# Бедный Павел глава 11

Владимир Владимирович Голубев

Румянцев ругался. Конечно, его можно было═заслушаться, но он входил в раж, багровел лицом и, учитывая богатырские размеры фельдмаршала, я начал волноваться, как бы того удар ни хватил.

- Пётр Александрович! Ну, ведь повинную голову меч не сечёт! Победителя не судят! Все мы не без греха! Не судите и не судимы будете! - у меня закончился набор соответствующих поговорок, я прервался. Румянцев тоже - он смотрел на меня недоумённо, повисла пауза. А потом мы начали хохотать, сначала только я и Румянцев, а потом к нам присоединился и Вейсман. Мы хохотали и не могли остановиться.

- Ох, ты, Павел Петрович! Ты себя в зеркало-то видел? Господи, ведь истинный скоморох! - заливался Румянцев.

- А ты, Пётр Александрович! Ведь красный как рак! - в ответ припадочно хихикал я.

Так бы мы, наверное, и померли от смеха, но в шатёр ворвалась охрана, которая не поняла, что происходит и решила прореагировать.

Мы действительно смешно выглядели. Все перевязанные, лица перекошенные, всё═ещё в рваной форме или, вообще, в турецкой одежде. Склады мы здесь захватили большие, трофеев море, но вот нашей формы-то нету. К тому же я начал отращивать бороду. Формально, чтобы прикрыть шрам от пореза, а на самом деле - Мария привыкла к бородатым людям, да и моё курносое лицо значительно лучше смотрелось с бородой, а европейская мода - переживёт. А так как я был очень молод, то борода росла пока очень плохо.

- Ох, молодцы перевязанные! Вот═что бы я делал, коли бы ты, Отто Иванович, армию бы положил? Или ты бы, Павел Петрович, головушку бы буйную сложил, али бы, вообще, в плен турку попал? Меня бы Государыня-Императрица казнили бы!

- Не казнила бы, Пётр Александрович. Я ей отписался перед вступлением армии - вся вина́ на мне. Принудил я, дескать, генерала Вейсмана, а тебя обманул подло. Mea culpa! После такого казнить тебя или Отто Ивановича у неё бы рука не поднялась.

- Экий ты человек, Павел Петрович! - задумчиво протянул Румянцев, пристально глядя на меня. Вейсман тоже уставился на меня, будто в первый раз увидел.

- Давайте, господа, лучше обсудим дела текущие и будущие планы, а про то, что было... Кто старое помянет, тому глаз вон! - опять блеснул я знанием русских пословиц. Румянцев опять захохотал, а Вейсман смущённо крякнул.

- Позвольте, Пётр Александрович, я Вас═сначала═порадую? - начал я, хитро улыбаясь.

- Порадуете меня старика? А чем же Вы ещё можете порадовать, коли война-то почти выиграна?

- Выиграна она будет, Пётр Александрович, только тогда, когда мир подпишем.

- Тоже правильно.

- Так вот, так получилось, что у нас в плену Великий Визирь оказался...

- Знаю, наслышан. Реляции читать умею! - заворчал фельдмаршал, решивший, что я ему пыль в глаза пускаю.

- Так вот, драгоценный Пётр Александрович! Не один Визирь нам попался, а ещё, и это Вы в реляциях прочесть не могли, ибо своей волей определил я это важной тайной, в документах пока не отражаемой, большая казна турецкая!

- Что-о-о? - Румянцев опять побагровел, но Вейсман, уже понявший эту слабость фельдмаршала, сунул ему в руку кубок с вином, к которому Румянцев жадно приник. - Сколько там?

- Ещё даже не считали, подвал там очень большой, а людей мало, но, на первый взгляд, не меньше пяти миллионов пиастров[i]. Даже охрану нормальную не поставишь, а коли считать начнём, то все узнают, и тут такое случится═- не отобьёмся - со всей Османской империи бандиты набегут.

- Да, Вы правы...

- Третьего дня, башкиры нашли в городе. Хорошо, что ребята умные и верные - сразу ко мне прибежали, я велел им молчать до особого указания. Вон они - у крыльца стоят. А там, на постой десяток суздальцев поставил - сказал, что там секретный турецкий архив. Как Вы прибудете - откроем и изучать начнём. Так что, тайна это пока.

- Вот ты голова, Павел Петрович! Как придумал!

- Спасибо, Пётр Александрович! Старался!

После такой новости наш разговор приобрёл характер дружеской посиделки - всем надо было снять накопившийся стресс, да и в такой обстановке текущую ситуацию проще было обсуждать. Да, победа была грандиозная, до Константинополя рукой пода́ть, в само́й Турции войска закончились, а восстания, напротив, начались. Так ещё и═главная армия наша цела и может наступать дальше.

Но вот зачем? И сейчас-то мы захватили территорий много больше, чем сможем удержать и освоить. Да и турки нам столько никогда не отдадут, а если и отдадут, то Австрия непременно на нас нападёт, чтобы себе эти земли забрать. Так что, нам явно столько не надо. А надо бы определить, о чём, как и с кем нам торговаться, и вообще, что делать-то нам дальше?

Варианты были разные, начиная с того, чтобы сокрушить Турцию окончательно и потом делить её со всеми прочими интересантами, и заканчивая тем, что═немедленно начать мирные переговоры. Однако и первое, и второе решения были плохими, ибо тратить силы на войну, чтобы отдать результаты соседям было просто нелепо, а если сейчас начать мирные переговоры, то Османы смогут тянуть время, решить свои внутренние проблемы и снова сцепится с нами.

Мы думали долго и только к утру, уже сильно набравшись хороших вин, которые в изобилии были в обозе визиря, постановили, что, по-хорошему, надо нам всю Мезию и перевалы на Балканах взять, чтобы турки уж точно не дёргались. А цели в войне надо ставить такие: Россия должна получить всё Причерноморье от Днестра до Кубани, включая Крым, да Кабарду уже окончательно нашей признать. А остальное - не дадут, да и не стоит.

Уже утром, после попойки, Румянцев велел большей части армии собираться в дальнейший поход и через несколько дней отправился с армией к Балканским горам. Я же, вместе с Вейсманом, остался в Варне, так же как и прочие раненные. Рана ныла, нога не позволяла ходить, так что я сидел и грустил. Ну, не совсем грустил, ибо через неделю после Румянцева ко мне прилетела Маша, ну и папа её с ней, конечно. Но Маша вернула мне доброе настроение и позитивный взгляд на мир.

Дав понежиться несколько дней, мне на голову сел Маровкордат-старший, справедливо заметив, что мир нужно творить заранее. Пришлось вернуться к активной деятельности, точнее сказать к переписке. Я, конечно, сразу после Варны сообщил всем своим корреспондентам и маме о том, что я жив и практически здоров, а наша армия одержала грандиозную победу, но дальше этого не пошёл, не выработав для себя окончательно дальнейшую стратегию поведения. Теперь же настало время с ней определиться.

С мамой мы давно обсуждали, как нам заполучить власть, достаточную для проведения изменений в обществе. Сложилось неприемлемое положение, при котором верхушка общества, развращённая и разуверившаяся в христианских ценностях, тащила силком государство в про́пасть, не понимая этого. А у нас, самодержцев-монархов, не хватало сил и влияния развернуть Россию в нужную сторону. И вот надо было найти те методы, которые позволят нам обрести возможность сделать это.

Первый шаг, к победе в войне и получению популярности в армии, я уже сделал. Теперь надо выверить второй, ибо мы шли по лезвию, и малейшая ошибка привела бы к гибели и нас с мамой и России. Но ведь и обсуждать с кем-то,═кроме мамы, наши цели пока было═слишком опрометчиво - малейшая огласка связала бы нам руки накрепко. Так что приходилось недоговаривать. Тот же Маврокордат пока был уверен, что наша задача максимально быстро завершить войну, получив именно то, о чём мы мечтали.

К решению этой задачи я подключил всех, кого имело смысл, и Панина, и Разумовского, и Алексея Орлова и даже дядюшку Фрица. Старый ли═по-прежнему═хотел играть первую скрипку в Европе, и я ему всячески потакал, делая вид, что я его верный ученик и полностью нахожусь под его влиянием. Но главную роль во всём этом всё-таки играл Константин Маврокордат. У него имелись обширнейшие связи при дворе турецкого султана и очень информированные и влиятельные конфиденты во Франции и Австрии.

Он волновался за военный успех Румянцева, но я был уверен в ворчливом фельдмаршале и он меня не подвёл. Рущук сдался без сопротивления - турки потеряли волю к победе, русская армия рвалась вперёд без остановки, и авангард нашей армии с ходу захватил перевалы - Константинополь лежал перед нами. Правда наступала зима, и перевалы закрывались, так что наступление могло начаться только по весне, но такая угроза столице была для Османской империи впервые.

Турция стояла на краю гибели - не было места в империи, где бы ни разгорались бунты, русская армия стояла возле Стамбула, и не факт, что по весне султан сможет вставить против неё хоть какие-нибудь войска. Вопрос мира для Турции стал настолько важным, что уже ни французские субсидии, ни обещания Австрии надавить на Россию не принимались во внимание, и в декабре в Варну прибыл новый визирь Мухсинзаде Мехмед-паша.

С собой он привёз, в качестве жеста доброй воли, освобождённого Обрескова. Это было очевидным и непременным нашим условием проведения переговоров. Туда же, уже с нашей стороны, спешил Панин, как главный дипломат империи, мечтающий тоже украсить себя лаврами победителя, и Алексей Орлов, которого пригласил лично я.

Орлов прибыл всего на два дня позже турецкой делегации, причём посуху через Балканы, наглядно демонстрируя туркам, что они уже не контролируют свои территории. Маврокордата я турецкой делегации официально не показывал.

Мехмед-паша был грустен до чрезвычайности - он прекрасно понимал, что какого бы результата он ни достиг═на переговорах, его всё равно казнят. Османам нужен был мир, как кровь из носу мир. Наскрести войска по всей империи для обороны Константинополя они ещё могли, но тогда бы они теряли почти все провинции. Не собрать войска, подавлять волнения - риск того, что по весне наша армия будет прямо в Стамбуле, был бы чудовищен.

А мир, даже на самых щадящих, но наших условиях не примут в Турции. Мы не откажемся от Причерноморья и Крыма, а это для мулл и янычарской верхушки просто невозможно. Так что, либо его казнят за мир, либо за отсутствие мира.

Наша делегация═всей толпой давила на турок, требуя невозможного - Крым, Княжества, Болгарию, Большой Кавказский хребет, Архипелаг, признания за Россией статуса империи, свободы вероисповедания на всей территории Турции, полной независимости Грузии, автономии для славян и греков, разрешения беспошлинной торговли по всей Османской империи и контрибуции в сто миллионов рублей. Что-то вроде Vae victis[ii]!

Давление шикарно обеспечивали военные - Румянцев, Вейсман и Орлов, заявляя, что и наличных сил на перевалах достаточно для атаки на Стамбул. Панин изображал сторонника мира, а Обресков пытался выступать арбитром. Я же формально в переговорах не участвовал - не по рангу мне говорить с министром. Главное, было убедить турок в нашей силе и возможности быстро покорить всю Турцию.

Важно было также не дать им понять, что затягивания переговоров нам было никак нельзя допустить - набегут австрийцы, французы и даже пруссаки. Им всем такое усиление России было сильно не по нраву. Да, я старался убедить дядюшку Фрица, что ослабление Турции с одновременным усилением России, также ослабит и Австрию - его давнего соперника. Но он не хотел однозначно принимать нашу сторону, справедливо считая, что мы можем слишком много проглотить, а главное - переварить, и вот тогда с нами точно каши не сваришь. Он активно намекал на Западную Польшу, как способ сделать его более покладистым, и я не отказывал ему явно и намекал на возможность всё это осуществить,═но только если именно я стану принимать решения, но вот матушка...

Панину я тоже активно дурил голову, показывая себя его преданным сторонником, не имеющим собственного мнения. Но Константин Маврокордат - моё секретное оружие - развил бурнейшую деятельность за спиной нашей делегации. Он смог найти слабые звенья в делегации турок и путём взяток - пригодилась казна, захваченная в Варне, убедить их в необходимости пойти нам на некоторые уступки. Те границы, которые мы с Румянцевым и Вейсманом неформально для себя установили, стали для турок чуть ли не последней линией обороны, за которую они не хотели отступать.

С разрешением нашим купцам вести торговлю наравне с французами турки уже почти смирились, да и с нашим флотом на Чёрном море они готовы были пойти на компромисс, только ограничив нас в количестве кораблей. В вопросах прав христиан мы решили уступить - для турок это было важно, а мне удалось аккуратно убедить наших переговорщиков, что для нас это сейчас не так актуально.

Так что переговоры шли к заключению мира на формально турецких, а реально наших условиях. Единственным камнем преткновения оставалась контрибуция - сто миллионов рублей были явно не подъёмны для турок, так что, мы пока торговались.

После очередного дня переговоров все русские переговорщики традиционно собирались у меня в доме, на подведение итогов и определение позиций на следующий переговорный день. К этому времени═от Маврокордата═я уже получил информацию о турецких решениях и задумках. А также я уже с ним и Машей хорошо подготовился к тому, как эту информацию правильно пода́ть и убедить своих собеседников выполнить установки, которые я им навязывал.

Мария вообще оказалась даже более умна, чем я себе представлял - отлично инстинктивно понимая психологию, она помогала мне предсказать реакцию собеседников на мои слова и поведение, и вместе со мной репетировала правильные выражения лица и слова, которые я использовал на этих встречах.

Вся сложность была в том, что если Вейсман и Орлов,═безусловно, были моими друзьями и готовы были принять моё мнение, а Обресков и Румянцев - люди рациональные и убеждаемые, но вот Панин... Он был, конечно, очень образован и умён, но уж очень заносчив и уверен в собственной хитрости и харизме - с ним было очень сложно.

Его можно было убедить в правильности принятия решений,═инициированных не им, только заставив его поверить, что это его идея. Так что я должен был оставаться в положении его преданного ученика. Альтернативой было бы только приказать ему, но мне нельзя было его сейчас ломать - рано ещё. В общем, мне приходилось обыгрывать ситуацию, представляя свои предложения исключительно его гениальными идеями.

Именно═сейчас проходил очередной такой вечер игры и лицедейства. Нужно было определить предел возможностей турок в финансовом плане. Нам деньги были очень нужны - война поглотила все наши свободные ресурсы, а нам предстояло ещё осваивать огромные пространства причерноморских степей. Шёл ожесточённый спор. Румянцев, выступая уже не только как военный, но и как крупный администратор, требовал содрать с турок все запрошенные деньги - наша экономика, истощённая войной, освоила бы сейчас любые средства. А Панин настаивал на скорейшем заключении мира и был готов упасть в требованиях сразу в десять раз.

Я думал... Маврокордат убыл на встречу со своим информатором в турецкой верхушке и ещё не вернулся, так что я пока старался не вмешиваться. Вдруг═в комнату аккуратно заглянул Белошапка и взглядом попросил меня выйти. Я кивнул собравшимся и вышел в соседнюю комнату. Там меня ждал Константин, вернувшийся от своего конфидента.

Он принёсся со своей идеей, родившейся на встрече с этим греком - переводчиком турецкой делегации. Идея действительно была замечательная - турок можно было убедить, что мне можно дать взятку! Да, именно мне - взятку! Если мне дать двадцать пять миллионов, то официальная контрибуция составила бы тоже двадцать пять - что в целом в два раза меньше наших требований. Туркам идея взятки была близка до чрезвычайности и на таких условиях они были готовы всё заплатить. Нужно было это только согласовать со мной и убедить в этом прочих переговорщиков.

Идея была замечательная, но здесь я чувствовал какую-то незавершённость. Эту мысль нужно было обдумать, причём прямо сейчас - какая-то мысль крутилась в голове, но никак не могла выйти наружу. Я кликнул охрану и пошёл прогуляться вдоль моря - у него мне легче думалось, Я это уже давно заметил. Нога ещё побаливала, но прогулки были для меня очень важны, к тому же Щепин, прибывший в Варну вместе с командованием армии, даже рекомендовал мне ногу разрабатывать.

Хорошо бы пообсуждать это, так быстрее идея оформляется, но здесь сейчас не получится - мама далеко, а такое больше ни с кем нельзя... Я шёл, волны накатывали на берег с шипением и гулом, на моей лицо падали солёные брызги. Холодный ветер пытался забраться под кафтан. Над водой стоял плотный туман, и где-то за ним слышался скрип мачты одинокого корабля. Мир и покой со вкусом моря...

И здесь - родилось! Всё встало на свои места. Мои военные, после того как стало понятно, что турки могут принять границу по Днестру, стали ворчать о затруднениях со снабжением войск через степь из Подолии и Малороссии, да и квартиры для войск надо будет обустраивать на необжитых местах - нам бы Молдавию с Валахией... Но вот на такое турки бы точно не пошли. И вот мне стало понятно, как нам получить нужные земли и как обосновать идею со взяткой, причём так, чтобы это решение приняли и турки, и европейские игроки.

Идея была в том, что мы должны продать миру мою ссору с матерью. Такой разлад в русском императорском семействе, чреватый для нас гражданской войной, и последующим выбытием России из списка крупных европейских игроков. Все европейские страны могли заработать на этом, причём столько, что жадность должна была заставить их пойти на любой риск. Новая смута на Руси была бы выгодна всем нашим соседям - территории и ресурсы можно будет получить практически без сопротивления.

Для поддержания этого процесса им требовалось пойти на уступки - дать мне деньги и земли и признать этот мир с турками. Я думал, что это вполне возможно. Но теперь нужно было заняться деталями, и я быстро пошёл домой.

План переговоров на завтра был забыт, я попросил отложить вопросы на завтрашний вечер, мол, голова болит - ну я же всё-таки наследник, могу и похандрить. А я пошёл к Маше, моей любимой Машеньке. Теперь, когда голова лучше контролировала гормоны, я понимал, что именно Маша - моя первая настоящая любовь. Анютка была красива, совершенно ураганна в постели и очень молода, но вот поговорить с ней мне было не о чем. Страсть и желания захватили меня тогда, подавили мой разум, всё-таки всего четырнадцать лет - самый гормональный шторм, а теперь мне уже семнадцать и мозг уже взял управление на себя.

С Анюткой мне было хорошо заниматься постельными утехами, а всё прочее... Пламя═бы утихло, а дальше,═что мне═делать? А вот с Машей всё иначе - она умная, образованная, между нами уже не юношеская страсть, а настоящая любовь. Причём Мария аристократка. Да, она мне не ровня, но всё-таки из очень влиятельного рода, и мой брак с ней был бы вполне возможен, правда, в чуть других обстоятельствах. Так почему бы мне не попытаться заодно и приблизить эти самые обстоятельства?

Так вот - повод к внешней ссоре с императрицей Екатериной Алексеевной я видел в браке с Марией. Вот так! Мама должна была мне этот брак запретить, а я═просто обязан нарушить её запрет. Такая гремучая смесь романтизма и прагматизма вполне могла обеспечить нам нужное развитие событий. Причём═я увидел здесь сразу возможность убить и ещё одного зайца - сделать план двухходовым и выиграть ещё одну игру. Но нужны детали сценария и согласие сторон-участников.

Я начал с Марии. Я не мог играть в такую игру с любимой женщиной═-═она должна была всё знать. Для меня не было сомнений в необходимости почти со═всеми играть втёмную - такая сложная игра не должна не удастся из-за того, что кто-то что-то сказал не там и не тому, но вот Маше и маме я должен был сказать всё, с таким не играют.

Конечно, я боялся, что даже они могут проговориться родным и близким людям, но на такой риск я пошёл сознательно, ибо нельзя всё-таки не доверять всем...

Маша меня поняла, ей было очень страшно - в такие игры она раньше не играла, но даже сквозь слёзы я видел стальной стержень внутри моей любимой женщины и решил не останавливаться. В теоретической возможности реализации моей идеи я не сомневался, так что консультации с прочими я пока отложил. Сейчас нужно было получить согласие мамы.

Голубиная связь работала отлично, а уже в Варне я получил курьером от мамы новые системы шифрования переписки, чтобы наши письма друг к другу могли понять только мы. Даже секретарям═зачастую═нельзя было доверить всё. Идея шифра была Эйлера, а вот реализация была Карпова - Емельян стал выдающимся математиком и просчитанные им шифры были недоступны пока больше никому. Вернее, шифр был очень сложен, и любой посторонний, прочитав тайнопись, получил бы связанный текст на отвлечённые темы, а вот к истинному содержанию письма пришлось бы пробиваться ещё через один уровень безопасности.

Этим шифром мы защищали только самое потаённое, и вот моё послание точно относилось к такому. Мама, конечно, была не в восторге от задуманного, но всё-таки признала реальность исполнения подобного плана и согласилась. Она согласилась на то, чтобы Маша стала моей женой. Здесь ей пришлось явно сложнее всего, мама═не знала Машу, но знала о моих чувствах к ней и о её поступках. Императрица═всегда была сторонницей моего брака с европейскими принцессами, а Маша к таким не относилась. Ей было тяжело согласиться, но она решилась на это. Я был ей очень благодарен, я даже не надеялся, что═мама═сразу примет такое, но она смогла - её доверие ко мне═было огромным -═Екатерина═готова была передать в мои руки фактическое будущее империи... И я это доверие не обману.

═

[i] Крупная турецкая серебряная монета.

═

[ii] Горе побеждённым (лат.).

═