будь проклята эта отвратительная мысль, которую невозможно выбросить из головы).
     Она шла по Бикон мимо Коммёршиал, пока не добралась до лесистого края парка «Пауэлл-Крик», что было довольно далеко: её щёки раскраснелись, а ноги начали мёрзнуть.
     Физическая нагрузка помогла очистить мозг. Эвелин даже начала что-то напевать себе под нос. Улицы были почти пусты, и ей это нравилось. Она решила вернуться домой мимо мэрии — ей нравился этот маршрут зимой, когда открывался каток. Сама она на коньках не каталась, но любила смотреть, как люди нарезают круги, словно существа из лучшего мира, лёгкие как ангелы.
     Конечно, каток был закрыт. В Общественных Садах тоже было пусто. Мэрия высилась каменно-серой громадой, и что-то было не так со стоящими вдоль улицы фонарными столбами.
     Когда она увидела мёртвых детей, она поначалу не поняла, на что смотрит. Тела окоченели внутри замёрзших одежд; они качались под ветром, но в них не было ничего человеческого. Верёвки были перекинуты через кронштейны фонарных столбов и завязаны в общей для всех мест и времён манере вокруг детских шей. Их руки были связаны за спиной, а лица скрыты под бесформенными пеньковыми мешками.
     Эвелин подошла поближе, хотя вовсе не собиралась этого делать — шок затмил ей разум. Шок был материален, как удар током. Она ощущала его в руках и ногах. Кто-то пришёл и развесил бельё сушиться на фонарных столбах, думала она, и потом мир внезапно стал гораздо отвратительнее: Нет… это дети. Это мёртвые дети.
     Она остановилась и долго стояла так, глядя на мёртвых детей, висящих на фонарных столбах у мэрии. С неба начал сыпаться снег. Снежинки были крупные и красивые, и они ложились и ложились на замёрзшую одежду мёртвых детей, пока мёртвые дети не облачились в белое, в безупречную непорочную чистоту.
     По заснеженной улице проехала патрульная машина. Эвелин повернулась, чтобы посмотреть на солдата за рулём, но его было плохо видно в тёмной кабине, и он смотрел в сторону — в сторону от Эвелин или в сторону от того, что Эвелин только что увидела.


     После этого она брела куда-то без цели и, проблуждав какое-то время, обнаружила, что смотрит сквозь завесу снегопада на окно квартиры Декса Грэма. В окне был свет. Оно было словно жёлтый знак препинания на покрытой снежной коркой кирпичной стене. Она вошла, поднялась по лестнице и постучала в дверь.
     Декс открыл дверь и уставился на неё с нескрываемым удивлением. Может быть, он ждал кого-то другого. Это было бы естественно, они ведь расстались так давно. Но при виде его её захлестнула волна воспоминаний, казавшихся совсем недавними: его голос, прикосновения, запах. Весь каталог интимных познаний по-прежнему присутствовал между ними. Она не имела на него права, но не могла от него избавиться.
     — Эвелин? — сказал он. — Эвелин, что с тобой?
     — Я должна рассказать тебе один секрет, — ответила она.

Глава пятнадцатая

     — Мы познакомились в баре, — сказала Рут Винтермейер. — Звучит вульгарно, да? Но на самом деле мы встретились, потому что он прочитал мою книгу.
     Она зажгла сигарету, затянулась и на мгновение прикрыла глаза. После происшествия в лаборатории, рассказала Рут, она поехала в местный бакалейный магазин и забила сумку блоками сигарет. Позже она заставила себя выкуривать лишь по одной сигарете в день — «Просто чтобы ощутить вкус прежних времён». У неё оставалось ещё два блока.
     Говард Пул сидел в кресле напротив неё; в пиджаке ему было жарко, но без него — холодно. Как и остальные горожане, Рут неохотно включала обогреватели на полную мощность — словно электричество тоже можно было приберечь на чёрный день.
     — Я состояла в Историческом обществе, — продолжала Рут. — Написала книгу об истории Полуострова от колониальных времён до Гражданской войны. Чисто любительское исследование. Моей степени уже тридцать лет, а книги моего издателя не продаются восточнее Великих озёр. Но, думаю, в масштабах Ту-Риверс книга сделала меня интеллектуалом.
     Ваш дядя позвонил, и мы встретились. Он интересовался историей города. Словно бы пытался стать местным. Он отказался жить в предоставленном правительством жилье — когда я с ним познакомилась, он снимал комнату в «Блю Вью». Весьма нетрадиционно. Правительство желало, чтобы он жил внутри периметра, но Стерн и слышать об этом не хотел. Он был научной знаменитостью и имел возможность вести себя как примадонна. Я думаю, что ценой владения Стерном было потакание его причудам. — Она помолчала. — Не то чтобы служба безопасности махнула на него рукой. Когда он начал со мной видеться, то внезапно они заявились сюда, ну, вы знаете, эти парни в костюмах-тройках — сидели в припаркованной напротив машине, задавали обо мне вопросы в банке, проверяли кредитную историю и всё такое прочее. Думаю, я прошла проверку. Угроза безопасности из меня невеликая.
     — То есть вы встречались?
     — Это так вас удивляет?
     — Нет. Просто я никогда ничего не слышал о его личной жизни. По правде говоря, я не был уверен, что она вообще у него была.
     — Личная жизнь?
     — Романтические отношения. Я думал, всё ушло в интеллект.
     — Я знаю, о чём вы. С интимностью у него было не вполне. Частично он всегда был не здесь. Говард, вы всегда называете его «Стерн»?
     — Все в моей семье звали его Стерн. Кроме моей матери, когда они оставались вдвоём. И даже тогда — она называла его Аланом, но я не ощущал настоящей привязанности. Она говорила, что он всегда был особняком, даже в детстве. Стерны были большой семьёй. У них был большой дом на Лонг-Айленде. Они не были богачами, но определённо не бедствовали. Я думаю, получили какое-то наследство.
     — Набожная семья? — спросила Рут.
     — В лучшем случае агностики.
     — Просто он много говорил о религии.
     — У него были довольно странные идеи.
     Рут загасила окурок и откашлялась.
     — Наверное, нам стоит поговорить об этих странных идеях.


     Разговор затянулся на целый день. В обед Рут накормила его сандвичами и кофе. («Молотый кофе со склада на Пайн-стрит. Выдохшийся, и цикория в нём больше, чем чуть-чуть. Но зато горячий».) И когда уже близился комендантский час, а в окна посыпался новый снегопад, начал вырисовываться портрет Стерна.
     Алан Стерн, аутсайдер. Тот, кто держится особняком даже в детстве. Стерн-искатель. Его религиозность не была так уж необъяснима, думал Говард. Это не такая уж редкая мотивация среди учёных, которых Говард знал, хотя редко кто из них признавал это. Одной из вещей, привлекавших людей в космологию, было обещание того, что вселенная, возможно, раскроет пару секретов… а может быть даже самый главный секрет: даст взглянуть на скрытый порядок вещей.
     Но истинная наука всегда осторожна; она бредёт на ощупь во тьме.
     — Стерну этого было недостаточно. Он хотел большего. Он всегда играл с глобальными системами. В его собственной области его внимание привлекали люди типа Гута и Линде, бесстрашные теоретики; или Гегель, платонизм, гностики…
     — О, гностицизм — он обожал рассуждать об эллинистическом и христианском гностицизме. Питал к ним неподдельный интерес. Я позаимствовала некоторые из его книг…
     — Но это не было просто хобби. Он что-то в них видел.
     — Себя, — тут же ответила Рут. — Он видел в них себя. Что бы вы назвали базовой гностической идеей, Говард? Думаю, то, что существует тайный мир, скрытый от нас, но в который мы можем отыскать путь, либо прорубить его — поскольку мы есть несовершенные отражения совершенных душ, помещённые в несовершенный мир.
     — Исторгнутый плеромой, — добавил Говард. — Миром Света.
     — Да. Гностики говорили: «Ты можешь найти туда путь, потому что ты его часть. Ты жаждешь его. Это твой изначальный истинный дом».
     Говард представил себе Стерна одиноким ребёнком, вероятно, слишком хорошо осознающим свою неуклюжесть и незаурядный интеллект. Он, должно быть, очень остро ощущал его, тот утраченный мир, из которого он выпал в царство низких материй.
     — И мы в самом деле живём в порочном мире, — сказала Рут. — Он всегда осознавал это. Когда мы смотрели новости по телевизору, вид войн и голодающих детей как будто причинял ему физическую боль.
     — И это превратилось в навязчивую идею, — сказал Говард.
     — По меньшей мере.
     — По меньшей мере? Рут, вы сомневаетесь в его здравом уме?
     — Не хочу судить. Я знала его всего лишь чуть больше года, Говард. Мы были близки. Я любила его. Или думала, что люблю. Я могу лишь сказать, что за это время он изменился. Может быть, на него повлияло что-то в лаборатории. Он стал проводить больше времени за книгами. Он изучал религиозные споры, забытые всеми сотни лет назад. Хуже того, он хотел вести эти споры со мной. — Она беспомощно развела руками. — Я не особенно верю в Бога. Я не знаю, является ли зло созидательной силой. Меня интересуют вещи типа шопинга. Или государственного долга, если взыграют амбиции. Но не теология.
     В комнате на мгновение повисла тишина. Говард услышал, как постукивают снежинки в оконное стекло. Он отхлебнул кофе.
     Рут вертела в руках сигаретную пачку, но не закуривала.
     — Сложно не увидеть связь, — сказал он.
     Она тут же кивнула.
     — Я думала об этом. Такой вот сценарий получается: Стерн одержим гностицизмом. Он руководит Лабораторией Ту-Риверс. Там что-то случается, одному Богу известно, что именно, и мы переносимся в место, где существует могущественная церковь, проповедующая одну из версий гностического христианства.
     — Не знал, что вам об этом известно.
     — Я слышала, как солдаты на продпункте ругаются, поминая имена Самаэля и Софии Ахамот. Деталей я не знаю.
     — Если такая связь действительно есть, — сказал Говард, — что из этого следует? Что Стерн каким-то образом перенёс нас сюда?
     — Каким-то образом. Да, именно это и следует. Я, правда, не представляю себе, что это значит в практическом смысле.
     — То, что случилось в лаборатории, возможно, происходит до сих пор. Это происшествие на Бикон-стрит…
     — Бог в столбе синего света?
     — Бог или кто-то ещё. — Говард помедлил. — Знаете, я ведь действительно думал, что найду его здесь. Рут, я… у меня по-прежнему очень сильное чувство, что Стерн жив.
     — Да. У меня точно такое же.
     Они уставились друг на друга.
     — Но если он жив, — сказала, наконец, Рут, — я не знаю, где он может быть, кроме как в лаборатории, а я думала, что она уничтожена.
     — Возможно, и нет, — подумал Говард. Он вспомнил здания, охваченные светом; светящиеся фигуры, бродящие по земле оджибвеев.
     Рут поднялась.
     — Говард, уже поздно. Как бы там ни было, с комендантским часом шутки плохи. Но прежде чем вы уйдёте, я хочу вам кое-что показать.


     Она повела его вверх по лестнице и подвела к двери в дальнем конце полутёмного коридора.
     — Раньше это была гостевая спальня, — сказала Рут. — Он устроил там себе кабинет.
     Дверь открылась в крошечную комнатку, заставленную книжными стеллажами, которые были завалены книгами, принадлежавшими, как предположил Говард, его дяде. Рядом лежали физические журналы и религиозная эзотерика, труды по филологии и фоторепродукции арамейских кодексов. Стерн учился читать по-арамейски? Маловероятно, подумал Говард, но вовсе не невозможно.
     Это явно была комната Стерна. Свитер висел на спинке деревянного стула, стоящего у дубового письменного стола с электрической пишущей машинкой на нём. Компьютера не было.
     Комната пахла Стерном — застарелым запахом трубочного табака и старой бумаги. У Говарда закружилась голова от воспоминаний, которые он навеял.
     — Я здесь нечасто бывала, — сказала Рут. — Он этого не любил. Даже не убиралась здесь. Я и сейчас сюда редко захожу. Здесь мне как-то не по себе. Но я кое-что нашла. — Она взяла со стола толстую пачку отпечатанных на машинке листов, перетянутых резинкой. — Он оставил вот это.
     Говард взял у неё рукопись.
     — Что это?
     — Его дневник, — ответила она. — Который он никогда не показывал людям из лаборатории.
     На верхней странице было отпечатано единственное слово ЖУРНАЛ. Говард смотрел на него округлившимися глазами.
     — Вы это читали? — спросил он.
     — Совсем чуть-чуть. Там что-то техническое. Я ничего не поняла. — Она пристально посмотрела на него. — Может быть, вы поймёте.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

     Наша работа даёт богатый урожай невозможностей. Полагают, что фрагмент, возможно, вообще не является материей в нашем обычном понимании — помимо массы и объёма он лишён свойств, которые мы могли бы назвать материальными. Он не может быть разделён на части. Его структура лишена грануляции, однородна даже при большом увеличении, хотя оптическое сканирование по ряду причин может давать ненадёжные результаты. Его излучение нарушает закон обратных квадратов, словно кривизна окружающего пространства нарушена присутствием невероятно огромной массы, однако фрагмент могут поднять четверо умеренно сильных мужчин (хотя никто из нас не глуп настолько, чтобы прикасаться к нему). Похоже, что он создаёт высокоэнергичные фотоны из окружающего воздуха и переизлучает их, сдвинув к красной стороне спектра. Этот эффект распространяется и на отражённый свет: фрагмент кажется непропорционально далёким, когда вы удаляетесь от него; другими словами, он словно уменьшается в размерах по мере того, как расстояние до него увеличивается! Обратное тоже верно, что и делает измерения в непосредственной близости почти невозможными. На микроскопических расстояниях фрагмент выглядит однородной структурой огромной, как поверхность звезды, к счастью, не обладающей такой же энергией. Хоть это и затрудняет обращение с ним, вероятно, подлинное чудо состоит в том, что трудности не так уж велики.
     Какое счастье быть свидетелем этих тайн. Как странно то, что фрагмент происходит с раскопок в ближневосточной пустыне. Начертите вокруг этого места окружность радиусом в тысячу миль, и в неё попадут столетия религиозной мысли: Моисей, Иисус, Митра, Манкс, Валентин…
     Вспомним идею Линде о наблюдаемом космосе, возникшем из «пены» возможных конфигураций пространства и времени: втиснутом в массив иных вселенных, похожих и непохожих, и перепутанном с ними. Во сне я видел фрагмент как нечто целое, как своего рода челнок для путешествий по кротовым норам между смежными островами творения.
     Во сне это транспортное средство было собрано светящимися существами, странными и непостижимыми: обитателями плеромы? Использование приборов для проникновения (неудачного) в тайну Сотворённой Материи разбросало фрагменты ур-вещества по бесчисленным островам пространства-времени, включая наш…
     Мы собираемся облучить фрагмент высокоэнергетическими частицами. Постучаться в двери Небес…
Из тайного дневника Алана Стерна

Глава шестнадцатая

     Когда Bureau de la Convenance сотрудничает с военным ведомством, думал Саймеон Демарш, всё становится возможным.
     Испытательный помост был возведён в его отсутствие. Он высился посреди участка голой земли в лесу в двух милях к западу от разрушенных лабораторий и выглядел обманчиво просто: стальная турель, которую можно бы было принять за сторожевую вышку. Рядом стоял кран, готовый поднять бомбу и опустить её в предназначенную для неё люльку.
     Сам же образец бомбы — вернее, её части, требующие финальной сборки — прибыли на двух усиленно охраняемых грузовиках с аэродрома Фор-ле-Дюк в сопровождении нервничающих техников. Сейчас компоненты будущей бомбы были сложены под жестяным навесом неподалёку; ими под ослепительным светом прожекторов занимались те же самые гражданские, одетые в белые халаты.
     Демарш шёл по полигону в сопровождении Клемента Делафлёра, атташе Идеологического отдела, который стал его главным соперником в Ту-Риверс.
     Падающий снег окружал двоих мужчин и смягчал резкие очертания помоста и его бетонного основания. Снег, однако, ничуть не смягчал настолько же резкие черты лица Клемента Делафлёра. Он был минимум на десять лет старше Демарша и гораздо ближе к конфирмации в качестве полноправного цензора. Его морщины представляли собой геологию древних гримас неодобрения, глубоко въевшихся в лицо в ходе десятилетий политического маневрирования. В Средоточии Бюро у Делафлёра было больше друзей, чем у Демарша — возможно, в их число входил и цензор Бизонетт, чья служебная лояльность распространялась в одну сторону, а личная, по-видимому, совсем в другую.
     Всё это означало, что Демарш не мог в открытую усомниться в разумности казни через повешение двенадцати городских подростков. Он мог лишь на это намекнуть — причём весьма деликатно.
     Делафлёр же решил действовать более прямолинейно.
     — То, что они делали, было мятежом, и предпринятые мной действия были в рамках данных нам инструкций. Вы знаете это так же хорошо, как и я.
     Над лагерем разнёсся звон полуденного колокола. Демарш дождался, пока он угаснет в окружающем полигон заснеженном лесу. Что же ему сказать? Его собственное положение неясно. Он помнил, как вернулся в город и обнаружил маленькие тела, свисающие с фонарных столбов, словно мешки с зерном. Он приказал их снять.
     — Я не хочу спорить о справедливости этого акта. Или о ваших полномочиях отдавать такие приказы. Лишь о том, насколько разумно возбуждать враждебные настроения. — Он кивнул в сторону испытательного помоста. — Особенно сейчас.
     — Не вижу, почему меня должны волновать чувства людей, которые уже одной ногой в могиле.
     — Чтобы избежать провоцирования ответных действий. — Военный патруль уже подвергся обстрелу из ружья со стороны безутешного родителя. Его ждала та же участь, что и потомка, только на менее публичной виселице.
     — Мы можем с этим справиться, — заявил Делафлёр.
     — Но надо ли это нам?
     — Спорный вопрос. — И Делафлёр посмотрел на испытательный помост, словно он был ответом на любые возражения.
     Возможно, так оно и было. Демарш узнал кое-какие подробности о природе нового оружия.
     — Трудно поверить…
     — Что она может сделать то, о чём они говорят? Да. Я сам в этом ничего не понимаю. Подумать только — всё вокруг будет разрушено или сожжено. Инженеры соорудили противопожарную полосу по периметру, иначе мы бы потеряли весь этот лес — мы могли бы сжечь весь Полуостров. — Он покачал головой. — Они говорят, бомба работает на том же принципе, что и само солнце.
     — Невероятно. — Вот эти деревья будут растопкой, думал Демарш; а город — кирпичной печью; печью, полной мяса. От этого образа его передёрнуло.
     — В этом есть и ваша заслуга, — сказал Делафлёр, хитро поглядев на него. — Ведь это была ваша идея изучить содержимое библиотек, верно? Что, как мне дали понять, значительно ускорило работы над бомбой. По крайней мере, на несколько месяцев. Конечно, они к тому времени уже и сами продвинулись достаточно далеко. Так что это не только ваша вина. — Улыбка Делафлёра стала бездонной. — И ни к чему делать вид, что вы так удивлены, лейтенант.


     Он проконсультировался с Делафлёром и адъютантом относительно планов эвакуации. В общих чертах он пришёл из столицы, но следовало позаботиться о деталях. Было что-то сюрреалистичное в том, чтобы обсуждать расписание бегства с этим чопорным и бесконечно привередливым функционером Бюро. Делафлёр был похож на многих иерархов, знакомых Демаршу: амбициозный, лояльный и совершенно лишённый совести. Предстоящая смерть десятков тысяч человек значила для него меньше, чем протокол этого забега к выходу.
     Но разве не так и должно быть? Если смерть санкционирована Церковью и Государством, не абсурдно ли подвергать сомнению это решение? Если бы функционеры Бюро вели собственную политику и подчинялись собственной совести, разве результатом не была бы анархия?
     И всё же было что-то зловещее в Делафлёре. Согласно учению Церкви каждая душа содержит апоспазма тейон — частицу Бога. Но если такая частица имелась в Делафлёре, она была спрятана очень, очень глубоко.
     Когда переговоры завершились, он поехал сквозь сгущающиеся сумерки к дому, где жила Эвелин.
     В спальне она смотрела на него уязвлено и с опаской — она всегда так на него смотрела с того дня, как он вернулся из столицы. Он знал, что она видела казнённых детей, хотя она и не говорила об этом.
     Её круглые обиженные глаза напомнили ему Кристофа.
     Наверху, напуганный её молчанием, он показал ей документы, полученные от Гая Марриса. Эвелин посмотрела на них без видимого интереса.
     — Это я?
     — Для определённых целей.
     Разрешение на поездки синее, регистрация жёлтая, свидетельство о гражданстве зелёное, свидетельство о рождении и крещении розовое. Гай был основателен, как всегда.
     — У меня рост не такой, как написано.
     — Это неважно, Эвелин. На самом деле никто проверять не будет.
     Она сложила бумаги и протянула ему.
     — Мне это понадобится, только когда мы уедем из города.
     — Да. — Он знал, что она догадывается о том, что должно произойти. Он не знал, о многом ли она догадалась. Они об этом не говорили; лишь обменивались взглядами.
     — Когда? — спросила она.
     — Решение ещё не принято.
     — Как скоро, Саймеон?
     Он понимал, что это измена. Но и документы тоже. Обратного пути уже нет.
     — До конца месяца, — сказал он.

Глава семнадцатая

     Декс поговорил с Бобом Хоскинсом, который направил его к одному из родителей из школьного совета, Терри Шумейкеру, который, в свою очередь, представил его бывшему наёмному пилоту, худющему типу по имени Кельвин Шепперд.
     Они встретились в ресторане Такера, в маленькой задней комнатке, служившей кладовой в те ушедшие дни, когда еды было много и её требовалось хранить. Декс пожал ему руку и представился.
     — Я знаю, кто вы, — сказал Шепперд. — Дочка моего брата, Клео, училась у вас пару лет назад. — Он помедлил. — Боб Хоскинс за вас поручился, но, если честно, я лично не хотел бы, чтобы вы участвовали.
     — Могу я спросить, почему?
     — О, это же очевидно. Во-первых, вы встречаетесь с той женщиной из здешнего мира.
     — Её зовут Линнет Стоун.
     — Имя не имеет значения. Важнее то, что я не знаю, о чём она рассказывает вам, и о чём вы — ей. И это проблема. Плюс, разве не вы были близки с Эвелин Вудвард из пансиона? Которая теперь спит с главным проктором?
     — Городок у нас небольшой… — заметил Декс.
     — Был, есть и будет. Я не могу игнорировать слухи, мистер Грэм, особенно сейчас.
     — Слухи довольно правдивы, — сказал Декс. — Всё это правда. Может быть, эти женщины и наводят на меня подозрение, но благодаря им я получил доступ к кое-какой нужной вам информации.
     — А именно?
     — Боб Хоскинс сказал мне, что вы пытаетесь найти способ эвакуировать из города какие-то из местных семей.
     — Боб Хоскинс, должно быть, очень вам доверяет, — Шепперд вздохнул и сложил руки. — Продолжайте.
     Эвелин трижды приходила к нему домой со свежими новостями, бо́льшую часть которых она почерпнула из документов, которые Демарш оставил на столе без присмотра. Декс описал противопожарную полосу и бомбу; апокалипсис спешил в Ту-Риверс со скоростью курьерского поезда.
     Шепперд стоял, опершись на стеллаж с одинокой галлоновой жестянкой бобов пинто, и слушал с застывшим выражением на лице. Когда Декс закончил, он откашлялся.
     — То есть, сколько времени у нас осталось — неделя, две?
     — Точно не могу сказать, но примерно так. И никакого предупреждения может не быть.
     — Они должны будут эвакуировать солдат.
     — Не думаю, что они планируют это делать.
     — То есть, они просто бросят их здесь? Сожгут вместе с нами?
     Декс кивнул.
     — Господи… — сказал Шепперд. — Хладнокровные ублюдки. — Он покачал головой. — Однако держу пари, что уж прокторы точно уедут. Так что какое-то предупреждение будет… если что-то из того, что вы мне рассказали, правда.
     Декс промолчал.
     Шепперд засунул руки в карманы куртки.
     — Полагаю, я должен вас поблагодарить. — Декс пожал плечами.
     — Кстати, по словам Хоскинса он удивился тому, что вы с этим пришли к нему. Он считал, что вы больше говорите, чем делаете. Так что же заставило вас передумать?
     — Двенадцать детей, висящие на столбах у мэрии.
     — Это да… убедительная причина.


     Двенадцать детей, висящие на столбах у мэрии, думал Декс, пробираясь по заснеженной улице.
     Двенадцать детей. Некоторых он знал лично; трое — его ученики.
     Двенадцать детей: любой их них мог быть его сыном.
     Мог быть Дэвидом.
     Если бы Дэвид был жив.


     — Он тебе не поверил? — спросила Линнет?
     Она сидела за кухонным столом в квартире Декса, грея руки о чайник с пайковым чаем. Небо за окном было синим; холодный ветер дребезжал разболтавшимся оконным стеклом.
     — Он поверил мне, — сказал Декс. — Он не хотел, чтобы я это знал, но он мне поверил.
     — Сколько человек в его группе?
     — Тридцать, может быть, сорок взрослых с семьями. По словам Боба Хоскинса, они раздобыли несколько охотничьих ружей и даже пару автоматических винтовок. Что только люди не держат у себя в подвалах.
     — Они надеются сбежать?
     — Так я понял.
     — Это не так много людей по сравнению с населением города.
     — Есть другие подобные группы, но они не особо общаются друг с другом — и, возможно, правильно делают.
     — И всё же, несмотря ни на что, погибнет очень много людей.
     Он кивнул.
     — Даже наши учёные. Не думаю, что нам позволят уйти. Мы видели слишком многое и опасность, что мы кому-нибудь об этом расскажем, слишком велика.
     — Мы выберемся. Спасти хотя бы кого-то — это, вероятно, максимум, на что мы можем надеяться.
     Он накинул пальто. Она спросила:
     — Ты куда собрался?
     — Одно незаконченное дело. Надо повидать Говарда Пула.
     — Можно я пойду с тобой?
     Он поразмыслил над этим.
     — В шкафу есть ещё одно пальто. Своё оставь здесь. И обмотай лицо шарфом. Не хочу, чтобы нас узнали.


     Она шла по улице рядом с ним, опустив голову и держа его за руку. Она миниатюрна и безупречна, думал Декс, и, вероятно, обречена так же, как и каждый в этих притихших зимних домах.

Глава восемнадцатая

     Так многое прояснилось в последние несколько дней — Говард не знал, с чего начать рассказывать Дексу.
     Декс явился с холодной улицы без предупреждения. Он привёл с собой женщину: Линнет Стоун. Она из этого мира, но не проктор, объяснил Декс.
     — Ты можешь говорить при ней. Она учёный, Говард — у неё пожизненный контракт в университете.
     Говард взглянул на неё.
     — А ваша специальность?
     — Культурная этнология.
     — О. Системы родства. Гадость.
     — А Говард — физик.
     — О, — сказала Линнет. — Атомные частицы. Гадость.
     Но новости были важнее. Говард повернулся к Дексу и сказал:
     — Слушай, я её нашёл.
     — Её?
     — Женщину, с которой жил Стерн. Всего в паре кварталов отсюда. У неё были все его записи.
     — Говард, сейчас это уже не имеет значения.
     — Ещё как имеет. Огромное значение.
     Декс обменялся взглядом с Линнет, затем вздохнул.
     — Ну ладно, — сказал он. — Рассказывай, что узнал.


     Стерн был не только физиком, одержимым Богом. Если подумать об Эйнштейновских возражениях против квантовой теории, или Шрёдингеровских рассуждениях о скрытом единстве человеческого разума, если пристально всмотреться в космос, говорил Говард, то возникает множество метафизических вопросов — религиозных вопросов.
     Однако одержимость Стерна была ещё более странной. Мысли о Боге преследовали его с самого раннего детства, порождённые тем, что можно было определить лишь как принуждение: сновидениями или просто видениями или, может быть, даже скрытой физической проблемой: опухолью, эпилепсией височной доли, пограничной шизофренией. Стерн изучал священные тексты мировых религий в поисках ключа к тайне, которая, должно быть, казалась вездесущей, важной, непостижимой… тайны того, что может находиться за пределами человеческого знания.
     Он с одинаковым рвением искал ответы в трудах Эйнштейна и в Талмуде, у Гейзенберга и Майстера Экхарта[30]. В физике он сделал карьеру, но никогда не откладывал далеко свои тома эзотерики. Он особенно заинтересовался вычурной космогонией раннехристианских гностиков, мифами о сотворении, слепленных с кусками иудаизма, эллинистического язычества и восточных мистерий. В расцвете мистической мысли поздней Римской империи Стерн усматривал плодотворную метафору вселенной за пределами квантов и прежде сотворения.
     — Похоже, он был выдающимся человеком.
     — Ужасно выдающимся. Немного пренебрежительным по отношению к коллегам. Довольно эксцентричным — к примеру, он всегда носил только джинсы и футболки, даже когда принимал Нобелевскую премию. Но из-за его мозгов ему всё сходило с рук.
     — Страшновато, — сказала Линнет.
     — Ага. Его чудачества стали частью его репутации. А репутация привела его сюда.
     — Удивительно, что он принял предложение работать на правительство, — сказал Декс.
     — Он не хотел. Принять участие в правительственных исследованиях, особенно во времена Холодной войны, было всё равно, как провалиться в чёрную дыру. Если твоя работа засекречена, ты не можешь публиковаться, а если ты не можешь публиковаться, это не наука. Но ему сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Ему пообещали возможность пристально вглядеться в самое сердце тайны.
     Говард описал турецкий фрагмент — объект настолько вызывающе странный, что выходил за рамки всякого понимания.
     — Можете себе представить, как он распалил одержимость Стерна. Днём он производил измерения и строил осторожные, тщательно разработанные гипотезы. Ночами он усаживался в кабинете в доме Рут Винтермейер и составлял путаные записки о плануме, о фрагменте как произведении божественной природы, в буквальном смысле части Эпинойи. Дневник, который он оставил — частью автобиография, частью научная хроника, частью лунатический бред. Он терял способность отличать догадки от фактов. Всё это сливалось воедино на mysterium tremendae — внешней границе рационального мышления.
     — Но в конечном итоге он выяснил, что представляет собой фрагмент? — спросила Линнет.
     — Достоверно нет. Но он пришёл к убеждению, что это кусок того, что он назвал «кротовым челноком».
     — Кротовым челноком?
     — Считайте это устройством для перемещения между параллельными мирами. Однако это убеждение базируется на весьма гипотетической физике и массе Стерновских причудливых идей. Он, однако, доказал одну интересную вещь — что фрагмент реагирует, слабо, но вполне обнаружимо, на близость живых существ. Другими словами, он знает, когда кто-то находится поблизости. Стерн посчитал это доказательством ещё одной своей карманной гипотезы — что сознание связано с реальностью гораздо теснее, чем мы обычно полагали. Доказал ли он что-либо из этого, разумеется, неизвестно.
     — А что с аварией?
     — А-а. Это интересно. Реконструировать её по его записям невозможно, однако он писал об облучении фрагмента тяжёлой радиацией, чтобы посмотреть, что получится. Он организовал строительство этих колоссальных линий электропередач. В конечном итоге, я полагаю, он спровоцировал гораздо более сильную реакцию, чем ожидал. Превысил какой-то порог.
     — И перенёс нас сюда?
     — Да.
     — Вы хотите сказать, он лично?
     — Ну-у, — протянул Говард, — это головоломка, но все кусочки на своих местах. Фрагмент реагировал на присутствие Стерна — Стерн сказал бы, на его разум. Он закачал во фрагмент огромное количество энергии, произошло нечто вроде каталитической реакции, и мы каким-то непостижимым образом оказались здесь. Я думаю, процесс не был завершён. Он всё ещё длится.
     — Не понимаю.
     — Разве это не очевидно? Лаборатория по-прежнему окружена куполом синего света. И вспомните, что случилось, когда загорелась бензоколонка. Энергия высвободилась и приняла странную форму. Люди видели Бога или Дьявола, но я… — Он упёрся взглядом в стол, но потом вызывающе поднял голову. — Я видел Стерна собственной персоной.


     Рассуждения Говарда оказались глубже, чем Декс был готов признать.
     По скудным свидетельствам из дневника он пришёл к выводу, что Стерн был прав: фрагмент в самом деле был частью устройства, предназначенного для пересечения путей творения, бесконечных вселенных Линде или многообразия альтернатив несколлапсированной волновой функции — или, возможно, и того, и другого. И это устройство взаимодействовало с человеческим разумом — с самим Стерном.
     Это был челнок, и Стерн стал его рулевым, перенёс этот кусок северного Мичигана в мир, который отражал, хоть и не идеально, все его навязчивые идеи.
     Он вообразил себе Стерна внутри разрушенной лаборатории, каким-то образом сохранённого… такого же живого, как во снах Говарда.
     — Когда прокторы осматривали лаборатории, они посылали внутрь людей в защитной одежде. Она, должно быть, помогала, хотя бы чуть-чуть. Я хотел бы заполучить один из этих костюмов.
     — Говард, это смешно, — сказал Декс. — Чего ты этим добьёшься?
     Он помедлил, прежде чем ответить. Имеет ли смысл говорить, что он просто знает, что должен это сделать? Не просто хочет, а как будто его кто-то просит об этом. Заставляет.
     — Я не могу этого объяснить, — ответил он, наконец, — но должен попытаться.
     — У вас мало времени, — сказала Линнет.
     Говард непонимающе уставился на неё.
     — О чём вы говорите?
     — Она говорит о том, что у города осталось мало времени, — объяснил Декс. — Прокторы собираются его уничтожить. В бывшей резервации оджибвеев у них что-то вроде атомной бомбы. Мы как раз и пришли рассказать тебе об этом. Говард, даже если Стерн действительно жив, ему уже нельзя помочь. Всё что мы можем сделать — попытаться выбраться отсюда.


     Говард представил себе всю эту беспорядочную энергию, белый жар ядерного распада, затапливающий разрушенную лабораторию и все тайны, что пульсируют в её сердце.
     Он вспомнил сон о своём дяде в шаре света.
     — Мы не можем их остановить, — сказал Декс. — Единственный выход — бежать.
     Говард вздохнул, затем покачал головой. То, что он слышал во сне, было криком о помощи: Стерн, потерявшийся на краю мира, искал путь домой. Однажды он отвернулся от дома. Это был плохой выбор.
     — Нет, — сказал он. — Декс, ты не прав. Может быть, не в отношении себя. Но в отношении меня. Я думаю, что для меня единственный выход — войти.

Глава девятнадцатая

     Температура постепенно снижалась, но облака разошлись и три дня подряд с безупречно ясного неба светило солнце. Снег, нападавший за прошлую неделю, постепенно исчез с улиц, и Клиффорд снова мог ездить на велосипеде.
     Он выехал рано утром и покатил на восток через пустынный город. Каждая витрина, каждое окно сияло под солнцем. На Клиффорде был надет самый тёплый зимний свитер плюс перчатки, ботинки и вязаная шапка. В таком облачении жать на педали было несколько неудобно. И он быстро уставал, хотя это, вероятно, было следствием недостатка питания — уже две недели не было мяса, кроме того, что приносил Люк, а свежие овощи отсутствовали много месяцев.
     Скованный зимой город был обречён. Клиффорд знал, что означает та противопожарная полоса. Ту-Риверс сгорит. Он был в этом убеждён с тех пор, как увидел подростков, повешенных на фонарных столбах у мэрии. Если случилось это, подумал Клиффорд, то может случиться всё, что угодно.
     Он ехал на восток, к шоссе и бывшим землям оджибвеев.
     Люк сказал, что прокторы там что-то строят. Что-то такое, чего солдатам знать не положено.


     Он добрался до шоссе перед полуднем и съел ланч — сэндвич из чёрствого хлеба и старого сыра. Он стоял в стороне от дороги в окружённой сугробами сосновой роще и поглощал сэндвич большими кусками. Сквозь ветви сосен и сырой воздух на землю падали столбы солнечного света.
     После ланча он поехал в направлении разрушенной лаборатории, но свернул налево там, где сквозь лес была пробита новая колея. На ней не было особого движения, а о приближающемся грузовике он узнавал заблаговременно — рёв его мотора и хруст покрышек по старому снегу далеко разносился в дневном воздухе. Влажная дорога с глубокими колеями была тяжела для велосипеда, так что он оставил его в тенистой рощице и пошёл по лесу пешком.
     Он уже готов был повернуть назад, когда, выйдя на вершину низкого холма, увидел стальной помост над верхушками далёких деревьев. Теперь Клиффорд пошёл осторожнее, прислушиваясь к гомону голосов и звяканью инструментов. Он подобрался достаточно близко, чтобы увидеть всю башню; её балки сплетались в металлический орнамент на фоне неба.
     Он задумался над её предназначением. Он видел фильм о первом испытании атомной бомбы и знал, что ла-аламосскую бомбу скинули с помоста вроде этого. Может быть, это не бомба, может быть, что-то другое, но что ещё может выжечь территорию размером с Ту-Риверс?
     Он ещё долго стоял, глядя на помост и ограждение на нём, в котором, наверное, находилась сама бомба — огромная разрушительная сила, заключённая в простой стальной ящик. Он надеялся, что взрыв произойдёт сейчас; что его унесёт одним мгновенным порывом раскалённого добела пламени.
     Но взрыва не было.
     Он подумал о городе и всех людях в нём, лишённых будущего. Включая его маму — и его самого.
     Затем, внезапно почувствовав жуткую усталость, он развернулся и пошёл домой.


     Незадолго до начала комендантского часа он постучал в дверь Говарда Пула и рассказал ему, что видел. Но Говард уже слышал о бомбе.
     — Вы ещё пытаетесь спасти город? — спросил Клиффорд.
     — Своим собственным способом.
     — Может не хватить времени, — сказал Клиффорд.
     — Может.
     — Я могу что-нибудь сделать?
     — Нет. — Потом, после паузы: — А может и можешь. Клиффорд, этот твой радиосканер. — Говард достал его из кухонного шкафа. — Я хочу, чтобы отвёз его кое-кому. Дексу Грэму. Я напишу тебе адрес. Отдай его ему и покажи, как им пользоваться.
     — Декс Грэм, — повторил Клиффорд.
     — И скажи ему, что мы с тобой знакомы. Скажи ему, что тебе нужно выбраться из города, и что я сказал, что он поможет. Запомнил?
     — Конечно, — ответил Клиффорд. Перспектива покинуть Ту-Риверс заинтриговала его; он не знал, что это возможно. — А что будет с вами?
     Говард улыбнулся очень странной улыбкой.
     — Обо мне не беспокойся.

Глава двадцатая

     Средняя школа имени Джона Ф. Кеннеди закрылась на выходные и так и не открылась. Причины были как политические, так и практические.
     В начале января на кирпичной стене школы, выходящей на Ла-Саль-авеню, появилась напылённая аэрозольным баллончиком надпись «ПРОКТОРЫ = УБИЙЦЫ». Утром приехал патруль и замазал надпись белой краской, но слова проступали сквозь неё, призрачные и зловещие. Прокторы объявили школу собственностью Bureau de la Convenance и приварили цепи поперёк дверей.
     Жест был по большей части символическим. Родители уже договорились между собой, что больше нельзя рисковать, посылая детей в школу. С ребёнком, который не на глазах, может произойти что угодно; свидетельств тому масса. Кроме того, чему их там учат? Древней истории? Какой в этом смысл? А никакого.
     Эвелин скопировала несколько письменных сообщений Саймеона Демарша своим аккуратным почерком. Декс передал их Шепперду в обмен на более подробную информацию о запланированном побеге.
     План был довольно разумный. Весь армейский транспорт прибывал и убывал по дороге, идущей от Фор-ле-Дюка на север и соединявшейся с шоссе — этим путём уйти, очевидно, не удастся. Однако во время вторжения в июне один танковый батальон прибыл с запада по редко используемой бревенчатой дороге через лес. Разведчики Шепперда установили, что эта почти не охраняемая дорога использовалась лесовозами и вела к давно покинутому лагерю лесорубов в двадцати милях к западу. Оттуда дорога получше вела дальше на запад — предположительно, к цивилизации, но в обход бутылочного горла в месте, где раньше был мост через Маккинак[31]. Этот путь хорошо был хорошо укрыт лесом, и даже большая экспедиция могла пройти там незамеченной, «при условии, что мы выйдем тихо и погода будет подходящая — скажем, облачно, но снегопад не слишком сильный».
     — Если удастся уйти, многие предлагают двигаться дальше на запад, возможно, на территории, которые мы знаем как штаты Вашингтон и Орегон. Там вроде бы что-то типа фронтира. У прокторов не так много власти. В далекой перспективе, возможно, получится получить землю в качестве поселенцев, — говорил Шепперд Дексу. — Мы сообщим вам, когда будет назначено окончательное время. Но это будет, очевидно, скоро. Вам понадобится транспорт, запас бензина, зимние покрышки — если нет, то цепи; верёвки, инструменты, продукты. Боб Хоскинс говорит, что сможет вам с этим помочь. И мы предпочитаем полностью загруженные машины — беженцев больше, чем машин. Если у вас не найдётся ещё трёх пассажиров, обратитесь ко мне — у нас есть список ожидания. Кстати, вам когда-нибудь приходилось стрелять?
     — В резервных войсках. Но это было давным-давно.
     — Но вы умеете обращаться с оружием?
     — Полагаю, да.
     — Тогда возьмите это. — Шепперд вложил ему в руку армейский пистолет 0.38 калибра и наполнил карман его пальто запасными обоймами. — Я верю, что вам не придётся из него стрелять. Но я вообще легковерен.


     Декс зашёл домой к Линнет. Прокторы недавно убрали охрану от гражданского крыла «Блю Вью», и теперь ей было легче проводить с ним ночи.
     После наступления темноты, опустив жалюзи, она сидела рядом с Дексом и расстёгивала его рубашку. От пулевой раны на руке осталось лишь выпуклое пятно розовой плоти. Она болела лишь изредка. Она коснулась её ладонью жестом, который,  наверно, был неосознанным, однако для Декса он был полон значения — исцеляющая ласка, которой она, должно быть, научилась у матери. А может кусочек странной религии, с которой она выросла, эллинистическое язычество, веками развивавшееся в Европе. Она говорила, что в Лондоне им до сих пор позволено держать в городе храмы. Оракулы Аполлона на Лестер-сквер.
     Она разделась в тусклом свете, сочетая скромность и радость — наполовину пуританка, наполовину язычница. Несмотря на все трудности — арест её родителей, три года в серых кельях в Утике, долгую напряжённую учёбу — она всё ещё сохраняла эту скрытую жизнерадостность. Она текла в её жилах, как кровь.
     И она затронула похожую струну в Дексе. Странно осознавать так близко к тому, что может стать его последним часом, как много себя он успел потерять. Незаметно. Он привык к идее о том, что он уже видел границы мира, но был забыт здесь, проигнорированный смертью по причинам, которых не мог себе представить. Эта вера сделала его смелым… или, по крайней мере, нахальным, беспечным и мрачным.
     Но этот сорт смелости вызывал привыкание. Тефлоновая смелость. Он скользил сквозь время, нигде не прилипая. В любом случае это была смелость, которой он редко пользовался. Его никогда не просили выйти в одиночку против танка, как убитые студенты на площади Тяньаньмень. Он был американцем, и поэтому даже в нескладные времена конца двадцатого столетия мог жить жизнью, изолированной от зла — любого зла, кроме собственного.
     Он иногда задумывался о том, как зло может выглядеть. Его легко было найти на «Си-эн-эн» — трупы в ямах, «эскадроны смерти» на пыльных пикапах. Но зло лицом к лицу: дрогнет ли он перед ним? Или от него будет нести тем же самым затхлым ароматом его собственной вины?
     Но теперь он его увидел. Маленькие тела, висящие у мэрии, несли на себе его несомненную печать. Что ещё это может быть, если не зло? Не было ничего, что могло бы оправдать палача, никаких смягчающих обстоятельств или благовидных предлогов, одна лишь намеренная, отточенная практикой жестокость.
     И она не пугала. Она была агрессивной, банальной, отталкивающей, грубой, трагической — любой, но не пугающей. Она, разумеется, могла нанести вред. Убить его. Вероятно, так и будет. Но у неё было лицо прокторов, самовозвеличенных и совершенно двумерных.
     А здесь была Линнет, её полная противоположность. Её улыбка разгоняла тревогу, а прикосновение возвращало мучеников к жизни. Темницы открывались с каждым её вдохом.
     И не было здесь ничего сложного, лишь дверь с дневным светом за ней и возможность после всех этих сухих лет сделать шаг вперёд и пройти, пройти через неё.


     Линнет была с Дексом в то утро, когда к нему в квартиру заявился мальчишка.
     Он выглядел вполне обычном ребёнком — крупные глаза под шапкой нечёсанных светлых волос — но Линнет показалось, что она заметила в глазах Декса блеск узнавания. Странно, потому что мальчишка был явным незнакомцем — он пришёл с каким-то странным радио и инструкциями к нему от Говарда Пула.
     Мальчишке было лет двенадцать, прикинула Линнет. Голубоглазый, как Декс. Они выглядел как его родственник. Или как сын. Ох.
     Сколько было в его жизни таких мучительных моментов, когда он узнавал его в незнакомцах? Должно быть, для него это немыслимо тяжело.
     По словам мальчишки, Говард пообещал, что Декс поможет ему, когда придёт время уходить из Ту-Риверс.
     — Конечно, — сказал Декс.
     — И моей маме, — добавил Клиффорд. — Нас всего двое. У нас есть машина, если вам нужна машина. «Хонда». Даже немного бензина.
     — Не беспокойся об этом, — сказал Декс. — У нас есть место для двоих.
     Но Линнет в голову пришла более мрачная мысль.
     — Клиффорд, — спросила она, — когда ты разговаривал с Говардом?
     — Вчера… как раз перед комендантским часом.
     — Ты рассказал ему о башне в лесу, так ведь?
     — О бомбе. Он уже про неё знал.
     — И он дал тебе радио и сказал прийти сюда?
     — Да.
     — Это всё как-то очень… окончательно. Клиффорд… тебе не кажется, что он к чему-то готовился?
     Клиффорд как будто задумался.
     — Может быть. Возле двери был большой зимний тулуп. И рядом рюкзак. Он и правда мог куда-то собираться.
     И Линнет посмотрела на Декса, который сразу же понял, что это означает.


     Декс поспешил к дому, но тот оказался пуст. Свет был выключен, в кухне прибрано — бессмысленный, но типичный жест — и матраса, на котором Говард спал в подвале, тоже не было на месте.
     — Я не думал, что он и вправду это сделает, — сказал Декс. — Это самоубийство. И он знает это.
     — Видимо, он посчитал, что ему нечего терять. Или, возможно, он и правда думает, что это выход. — Линнет расстроено пожала плечами. — Я почти не знала Говарда. Но мне он показался очень религиозным человеком.

Глава двадцать первая

     Поскольку был вечер пятницы, Лукас Тибо́ позаимствовал машину в гараже и поехал через весь город к Элен. Теперь стало легче брать машину и находить кого-нибудь, кто бы тебя прикрыл на вечер. Не то чтобы это было совершенно безопасно: Нико Буржуана, недавно оправившегося от ранений осколками стекла, полученных во время взрыва бензоколонки, застукали за связью с женщиной из обслуги гостиницы. Но у Нико было мало друзей; никто его не прикрыл. Фактически, достаточно было соблюдать определённый протокол. С чисто механическими аспектами свидания — машиной, графиком дежурств — проблем стало гораздо меньше. А все офицеры ходили, словно пришибленные.
     Тибо припарковал машину в тени дома Элен. Соседи всё равно будут знать, что он приезжал — осторожность была просто жестом. Но он сомневался, что Элен часто общается с соседями.
     Она открыла дверь, когда он постучал; её глаза сразу метнулись к сумке, содержавшей кварту казарменного виски в стеклянной банке — настоящий объект её желаний.
     Она впустила его в дом. Они расположились за столом на кухне. Тибо уже почти привык к странно неухоженной сибаритской роскоши дома с его ковром (покрытым пятнами), лощёной техникой (запылившейся) и лакированными столешницами (поцарапанными). И всё же дом поражал его каждый раз, когда он переступал порог. Как загадочна была жизнь этих людей!
     Он нашёл Элен в гостинице у шоссе вскоре после начала оккупации. Гостиница получила известность как место, где солдат мог познакомиться с женщиной, которая обменяет свою добродетель на пайковые купоны. Она быстро превратилась в бордель во всех отношениях, кроме названия.
     В сущности, Тибо спас Элен от этой участи. Она работала там официанткой, когда гостиница была приличным заведением, и была недовольна новой публикой: по большей части грубыми сельскими подёнщиками, которых насильно вытащили из их свинарников. Тибо, который гордился своим манхэттенским происхождением, спас её от любвеобильного рядового, который пытался произвести на неё впечатление, демонстрируя свой стеклянный глаз — «единственный одноглазый пушкарь в Армии Господа», хотя его чаще можно было увидеть за чисткой туалетов, чем где-нибудь поблизости от артиллерийский орудий. Самаэль, что за армию они тут собрали — батальоны хромых, косых и кривых.
     Тибо отвёз Элен домой — его первая незаконная поездка по городу Ту-Риверс. Она была благодарна. Он не останется на ночь? Да, он бы остался. Он придёт ещё? Да, придёт. Принесёт еды? Конечно.
     Сегодня вечером пацан где-то шлялся, что полностью устраивало Тибо. Элен приготовила что-то непонятное на ужин и подсела к банке с перегнанным в медном чайнике самогоном. Этими зимними вечерами она больше пила и быстрее напивалась. Жаль. Было что-то неаппетитное в пьяных женщинах. Хотя Тибо, конечно, вовсе не собирался развернуться и уйти.
     — Клиффорд заночует у друга, — сказала Элен. — Дом в полном нашем распоряжении. — И она пригнула голову в жесте, который, вероятно, находила кокетливым.
     Тибо кивнул.
     — Этот мальчишка, — сказала Элен. — Его идеи. Люк. — Она погладила его по щеке. — Вы правда собираетесь нас сжечь?
     — О чём ты говоришь?
     — Копаете канавы вокруг города. Он сказал. Чтобы сдержать пламя. Не дать ему распространиться.
      Она встала и оперлась на кухонную стойку. Тибо ещё не был пьян, лишь немного шкуру подраспустил, как говорят фермеры. Его глаза проследили за изгибом её бедра. Она не настолько молода, чтобы быть настоящей красавицей… но довольно хороша.
     Её слова его лишь немного встревожили.
     — Хотят слухи, — сказал он. — Всякие слухи ходят.
     — Клиффи говорит, это бомба.
     — Бомба?
     — Атомная бомба.
     — Я не понимаю.
     — Чтобы сжечь всех нас дотла.
     Он был искренне озадачен словом «атомная», но в остальном новость была довольно старая — хоть и удивительно, как она дошла до Элен.  В том, что Ту-Риверс собираются уничтожить, сомнений не было — противопожарные полосы трудно спутать с чем-то другим. Возможно, это сделают с помощью «атомной» бомбы. Может быть, это её прокторы и строят в лесу. По мнению Тибо, возможно было всё.
     Она хотела, чтобы её ободрили.
     — Я позабочусь о тебе, Элен, — сказал он. — Не волнуйся.
     — Клиффи говорит, ты не сможешь. — Она сделала долгий, решительный глоток казарменного виски. — Клиффи говорит, что солдат сожгут тоже.
     — Что?
     — Прокторам плевать. На самом деле плевать, понимаешь? Они сожгут всех. Даже тебя, мой дорогой Люк. Даже тебя, милый мой солдатик.


     На следующее утро он проснулся с болью в голове и в желудке. Элен, беспробудно спавшая рядом, показалась ему грудой несвежей плоти, слегка засаленной при свете дня. Он взглянул на часы над кроватью и застонал. Опоздал! Сегодня утром он должен дежурить на вышке. Может быть, Маруа или Эберхарт расписались за него. А может, и нет. Его уколола мысль о том, что он уже задолжал им слишком много услуг.
     Он оделся, не будя Элен, и уехал в холодное серое утро. Добравшись до части, он сдал машину в гараж и побежал к казарме. Ему понадобится назначение на сегодняшние работы и убедительное объяснение для опоздания — но у него было только назначение.
     Хотя это уже неважно. Двое из военной полиции и толстый проктор ждали его в казарме.


     Проктора звали Делафлёр.
     Тибо узнал его. В последнее время Делафлёр был повсюду, суетливо метался в своём чёрном пальто и униформе Бюро. Новый главный проктор, ходили слухи. Голос Средоточия.
     Тибо сорвал с головы фуражку и кивнул. Делафлёр подошёл ближе, его лицо с отвисшим подбородком придвинулось к лицу Тибо, выражая презрение и скорбь.
     — Времена изменились, — сказал он, — и, боюсь, вас это застало врасплох, месье Тибо.
     — Патрон, я знаю, что опоздал…
     — Вы провели ночь в доме… — Делафлёр театральным жестом сверился с записной книжкой, — мадам Элен Стоктон.
     Тибо вспыхнул. Кто из этих свинопасов сдал его? В голове немилосердно стучало. Он не мог заставить себя поднять глаза и встретиться взглядом с Делафлёром. Он ощущал дыхание проктора на своём лице — тот стоял очень близко.
     — Расскажите мне, о чём вы разговаривали с этой женщиной.
     — Ни о чём конкретном, — ответил Тибо, мрачно осознавая, что в его голосе слышатся просительные интонации. Он попытался улыбнуться. — Я туда не разговаривать ходил.
     — Так не пойдёт. Вы не понимаете, месье Тибо. Город на грани паники. Мы хотим не дать лжи распространиться. Двое пехотинцев были атакованы в своей машине во время ночного патруля, когда вы были в постели с этой женщиной — вы это знали? Вам очень повезло, что вы сами не погибли. — Он покачал головой, словно ему нанесли личное оскорбление. — Хуже того, эти слухи повторяют даже в казармах. Что может иметь трагические последствия. Это не обычный проступок.
     В конце концов Тибо рассказал всё, что Элен говорила насчёт бомбы — «атомной» бомбы — однако постарался защитить её честь: Элен, сказал он, на самом деле ничего про это не знала; всё это исходило от её сына, Клиффорда, который странно себя ведёт и часто отлучается из дому. И Делафлёр кивнул, делая пометки.
     В любом случае пацан Тибо никогда не нравился. Никто о нём жалеть не будет.


     Прокторы отвели его в импровизированную тюрьму в мэрии и заперли в камере.
     Тибо, который терпеть не мог закрытых помещений, ходил по камере и вспоминал, что сказала ему Элен.
     Они сожгут всех, говорила она. Даже тебя.
     Возможно ли это? Да, он слышал какие-то разговоры в казарме и столовой — но никогда не воспринимал их всерьёз. Однако ведь были противопожарные полосы. Они вполне реальны. Как и башня в лесу. Как и его заключение.
     Голова у Лукаса Тибо была словно треснувший орех. Хорошо бы увидеть небо.
     Даже тебя, милый мой солдатик.

Глава двадцать первая

     Работа на испытательном полигоне то разгоралась, то затухала; многих гражданских работников отослали обратно в Фор-ле-Дюк. Батальон физиков и инженеров остался, чтобы запустить процесс, а потом изучить результаты. На круг очищенной от деревьев земли окончательно опустилась тишина; воздух стал холоден и плотен.
     Очевидно, думал Демарш, пошли последние часы. Цензор Бизонетт прилетел на день из столицы в однодневный тур по Ту-Риверс перед самым его концом. Демарш стоял на заснеженной границе полигона, когда Бизонетт прошагал мимо в сопровождении толпы сотрудников Бюро; Делафлёр елейным голосом описывал каждую скучную деталь. Потом был ланч в одном из только что освобождённых жестяных ангаров; складные столы заставлены впервые привезённой в город нормальной едой: хлеб, мясо, свежий сыр, луково-картофельный суп в исходящих паром супницах.
     Демарш сидел слева от цензора, Делафлёр справа. Несмотря на это кажущееся равенство, разговор в основном вёлся между Бизонеттом и атташе Идеологического отдела. Ещё одно свидетельства изменений в патронаже, подумал Демарш, и ещё более глубинных подвижек в геологии Bureau de la Convenance. Он чувствовал, что его оттирают в сторону, но был слишком безразличен, чтобы беспокоиться. Вино помогало в этом. Красное вино из бывших испанских погребов Калифорнии. Военные трофеи.
     После еды всё внимание Бизонетта сконцентрировалось на нём одном, хотя лучше от этого не стало. Демарш ехал в машине цензора во время того, что должно было быть экскурсией по собственно городу, хотя за окружившими их машинами охраны рассмотреть что-то было затруднительно. Процессия двигалась на восток от фрагмента шоссе по испещрённой колдобинами дороге, мимо тусклых витрин и серых домов под затянутым тучами небом. Богатство города и его нищета были одинаково очевидны.
     На Бизонетта город не произвёл особого впечатления.
     — Я почти не вижу общественных зданий.
     — Только школа, здание суда и мэрия.
     — Не слишком много для поддержания гражданского духа.
     — Ну, это довольно маленький город. То же самое можно сказать о Монманьи или Сюр-Мер.
     — В Монманьи по крайней мере есть храмы.
     — Здешние церкви…
     — Просто увеличенные крестьянские хижины. Их теология так же убога. Как контурный рисунок христианства, без всяких деталей.
     Демарш и сам думал примерно так же. Он кивнул.
     Кавалькада проехала по Бикон-стрит и вернулась к мотелю, который Бюро конфисковало под свою резиденцию. Шофёр припарковался и вышел наружу, но не собирался открывать дверь машины. Демарш собрался было выйти, но Бизонетт коснулся его руки.
     — Погодите.
     Демарш напрягся, ожидая.
     — Новости из столицы,  — сказал Бизонетт. — Ваш друг Гай Маррис покинул Бюро.
     — О?
     — Да. Без трёх пальцев.
     Демарш окаменел. Три пальца — это было традиционное наказание за кражу собственности Бюро. Или за ложь иерарху.
     — Я так понимаю, вы были с ним близки, — сказал Бизонетт.
     Демарша замутило, закружилось голова. Он смог лишь кивнуть.
     — К счастью, у вас есть и другие друзья. Ваш тесть, к примеру. Его помнят и уважают. Хоть он и очень стар. Никому бы не хотелось оскорблять его или его семью. Никому, пока он жив. — Бизонетт сделал паузу, давая Демаршу осознать сказанное. — Лейтенант, я полагаю, вы хотели бы сохранить свои пальцы.
     Демарш снова кивнул.
     — Поддельные документы, что дал вам Гай Маррис, при вас?
     Они были в нагрудном кармане. Демарш ничего не сказал, но его рука скользнула туда.
     — Дайте их мне. Не нужно больше ничего говорить. По крайней мере, сейчас.
     Демарш поймал взгляд цензора. У него были голубые глаза цвета неба в дымке. Демарш хотел найти в них что-нибудь — апоплазма тейон или её противоположность, антимимон пневма, видимое отсутствие души. Но был разочарован.
     Он вынул проездные документы Эвелин из нагрудного кармана и вложил их в его морщинистую руку.

Глава двадцать третья

     Визит Бизонетта оказался для Делафлёра более хлопотным, чем он ожидал. Он отвлёк его внимание от ситуации, складывающейся в армейских казармах.
     Двоих солдат поймали при попытке выйти из города в обход пропускных пунктов. На допросе они признали, что слышали о том, что город сожгут вместе с солдатами; что прокторы решили, что солдатами можно пожертвовать.
     Что было правдой, однако не подлежало огласке. Это были опасные слухи, и их необходимо было остановить. Сегодня трое солдат пропали во время обычного патрулирования: может быть, убиты или захвачены горожанами, но вероятнее всего бежали.
     Со всем этим нужно разобраться в течение двадцати четырёх часов, но за это время могло произойти ещё многое. Если солдаты поднимут мятеж, это может сильно осложнить дело. Делафлёр устроил свою резиденцию в мэрии и переоборудовал подвальные помещения в нечто вроде тюрьмы; там сейчас сидел Лукас Тибо, но Лукас был не единственным источником этой отравленной воды.
     Делафлёр беспокойно метался по помещению, которое раньше было кабинетом мэра; отсюда открывался великолепный вид на город. Город был обманчиво тих. Неподвижен, если не считать ветра и падающего снега. Проблемы были загнаны под землю, но надолго ли? И погода сама по себе была проблемой. Не помешает ли снегопад испытанию бомбы? Он прислушался к болтовне по рации, которую военные установили для него, но то был лишь технический трёп. Обратный отсчёт ещё не начался.
     Делафлёру хотелось ускорить время, толкать часы вперёд, пока они не опрокинутся.
     В дверь постучали.
     — Войдите! — сказал Делафлёр. И повернулся к ожидающему солдату.
     — Цензор, женщины, которую вы приказали доставить, не было дома, — доложил солдат.
     — Я не цензор, — раздражённо заметил Делафлёр. — Обращайтесь ко мне «патрон». Это у вас в уставе написано, Господи ты Боже мой.
     Солдат склонил голову.
     — Слушаюсь, патрон. Однако мальчишка — мы нашли мальчишку.
     Делафлёр взглянул мимо солдата и увидел его в приёмной: ничем не примечательного мальчишку в очках и истрёпанной рубашке. Значит, это Клиффорд Стоктон, наказание Лукаса Тибо.
     — Заприте его внизу, — приказал Делафлёр.
     Возможно, слухи уже не остановить. Возможно, для этого уже слишком поздно. Но попробовать не повредит.
     Он отослал солдата. Затем взял телефонную трубку, вызвал армейского командующего, полковника Требаха, и велел ему сегодня не выпускать своих людей из расположения части. Горожане постреливают, сказал он, и ему не хочется, чтобы кто-нибудь пострадал. Это, разумеется, была ложь. Даже две: никто не стрелял, по крайней мере, до сих пор, и ему было плевать, пострадает ли кто-нибудь. Удалось ли ему обмануть Требаха — кто знает?
     Это странная работа, думал Делафлёр — затыкать дыры в дамбе, пока не придёт приказ её разрушить.


     — Завтра, — сказала Эвелин Вудвард. — Не знаю, во сколько. Вероятно, около полудня. Я слышала, как он разговаривал с Делафлёром по телефону. У них какие-то проблемы с солдатами, так что никто не хочет тянуть.
     Декс кивнул. Эвелин пришла к нему, по-видимому, в последний раз, принеся этот финальный фрагмент информации. Она выглядит замёрзшей, подумал он; исхудавшей, хотя под крылышком Демарша у неё, без сомнения, проблем с питанием нет. Её глаза оглядывали комнату без всякого интереса; она не улыбалась — да и чему сейчас улыбаться?
     Он пообещал передать новости дальше. Потом сказал:
     — Эвелин, ты можешь поехать с нами — в машине есть свободное место.
     Он рассказал ей о Линнет и о планах побега. Она вроде не ревновала, и Декс предположил, что после всего, что было, у неё не осталось для этого душевных сил. Лишь взгляд стал немного тоскливым. Вот как сейчас.
     Она покачала головой.
     — Я поеду с лейтенантом, — сказала она. — Так безопасней.
     — Надеюсь.
     — Спасибо тебе, Декс. То есть, правда — спасибо. — Она коснулась его руки. — Знаешь, ты очень изменился.
     Он смотрел в окно, как она идёт сквозь падающий снег.


     Позже пришёл Шепперд с практически той же информацией, добытой из собственных источников: день «Д» завтра; конвой отправляется за час до рассвета.
     — Спаси вас Бог, если вы не готовы; мы не можем ждать. Все просто едут на запад по бывшей Колдуотер-роуд и молятся об удаче. И не забудьте чёртов пистолет! Ради Бога, не оставьте его на столе.
     Декс предложил ему сканер, но Шепперд покачал головой.
     — У нас есть несколько. Полезные штуки. Слушайте частоту морпехов, если интересно, и сигнал на частоте около тринадцати мегагерц — мы думаем, это канал обслуги бомбы. По большей части там ничего не понятно, но мало ли. Но в целом не волнуйтесь на этот счёт. Главное — выехать вовремя. Я хотел бы, чтобы к рассвету все уже ехали на запад по этой колее. Я так понимаю, у вас есть машина?
     Машина у него была, старенький «форд» на стоянке в подвале; он обычно ездил на нём на работу, когда погода была настолько поганая, что ходьба пешком превращалась в мучение. Он уже загрузил в кузов несколько канистр купленного из-под полы бензина.
     Шепперд протянул руку. Декс пожал её.
     — Удачи, — сказал он.
     — Она нам всем понадобится, — ответил Шепперд.


     Линнет пришла перед комендантским часом — ушла в самоволку, хотя никто уже за этим не следил; охрану перевели в другие места. Спать решили не ложиться. Линнет помогла Дексу загрузить в машину припасы; он заполнил бак резко пахнущим американским бензином.
     В три часа пополуночи они в последний раз поели у Декса на кухне. Снаружи по-прежнему шёл крупный снег; ветер нёс его вдоль улицы и гремел оконными стёклами.
     Декс поднял стакан с подогретой водой.
     — За старый мир, — сказал он. — И за новый мир.
     — Оба невообразимо странные.
     Они ещё не закончили пить, когда услышали отдалённые звуки выстрелов.

Глава двадцать четвёртая

     Индейцы уичоль из западной Сьерра-Мадре называли это ньерика — проход — и одновременно барьер — между миром повседневности и миром духов.
     Ньерикой назывался также церемониальный диск, одновременно зеркало и лицо Бога. Он походит на мандалу. Четыре главных направления отходят от священного центра.
     В изобразительном искусстве уичолей эти оси всегда изображаются на фоне пламени.


     Говард добрался до шоссе до наступления темноты, но пересечь его не смог из-за нескончаемого потока транспорта, по большей части грузовиков и легковушек — прокторы и их имущество, немногочисленные армейские чины, последняя добыча из разграбленного города — всё направлялось на юг, в безопасность Фор-ле-Дюка. Должно быть, осталось совсем немного, подумал Говард.
     Он вломился в заброшенную хижину неподалёку от дороги и, укрывшись в ней от снега, натянул на себя спальный мешок, чтобы не замёрзнуть, и стал ждать. Поспать возможности не было, да и времени, вероятно, тоже. Он устроился на древнем кресле-качалке из гнутого дерева, сделавшегося от холода ломким. Окна были серы от пыли.
     Ожидание было самой тяжёлой частью. Всё было нормально, пока требовалось двигаться; не было времени для обдумывания следующего шага. Но когда приходилось ждать, он начинал бояться.
     Он был так близок к смерти, как никогда до сих пор.
     На время близость смерти парализовала его. Страх, казалось, засыпает его, как снег, ледяными кристалликами с тёмного неба. Говард поёжился и закрыл глаза.


     После полуночи движение поутихло. Он пошевелился, встал на замёрзшие ноги — они болели — и сложил спальный мешок в рюкзак, чтобы унести его с собой.
     Дорогу он пересёк бегом. Многочисленные следы колёс уже начали исчезать под свежими слоями снега; асфальт под ними был скользким и ненадёжным. Лес на противоположной стороне, на бывших землях оджибвеев, стоял тёмный и укрытый тенями. Говард включил ручной фонарь и принялся пробираться через лес вдоль грязной колеи на восток. Деревья были высокие; он прислушивался к звуку, с которым снежинки просеивались сквозь хвою. Каждое дуновение ветра сбрасывало на него каскады снега, который под лучом его фонаря превращался в поблёскивающий льдистый туннель.
     Он миновал развилку. Налево шёл путь к испытательному полигону. Вперед — дорога к разрушенной лаборатории. Он пошёл вперёд, хотя эта дорога была не такая наезженная, полностью замёрзшая, и идти по ней было гораздо тяжелей.


     Приближаясь к ближнему периметру лабораторного комплекса, он снова заметил призрачные фигуры, которые наблюдал прошлой осенью. В этот раз они были не такими страшными, хотя по-прежнему загадочными. Он их не интересовал; их вообще не интересовало ничто, кроме собственного передвижения — возможно, по кругу с центром где-то среди разрушенных зданий. Неупокоенные духи, подумал он. Прикованные к этому месту.
     На самом деле они были даже красивы, эти почти человеческие фигуры из света, отбрасывающие вполне реальные тени среди деревьев; их отражения поблёскивали в бесчисленных призмах свежевыпавшего снега. Это выглядело, словно сами деревья пришли в движение и принялись исполнять грациозные пируэты в черноте ночи. У Говарда на глазах выступили слёзы, хоть он и не мог сказать, что послужило тому причиной. Ему показалось, что он шёл среди движущихся теней несколько часов. Помнить о том, что нужно держаться дороги, было очень трудно. Вообще было трудно помнить о чём бы то ни было.
     Он помедлил, когда одно их этих созданий (если их можно так назвать) подошло к нему близко. Он затаил дыхание, пока оно двигалось ему наперерез. Он почувствовал тёплое покалывание на коже; снег поблизости начал таять и заблестел ледяной коркой. Он вгляделся в светящуюся фигуру, сквозь полупрозрачную зелень и раскалённое золото внешних слоёв в сложное переплетение индиго и фиолетового, распространяющихся вовне, словно звёздная корона, а потом угасающих, как дуга солнечного протуберанца. Его глаза были тенями, тёмными, как ночь. Оно не остановилось и не взглянуло на него.
     Просто ушло своей дорогой. Говард вдохнул, глубоко и хрипло, и сделал то же самое.


     Он добрался до территории комплекса, когда начало светать.
     Он бесстрашно преодолел проволочные заграждения и пропускные пункты, построенные, а потом покинутые прокторами. Здесь не было ни души уже несколько месяцев. Здесь была тайна, которую прокторы объявили слишком страшной, чтобы над ней думать, и слишком опасной, чтобы мириться с её существованием.
     Следы их деятельности были разбросаны под мягчающими сугробами: землеройная техника, ржавеющие жестяные ангары, несколько автомобилей, разобранных до осей и брошенных. Самой большой постройкой прокторов, оставшейся нетронутой, была кирпичная коробка без окон с широкими железными дверями, запертыми перекладиной с висячим замком. Говард направился к ней.
     Купол синего света, окружающий расположение Лаборатории физических исследований Ту-Риверс, высился перед ним. Он никогда не подходил так близко к нему. Его заинтересовала граница, отделяющая «внутри» от «снаружи». Она была видна чётко и ясно. Внутри этой границы снега не было; трава была по-прежнему зловеще зелёной, с единственного дерева так и не опали листья… хотя всё это начинало искажаться и меняться, если он смотрел слишком долго. Странно, подумал Говард. А не распространяются ли какие-то эффекты охватившего лабораторию явления за пределы этой границы? Эти создания в лесу, к примеру. Да и здесь, в призрачном свете зари засыпанное снегом барахло выглядело необычно ярким, словно его периферийное зрение стало вдруг призматичным, расщепляя в радугу каждый луч, падающий под острым углом — и помойка показалась усыпанной самоцветами.


     В свои последние дни Стерн рассматривал фрагмент в лаборатории как новый тип материи: квантовую материю, материальный объём которой составляет лишь малую часть её подлинного размера, который невозможно измерить, поскольку он находится за пределами наблюдаемой вселенной. То был обломок Протенои и вследствие этого он был непознаваем; на окружающую материю он влиял на квантовом уровне, коллапсируя волновую функцию реальности непредсказуемым и часто противоестественным образом.
     Так ли это на самом деле, думал Говард? Если он перешагнёт эту границу синего света, окажется ли он в некотором смысле внутри фрагмента? Или он уже внутри него? Возможно, прокторы и их мир, вся их вселенная до самых дальних пределов уже находится внутри фрагмента — а иллюзией является то, что вселенная содержит фрагмент.
     Это врата, барьер — ньерика.
     Axis mundi — так его дядя это называл.


     Прокторы оставили бо́льшую часть своего оборудования и добычи в этом защищённом от превратностей погоды хранилище. Папки, коробки с бумагами, вынесенными из ближайших лабораторных зданий; брошенные записные книжки, столы, устланные аэрофотографиями окрестностей, книги по физике, Библии. В углу грудой лежали белые халаты и свинцовые передники. А в шкафу без дверей — три костюма, которые Клиффорд описывал ему осенью: тяжёлые стёганые безрукавки со своеобразным капюшоном и шлем дымчатого стекла. Говард предположил, что безрукавка должна защищать от радиации. Он слышал о том, что шеф пожарной команды Халдейн умер после того, как заехал на своём грузовике в синее свечение. Шлем, похоже, должен рассеивать свет, которого он пока что не видел… некое невообразимое сияние, слепящий свет творения… но может ли что-нибудь от него защитить?
     Он снял костюм с полки и облачился в него — без сомнения, напрасная трата усилий, но в нём он почувствовал себя менее уязвимым.
     Затем он снова вышел на морозный воздух. Солнце лишь начало подниматься, осветив серый воздух под клочьями низких облаков. Он прошёл мимо покинутых построек, мимо алмазных полей ржавой техники к резко очерченной границей снега поверхности дороги и вступил в синий светящийся ореол.

Глава двадцать пятая

     Когда наступило утро, испытательный полигон был тих и пуст.
     Последний техник уехал в полночь. Наблюдательный бункер находился во многих милях к востоку — плита усиленного бетона с узкими прорезями окон. Мониторы передавали информацию о состоянии бомбы на ряды телеметрических консолей внутри бункера; их панели перемигивались разноцветными огоньками. Огоньки складывались в ободряющие узоры янтарно-жёлтого или зелёного цвета — всё шло согласно плану.  Всё идёт, как должно идти, думал Милош Фабрикант, по крайней мере, в узких пределах ответственности этих машин.
     Фабриканта пригласили сюда в качестве наблюдателя, и он до сих пор не услышал убедительного объяснения тому, что прокторы выбрали именно это место для испытания нового оружия. Разве в Картахене бывает снег? Разве Испания заросла сосновыми лесами?
     Однако прокторы, как всегда, следовали собственной логике. Он не настаивал. Фабрикант выполнил свою часть работы, состоявшую в извлечении обогащённых изотопов урана и применении их для постройке бомбы. Были построены три образца имплозионного типа, и новые были на подходе. Один из трёх сейчас покоился на помосте в лесу. Два других были отправлены на какую-то атлантическую авиабазу, и если первое испытание будет успешным, их сбросят на воюющую Европу. И да поможет Бог всем нам.
     Он видел прогноз по выходу энергии, сделанный Средоточием Бюро, и он был ещё более чудовищным, чем получалось по его собственным расчетам. Он не знал, чьи цифры вернее. В любом случае, они поражали воображение. Добывать энергию из массы, словно мы сами архонты — какая невообразимая гордыня!
     Быть здесь в этот момент — большая честь. И немалый страх.
     Он повернулся к главному цензору, неприятному человеку по имени Бизонетт.
     — Скоро ли…
     — Через два-три часа, месье Фабрикант. Немного терпения, прошу вас.
     Я вовсе не пытаюсь ускорить дело, подумал Фабрикант.


     Саймеон Демарш всю ночь был на телефоне, разговаривая по очереди с Бизонеттом в бункере на полигоне, с Делафлёром в мэрии, с Требахом в расположении армейских частей и с комендантом в Фор-ле-Дюке. Из полумрака кабинета в доме Эвелин он наблюдал за парадом огней на том берегу озера Мерсед — огромный караван прокторов и высших военных чинов двигался в безопасные места на юг. Под падающим снегом процессия приобретала странную красоту. Она напоминала свечное шествие, отряд ренунциатов, совершающий полуночное паломничество в канун Вознесения.
     Поток автомобильных огней иссяк задолго до рассвета. Из тех, кто покидал Ту-Риверс, в городе оставались лишь Требах, Делафлёр и сам Демарш, а также их шофёры. Делафлёр беспокоился насчёт беспорядков в казармах; он занял линию с Бизонеттом, и телефон Демарша молчал весь час до восхода солнца. Демарш сидел неподвижно в тишине, не спал, но и не бодрствовал по-настоящему… просто сидел.
     Армейская машина приехала за ним на рассвете.
     Он открыл дверь постучавшему в неё шофёру и сказал ему:
     — Да. Хорошо. Подождите немного.
     — Сэр, у нас совсем мало времени. — Водитель был молод и нервничал. — В городе неспокойно. И этот снегопад…
     — Я быстро.
     Он взбежал по ступеням наверх, в спальню. Эвелин была там. Наверное, тоже не спала. На ней было платье, которое он привёз из столицы — как это было давно. В нём она выглядела очень хрупкой. Хрупкой и прекрасной. Окно спальни выходило на наветренную сторону, и снег укрывал его целиком; Эвелин смотрела на него широко раскрытыми глазами из полумрака кружева и льда.
     — Сейчас? — спросила она. — Мы уезжаем сейчас?
     Что-то будто дёрнулось у Демарша внутри. Incipit vita nova, ошеломлённо подумал он. Начинается новая жизнь: не тогда, когда он вступил в Бюро, а сейчас, здесь, в этой комнате. Именно сейчас что-то остаётся позади; что-то брошено и покинуто.
     Он подумал о Доротее, и воспоминание о ней было таким ярким, что её лицо словно повисло в воздухе перед ним. Он подумал о Кристофе и его настороженных глазах. Он оставил дом и отправился в место менее реальное, в импровизированное, собранное наскоро место, которому осталось существовать всего несколько часов.
     Он подумал о Гае Маррисе, потерявшем три пальца на правой руке.
     Водитель позвал его снизу. Эвелин нахмурилась.
     — Это просто вызов, — сказал он. — Я нужен им в мэрии. Я скоро вернусь.
     Он вышел из комнаты прежде, чем Эвелин успела ответить. Он не хотел знать, поверила ли она ему.


     Эвелин сбежала вниз и подскочила к большому окну гостиной как раз когда машина отъехала. Её немного занесло на скользком от снега покрытии Бикон-стрит, затем она набрала скорость и скрылась на западе.
     Когда звук мотора стих, она смогла расслышать другие звуки — звуки далёкой перестрелки, словно лопающийся попкорн — слабые, но несомненные.
     Осталось ли ещё время, чтобы добраться до Декса Грэма? Эвелин сомневалась в этом… да и в любом случае ей не хотелось этого делать.
     По большей части ей хотелось смотреть на снег. Он выглядел очень красиво, пока падал. Он поглощал внимание. Она сядет в спальне и будет смотреть, как на утреннем снегу образуются неровности и сугробы под дующим над замерзшими водами озера Мерсед ветром.
     Будет очень здорово смотреть на всё это, когда, наконец, вспыхнет последний ослепительный свет. Но сперва она должна переодеться. Это платье больше ей не нравится. Она не хочет даже касаться его.


     Клемент Делафлёр потерял телефонную связь с полковником Требахом и тут же связался с ним по радио. Требах кричал что-то о казармах, о своих людях, но его слова тонули в разрядах статики. Делафлёр сказал ему: «Уезжайте, ради Бога — неважно, как. Просто уезжайте». Но ответа не последовало. Рация Требаха тоже вышла из строя.
     Делафлёр отправился искать собственного водителя. Он выполнил свои обязанности, проявив, как он полагал, значительное рвение в сложной обстановке, а все оставшиеся недоделки вскоре будут уничтожены, как в анекдоте про врача, который хоронит свои ошибки. Если Требах попал в переделку и будет вынужден остаться, то Делафлёр станет последним, покинувшим город… и это может произвести впечатление на цензора Бизонетта, который, кажется, сумел преодолеть свою неприязнь к Идеологическому отделу. В эти дни Делафлёр притягивал патронаж так же, как сахар притягивает насекомых. Эта мысль утешала.
     Он вышел в приёмную, где его должен был ожидать шофёр. Здесь стояла ещё одна радиостанция, настроенная на волну испытательного бункера. Она издавала высокий свист, прерываемый пакетами непонятных данных и механическими контрольными сигналами. Меньше трёх часов до подрыва, отметил Делафлёр — довольно поздно для отъезда, но эта неразбериха с Требахом задержала его.
     Куда подевался водитель? Другие сотрудники офиса, понятное дело, отсутствовали, он распустил персонал, благонадёжных прокторов и пионов, и отправил их с полуночным караваном. Водитель остался пить кофе из странного кофейника в углу. Но сейчас помещение было пусто.
     Делафлёр метался по застланным ковровыми дорожками коридорам со всё возрастающей, но тщательно подавляемой тревогой. Он проверил туалет, но водителя там не было. Не было его в пустых кабинетах, все двери в которые приоткрыты, ни в мраморном фойе на первом этаже. На это совсем нет времени! Он внезапно ощутил, как убывают минуты, чего совершенно не замечал ещё час назад. На дорогах снег, местами опасно глубокий. Они должны выехать прямо сейчас.
     С запада донеслись звуки стрельбы. Согласно последним докладам Требаха начались какие-то беспорядки на краю города: блокпост вступил в перестрелку с гражданскими автомобилями, предположительно пытающимися покинуть город по одной из лесовозных дорог. Требах послал туда подкрепление, которое должно было подавить сопротивление. Но стрельба время от времени вспыхивала вновь — плохой знак.
     Может быть, водитель в подвале, подумал Делафлёр, среди водопроводных труб, бетонных стен и стальных решёток, где томятся Тибо и мальчишка Клиффорд Стоктон. Но нет, вряд ли. В любом случае, Делафлёру не хотелось туда спускаться — он боялся попасть в ловушку. И коридор внезапно показался ему слишком узким.
     Он натянул зимнее пальто и вышел через главный вход на улицу — к чертям водителя, пускай горит, он поведёт машину сам. Но, сбегая по засыпанным снегом ступеням, он обнаружил, что пропал не только водитель. Машины тоже не было.
     Делафлёр онемел от негодования.
     Он поплатится за это бо́льшим, чем три пальца, подумал Делафлёр. Он заплатит головой! В столице не рубили голов со времён Депрессии, но в Комитете Общественной Безопасности ещё были люди, которые знали, как следует поступать с предателями.
     Но это не имеет значения; транспорт ему сейчас нужен больше, чем месть. Ни одной машины не осталось. Его трусливый шофёр уехал на последней. Делафлёр ощутил волну паники, но велел себе думать, оставаться конструктивным. У него ещё осталась рация. Может быть, Бизонетт сможет послать кого-нибудь из бункера. Для этого ещё может хватить времени.
     Он уже было собрался снова подняться по ступеням в мэрию, когда чёрный фургон с рёвом вылетел из-за угла Общественных Садов, и на мгновение у Делафлёра расцвела надежда: за ним всё-таки приехали! Но фургон вошёл в поворот на слишком большой скорости; он пьяно зарыскал из стороны в сторону, его занесло и выбросило на тротуар.
     Какое-то время в фургоне было тихо, а потом из его распахнувшихся дверей начали выпрыгивать вооружённые люди, словно муравьи из потревоженного гнезда. Солдаты, явно пьяные и опасные.
     Один из них прицелился в уличный фонарь и выстрелил; дождь стеклянных осколков присоединился к падающему снегу. Остальные тоже принялись палить. Не только пьяны, но и напуганы до смерти. Они знают, что должно произойти, понял Делафлёр. Знают, что обречены на смерть.
     И знают, кого в этом винить.
     Где-то над его головой разбилось окно. Его заметили, здесь, в тени здания мэрии? Вряд ли. Делафлёр вбежал в здание и запер за собой парадную дверь.

Глава двадцать шестая

     Дексу не нравилась идея ехать туда, где стреляют, но план Шепперда был единственной реальной возможностью: добраться до лесовозной дороги и молиться, что удастся проскочить в неразберихе. Снег уже был достаточно глубок, чтобы стать проблемой, достаточно серьёзной даже на улицах Ту-Риверс, не говоря уж об однополосной колее в лесу. Первой его задачей было забрать Клиффорда Стоктона и его мать, второй — как можно больше увеличить расстояние между собой и ядерной бомбой в резервации оджибвеев.
     Линнет сидела рядом с ним; её внимание было сконцентрировано на предрассветном мраке за стеклом машины. Уличные фонари горели над головой янтарным светом. Во многих домах тоже горел свет, словно сами дома вдруг пробудились среди ночи. Декс задумался о том, как много народу предупредили о побеге. Шепперд сказал, что он общался со многими родителями. Вывезти детей было главной задачей, и школьный персонал не скупился на имена. Чернокожие, компактно живущие вокруг Харт-авеню, нервничали с тех пор, как прокторы заставили их зарегистрироваться в категории «Негры и Мулаты»; они также составляли существенную часть каравана.
     Но Ту-Риверс слишком велик для настоящей массовой эвакуации. Новости распространялись быстро в последние пару дней, но оставались многие, кто попросту ничего не слышал. Декс видел, как они осторожно выглядывают в занавешенные окна своих домов, несомненно озадаченные звуками стрельбы и непривычно оживлённым движением. Машина Декса была на дороге далеко не единственной. Некоторые обгоняли его, слишком напуганные, чтобы проявлять осторожность, и по крайней мере одна оказалась в кювете на обочине Ла-Саль-авеню с бесцельно вращающимися колёсами.
     Декс подъехал к дому по адресу, который дал ему Клиффорд, неподалёку от Колдуотер-роуд, и, не глуша мотор, подбежал к двери. Он постучал, подождал, постучал снова. Без ответа. Могло ли такое быть, чтобы Клиффорд и его мать проспали? Или выехали раньше? В отчаянии он забарабанил в дверь кулаками.
     Эллен Стоктон открыла дверь. Она была в домашнем халате, глаза красные от слёз. В одной руке она держала что-то вроде кувшина для вина, наполненного маслянистой жидкостью, от которой разило самогоном.
     — Миссис Стоктон, вы с Клиффордом должны немедленно сесть в машину, — сказал Декс. — У нас почти не осталось времени.
     — Они забрали его, — ответила она.
     Снежинки падали её на волосы. Глаза красные, взгляд рассеянный.
     — Я не понимаю, — сказал Декс, — вы говорите о Клиффорде? Кто его забрал?
     — Солдаты! Солдаты его забрали. Так что уходите. Проваливайте. Вы нам не нужны. Мы никуда не едем.


     Линнет помогла одеть пьяную женщину и запихнуть её в машину. Несмотря на взрывы сквернословия, миссис Стоктон была слишком усталой, чтобы сопротивляться, и слишком пьяной, чтобы возражать. На заднем сиденье, укрытая шерстяным одеялом, она стала покладистой и инертной.
     Декс уселся за руль. Уже совсем рассвело. Над городом поднимались столбы дыма, и до сих пор время от времени были слышны выстрелы — иногда далёкие, иногда слишком близкие.
     — Мальчик, вероятно, в мэрии, — сказала Линнет. — Они устроили там временную тюрьму. — Если только его не убили. Что было возможно, даже вполне вероятно. Но Декс, несомненно, знает это, так что Линнет не стала ничего говорить в присутствии матери Клиффорда.
     Та сказала что-то о соседе, который видел, как солдаты уводили сына в мэрию — так что Клиффорд по крайней мере побывал там не так давно.
     — Там вряд ли много охраны, — сказал Декс. — Прокторы уже все уехали. Правда, солдаты, наверное, остались. — Он посмотрел на Линнет.
     Он хочет, чтобы я приняла решение, подумала она. Потом: Нет… он спрашивает у меня разрешения.
     Потому что под угрозой окажется и моя жизнь, не только его.
     Но он может погибнуть, подумала она. Однако это может случиться в любом случае. Люди уже гибнут. И ещё больше погибнет уже скоро, и она, вероятно, будет среди неудачливого большинства — и что с того?
     Ренунциаты научили её, что если она умрёт вне Церкви, то ангел Тартарохис будет вечно бичевать её огненным бичом. Так тому и быть, решила Линнет. Тартарохис, без сомнения, будет очень занят из-за войны и всего остального.
     Мэрия была в пяти кварталах позади.
     — Нам надо поторопиться, — сказала она Дексу, спеша произнести эти слова прежде, чем её храбрость ослабнет.
     Он улыбнулся и принялся разворачивать машину.


     Саймеон Демарш сидел, напрягшись, на обитом плюшем заднем сиденье машины Бюро; шофёр что-то бормотал себе под нос, ведя машину на опасной скорости на восток, к шоссе.
     Демарш перестал думать об Эвелин. Он перестал думать о Доротее, Кристофе, Гае Маррисе, Bureau de la Convenance… фактически, он вообще не думал, лишь глядел из этого укрытого от опасностей места на зелёные от сосен и серые от туч формы внешнего мира. Он смотрел в окно, на которое каждая налетающая снежинка налипала на мгновение, прежде чем скатиться с него, превратившись в капельку под набегающим ветром.
     — Какие-то проблемы в армейских казармах, — сказал шофёр. Это был молодой человек с напомаженными волосами и выговором уроженца Наханни: гражданский служащий, не пион. Демарш видел, как нервно бегают его глаза в зеркале заднего вида.
     Они выехали на идущее на юг шоссе. Эта дорога соединялась с маршрутом на Фор-ле-Дюк, однако при этом проходила мимо мотеля, реквизированного для нужд гарнизона.
     — Это опасно для нас? — спросил Демарш.
     — Не знаю, лейтенант, но вполне возможно. Видите дым впереди?
     Демарш всмотрелся, но не увидел ничего, кроме снега, того же самого снега, в котором колёса буксовали на каждом повороте.
     — Нам обязательно ехать так быстро?
     — Сэр, если я приторможу, колёса могут потерять сцепление с дорогой. Предпочитаю, чтобы у машины был запас инерции.
     — Делайте так, как считаете наилучшим.
     Через несколько секунд водитель сказал:
     — Бог и Самаэль! — И машина противно дёрнулась, когда он нажал на тормоз.
     Впереди, по левую сторону дороги, горела казарма. Под падающим снегом это было странное зрелище, и Демарш залюбовался им, на какое-то время утратив дар речи. Чёрный дым вырывался из многочисленных окон того, что когда-то было мотелем «Дэйз Инн». Языки пламени, поднимавшиеся из оконных проёмов, выглядели почти как лица.
     Дорога была чёрной от сажи, но проезжей.
     — Не останавливайтесь, — сказал Демарш. — Ради Бога, только не здесь!
     Затем стекло машины разлетелось осколками. Ветровое стекло со стороны водителя. Шофёр дёрнулся и повернулся, словно хотел посмотреть назад, но его глаз, обращённый к Демаршу, был залит кровью. Его нога судорожно упёрлась в педаль газа, и машина резко взбрыкнула, а он выпал из-за руля.
     Машина въехала в столб. Демарша бросило вперёд, и прежде чем он снова выпрямился, он успел рассмотреть расколотый пулей череп шофёра, пачкающий обивку сидений кровавой кашей. Холодный ветер задувал через разбитое стекло. За уцелевшими фрагментами стекла Демаршу был виден сосновый лес через дорогу от горящего мотеля, где из клубов дыма выходили солдаты. У них были винтовки. И большая их часть была нацелена на машину.
     Солдаты прицелились, когда Демарш выбрался наружу через правую дверь машины. На нем была форма Бюро; даже на таком расстоянии они бы узнали в нём проктора. Стекла разлетелись вокруг него режущим дождём, и он услышал свист пуль и стук, с которым они впивались в покрытую снегом дорогу. Он уже собрался бежать, когда одна из пуль вошла в его тело.
     И он оказался на земле. Солдаты кричали и размахивали оружием, но звук их голосов сливался в неразличимый шум. Задыхаясь, Демарш повернул голову, чтобы взглянуть на горящее здание. Рёв огня окружал его со всех сторон. Пламя растопило снег, превратив его в ледяное зеркало: зеркало, полное неба, огня, пепла, и самого мира.


     Клиффорд Стоктон немного поспал в эту ночь. Лукас Тибо не сомкнул глаз.
     Каждого поместили в отдельную клетку в подвальной тюрьме в здании мэрии. Они были разделены пыльным пустым пространством в помещении, которое когда-то служило архивом. Все шкафы были вынесены, а их содержимое сожжено, когда Делафлёр обосновался в здании. Стены были бетонные, потолок выложен белой звукопоглощающей плиткой. Пол покрывал зелёный линолеум, и он был холодный, как промёрзшая земля. Клиффорд скоро научился держать ноги подальше от него; его зимние ботинки не защищали от этого холода. Бо́льшую часть времени он проводил на маленькой матерчатой раскладушке, которую выдали ему прокторы.
     Он проснулся от того, что Лукас Тибо громко ругался.
     — Я хочу завтракать! — кричал он. — Ублюдки! Мы тут с голоду помираем!
     Короткая пауза, потом ритмичные звуки — Лукас колотил кулаком по решётке. Клетку Клиффорда он мог увидеть, только прижав голову к своей решётке и заглянув за угол, где линия клеток следовала за изгибом стены. Это не стоило усилий.
     Клиффорд был рад своему относительному уединению. Он опорожнил мочевой пузырь в фаянсовый горшок, выданный ему для этой цели, стесняясь производимых в процессе звуков. Утро сегодня было такое холодное, что после того, как он закончил, от горшка ещё несколько минут поднимался пар.
     Он снова уселся на раскладушку и закутался в одеяло.
     — Долбонаты! — орал Лукас. — Кретины! Недоумки!
     Клиффорд подождал, пока солдат снова не замолчит. потом сказал:
     — Их там нет.
     — Что? — вскинулся Лукас, словно забыл, что Клиффорд в подвале вместе с ним.
     — Их там нет! — Это было очевидно. Через четыре часа после наступления темноты здание было полно звуков: постоянные шаги наверху, открывающиеся и закрывающиеся двери, внезапный рёв мотора и его постепенное затихание за покрытыми пылью окнами под потолком. — Они ушли. Эвакуировались. Должно быть, сегодня тот самый день.
     Не нужно было уточнять, день чего. Поэтому-то и Люк здесь — потому что болтал о бомбе.
     И Клиффорд был здесь по этой же причине, хотя никто ему этого не говорил — с ним вообще никто не разговаривал. Солдаты просто впихнули его в эту клетку и ушли.
     И теперь уже слишком поздно что-либо делать — лишь ждать. И он сказал об этом Люку.
     Тибо назвал его мелким идиотом, малолетним бандитом, вруном.
     — Они не могут оставить меня здесь. Сыновья Самаэля! Даже прокторы такого не сделают.
     Однако утро наступало, и Лук погрузился в безысходное молчание. Клиффорд знал, что уже рассвело, по слабому свету из вентиляционных окон. Это были его единственные часы. Не считая их, единственным источником света были тусклые флуоресцентные трубки на потолке — и большинство из них не горели.
     Клиффорд не знал, как долго он пялился на лоскут дневного света на краю потолка; его прострацию прерывали лишь доносившиеся из клетки Лукаса Тибо всхлипывания.
     Затем послышался ещё один звук: выстрелы, не так уж далеко отсюда.
     — София-мать! — закричал Лукас.
     Это была новая угроза. Клиффорда охватил ужас: лучше уж бомба, чем ружьё. Он читал про Хиросиму и Нагасаки. Бомба сжигает всё, как огненное цунами. Люди исчезают, и остаются только их тени. Он уже смирился с гибелью от взрыва бомбы, но быть расстрелянным — это другое. Это его тревожило.
     Стрельба прекратилась, началась снова, опять затихла.
     А потом дверь с надписью «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД» распахнулась, и за ней оказался проктор Делафлёр с круглыми глазами и пистолетом в руке.

Глава двадцать седьмая

     Вначале была эноя, и мир был соткан из света.
     Затем София, мысль Несотворённого Бога, совершила грех творения. Исторгнутая из первичного Ноуса, она создала первичную материю, хюле, и оплодотворила её своим духовным принципом, динамисом, который есть одновременно семя и образ Мира Света.
     Таким образом мир был одновременно сотворён и отделён от своего источника; то была материя с духовной сердцевиной, не кенома и не плерома. Он был неполон; он был меньшим целого; он был асимметричен.
     Это была метафора, которую Стерн находил столь притягательной. Она перекликалась с современной космологией: выдерни чеку из первичной симметрии, и всё рухнет: кварки, лептоны, атомные ядра, звёзды; а потом котята, навозные жуки и физики.
     И во всё это встроен ненасытный эпигнозис, память о том древнем изотропном единстве всех вещей в несотворённом мире.
     София, брошенная, бродит по бесконечным берегам хюлической материи, ужасно взыскуя света. И всё же… и всё же… София смеётся.
     Говард нашёл эту фразу в записной книжке Стерна, обвёл её и подчеркнул и пририсовал сверху корону из вопросительных знаков. София смеётся.


     Говард рассчитал, что ему нужно пройти сотню ярдов через парковку лабораторного комплекса, чтобы добраться до главного корпуса, обрушившегося бетонного здания, где — возможно — умер Стерн.
     Обычно это не слишком значительное расстояние. Но он находился в необычном месте. Он пересёк границу обычности. Он был внутри сияния.
     Здесь не падал снег. Воздух вдруг стал влажным и тёплым: аккуратные газоны у жилых зданий для персонала зелёные, хотя трава с весны совсем не выросла. Видимо, время здесь идёт гораздо медленнее? Если так, подумал Говард, то его попытка добраться до Стерна обречена на провал: бомба взорвётся, пока он делает первый шаг.
     Но он мог видеть, как падает снег всего в нескольких шагах от него, и он падал с обычной скоростью. Так что время не идёт здесь как-то особенно медленно, хотя очевидно, что оно идёт по-другому… и он сделал ещё один шаг вперёд.
     Перед глазами всё расплылось. Глазу не нравилось то, что его окружало. И другим чувствам тоже: он почувствовал головокружение, скованность, попеременно сильный жар и холод. Больше всего, однако, сбивало с толку то, что объекты отказывались оставаться неподвижными, когда на них смотришь. Образы искривлялись и меняли пропорции, словно сам факт наблюдения подвергал сомнению их реальность.
     Наблюдение, подумал Говард, это что-то вроде квантовой гильотины: оно разрезает неопределённость на это или то, на частицу или волну. Коллапсирующий волновой фронт, момент реализации был нечёток, слишком подвижен, будто он проживал время на долю секунды раньше, чем что-либо происходило. К примеру, асфальт у него под ногами. Если взглянуть на него мельком, это парковка лабораторного комплекса, на которой краской обозначены номера парковочных мест — 26, 27. Если вглядеться в него пристальней, то он превращается в гранит или стекло или крупнозернистый песок. А искушение вглядеться просто гигантское.
     Он понимал теперь, почему так поспешно отступили пожарные: слишком долгое пребывание здесь могло затронуть не только органы чувств. Наверное, именно так выглядит безумие.
     Однако он сделал ещё один шаг, и ещё один после него.
     Свет вокруг него был ярким, но не имел источника. Это не был дневной свет. Он проникал всюду; всё освещалось будто изнутри. Цвета делились, дробились, будто в призме, на бесчисленные полосы. Каждое движение размазывалось, размывалось.
     Он сделал ещё один шаг, и ещё один, хотя желудок завязывался узлом. Вокруг него всё кипело. Сам воздух, казалось, застывает и обретает форму, словно сквозь него двигались прозрачные тела. Снова призраки, подумал он. Может быть, это и правда призраки, неупокоенные останки мужчин и женщин, погибших в этих бункерах в ночь взрыва.
     Но у Говарда были в этом сомнения. Было что-то целенаправленное в том, как они пересекали его путь, кружа вокруг лабораторных зданий, будто оказавшись в ловушке, и, возможно, так оно и было: возможно, это создатели фрагмента, всё ещё связанные с ним, обращающиеся вокруг него в беспомощном полушаге от своего времени.
     Он покачал головой. Слишком много размышлений: это и погубило Стерна.
     Стерна, который звал его вперёд. Отбросить рационализацию, и останется то, из-за чего он здесь: Стерн звал его. И зовёт прямо сейчас.


     Ты можешь стать таким же умным, как твой дядя, любила говорить Говарду его мать. Это было одновременно и комплиментом, и подозрением, и опасением.
     Стерн всегда возвышался над ним, как монумент, каменный и неприступный. В семье Говарда никто не любил говорить о важных вещах. Но Стерн всегда появлялся с чемоданом идей, и всегда делился ими с Говардом. Дразнил его ими. Нравится этот кусочек? А как тебе этот? А этот?
     Говард помнил, как его дядя подавался вперёд на своём плетёном кресле на крыльце, летним вечером, освещаемым звёздами и светляками; его голос заглушал тихое позвякивание фарфора на столе в доме:
     — Твой пёс видит тот же самый мир, что видим мы, Говард. Твой пёс видит эти звёзды. Но мы знаем, что это такое. Потому что можем задавать правильные вопросы. И это знание, которое мы никогда не сможем разделить с псом. Просто в силу его природы — никогда. Так что, Говард, как ты думаешь: существуют ли вопросы, которые даже мы не можем задать?


     И здесь тоже светляки: искры в глазах.
     Он приближался к центральному зданию. Его крыша провалилась, однако основа, сложенная из бетонных блоков, устояла. Трещина пересекала железную дверь. При ближайшем рассмотрении кирпичная кладка оказалась усажена самоцветами: алмазы облепляли каждую стену, как ракушки. Было что-то притягательное в этих многогранных поверхностях, и Говард старался не смотреть на них слишком долго. В них таились иные горизонты.
     Он потрогал дверь. Она оказалась горячей. Это был настоящий жар; он, должно быть, был достаточно близок к эпицентру события, чтобы подвергаться воздействию настоящей радиации. Вероятно, достаточно сильной, чтобы убить его, хотя это больше его не заботило.
     В прошлом он пользовался фразой «охваченный благоговением» не понимая толком её значение, но теперь её понял. Благоговение охватило и полностью поглотило его; оно изгладило даже его страх.
     Это было место, где его дядя пересёк границу между мирами.


     Если Стерн перенёс их всех сюда, то сделало ли это его демиургом?
     Нашёл он этот мир, или реально сотворил его? Построил его, сознательно или бессознательно, с помощью турецкого фрагмента, из собственных страхов и надежд?
     Если так… то, как и София, он сотворил нечто несовершенное.
     Всё, чего он желал из своих старых книг, ключ к боли и вожделению, которые он испытывал, космогонию за пределами физики, здесь, в мире прокторов это всё преобразовалось в нечто низменное: в безжизненную догму. Всё благородное стало в нём отверделым и гнетущим.
     Возможно, Стерн погиб, думал Говард. Застрял в собственном творении и неспособен вырваться. Готов ли я узреть лицо бога? Он содрогнулся при этой мысли. Однако открыл треснувшую дверь, усеянную самоцветами.

Глава двадцать восьмая

     С наступлением дня город погрузился в панику.
     В деловом квартале на Бикон-стрит вспыхнул пожар, который никто не тушил; Том Стаббс уехал на запад вместе с большей частью добровольной пожарной дружины. Пламя охватило «Магазин моды больших размеров Эмили Ди», книжный магазин «Новый день» и пустующее помещение на углу с заколоченными досками окнами, на которых ещё читалась блеклая надпись «СКОРО ОТКРЫТИЕ! НОВЫЙ СЕМЕЙНЫЙ РЕСТОРАН ФРАЯ КАСЛА».
     На Колдуотер-роуд беженцы наткнулись на блокпост, занятый подразделением солдат — слухи о попытке бегства всё-таки просочились — но в каждой из головных машин, в том числе в машине Кельвина Шепперда, ехали по три опытных стрелка, вооружённые сливками коллекции полуавтоматического оружия Верджила Уилсона. Перестрелка началась перед рассветом и продолжалась всё утро.
     Три грузовика с солдатами, вернувшиеся с дороги на Фор-ле-Дюк, столкнувшись там с рядами стальных надолбов и цепью танков, на высокой скорости пронеслась через город.
     Один грузовик почти добрался до Колдуотер-роуд, когда арьергард вооружённых горожан открыл по ним перекрёстный огонь. Водитель был убит мгновенно, не узнав о том, что последним своим движением он направил грузовик через баррикаду и дальше вниз с вертикального обрыва в ледяные воды Пауэлл-Крик.
     Второй грузовик поехал на север в безнадёжной попытке выбраться из-под огня и достичь безопасного места; он поломал ось на полосе отчуждения трубопровода. Двадцать пять солдат без зимней одежды и каких-либо припасов выстроились в колонну и зашагали вглубь тёмного леса, надеясь обогнать ангела Тартарохиса.
     Третий грузовик перевернулся перед мэрией, рассыпав свой груз обозлённых нижних чинов, которые рассредоточились и принялись разряжать магазины своих винтовок в немигающие фасады этих чуждых зданий в этом городе на краю Бездны, в этом Храме Скорби.


     Декс начал поворачивать на Мунисипал-авеню, когда увидел сквозь деревья солдат на променаде перед мэрией — и солдаты увидели его.
     Захваченный врасплох, он резко вывернул руль вправо. Поверхность дороги была слишком скользкой. Машина заскользила боком к обочине; Декс пытался удержать колёса от попадания в дренажную канаву. Что-то звякнуло о капот: он заметил новую вмятину и блеск металла в месте, где краска оказалась содранной пулей.
     Он сказал Линнет пригнуться.
     — И ей не давай вставать! — Эллен Стоктон, которая пялилась на солдат в пьяном недоумении.
     Машина остановилась у самого края канавы. Декс переключился на заднюю передачу и нажал на педаль газа со всей осторожностью, на которую был способен — однако колёса лишь пробуксовывали вхолостую на скользком снегу.
     Он поработал рычагом переключения передач, раскачивая машину вперёд-назад. Когда он решился бросить взгляд на дорогу, то увидел солдата ярдах в ста — он выглядел ребёнком, едва достигшим возраста голосования, и целился в него из большого ружья с воронёным стволом. Это зрелище гипнотизировало. Ствол покачался в руках солдата, потом вроде замер. Декс присел на корточки и снова надавил на педаль газа.
     Пуля пробила два стекла — боковые заднего сиденья, левое и правое. Безопасное стекло ссыпалось вниз дождём белого порошка. Линнет издала сдавленный вскрик. Декс вдавил акселератор в пол; машина взревела и прыгнула вперёд в сизом облаке выхлопа.
     Он осторожно развернул машину и поехал прочь от солдат. Он услышал, как в кузов и бампер впиваются ещё несколько пуль — безвредное звяканье, если только одна из них не попала в бензобак.
     Он свернул налево на Оук, всё ещё сражаясь с рулём. Машина пританцовывала, но двигалась примерно на север.
     Он проехал два квартала и свернул на углу, прежде чем решился притормозить.
     — Господи Иисусе! — внезапно воскликнула Эллен Стоктон, словно произошедшее лишь сейчас до неё дошло. — Что они сделают с Клиффи!
     — Всё в порядке, миссис Стоктон, — ответил ей Декс. Он взглянул на Линнет. Она была бледна от волнения, но кивнула ему. — Непохоже, чтобы их особенно интересовали муниципальные здания. Мы просто войдём туда с заднего входа.
     Время было очень ценным ресурсом, и, что ещё хуже, не было способа узнать, насколько именно ценным. Тем не менее, он сидел в машине и ждал, пока звуки беспорядочной стрельбы не отдалились.
     Он был в двух улицах от мэрии в тихом жилом квартале — даже более тихом, чем всегда, если не считать эха далёких выстрелов. По обоим сторонам улицы стояли стеной высокие таунхаусы, старые, но ухоженные. Некоторые из этих домов были пусты; в некоторых наверняка жили люди, но наружу не показывались. Снег падал мягкими волнами. У кого-то на крыльце позвякивала на ветру музыкальная подвеска.
     Эллен Стоктон пожаловалась на холод — ветер задувал в выбитые пулей боковые окна.
     — Залезайте под одеяло, — сказал Декс. — Я хочу, чтобы вы оставались там, пока нас не будет. Сможете?
     — Вы пойдёте за Клиффи?
     — Я попытаюсь. — Хотя это чем дальше, тем больше выглядело безнадёжным делом, или хуже того — бессмысленным жестом. Мэрию эвакуировали. Клиффорда Стоктона, вероятнее всего, убили или увезли в Фор-ле-Дюк.
     — Может, тебе стоит остаться здесь с Эллен? — спросил он Линнет.
     — С ней всё будет в порядке, — ответила она. Её взгляд был твёрд. — Твоё благородство здесь неуместно. Я не багаж, Декс. Я тоже хочу его найти.
     Он кивнул.
     — Мы пойдём пешком. Так будем меньше бросаться в глаза.
     — Хорошо. И не забудь про пистолет у тебя в кармане.
     Странная вещь — он и правда о нём забыл. Он достал его и снял с предохранителя. Рукоять приятно холодила руку.


     Они перешли через заваленный сугробами задний двор, через завалившуюся плетёную изгородь, через ещё одну тихую улочку. Ветер бросал снег на неприкрытую кожу и шуршал им, словно песком, по виниловой куртке Декса.
     Он напоминал себе, что Клиффорд — не Дэвид. Было заманчиво поддаться этой очевидной параллели: вернуться в другое обречённое здание, чтобы спасти другого обречённого на смерть ребёнка. Заманчиво, думал Декс, но нам не дано переиграть свои грехи. Так попросту не бывает.
     Однако воспоминания возвращались с небывалой силой, чего не случалось уже много-много лет, и он освобождал для них место. Какая-то его часть радовалась их возвращению. Они пропитывали этот холодный снег резким запахом гари.


     Позади мэрии не было солдат — лишь уголок Общественных Садов и огромное белое пространство парковки для персонала. В последнее время здесь вообще никого не было, подумал Декс. Снег лежит нетронутым. Он метнулся в тень здания; Линнет не отставала.
     За своим каменным фасадом и скульптурными архитравами мэрия была не слишком большим зданием. В ней был зал заседаний, ротонда и батарея офисов на двух этажах. И подвал. В лучшие времена он иногда заходил сюда — продлить водительские права или оплатить кое-какие сборы.
     Служебный вход был не заперт. Декс вошёл внутрь с пистолетом наготове, затем кивком подозвал Линнет. Он прислушался, но никаких голосов не было слышно, лишь вой ветра в открытой где-то форточке. По левую руку от него вверх вела лестница. Он поднялся по ней на второй этаж, в пустой, застеленный широким ковром коридор.
     Он прошёл мимо дверей с табличками «Омбудсмен», «Бюро лицензирования», «Земельный комитет». Все эти двери были распахнуты настежь, словно помещения обыскивали.
     — Всё брошено, — прошептала Линнет. Она была права. Бумаги были разбросаны повсюду, на многих из них хорошо видна шапка официального бланка Bureau de la Convenance. Некоторые окна разбиты; ветер трепал жалюзи и катал по ковровому покрытию пластиковые стаканчики, словно перекати-поле.
     Декс коснулся руки Линнет, и они оба застыли.
     — Ты слышала? — спросил он
     Она склонила голову набок.
     — Голос.
     Декс поднял руку с пистолетом. На курсах стрельбы в Резерве к такому не готовили. Его рука дрожала — мелко-мелко, словно по ней струился электрический ток.
     Источник голоса обнаружился в приёмной офиса мэра: это был радиоприёмник, один из прокторских, огромный ящик перфорированного металла с накалёнными вакуумными лампами внутри. Он был подключён к розетке в стене через трансформатор напряжения.
     Радиоприёмник говорил по-французски.
     — Quarante-cinq minutes. — И длинные сигналы зуммера, отсчитывающие секунды. Декс посмотрел на Линнет. — Quarante-quatre minutes, — заорало радио.
     Он спросил:
     — Что это?
     — Они отсчитывают время. Обратный отсчёт.
     Снова какие-то слова, почти неразличимые за треском статики, но Декс разобрал слово detonation.
     — Сколько осталось? — спросил он.
     Она покачала головой.
     — Сорок четыре минуты. — «Quarante-trois minutes». — Теперь уже сорок три.


     Клиффорд узнал человека, который вошёл через дверь с надписью «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД». Это был проктор, которого другие звали Делафлёр. Важный чин. Лукас Тибо судорожно вдохнул, увидев его.
     Делафлёр был одет в длинное пальто, доходившее ему почти до щиколоток; он запустил руку в глубины своего одеяния и извлёк оттуда пистолет — один из тех пистолетов с длинным дулом, которые иногда носили прокторы, револьвер, а не автоматический пистолет типа того, что показывал ему Лукас. Рукоять револьвера была из полированного дерева, инкрустированного жемчугом. Но для Делафлёра эти детали, похоже, ничего не значили; он был весь в поту и тяжело дышал, широко раскрыв рот.
     — Патрон! — воскликнул Люк. — Ради Бога, выпустите нас отсюда!
     Делафлёр вздрогнул, словно лишь сейчас вспомнив о своих пленниках. Может быть, так оно и было.
     — Заткнись, — сказал он.
     Снаружи здания снова раздались выстрелы, но вроде бы дальше, чем раньше. Клиффорд очень на это надеялся.
     Делафлёр прокрался через всю длину подвала между рядом клеток и стеной; его пальто подметало пол позади него. Пистолет он держал в опущенной левой руке. В правой у него были карманные часы, прикреплённые к синей жилетке серебряной цепочкой. Его глаза постоянно возвращались к часам, словно он никак не мог заставить себя не смотреть на них — но то, что он видел, явно ему не нравилось.
     Он подтащил деревянный ящик к одному из крошечных окон под потолком и встал на него в напрасной попытке выглянуть наружу. Но окно было слишком высоко, и решётка на нём опущена. В любом случае, подумал Клиффорд, оно открывается на уровне земли. Много через него не разглядишь.
     Делафлёр, похоже, пришёл к тому же самому выводу. Он уселся на ящик и впился злобным взглядом в дверь, через которую пришёл.
     — Прошу вас, патрон! — сказал Люк. — Выпустите меня!
     Делафлёр повернулся в его сторону.
     — Заговоришь ещё раз, и я тебя убью, — чётко произнёс он.
     Прозвучало это весьма угрожающе. Люк замолчал, хотя Клиффорд, прислушавшись, мог различить его тяжёлое дыхание.
     Люк часто замолкал за последние несколько часов. Но никогда надолго. Делафлёр правда его застрелит, если он издаст звук? Клиффорд был в этом уверен. Проктор выглядел слишком напуганным для того, чтобы угрожать попусту.
     А если он застрелит Люка, то не застрелит ли после этого Клиффорда? Когда начинается стрельба, случиться может всякое.
     Но ему не хотелось об этом думать. Когда он про это думал, клетка казалась гораздо меньшей — тесной, как верёвка, обвязанная вокруг шеи — и Клиффорд беспокоился, что он издаст какой-нибудь звук, что ужас выскочит у него из горла, а он не сможет ему помешать.
     Время шло. Делафлур смотрел на часы, будто загипнотизированный ими. При звуке выстрела он вскидывал голову.
     — Они уходят, — однажды сказал он — будто себе самому.
     Снова возня с часами. Но пока утекали секунды, проктор, похоже, несколько пришёл в себя. Наконец, он встал и одёрнул жилетку. Не взглянув на клетки, он двинулся к ПОЖАРНОМУ ВЫХОДУ.
     Лукас Тибо запаниковал. Клиффорд слышал, как солдат кинулся на решётку.
     — ДА ЧТОБ ТЫ СДОХ! — заорал он. — НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ ТУТ! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!
     И этого не следовало говорить, подумал Клиффорд, потому что Делафлёр остановился и повернул назад.
     Проктор переложил длинноствольный пистолет в правую руку.
     Клиффорд забился в угол своей клетки, как можно дальше от проктора — что оказалось не так уж далеко. Он перестал нормально соображать в тот момент, когда Делафлёр развернулся у двери.
     Делафлёр прошёл мимо с застывшим выражением на лице и зашёл за угол, за которым была клетка с Люком. Оба они теперь были вне поля зрения Клиффорда. Однако он по-прежнему всё слышал.
     Лукас Тибо перестал кричать. Теперь его голос стал тихим и лихорадочным и хриплым от страха.
     — Ублюдок! Я убью тебя, ублюдок! — Нет, подумал Клиффорд, всё будет с точностью до наоборот.
     В каменном подвале выстрел пистолета Делафлёра прозвучал, как пушечный залп.
     Лукас Тибо издал сдавленный крик. Клиффорд услышал, как он падает на холодный пол. Это был ужасный глухой звук удара костей и мягких тканей о бетон. Безвольный, мёртвый звук.
     Проктор снова появился в поле зрения Клиффорда. Делафлёр был бледен и мрачен. Из пистолета в его руке поднимался голубоватый дымок. Взгляд его некоторое время блуждал, потом упёрся в Клиффорда.
     Клиффорд ощутил давление этого взгляда, такого же опасного, как и сам пистолет. Его глаза были так же смертоносны, как оружие. Он не мог отвернуться.
     Однако потом послышался другой звук; глаза Делафлёра округлились, когда его голова дёрнулась в сторону двери.
     ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД открылся. В подвал вошёл Декс Грэм.
     Декс выстрелил из пистолета в проктора и промахнулся. Теперь проктор поднимал оружие, и Клиффорду хватило времени, чтобы зажать уши до того, как раздастся оглушительный выстрел. Куда полетела пуля, он не мог сказать.
     Декс выстрелил во второй раз, и проктор осел на пол. Пистолет выпал из его руки. Он навалился на решётку клетки и застонал.
     Декс быстро приблизился. За его спиной в дверь вошла Линнет Стоун. Она подобрала оружие, которое выронил проктор.
     Декс нашёл кусок медной трубы и попытался сбить замок с клетки Клиффорда. Дужка замка лопнула, дверь, скрежеща, открылась, и Клиффорд выбежал навстречу учителю, не думая вообще ни о чём.
     Он отметил, какие странно спокойные были у него глаза.


     Линнет увела мальчишку наверх. Декс на мгновение задержался.
     Он посмотрел на Делафлёра, который ещё был жив. Пуля раздробила ему бедро. Он был парализован ниже пояса. Кровь обильно поливала подбитые шёлком полы его длинного пальто.
     — Я не могу двигаться, — сказал проктор.
     Декс повернулся, чтобы уйти.
     — У вас нет времени, — сказал Делафлёр. — Это безнадёжно.
     — Я знаю, — ответил Декс.

Глава двадцать девятая

     Некоторые из шлакоблочных стен лаборатории высоких энергий расплавились, и бо́льшая часть крыши исчезла. Свет немеркнущей синей зарницы освещал лабиринт коридоров.
     Говард шёл по обломкам. Во время кратких интервалов, когда его зрение прояснялось, он видел торчащие из бетонных конструкция пруты арматуры, оборванные электрические кабели в руку толщиной, электрические изоляторы, разбросанные повсюду, как черепки неведомой керамики.
     Когда его зрение не прояснялось, он видел всё это сквозь бесчисленные призмы, как если бы воздух заполнился состоящим из многогранных кристаллов снегом.
     Он двигался к центру здания. Он чувствовал исходящий от него жар, словно солнечный свет на своём лице.


     Последние из осмысленных научных записей Стерна касались идеи хаотической инфляции: космологического сценария, при котором квантовая флуктуация в первичной пустоте породила всё изобилие вселенных. Не единственный акт творения, а бесконечное множество. И ни одна из вселенных не доступна из никакой другой, кроме как, возможно, посредством квантовых тоннелей известных как «кротовые норы».
     В этой схеме одна вселенная может даже содержать в себе другую. Если вам удастся сжать унцию материи до размеров орбиты электрона, она расцветёт в новый проспект пространства и времени — чей-то ещё Большой Взрыв, чьи-то ещё кварки и лептоны, звёзды и небеса.
     Другими словами, оказывалось возможным задуматься над перспективой стать богом.
     Стерн считал, что такое уже произошло. Турецкий фрагмент был, возможно, результатом попыток соединить две ветви Мирового Древа. Эти призраки (они двигались сквозь Говарда и вокруг него с регулярностью часового механизма) могут оказаться их создателями. Смертными богами. Демиургами. Архонтами, попавшими в западню: оказавшимися прикованными к собственному вихрю творения.


     Здесь, в центре здания, разрушения стали ещё более беспорядочными. Говард взобрался на кучу битого кирпича и плитки. У него кружилась голова, или, скорее, мир и правда крутился вокруг этой оси. Он упрямо смотрел только вперёд. Всё, что он видел, было словно подёрнуто радужной плёнкой.
     Почерневшие стены высились вокруг него, словно сломанные зубы. Он проходил мимо знаков и указателей; некоторые слова всё ещё читались: ВНИМАНИЕ или РАЗРЕШЕНИЕ или ЗАПРЕЩЕНО.
     В центре здания находилась герметичная камера, окружённая двумя слоями арматурной стали. Это была матрица, в которую входили все провода и кабели; это было место, где Стерн фокусировал на фрагменте огромные энергии — пучки частиц горячее самого Солнца.
     Ограждающие стены были повреждены, но некоторые секции уцелели. Всё остальное — обломки, осколки, и пыль — было унесено прочь взрывом. Герметичная камера одиноко стояла посреди кратера спёкшегося шлака внутри развалин лабораторного здания. Говард вступил в этот круг, подошёл к изорванной герметичной камере, ощутив новый поток ужасного жара, когда он двигался сквозь плотный от призраков и звёзд воздух к иззубренным стенами, и сквозь рваное отверстие, когда-то бывшее дверным проёмом, вошёл внутрь, в сердце мира: axis mundi.
     Внутри его ждал Стерн.


     Это был Стерн, хотя он более не был человеком.
     Должно быть, он был здесь, когда фрагмент начали бомбардировать энергией — ближе, чем должен был, в соответствии с замыслом или по случайности.
     Фрагмент превратился в яйцо сине-зелёного свечения. Он был футов двадцати в диаметре, или, по крайней мере, так казалось — внешний вид, как знал теперь Говард, был чрезвычайно обманчив. Он был горячий и несомненно живой. Он выглядел таким же непрочным, как мыльный пузырь, но более грозным — пузырь расплавленного стекла, содержащий вещество тысячи звёзд.
     Он был совершенно явно радиоактивен; Говард полагал, что радиация уже его убила. Неважно, что здесь произойдёт — а здесь могло произойти даже чудо — жить ему осталось лишь несколько часов.
     Алан Стерн стоял рядом со сферой. Он касался её.
     Говард знал, что это Стерн, хотя от него мало что осталось. В некотором смысле Стерн, вероятно, и был мёртв; какое-то непонятное явление или процесс сохранило здесь лишь небольшую его часть: его разум, но почти ничего от его тела. То, что Говард видел в сиянии сферы, было прозрачным, как медуза. Нервная система — мозг и пучки нервов — пульсировала странным светом. Рука Стерна касалась сферы и как будто бы срасталась с ней, как и десятки щупальцеобразных отростков, что вырастали из его тела или врастали в него, пригвождая его к месту, как корни дерева.
     Присутствие Стерна было похоже на туман; оно обволакивало Говарда и, казалось, разговаривало с ним. Говард ощущал ужасный застой, безысходность, бессловесный ужас. Если сфера была дверью, Стерн был бессилен войти в неё и не мог отступить. Он застрял между плотью и духом.
     Он повернул голову — бесплотный пузырь, в котором даже кости черепа были лишь неясными тенями — и каким-то образом, не имея глаз, посмотрел на Говарда.
     Говард помедлил — как долго, он не смог бы подсчитать или измерить.
     Все его мысли, как и мысли Стерна, вертелись вокруг одной истины: что объект в этом помещении является проходом между мирами — или даже средством для создания новых миров. Эта идея как будто истекала из самого объекта. Не облекая её в слова, сфера заявляла о своём предназначении.
     Но если это так, то единственный способ помочь Стерну (тому, что от него осталось, этой растерзанной сущности Стерна) было пройти в ту дверь, вероятно, раскрыв её для этого пошире. Преуспеть в том, что не удалось Стерну.
     И как он мог бы это сделать? Это Стерн был гением, не Говард. Стерн пересмотрел и развил проделанное Хокингом, Гутом, Линде. Говард же едва мог их понять.
     Стерн был колдуном. Говард — всего лишь учеником колдуна.
     Неощутимые тела призраков всё плотнее и плотнее теснились вокруг него, словно тоже интересуясь этим вопросом. Говард сделал глубокий вдох. Воздух был обжигающе горяч.


     Ему вдруг вспомнилось, как его мама мыла тарелки в раковине на кухне, а Говард вытирал их. Много лет назад. Сколько ему было? Пятнадцать, шестнадцать. Золотые деньки.
     Стерн только что получил Нобелевскую премию — его портрет показывали по телевизору — и Говард рассуждал о том, как круто быть знакомым с таким человеком, с таким гением.
     Мама сполоснула последнюю тарелку и начала спускать мыльную воду.
     — Алан умный, этого не отнять. Но он также… Не знаю, как это называется. — Она задумалась. — Для него все лишь головоломка. Фокус. Покажи ему камень, и он определит, из чего он сделан и как оказался у тебя под ногами, и как работают его атомы и сколько бы он весил на Марсе. Но подобрать его просто так? Рассмотреть его, подержать в руке, ощутить его? Никогда. Это ниже его достоинства. Это отвлекает. Хуже того, это иллюзия. — Она покачала головой. — Он понимает мир, Говард, но я тебе говорю — он его не любит.
     Contemptus mundi: презрение к миру и мирским вещам. Когда Говард прочитал эти слова в учебнике психологии, он сразу подумал о Стерне.
     Он медлил, но ему не к чему было возвращаться — лишь к прокторам, их ужасу и огненной пустыне. Он удивился, что бомба до сих пор не взорвалась.
     Существо, бывшее когда-то Стерном, смотрело на него с болью настолько же ощутимой, как и этот жуткий жар.
     Говард вытянул руку. Кожа на ней пульсировала светлыми прожилками.
     Теперь свет был повсюду вокруг него, внезапно появившись из ниоткуда.
     Целый мир света.
     Бомба, подумал Говард.


     София рыдала и страдала, потому что её бросили одну в этой тьме и пустоте; но когда она подумала о свете, что покинул её, ей полегчало, и она рассмеялась.


     Поле огня.


     Он коснулся чего-то. Всего. Он держал его в руках. Камень.

Глава тридцатая

     Эллен Стоктон заплакала, когда увидела бегущего к машине Клиффорда. Холодный воздух быстро её отрезвил; она знала, насколько маловероятна была их встреча. Она открыла ему дверь, и он подбежал, и они обнялись.


     Декс с Линнет стояли снаружи. Она смотрела на него, словно ожидая какого-то вердикта. Он сказал:
     — Пятнадцать минут — если отсчёту можно доверять. — Он понизил голос, чтобы мальчик с матерью не услышали. — Мы слишком далеко к востоку. Дороги, снег… мы не успеем добраться до городской черты за это время, не говоря уж о безопасном периметре.
     В голосе Линнет звучало почти неземное спокойствие.
     — Согласна. Мы можем сделать ещё что-нибудь?
     — Можем поехать и надеяться на чудо.
     — Прокторы не станут откладывать взрыв. Только не после того, как решение принято. Слишком многое пошло наперекосяк.
     — Ехать и молиться, — сказал Декс, — или…
     — Что?
     — Я всё время думаю о Говарде. Помнишь, что он сказал? «Единственный выход — войти».
     — Он говорил о разрушенной лаборатории. Думаешь, там можно как-то укрыться?
     — Не представляю себе, как именно. Но всё может быть. Кто знает? — Он коснулся её плеча. — Нужно помнить о том, что это гораздо ближе к бомбе.
     — Вряд ли это такое уж преимущество.
     — Как сказать. Если случится худшее — всё будет быстрее.
     Она посмотрела ему в глаза. Секунды невозвратимо утекали.
     — Возможно, ты прав. Но я хочу туда отправиться, потому что это шанс. Понимаешь? Не просто самоубийство. Я думаю, часть тебя хочет умереть. Но я не хочу.
     Правда ли он хочет умереть там, в лесах оджибвейской резервации? Странно, но факт — он не хотел. Впервые за много лет он предпочёл бы остаться в живых. Отчаянно хотел жить.
     Но дороги покрыты толстым слоем снега, а он помнил оценки мощности, которые Эвелин подсмотрела в кабинете Саймеона Демарша. Он припомнил всё, что когда-либо читал о Хиросиме и Нагасаки. Быстрая смерть, конечно, лучше, чем долгая агония распадающейся плоти. Он не хотел, чтобы Линнет умерла такой смертью.
     И шанс тоже есть, думал он, по крайней мере, Говард, похоже, так считал.
     Пушистые снежинки, казалось, неподвижно зависли в воздухе. Сам воздух, казалось, подрагивал в предвкушении.
     — Мы теряем время, — сказал он. Лаборатория не намного ближе, чем Колдуотер-роуд. Понадобится всё его водительское мастерство, чтобы добраться туда за — он взглянул на часы — за тринадцать минут.


     Линнет прильнула к окну, когда машина проезжала Бикон-роуд. Бо́льшая часть делового центра была в огне. Пламя отражалось от снега, дым стлался поперёк дороги.
     Декс вёл машину на опасной скорости, но он знал маршрут. Она старалась не смотреть на странные цифровые часы на приборной панели. Она не могла изменить время и не хотела на нём зацикливаться.
     Вместо этого она, как ни странно, вспомнила о матери, умершей давным-давно в безвестной тюрьме Бюро. Что-то всегда живёт во всём, говорила она. Возможно, что-то живёт и в том нагромождении развалин, к которому гнал сейчас машину Декс; возможно, это человек, которого Говард называл Стерном. Который был кем-то вроде Демиурга, если она всё правильно поняла. Смертным богом.
     Добрым или злым ангелом.
     Низкие облака неслись по небу. Снег падал мягким покрывалом. Машина свернула на шоссе.


     Клиффорд достаточно быстро сообразил, куда они едут.
     Он не возражал. Он видел достаточно для того, чтобы понять — Декс не желает ему зла. Но когда машина свернула с шоссе налево на узкую лесную дорогу — дорогу, которую Клиффорд знал даже слишком хорошо — он не смог сдержать вздоха смирения.
     — Всё хорошо, Клиффи, — сказала мама, когда полог сосновых ветвей сомкнулся над машиной. — Теперь всё будет о’кей.
     Что ещё она могла сказать?


     Деревья укрывали эту дорогу от большей части снега, но сама дорога была изрыта колеями. У армейских машин колёсная база была шире, чем у легковушки Декса, которая постоянно перепрыгивала из колеи в колею. Старый снег спрессовался в чёрный лёд. Не раз и не два колёса начинали проскальзывать, машина резко тормозилась, и тогда Дексу приходилось пробираться осторожно, на черепашьей скорости.
     Как и Линнет, он пытался не обращать внимания на часы. Ему это удавалось хуже. Времени оставалось меньше пяти минут.
     Клиффорд догадался, куда они едут. Он сказал:
     — Перед самым комплексом есть пригорок, где дорога пересекает откос. Там может быть скользко.
     Декс видел впереди это место. Подъём не особенно крутой — градусов тридцать — но длинный. Он медленно-медленно усилил нажим на педаль акселератора. Машина начала набирать скорость. Её опасно закачало из стороны в сторону, но направление она пока держала.
     Когда машина достигла подножия холма, скорость возросла до шестидесяти миль. Он рассчитывал въехать на подъем по инерции, и машина проехала достаточно далеко, прежде чем начала терять сцепление с дорогой. Линнет затаила дыхание, когда Декс отпустил газ, и машина замедлилась до скорости пешехода.
     Теперь передние колёса повело в сторону, и машина скользнула назад примерно на фут. Декс нажал на газ. Пусть колёса вертятся: может быть, раскрошат лёд до твёрдой поверхности. Сизый дым с рёвом вырвался из выхлопной трубы. Машина прыгнула вперёд, помедлила, снова прыгнула на один-два ярда. Гребень холма был мучительно близок.
     Декс совершил ошибку, взглянув на часы.
     Время уже вышло, а они находились менее чем в полумиле от бомбы. Клиффорд уставился в заднее окно. В нем можно было разглядеть возвышавшийся над деревьями помост.
     Руки Линнет были стиснуты в кулаки у неё на коленях.
     Ещё ярд вперёд, и ещё один. Мотор скрежетал, будто в нём кончилось масло — что было вполне возможно, судя по виду синего выхлопа в зеркале заднего вида.
     Почти взобрались. Он вдавил педаль газа в самый пол. Это был не стратегический ход, а чистая паника — но машина въехала на гребень холма серией спазматических рывков, и внезапно он уже жал на педаль тормоза.
     Впереди лежал разрушенный лабораторный комплекс. Пузырь странного света выглядел живее, чем Декс представлял себе по описаниям Говарда. Он был словно жидкая молния — очень страшно ехать прямо в неё. Вернее, скользить. Машина набирала скорость, и он почти утратил над ней контроль.
     — Держитесь! — крикнул он.
     Линнет прошептала что про «время». Эллен Стоктон прижала сына к себе. Декс убрал ногу с тормоза. Если колёса сейчас остановятся, машина может перевернуться. Мы теперь бобслей, подумал Декс. В свободном падении.
     Это длилось одно бесконечное мгновение. А потом небо заполнилось светом, и сосны вспыхнули и моментально сгорели.

Глава тридцать первая

     Милош Фабрикант проследовал за цензором, месье Бизонеттом, в траншею, вырытую в холодном голом пригорке перед бункером.
     Снегопад прекратился. Облака поднялись выше и поредели. Обратный отсчёт продолжался с неумолимой точностью, и Фабрикант прислушивался к числам, изрыгаемым из жерла громкоговорителя. Когда отсчёт достиг двадцати секунд, Фабрикант, Бизонетт и полдюжины других привилегированных наблюдателей сели, прижавшись спинами к западной стене траншеи.
     Свет взрыва вспыхнул внезапно и был ошеломляюще ярким. На западе пролегли резкие тени. Ревизия природы, подумал Фабрикант. Сперва было тихо. Громкими были лишь его мысли.
     Бизонетт немедленно встал, прикрыв сверху руками свои очки с янтарного цвета линзами. Суставы Фабриканта ныли от холода; ему понадобилось больше времени для того, чтобы подняться.
     Огненный шар пылал, как закатное за качающимся вдалеке сосновым лесом. Невероятно, облачный покров над местом взрыва оказался разорван. В дыру в небесах уходил столб дыма.
     Потом пришёл звук, сбивающий с ног рёв, словно негодующий вопль оскорблённой Протенои.
     Фабрикант коснулся рукава шинели цензора. Он ощутил, как Бизонетт дрожит от восторга и не скрывает этого. Он переполнен настолько же, подумал Фабрикант, насколько я опустошён.
     — Нам снова нужно укрыться, цензор, — сказал он.
     Бизонетт кивнул и нырнул в траншею.
     Потом пришёл ветер, горячий, как ветры Тартароса.


     Эвелин Вудвард моментально ослепла. Новое солнце пожрало её глаза. На короткое мгновение она ощутила запредельную боль.
     Озеро Мерсед превратилось в пар, когда ударная волна прошла над его водами, и внезапно окна не стало. Как и дома. Как и города.


     Клемент Делафлёр пытался перевязать рану шёлком отодранной от пальто подкладки, но потерял много крови, несмотря на все свои усилия. За время, которое понадобилось Дексу Грэму, чтобы добраться до резервации оджибвеев, Делафлёру удалось дотащить бесчувственную плоть своих ног лишь до двери с надписью «ПОЖАРНЫЙ ВЫХОД». Дальше у него чётких планов не было. Возможно, подняться по ступеням и поискать безопасное место. Но времени мало.
     Он задыхался и с трудом сохранял сознание, когда через окна под потолком ворвались струи перегретого пара, а каменные стены мэрии над ним разрушились и были унесены взрывной волной.


     Кельвин Шепперд слушал обратный отсчёт на портативном приёмнике с полосой до 13 мегагерц. Когда отсчёт приблизился к нулю, Шепперд остановил головную машину и помигал задними огнями. Сигнал прошёл по всей длине конвоя: он означал «Всем укрыться». То есть пригнуться и заглушить двигатели. Что он и сделал. Его друг Тэд Бартлетт скорчился рядом с ним, а на заднем сиденье — стрелок по имени Пэйдж. Жена Шепперда Сара ехала позади в седьмой машине вместе с женщиной по имени Рут и пятилетним Дэмьеном, Сариным племянником. Он надеялся, что с ними всё в порядке, но убедиться в этом не было никакой возможности. Не было времени для остановок. По этой старой лесовозной дороге приходилось ехать медленно, даже с цепями.
     Вспышка была далеко, но её свет проникал сквозь высокие сосны, словно медленная молния.
     Звук докатился позже, басовитый гром, срывающийся с потревоженного неба. А потом горячий хлещущий ветер. Машину тряхнуло. «Господи Иисусе!» воскликнул Пэйдж. Потом серия сильных, но приглушённых ударов по крыше, лобовому стеклу, капоту. Обломки бомбы, встревожено подумал Шепперд, но это оказался лишь снег — огромные кучи снега, которые стряхнуло со свисающих над дорогой ветвей деревьев. Снег соскальзывал с ветрового стекла, уже тая от неестественного тепла.
     — Поехали, — сказал Тэд Бартлетт, как только рёв стих. — Здесь может быть горячо.
     Шепперд запустил двигатель и услышал, как заводятся машины позади него. Держись, Сара, подумал он, и включил первую скорость.


     Конвой Шепперда добрался до брошенного лагеря лесорубов, состоявшего из трёх крытых жестью деревянных казарм и пузатой печки, уже впотьмах.
     По его расчётам, эта экспедиция спасла около сотни семей из тысяч, живших в Ту-Риверс. Остальные обратились в пепел и дым… и это было преступление настолько тяжкое, что не укладывалось в голове.
     Но те, кто был с ним, спаслись — немалое достижение, и среди них было много детей. Он смотрел, как они выбираются из машин, припаркованных в промежутках между самыми высокими деревьями. Дети были замёрзшие, ошарашенные, но живые. Именно в детях он видел какую-то надежду. Дети умеют приспосабливаться.
     Не то чтобы будущее выглядело каким-то особенно радужным. Один из его разведчиков вернулся с юга с картой дорог, а продажа сбережённых спиртных напитков и самогона солдатам позволила сколотить существенный бензиновый фонд в местной валюте. Однако они выглядели здесь явными чужаками. Даже их машины выглядели непривычно. Никакое количество краски или грязи не могло заставить «хонду цивик» или полноприводной джип выглядеть как громоздкое корыто, на каких ездили местные жители.
     И всё же… немногие дороги, ведущие на запад, как говорили, были в это время года почти пусты (даже если оставались проезжими), и если они встретятся с какими-то немыслимыми препятствиями в Скалистых горах, и даже если путешествие затянется до июня… северо-запад, как предполагалось, оставался открытой территорией, где полиция или прокторы практически не показывались за пределами больших городов.
     Он задержался на этой мысли. Она успокаивала.


     К закату облака исчезли. Даже вздымающееся грибовидное облако рассеялось, хотя оставался ещё столб чёрного дыма, состоящего, как предполагалось, из испепелённых остатков Ту-Риверс, штат Мичиган, увлёчённых, как отлетающая душа, к чернильно-синему вечернему небу.
     Сара подошла к нему в тени крыши казармы лесорубов, и Шепперд обнял её. Они ничего не говорили друг другу. Для этого не было слов. Над ними пролетел военный самолёт — невероятно, как эти штуки похожи на «P-51», подумал Шепперд — но не стал кружить, так что вряд ли их заметил. Можно побиться об заклад, что утром все они будут живы.

ПОСЛЕ

     Мистер Грэм сказал, что очень важно сохранить его дневник. Он хочет, чтобы я продолжал заниматься английским, хотя на нём здесь не говорят, и историей, хотя тут у них и история другая.
     Сегодня тепло, хотя по нашему календарю ещё зима. Почти так же тепло, как в тот день, когда мы сюда прибыли. Я не помню всего этого, и так оно и к лучшему, как говорит моя мама.
     В основном я помню только, каким зелёным всё казалось, когда мы прошли сквозь свет. Лаборатория выглядела очень странно, несколько разрушенных зданий на поляне, похожей на кратер, все окружены зеленью, кустами с длинными листьями с заострёнными концами и деревьями, похожими на зелёные перья. А вокруг нас в воздухе было несколько снежинок. Они, конечно, быстро растаяли.
     Синий свет исчез.
     Следующие несколько дней мы провели в частично обрушившемся здании общежития у края леса, но мистер Грэм сказал, что мы не можем оставаться здесь долго, потому что и здесь может быть радиация. У нас была еда и другие припасы в машине, но не было дороги, по которой она могла бы проехать, только тропы.
     Когда появились новые люди, они отвели нас в город.
     Город на самом деле был очень большой, как сказал мистер Грэм, если считать и подземную его часть.
     Здешние люди были добры к нам. В основном они темнокожие, некоторые даже с зелёным отливом. Зелёным, как тени в лесу. Бо́льшая их часть ниже мистера Грэма. Где-то ростом с мисс Стоун. Их язык трудно учить, но я уже знаю несколько слов. Когда я узнаю́ новое слово, я записываю в свой «языковой» блокнот, как оно звучит.
     Они обращаются с нами хорошо и очень нами интересуются. Мы не пленники. Но всё здесь очень странное.
     Над землёй здания зелёные, как деревья. Потолки куполообразные, как в церкви.
     Вчера я видел самолёт. Его крылья были выкрашены в пурпурный и белый, как крылья бабочки.


     Мистер Грэм и мисс Стоун много говорят о том, что с нами случилось. Вчера вечером мы вышли наверх, в место, которое мы называем двором — открытое место с каменными скамьями недалеко от рыночной площади. Иногда вечером там слышна музыка, и никогда не бывает толп народу.
     На небе уже были видны звёзды. Мисс Стоун говорит, что звёзды остались прежними, даже если всё остальное изменилось.
     Она думает, что Говард Пул создал этот мир. Она говорит, что он теперь «демиург».
     Мистер Грэм сказал, что он так не думает.
     — Я думаю, что боги этого мира обитают немного дальше. Этот мир — не дом с привидениями. Но я думаю, что Говард по крайней мере направил нас в это место.
     — Что само по себе божественное деяние, — ответила мисс Стоун. Её голос был спокоен, и она смотрела на звёзды.


     Я не знаю, верю ли я в Бога. Мама говорит, что если ты веришь в Иисуса, то неважно, ходишь ты в церковь или нет. Она никогда не ходит. А мисс Стоун говорит, что что-то всегда живёт во всём.
     Я не знаю, во что верят новые люди. Но мне любопытно узнать, и как только я достаточно выучу их язык, я надеюсь их об этом спросить.

Примечания

1
Река в центральной Турции (здесь и далее прим. перев.).

2
Музыкальная радиостанция из города Алма в центральном Мичигане.

3
Американская машиностроительная компания, производитель сельскохозяйственной, строительной и лесозаготовительной техники.

4
Stuckey’s — американская сеть придорожных закусочных.

5
Французские землепроходцы, первыми из европейцев исследовавшие район Великих озёр и верховьев Миссисипи.

6
RNAV (aRea NAVigation) — метод навигации в воздушном пространстве, полностью покрываемом сигналами навигационных радиомаяков.

7
Имеется в виду территория между озёрами Мичиган и Гурон, на которой расположена южная часть штата Мичиган.

8
Небольшой канадский город в Квебеке на реке Святого Лаврентия.

9
(фр.) Бюро Религиозной Благопристойности.

10
Mille Lacs (фр.) — тысяча озёр. Территория штата Мичиган изобилует озёрами.

11
Чрезвычайно популярный в США в середине XIX — начале XX веков сборник текстов для школьного чтения.

12
Применявшееся в XX веке копировальное устройство, позволявшее получать дешёвые, но немногочисленные копии.

13
Тербон — Terrebonne — город в Квебеке к северу от Монреаля.

14
Атомный реактор. Ядерная бомба. Самая большая бомба.

15
Добрый день. Добрый день, месье Бизонетт. Чем могу служить?

16
(фр.) блоха.

17
(фр.) гостиница.

18
(лат.) само зло (букв. зло в себе).

19
Американский истребитель времён второй мировой войны.

20
Американский фильм 1981 года.

21
(фр.) Ты малолетний преступник? Террорист?

22
(фр.) дознание, сбор информации.

23
63,5 кг

24
жаропонижающее

25
Формальное названия мест собраний свидетелей Иеговы.

26
В англосаксонской традиции считается, что в день зимнего солнцестояния (наступающий за несколько дней до Рождества) заканчивается осень и начинается зима.

27
Традиционное американское ёлочное украшение — нанизанный на нитку попкорн, иногда вперемежку с разноцветными кукурузными зёрнами.

28
Имеется в виду первая строка гимна «Придите, верные»: Adeste fideles laeti triumphantes…

29
Американский фильм 1995 года, одна из многочисленных экранизаций одноимённого романа Натаниэля Готорна о запретной любви между священником и замужней женщиной.

30
Майстер Экхарт (1260–1328) — католический религиозный деятель времён Авиньонского папства.

31
Пролив Маккинак соединяет озёра Гурон и Мичиган; в нашей реальности его берега соединяет автомобильный мост.


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Дашковская "Пропуск в Эдем. Пробуждение"(Постапокалипсис) А.Емельянов "Тайный паладин"(Уся (Wuxia)) Я.Ясная "Муж мой - враг мой"(Любовное фэнтези) Л.Малюдка "(не)святая"(Боевое фэнтези) Н.Александр "Контакт"(Научная фантастика) А.Лоев "Игра на Земле. Книга 3."(Научная фантастика) А.Кочеровский "Утопия 808"(Научная фантастика) М.Юрий "Небесный Трон 2"(Уся (Wuxia)) Д.Маш "(не) детские сказки: Принцесса"(Любовное фэнтези) М.Атаманов "Искажающие реальность-6"(ЛитРПГ)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
И.Мартин "Время.Ветер.Вода" А.Кейн, И.Саган "Дотянуться до престола" Э.Бланк "Атрионка.Сердце хамелеона" Д.Гельфер "Серые будни богов.Синтетические миры"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"