# Изгнанник вечности. Гл.30,31 и Послесловие

Зритель Благодарный

Глава тридцатая, где Тессетен пытается выяснить, являются ли его прежние знакомые самими собой Глава тридцать первая, завершающая события саги об Оритане и Ариноре Послесловие к роману Общий файл здесь.

Глава тридцатая, где Тессетен пытается выяснить, являются ли его прежние знакомые самими собой


soundtrack


Сетен остановился перед входом в храм Тринадцати и поднял голову, чтобы разглядеть здание до самого верха. Нет, никогда изображение, каким бы качественным оно ни было, не передаст истинный вид оригинала, ощущение его масштабности и меру воздействия на воображение. И никогда уже не повторит свой шедевр - Храм, подобный тому, что когда-то стоял в Эйсетти.

Служители пропустили бывшего лидера Кула-Ори без малейших возражений. Совершенно ясно, что на это ими была получена высочайшая инструкция: Ал решил удивить обнищавших соотечественников радушным приемом.

Среди храмовников Тессетену встречались знакомые лица. Почти все они когда-то ходили в кулаптрах под патронажем Паскома в лечебнице Кула-Ори, а некоторые так и подавно участвовали по время операций на переломанной ноге экономиста. Большинство выглядело старше своих лет: сказывался тот бой под Новым городом, когда почти всем целителям пришлось прибегнуть к последнему аргументу против войска Саткрона - к системе "Мертвец", состарившей того же Тиамарто почти вдвое. За десять лет и они, и Тиамарто сумели немного выправиться, но все равно рядом со своими ровесниками выглядят немолодо, да и здоровье соответствует возрасту - то-то духовный советник Тепманоры каждую весну и лето мучается от сенной лихорадки...

В точности так же, как и в кулаптории, в храме Тринадцати Учеников служили представители обоих полов, и Сетен решил обратиться к женщине: они всегда легче шли с ним на контакт, особенно после пары-тройки красиво сплетенных комплиментов - тогда их не пугали даже запреты и риск, которые непременно остановили бы всякого здравомыслящего мужчину.

- А что же атме Афелеана? - пристал он с вопросами к одной из бывших целительниц, ныне из-за жары едва одетой, а скорее даже раздетой, но все-таки раздетой по канонам этой обители. - Я до сих пор не видел ее нигде в городе. Или она так напугана этими шелками и соболями, - Сетен потрепал рукава своей хламиды, хоть и недавно выстиранной (да продлятся дни великодушнейшего Ала, что дозволил им отмыться и отполоскать одежду!), но по-прежнему жуткой на вид, - а также нашей какофонией на площади, что прячется от нас?

Тщательно подбирая слова, жрица ответила, что Помнящая много лет назад переехала на Запад, в город Оганги. Оценив сдержанность собеседницы и напряженность ее позы, экономист понял, что Афелеана решила покинуть Ала и его страну не из прихоти и не по работе. Однако служительница храма в конце концов ясно дала понять, что больше ничего на эту тему не скажет.

Жители города вообще старались не общаться ни с ним, ни с его песельниками. Шарахались, переходили на другую сторону улицы. При всей своей сдержанности храмовница оказалась самым разговорчивым человеком в Тизэ! Даже в местных пивнушках только и бесед было, что на патриотические темы. Кажется, кто-то посулил войску скорое выступление против какого-то врага, о котором шпионы Тсимаратау знать ничего не знали. Вероятно, решение о походе появилось у властей уже после исчезновения гонцов-тепманорийцев. На северян посматривали по-прежнему косо, теперь и на Тессетена тоже, а вместо нормальных, человеческих разговоров, пьяной болтовни, в конце концов, характерной для всякого питейного заведения, отовсюду слышались оды Алу и лозунги, поднимавшие боевой дух. Сетену иногда казалось, что его нарочно разыгрывают, настолько идиотски выглядело всё, что творилось в Тизэ. Но увы, смеяться и хлопать его по плечу никто не спешил.

Да что там! Даже Кронрэй - и тот притворился тугоухим. Когда Тессетен жестом показал ему, что знает о пробках, скрытых в ушах, да еще и под кудлатыми седыми волосами, старый созидатель сделал вид, будто не понимает намеков, и вдобавок сказался немым.

"Теперь, чтобы дождаться, когда из них выйдет раболепие, надо суметь прожить не одно поколение, - отчетливо прозвучал в памяти мрачный голос Фирэ: сегодня приемный сын произнес эти слова, когда они сушили одежду у пруда в оазисе. - С этими уже ничего не поделаешь, они заражены смертельно. Вы же не сможете сказать про местных жителей, что все они - только морок, напущенный какими-то захватчиками, как думаете о здешнем правителе"...

Как же тут не хватало Учителя... Паском, Паском, почему же вы ушли именно в такое время?..

Тессетен побродил по храму Тринадцати, внимательно разглядывая обстановку. Своды потолков здесь казались невероятно высокими, всё давило на прихожанина, и не будь у Сетена больного и негнущегося колена, то в какой-то миг и ему поневоле захотелось бы присесть и вжать голову в плечи, чтобы спрятать свой рост, вызывающе высокий для такого святилища. Хмыкнув, он оценил замысел воздвигнувших здание архитекторов. Но не удивился: этот стиль очень органично сочетался с манерой правления в Тизэ.

На всем протяжении главного коридора в высоких нишах стояло по шесть каменных фигур с каждой стороны. Фигуры эти были гигантскими, и за спиной у каждой статуи мужчины находилась, положив ему руки на плечи, статуя женщины, чуть спрятанная в полутьме. Сам же коридор начинался от подножия обособленной скульптуры, в которой Сетен узнал точную, хоть и значительно уменьшенную копию памятника бунтарю-Тассатио с площади перед Объединенным Ведомством в Эйсетти. Тринадцатый ученик Паскома оставался в одиночестве: в отличие от остальных фигур храма у него не было попутчицы.

Пройдя мимо всех изваяний и вглядываясь в лица, Сетен не смог вспомнить никого из друзей прошлого. Все они Взошли еще до катаклизма. Только где-то далеко-далеко, на третьестепенном плане сознания, зажглось имя - кажется, это было имя Рарто. Кто из этих каменных истуканов был лучшим приятелем Ала в той жизни, которую помнили теперь, наверное, только атмереро и моэнарториито, Тессетен так и не узнал.

Преодолев коридор изваяний, прихожанин должен был рано или поздно выйти к алтарю - во всяком случае, такую развязку предполагала архитектурная логика, нагромоздив очень внушительную кульминацию из мраморных людей. И Сетен очень удивился, когда обнаружил в конце коридора широкую лестницу, ступени которой резко уходили на нижний план постройки.

Тяжело прихрамывая под взглядами занятых своими делами служителей, он спустился и увидел в просторном зале большой бассейн, отороченный штрихпунктиром чередующихся между собой перилец и колонн. Откуда-то сверху в воду проникал дневной свет, и она словно сияла изнутри, из глубины, завораживая бликами, которые, покачиваясь, отражались на мраморных стенах, колоннах и потолке.

- Ты не видел главного, - послышался голос, который снился ему в те редкие часы, когда удавалось заснуть. - Задержись тут немного - этот момент вот-вот наступит, и только сегодня, единственный раз в году...

Сетен оторвался от созерцания воды. Напротив него, по другую сторону храмовой купели, в легком, едва заметном на теле платье стояла Танрэй. Тяжелые волосы цвета тепманорийской осени забраны обручем-гребнем и уложены на затылке в замысловатую прическу, оттягивая голову женщины назад - вот откуда эта величественная, горделивая походка! Танрэй было попросту тяжко носить на голове эту роскошную корону из собственных волос! На ногах ее - легкие плетеные сандалии в точности по форме узенькой стопы, и ровные тонкие пальцы с неприхотливым изяществом расположились на искусно вырезанной лодочке-подошве. Она смотрелась, как вдруг ожившая и сбежавшая от Тассатио его попутчица. Потому он и караулит там коридор в одиночестве...

- Да не иссякнет солнце в сердце твоем, сест... царица!

Она передернула плечами и нахмурилась:

- Десять лет назад ты сказал, что оно там уже иссякло.

- Я так сказал?!

Танрэй заколебалась, тронула пальцами висок, растерянно улыбнулась и со смущением признала:

- Прости. Мне это приснилось.

Сетен сложил руки на груди:

- Приятно, да что там - лестно! - слышать, что моя недостойная персона имела такую оказию - присниться величайшей из всех величайших, самой яркой звезде на горизон...

- Ну хорошо, хорошо, довольно, - устало попросила она, полубоком присаживаясь на перильца бортика над водой.

Искры, бегающие по поверхности, озаряли снизу лицо жены Ала, и зеленые глаза ее светились мистическим пламенем.

- Я хотел бы, чтобы ты это запомнила, царица. И этот зал, и эту купель...

Он выжидал. Перекрикиваться через водную преграду не слишком удобно, особенно если представить, что здесь кругом полно наушников, но пока лучше соблюдать дистанцию. Ведь еще не ясно, Танрэй это или какая-нибудь дрянь, морочащая головы людям, в том числе и ему. Вот откуда, к примеру, у солнышка-сестренки такие ядовито-зеленые глаза? И с каких пор у нее появилась столь вызывающая манера одеваться? Посмотришь на ее фигуру, едва прикрытую этими тонкими тряпочками - фигуру идеально сохранившуюся с юности, явно тренированную и старательно ухоженную любящей служанкой, - и все внутри переворачивается, дыхание занимается, а самое главное - мертвецки пьянеет рассудок... Всё это слишком сильно напоминало гипнотическое воздействие талантливого ментала.

"Полоумный трухлявый пень, - брюзгливо проворчал голос внутри, - это не у меня, это у тебя тяжелая форма паранойи. Нет там никакого ментала, нет и не было, старый ты тюлень! Это попутчица твоя, за которой, припомни, ты всегда готов был бегать, выпустив язык, с Натом наравне! Жарко здесь, не в мехах же ей ходить! В Тизэ, если ты не заметил, все одеваются так же! Глаза ему не понравились! А ты себя в зеркале видел последние лет тридцать?"

- Что ты хочешь найти в этом храме, Сетен?

- Кронрэй не очень-то рвется пообщаться со мной - вот я и зашел сюда посмотреть, что было у него на душе, когда он строил этот храм.

- И я его понимаю, - отрезала она с удивительной для нее резкостью. - С тобой вряд ли захочет пообщаться кто-то, кроме меня. Уж слишком хорошо все помнят, как ты предательски ушел тогда и увел с собой едва ли не сотню дееспособных мужчин общины! Зачем вы здесь, Сетен? Откуда вы?

- Почему же ты не подойдешь, прекраснейшая?

Она пропустила его вопрос мимо ушей и с настойчивостью повторила:

- Так что же?

- У наших картографов тот полуостров, откуда нас несут проклятые силы, изображался в виде ножки карлика, баламутящего Серединное море. Мне очень нравится то место, мне хотелось бы там родиться и жить... когда-нибудь, в другой раз. Только я уже и не вспомню, как звался он. Память, знаешь ли, подводит на старости лет...

Танрэй вгляделась в него и рассмеялась:

- Ты себе льстишь. Судя по тому, как вы играете в жизнь, старость вам, мужчинам, не грозит никогда. Даже в пятьдесят.

- А почему ты меня не спросишь о чем-нибудь другом? О том, например, что с нами произошло за эти годы? Где твое женское любопытство, сестренка?

Желания врать ей у него не было никакого. Вместо этого Тессетену вдруг невыносимо захотелось заставить Танрэй еще раз улыбнуться, по-настоящему улыбнуться, не в насмешку над ним, однако жена Ала не поддавалась. Внешне она осталась все той же девчонкой, что и десяток лет назад, но в сознании годы взяли свое. И правительница продолжала говорить о том, что не давало ей покоя:

- Там же, где та ночь и семьдесят три воина, уведенные тобой.

- А-а-а... Всё то же... обида, огорчение... Жаль. Я думал, мы сможем найти с тобой общий язык и нам будет о чем поболтать после стольких лет разлуки... Не перебирая проступки друг друга, словно на заседании суда.

Он повернулся и направился к ступеням.

- Сетен! Постой! Нам в самом деле нужно поговорить с тобой, но конечно же - не здесь!

Танрэй поднялась с перилец и, обойдя бассейн по периметру, нагнала его:

- Сегодня вечером, в Тизском дворце, на моей половине.

- И где там "твоя половина"? - насмешливо переспросил Тессетен. - Дворец большой...

- Тебя проводят.

Она искала его взгляд.

- Я пошутил. Я найду тебя в любом месте нашего дряхлого синего шарика, сестренка. Не нужно никому меня провожать.

Тогда она шепнула:

- Смотри! Сейчас это произойдет!

И он невольно взял ее за руку, и Танрэй слегка подалась к нему, на самом честном из существующих языков выказывая свои истинные чувства, и все вдруг изменилось в храме.

Ослепительный поток ударил сверху, из-под крыши, ниспадая в бассейн. Вода озарилась, золотой столб распался на тринадцать лепестков лотоса, покачивающихся на стенах зала. А внутри солнечной колонны порхали тысячи лучезарных мотыльков, созданных посредством игры теней и света.

- Видишь? Это в память об Учителе, - все так же шептала Танрэй, чуть привставая на цыпочках, чтобы быть ближе к его уху.

Ощущая ее так непривычно близко, что слышно было сбивчивое дыхание и стук сердца, Сетен едва заметно провел большим пальцем по спрятанной в его ладони маленькой и горячей кисти собеседницы. Она отстранилась, замерла, румянец бросился ей в лицо, с которого куда-то с давних пор и навсегда пропали все ее озорные конопушки, а в уголках глаз появилось несколько едва заметных морщинок. Нет, он почувствовал бы чужую женщину, будь это самозванка. Разве смог бы кто-то повторить этот зов попутчицы, которому теперь совершенно уже не хотелось противиться?!

- Уже теплее, - пробормотал он в ответ на издевательский смешок, слышный только ему.

- Что? - переспросила Танрэй, но вместо ответа он просто поцеловал ее запястье, а она, едва переведя от смущения дух, заговорила еще живее: - Я говорю, что вот это случается каждый год, в день, предшествующий Восходу Саэто.

- Ты странная женщина, - провожая взглядом гаснущее в бассейне наваждение, вымолвил тот. - Любая на твоем месте первым делом назвала бы другой праздник - ведь завтра твоему сыну исполнится одиннадцать лет.

Она изумленно покачала головой:

- Ты помнишь...

- Да уж еще бы не помнить.

- И помнишь, что сказал мне, когда я умирала?

- Нет. Когда ты умирала, надо было сказать что-то, я и сказал первое, что пришло в голову. Не помню, что...

Кажется, ее это задело, и она высвободила руку. Но он в самом деле не помнил, что наплел ей тогда! Он вообще с трудом вспоминал тот безумный период их кочевой жизни. Но, в конце концов, к чему обижаться - уловка ведь сработала, и она не умерла.

- Коорэ не любит свой день рождения. Он жалеет, что родился в день гибели Оритана. Мы никогда не отмечаем теперь ни Восход, ни его рождение - у нас это день траура, Сетен.

- Да вы рехнулись! - возмущение забурлило в нем: как она могла позволить сделать трауром день рождения Коорэ?! Что за власть имеет над ней Ал? - Вы все здесь рехнулись! Почему молчит Кронрэй и притворяется глухим? Почему уехала Афелеана? Или ты тоже будешь это скрывать?

- Я знаю только, что она сильно повздорила с Алом в вопросах управления, вызвала Зейтори и велела ему отвезти ее в западное поселение... Но я не смогла узнать подробности...

- А ты уверена, что она жива?

Они долго смотрели друг на друга в молчании, и в зеленых очах Танрэй вдруг засветился ужас.

- Что ты... такое... что ты говоришь?! - запинаясь, пробормотала она, а взгляд ее вопил: "А вдруг он прав?!"

Ничего более не произнеся, Тессетен развернулся и быстро захромал к лестнице. За этот год он приучил себя двигаться, как это делают бродяги, которым предпочтительнее оставаться незаметными, и при желании ничто не выдало бы в нем правителя Тепманоры. Но кривить душой перед Танрэй ему было настолько противно, что на этот раз он не стал притворяться. Стремительная, хоть и прихрамывающая походка принадлежала фондаторе Тсимаратау, это была походка властителя, а не забитого попрошайки. И он чувствовал, что пораженная страшной мыслью об Афелеане Танрэй сейчас замерла у бассейна и остановившимся взглядом провожает уходящего смутьяна, ничего не заметив и приняв все как должное. Сетен понял, что она не видит ни лохмотьев, висящих на нем, ни жуткой обросшей физиономии. Пожалуй, это была настоящая Танрэй с ее золотым и всепрощающим сердцем. Да, настоящая.

"Да, сколь и ты - настоящий полоумный пень, навязавшийся на мою голову!"


* * *


Тессетен покинул город через Тизский сад - искусственный оазис, что вел прямиком в подбиравшуюся с юга пустыню. Да, да, где-то там, много южнее этих мест, среди холмов должен был прятаться, по словам покойного Паскома, второй "куламоэно", устройство, способное переносить на любые расстояния со скоростью мысли и в то же время позволявшее человеку узнать свой собственный мир. Как - неизвестно. Просто об этом твердил Учитель. Но Учитель (Сетен теперь хорошо понимал это) мог ошибаться подобно всем остальным людям.

У большого озера в оазисе его ждали тепманорийцы.

- Я хочу завтра же знать о судьбе Афелеаны, - без предисловий сказал Сетен своему ученику. - Пусть ищут ее в западном городе, у Оганги. Если получится уговорить ее свидеться со мной - прекрасно. Если она откажется - ни на чем не настаивать! Но в этом случае я хотел бы узнать о ней все: почему она ушла из Тизэ, что она знает об Але, довольна ли своим нынешним положением.

Фирэ кивнул, а его бестия сладко потянулась, задрав зад и встряхнув длинным и толстым хвостом.

- Так что же, Учитель, удалось вам выяснить что-нибудь об Але?

- Еще нет.

- А о Танрэй?

Тессетен неопределенно пожал плечами. Конечно, удалось. Он ни за что не подпустил бы к себе подозрительного человека: история с пленом в Гивьерр-Барре навсегда приучила его к осторожности. Но то, что Танрэй - настоящая, отнюдь не гарантирует того, что и ее муж - не морочащий всех чужак.

"Упрямый осел!" - торжественно и с готовностью подытожил голос.

"Да, если тебе так угодно", - мысленно парировал он.

- А еще мне нужно, чтобы вы сегодня ночью побывали на крыше храма Тринадцати Учеников и сделали вот что...

Склонившись над обрывком пергамента, он быстро набросал чертеж, а потом, коротко объяснив, что и как делать, вернулся в город.


* * *


- Да ты уж совсем взрослый, малыш Коорэ! - расхохотался всадник в желтом плаще, пришпоривая огненного жеребца.

Коорэ кинулся к своей секире и подхватил ее с камней.

- Давай-ка, покажи себя!

Первый же удар заговоренного меча опрокинул мальчика навзничь, а второй пригвоздил его к земле, войдя в грудь между ребер и пробив лезвием сердце.

В ледяном поту Коорэ подскочил с залитой кровью кровати. Уносимая сном боль еще не затихла, рана в груди исходила кровью. Мальчик кинулся в умывальную комнату, открыл воду, а потом, вернувшись в спальню, содрал с постели простыню. И снова этот сон... Что нужно от него желтому всаднику?!

Розовая вода потекла в слив, размытые пятна на белье посветлели.

Коорэ поднял голову и посмотрел на себя в отражении зеркала. Ни кровинки в лице, встрепанный, с побелевшими губами и зрачками, он почудился сам себе чужим и вздрогнул, словно опять увидел своего мучителя.

Набросив отстиранную простыню на приотворенную дверь, сушиться, мальчик торопливо оделся, собрал длинные темно-русые волосы в хвост и побежал в конюшни. Только что занялся рассвет - самое время для утренней прогулки, потом станет жарко.

А, вот почему ему снова приснился кошмар: сегодня же этот ненавистный день...

Он велел конюхам оставаться спать и сам вывел во двор свою гайну. Здорово было бы, если бы сейчас мама поехала вместе с ним, как они часто делали в отсутствие отца. Но в такое время она еще спит, и Коорэ не посмел бы тревожить ее сон.

Взнуздав жеребчика, он заглянул за ворот туники, чтобы убедиться, что рана уже начала рубцеваться. Она всегда заживала так же стремительно, как необъяснимо появлялась.

Звонко цокая подковами по мостовым спящего города, гайна вынесла седока в Тизский сад, где он любил кататься в одиночестве под масличными деревьями. Теперь же, доехав до тайного грота - правда, тайным он был лишь в его воображении, - Коорэ заметил там каких-то людей, спешился и, притаившись в зарослях нестриженного самшита, стал наблюдать.

Кажется, это были забредшие вчера в Тизэ музыканты. Накануне ему не удалось ни услышать, ни увидеть их. Кронрэй совсем загонял его; какой-то растерянный и напуганный был вчера созидатель, все время озирался и не спешил отпускать ученика домой.

Послышались голоса, короткие приветствия, и Коорэ увидел идущего по дикой аллейке человека. Тот заметно прихрамывал. Возвращался он явно из города. Это был высокий широкоплечий мужчина, Коорэ счел бы его скорее старым, чем просто взрослым, особенно из-за бороды и седины в светло-русых волосах. Незнакомец был северянином, а их мальчику не доводилось видеть никогда, если не считать огненно-рыжей матери. И еще что-то очень и очень знакомое исходило от вожака нищих песельников, что-то загадочно знакомое. Коорэ будто услышал его голос внутри себя, рассказывающий какие-то волшебные истории, то шутливый, то строгий. Он уже слышал его... когда-то... где-то... И кроме этого, чувствовал тихий зов, такой же необъяснимый, как впечатление от хромого северянина, и тогда в воображении почему-то вспыхивал красивый, просто безупречный в своих линиях меч. Как был связан этот зов и мысли о мече, Коорэ не понимал, потому что никто и никогда ему ничего не рассказывал об аллийской наследной реликвии.

И тут прямо над головой послышался протяжный крик сокола, его вечного спутника на всех прогулках. Глупая птица и теперь прилетела, чем выдала прячущегося в кустах мальчика.

Страшно смущенный, Коорэ взлетел на попону и погнал коня прочь из сада, в пустыню. Кажется, те мужчины у него за спиной рассмеялись, а обрадованная птица, снизившись, уселась ему на плечо, где Хэтта всегда пришивала к тунике плотную кожаную заплатку, чтобы острые когти не повреждали тело мальчика...

...Мама была сегодня не похожей на саму себя. Она проснулась только ближе к полудню, чего за нею никогда не водилось, прибежала к нему в комнату, радостная и... какая-то удивительная.

- Сегодня будет праздник, мой птенчик! - сказала она, выдергивая его из-за учебных книг, целуя в щеки и смеясь. - Сегодня твой день, а еще - Восход Саэто! Скоро, скоро, мое сердечко, все будет иначе!

- Мам, но ведь сегодня же...

- Тс! Больше никакого траура! Никогда! Ты хочешь повидать мир?

- Да, мам... Хочу, конечно же хочу... Но...

Она казалась совсем юной даже ему, всех взрослых считавшему пожилыми. Хэтта смотрела на них, качала головой и улыбалась. Мама подскочила, подбежала к распахнутому окну и крикнула в побелевшие от зноя небеса:

- Взойди, Саэто прекрасный, и пусть с сегодняшнего дня время Науто становится все короче!.


* * *


Город бурлил. Правительницу не узнавали, как не узнавал ее родной сын: она затмевала собой Саэто, которому был посвящен неожиданный праздник, она всем велела поздравлять Коорэ с его одиннадцатилетием - и все подобострастно кланялись.

Мама обнимала его за плечи и слегка прижимала к себе, стоя за спиной. Она знала стеснительность сына и пыталась приучить его не бояться чужого внимания - уже в который раз пыталась, и всё безуспешно. Они стояли у одной из статуй, сооруженных Кронрэем в честь кулаптра Паскома.

Тут в центре площади появилось несколько человек в нищенском одеянии, и толпа оживилась. Пришли музыканты, сейчас будет весело! Коорэ же смутился еще сильнее: эти чужаки видели, как он прятался сегодня в самшите и подглядывал за ними... Позор какой...

От группы отделился высокий человек в длинном черном одеянии, до самых глаз укрытый капюшоном. Он шел прямо к ним, пряча что-то в складках плаща.

- Да будет "куарт" твой един, - сказал он маме хрипловатым голосом, преклоняя колено и еще сильнее опуская голову. - Мой отец велел показать кое-что Коорэ, атме Танрэй. Если вы не будете против...

Мама взглянула поверх голов, улыбнулась кому-то вдалеке и встрепала волосы Коорэ:

- Конечно!

Не поднимаясь на ноги, мужчина высвободил из-под складок тот самый меч, которым еще утром грезил наследник Ала. Солнце ослепительно скакнуло по зеркальному лезвию, и, увидев себя в отражении, Коорэ широко раскрыл от изумления глаза: в отражении он был почти совсем взрослым!

Нищий музыкант без лишних слов протянул ему аллийскую реликвию эфесом вперед, и мальчик, не раздумывая, уверенно взял ее. Рука привычно охватила рукоять, словно никогда не расставалась с этим мечом.

В толпе зааплодировали, но Коорэ их не слышал. Воздев легкий клинок над головой, он любовался его совершенством, а солнце тянулось к лезвию и весело рассыпалось золотыми искрами. Солнечные зайчики скакали по площади, ослепляя зевак.

Человек в черном подождал, пока ребенок насмотрится на меч, и снова протянул руку, призывая отдать оружие обратно. И на пальце его Коорэ увидел странный темный перстень с замысловатым знаком, похожим на пустынного скорпиона.

- Фирэ, - окликнула незнакомца мама.

Мужчина еще ниже наклонил голову и поднялся:

- Слушаю вас, атме.

- Спойте что-нибудь для Коорэ, ладно?

- Да, конечно, атме.

Взметнулись черными крыльями лохмотья его хламиды - и вот уже рядом ни незнакомца, ни меча.

- Иди и познакомься, - шепнула Танрэй сыну, указывая глазами на одного из нищих песельников - на того самого, хромого дядьку, которого он видел утром в Тизском саду. - Это Тессетен, старый друг и дальний родственник твоего отца...

А тот, кого она назвала Тессетеном, выслушал Фирэ - "черный" уже стоял возле него - кивнул, поглядел в их сторону, улыбнулся. Коорэ подошел и разглядел его поближе. Странно, что с утра в саду этот человек казался жутко некрасивым и старым. Мальчик смотрел на него, словно в отражение на мече, и видел статного ясноглазого северянина с густыми и длинными волосами цвета цитрина, удивительным лицом, в котором при всей неправильности изломанных черт таилась магия, не подвластная записным дворцовым красавцам и красавицам. И этот мужчина был не старше его отца.

- Оу! Да неужели ты и есть сердечко-Коорэ?! - воскликнул Тессетен, отдавая талмируоку своему спутнику. - Так поди сюда, дай взглянуть на твои мускулы, племянничек! Ого!

Фирэ угрюмо смотрел на них, медленно перебирая струны. Меч куда-то исчез. У ног спутника Тессетена теперь лежала серебристо-пятнистая кошка с глазами убийцы.

- Почему ты так на меня смотришь? - удивился северянин, усаживая мальчика себе на колени.

- Как вы делали себя другим? - тихо спросил Коорэ.

- В каком смысле - другим?

- Я умею стирать морок и видеть всё таким, какое оно есть. Я его стер и теперь вижу.

Тессетен растерянно посмотрел на Фирэ, а тот лишь развел руками.

- Это умеет даже не всякий кулаптр, - северянин жадно вглядывался в лицо Коорэ своими ярко-голубыми глазами.

- Я когда-то создавал эмпатическую связь, - вздохнув, негромко откликнулся Фирэ и снова забренчал на талмируоке. - Забавно видеть все таким, какое оно есть, а не хочет казаться... Теперь не умею...

- Значит, он не пустой и при этом сумел взять в руки наш меч, - слегка повернув лицо в сторону приемного сына, из-за плеча ответил Тессетен.

- Я же вам говорил. У меня не было в том никаких сомнений.

- А у меня были. Но я рад, что они не оправдались. Коорэ, племянник дорогой, что спеть тебе?

Мальчик пожал плечами. Он не слишком хорошо разбирался в музыке, чтобы иметь какие-то предпочтения.

- Если бы у меня был такой меч во сне, - сказал он с мечтательной улыбкой, - то этот, в желтом, не смог бы убить меня!

Талмируока внезапно смолкла. Черные глаза Фирэ пристально смотрели на него из-под капюшона.

"Я знала, - отчетливо послышалось мальчику, будто слова прозвучали в его собственной голове, однако Коорэ понял, что все это видит, чувствует и слышит странный Тессетен, который с каждым мгновением нравился ему все больше и больше. - Ты должен научить его противостоять!"

- Давай споем, юный Коорэ! Давай, давай споем! - Сетен похлопал мальчика по спине и подмигнул Фирэ. - Нашу. О мече, коли уж он просит.

Нищие сняли со своих мулов, одолеваемых мухами и слепнями, прицепленные к попонам чехлы с различными музыкальными инструментами. И впервые народ Тизэ услышал их всех одновременно.

- Эта песня о двух братьях и человеке, спрятавшем свое лицо, - сказал Сетен, а потом чуть хрипловато запел.


* * *


Танрэй слушала их песню, и на душе снова стало неспокойно. Похожая на притчу, песня эта таила в себе намек на какую-то неведомую опасность: некий таинственный человек, соперничество братьев, случайная смерть одного из них от собственного же меча... Да и мотив нездешний, и даже не аринорский. Северным чем-то дохнуло от их музыки, диким.

Сетен тоже был каким-то отчужденным, ни капли не похожим на себя из нынешней ночи. Хотя это было оправданно: ее и саму не обрадовало бы, догадайся кто-нибудь раньше времени о произошедшем между ними. Ал должен узнать об измене только из ее уст, а не из кляуз доносчиков.

И только потом, когда музыканты заиграли плясовые мелодии, а Хэтта, ухватив за руки Коорэ, весело закружилась с ним по площади, отошедший на второй план Тессетен взглянул на Танрэй. И даже издалека она почувствовала тепло этого взгляда. Он отправился в сторону храма Тринадцати Учеников, обернувшись на ходу. Танрэй поняла и последовала за ним.

Служители с почтением поклонились ей, но их вниманием тут же снова завладели песельники. Жрицы и жрецы храма остались у входа, не заметив вошедшего внутрь Сетена - он так захотел и потому отвел им глаза.

Танрэй нагнала его лишь в конце коридора изваяний учеников, когда он нарочно замешкался, чтобы дождаться ее.

- Пусть о тебе думают только хорошее, сестренка! - легко приподнимая попутчицу в объятиях, шепнул он ей на ухо.

А она подумала, что нужны были эти десять с лишним лет, чтобы всё получилось в итоге вот так. И сердце готово было лопнуть от неожиданного, давно уже позабытого ощущения счастья. И глаза не могли насмотреться, а припухшие от жарких ночных поцелуев губы - насладиться новыми поцелуями.

- Идем, у меня для тебя кое-что есть, - Сетен взял ее за руку и повлек вниз по лестнице, а Танрэй даже не замечала дороги, как будто неслась за ним на крыльях. - Ты в самом деле не пожалела ни о чем? Не передумала?

- Но я ведь еще вчера сказала тебе, что тут не о чем раздумывать. Оставаться в Тизэ я больше не смогу. Да и к проклятым силам это Тизэ, оно здесь ни при чем. А при чем - то, что я люблю тебя, и так хорошо, как с тобой, мне не было никогда. Вообще никогда. Разве я дала тебе повод не верить моим словам?

- Нет, конечно. А Коорэ?

- Коорэ согласен отправиться с нами.

- Скитаться?

- Уж лучше скитаться. А почему ты спрашиваешь? Хочешь отговорить?

- Да упаси Природа! Вот охота бы мне была полчаса кряду слушать твои занудные упреки!

Он поглядел куда-то вверх, потом загадочно покосился на нее.

- Чего ты ждешь? - спросила Танрэй. - Я же серьезно сказала, что это бывает лишь раз в году, перед Восходом Саэто!

- Да что ты! Тогда нам стоило бы заключить пари, только что мне поставить на кон? Нечего. Что я могу предложить тебе, кроме этого мира? Так что ты заведомо в проигрыше.

- Ну-ну, посмотрим!

И не успела она договорить, как из-под крыши в водоем упал столб света, раскинулись лепестки лотоса и под смех Сетена зал наполнился порхающими мотыльками. Танрэй едва не подавилась воздухом и только хлопала ресницами, бесшумно приоткрывая рот.

- Как?! - наконец вырвалось у нее. - Этого не может быть!

- Это будет отныне каждый день.

- Как ты это сделал?! Это же ты сделал! Как?

Он с улыбкой слегка прихватил пальцами ее подбородок, поцеловал в губы:

- Тс-с-с! Никак! Пусть это будет мой секрет, который, может быть, я однажды поведаю Коорэ.

И, обнявшись, они закружились в вихре солнечных бабочек.

- Учитель! - раздался голос на лестнице, прервав, к досаде Танрэй, восхитительный поцелуй и само волшебство этого невиданного зрелища.

Черная фигура Фирэ стояла на самой верхней ступени. Он лишь кивнул Танрэй, перед тем как вновь обратиться к приемному отцу:

- Учитель, там... То, что вы хотели узнать, одним словом...

- Ах да! Спасибо, мальчик! - Сетен быстро повернулся к попутчице: - Мне очень нужно сейчас уйти. Прости. Я скоро вернусь, а вы пока веселитесь! Сегодня ведь двойной праздник! Веселитесь - теперь все будет по-другому, поверь мне!

Она разочарованно понурилась: именно сегодня ей не хотелось ни думать о чем-то тяжелом, ни расставаться с ним и на минуту. Что за неотложные дела могут быть у предоставленных самим себе бродяг, и почему он что-то утаивает от нее даже теперь?..


* * *


Фирэ старательно проследил, нет ли за ними хвоста: вдруг кто-то да не подчинился влиянию Учителя, теперь ставшего почти всемогущим рядом со своей настоящей попутчицей? Всё было чисто.

Они с Тессетеном почти бегом миновали оазис.

- Она сама?.. - спросил Учитель.

- Да, она согласилась прилететь к вам на встречу, они высадили ее неподалеку, у деревни, и она ждет. И орэмашина тоже ждет - там, ближе к горам, в пустыне...

Он хотел предложить приемному отцу плащ, чтобы тот мог прикрыть свои повязки и лохмотья перед Афелеаной, но Сетену совсем не было дела до внешности - своей или чьей-нибудь еще. И Фирэ это понял. Помнящая и без того уже знает, что все это маскарад, который будет так или иначе разоблачен в ближайшие же часы. Поэтому особенно скрываться не имело смысла.

Афелеана ждала их, сидя на траве под пальмами. В точности такие росли когда-то в зимнем саду родителей Фирэ и Дрэяна, и у молодого человека защемило сердце.

Помнящая не изменилась за десять лет нисколько. Одета она была незамысловато, но не столь откровенно, как одевались жительницы Тизэ: ткань ее платья была грубее, а вышивка пестрее.

- Да будет "куарт" твой един, Тессетен, да будет "куарт" твой един, Фирэ. Я рада видеть вас, рада, что вы живы и здоровы, но меня страшит задуманное вами. Не с добром вы явились в Ин, ведь так?

Сетен нахмурился и присел напротив нее, подогнув под себя здоровую ногу и вытянув негнущуюся больную. Фирэ остался стоять, но зашел в тень: несмотря на привычку, ему было страшно жарко в черном одеянии на солнцепеке.

- Я хотел бы разрешить ряд вопросов, которые не дают мне покоя, - ответил Учитель. - В зависимости от того, что я узнаю, будет решен и исход предприятия. На большинство я уже нашел ответы, и они меня радуют. Но остаются самые главные. А вы могли бы нам помочь, госпожа Афелеана. Я не ищу союзника для игры против кого-то и не намерен втягивать вас или кого бы то ни было еще в то, что вам противно. Я просто хочу справедливости, хочу докопаться до истины.

Она кивнула, не сводя с него глаз.

- Что случилось с нашими сородичами? Как всего за десять лет они стали рабами у того, кто прежде ничем не выделялся среди них и считался лидером лишь условно?

- Мы же сами призвали тогда его атмереро, Сетен, - тихо сказала она, напоминая о гибели Ната во время осады. - А теперь спрашиваете...

- Я не о том. Атмереро больше не влияет на него. Это я знаю точно. Но она, в точности как и я, не может понять, что происходит с ее хозяином. Меня пугает именно это, здесь все не так просто, как хотелось бы некоторым.

Фирэ понял, о ком он говорит, да и та, кого он имел в виду, помянув "некоторых", тоже поняла, но лишь хмыкнула в ответ, вместе с приемным сыном вслушиваясь в слова Сетена.

Афелеана потерла щеку и вздохнула:

- Да, вы правы, Сетен. Дело здесь не в душе, которая, напротив, не позволила бы ему творить жестокости и... все, что он творил в эти годы. Кто-то воспользовался силами атмереро, вложенными в тело вашего друга. Кто-то, но не чужой, не посторонний. Он будто сросся с ним, понимаете? Он часть Ала - или Ал часть его, и потому не происходит отторжения чуждых Алу идей: он словно принимает их за свои и транслирует в этот мир. Его водят, Тессетен! Понимаете? Его водят, как марионетку. Но я так и не нашла, кто это. А меня... я не сама уехала из Тизэ. Он попросту услал меня к Оганге. Когда понял, что я копаю под него, слежу за каждым его шагом и анализирую. Мне не раз казалось, что я в шаге от разгадки, но все же верный ответ ускользал... Я хотела поговорить с его женой, но именно в тот день он вызвал меня и велел тотчас же убираться из города. Он был таким... странным, когда разговаривал со мной.

- Неужели я был прав в своих подозрениях? - пробормотал Учитель.

- А о чем думали вы?

- На пути в Таурэю, в горах Гивьербарэи, нас захватили и долгое время держали в плену. В нашем отряде и кроме меня было несколько достаточно сильных менталов, чтобы противостоять нападению, но мы не успели и пикнуть в ответ, как были смяты и подчинены чужой воле. Это были попутчик и попутчица, оба менталы.

- Ого! - воскликнула Афелеана. - Вот это вам досталось!

Сетен очень коротко рассказал ей ту историю, а в конце добавил:

- Я это к тому, что у меня сразу сложилось впечатление, что все это здесь тоже делает не Ал...

- Вы думаете, им управляют какие-нибудь менталы-попутчики, как вами в Гивьербарэе?

- Сначала я думал именно так. Но сегодня и эта версия отпала. Мальчик, его сын, очень сильный эмпат. Подобно кулаптрам, - Сетен взглянул на Фирэ, - он умеет видеть вещи такими, какие они есть на самом деле, без обманок, выставляемых защитными силами собственного рассудка. Рассудок делает это, чтобы не рехнуться от осознания неожиданных явлений, но его препоны можно обходить, ведь все спрятано вот здесь, - он постучал пальцем в висок. - Словом, Коорэ увидел бы, что его отец - некто чужой.

- А сам Коорэ?..

- А сам Коорэ в порядке - люди могут ошибиться, но не аллийский меч.

Она удовлетворенно кивнула, одобряя этапы его расследования.

- Поэтому я должен отыскать, в чем там загвоздка. Но меня смущает другое: вот людей Тизэ никто же не водит, не держит на привязи, не гипнотизирует. Они сами допустили все это и даже довольны тем, что с ними делают.

- Вы еще мало видели, - печально усмехнулась Афелеана.

- Нисколько не сомневаюсь. Более того: сделал на это скидку. Но в чем тогда дело?

- Я не знаю, Тессетен. В том-то и дело, что тут какой-то феномен, которого я не понимаю. Я читала в старых книгах, что в былые, в дикие времена так было и что это изживалось очень долго, многие века, потому что рабство - это как наследственное заболевание, оно как будто передается на уровне хромосом... Сейчас эта эпидемия вспыхнула вновь: дремлющая в генах болезнь пробудилась с новой силой. Так думаю я. Так я стала думать по мере наблюдений за всем, что происходило в эти годы в нашем городе - пока он возводился, пока мы обживались... Но это только предположение, а не научный факт...

- И еще. Мы видели, что страна Ин располагает большими предприятиями, в основном они выстроены в саванне. Судя по всему, это заводы. Каким образом вам удалось создать их без всего необходимого, когда мы не могли сделать этого в Кула-Ори, отчего и страдали?

- В том-то все и дело, что Ал остановился в этих местах не просто по наитию. Здесь уже были эти постройки. Обветшалые, но они были. Это то, что осталось от наших предков-аллийцев, я полагаю. А после какое-то время поддерживалось аринорскими колониями - мы нашли там некоторые приметы того, что на этих предприятиях хозяйничали северяне, а потом отчего-то покинули их. Наверное, после первого катаклизма...

- У меня будет к вам предложение, госпожа Афелеана. Вы же понимаете, кто мы в Тепманоре?

Афелеана улыбнулась, темные глаза ее заиграли лучиками:

- Примерно представляю, судя по вашей с Фирэ... гм... осанке...

- Я хочу предложить вам переехать в Таурэю и занять там место еще одного духовного советника.

- Знаете, а ведь я соглашусь. Меня ничто не держит в этих краях, и я даже согласна потерпеть ваш климат. А что же насчет "куламоэно", молодые люди? Вы его так и не отыскали?

Сетен покосился на Фирэ, а тот лишь мотнул головой:

- Нашли... Да только он бездействует, и там не хватает каких-то составляющих, чтобы привести его в рабочее состояние. И мы ищем второй - он где-то тут, рядом.

Она кивнула.


Глава тридцать первая, завершающая события саги об Оритане и Ариноре


Когда мама пришла в его покои, Коорэ притворился спящим. К вечеру она стала встревоженной и отвечала невпопад. За всем этим что-то крылось, и мальчик решил это выяснить.

Растворив окно, мама взглянула в черное предгрозовое небо.

- Соберитесь с Коорэ и поезжайте на запад, в бухту Бытия, где живет Зейтори, - полушепотом обратилась она к Хэтте. - Скажешь, что я приказала отвезти вас через океан на Олумэару. Мы приедем к вам через два-три цикла Селенио. Передашь Зейтори, где вы остановились.

- Слушаюсь, атме.

Хэтта убежала собирать вещи, а мама, подняв полог, вошла к нему. Коорэ изо всех сил пытался унять слезы.

- Что с тобой? Ты не спишь?

- Я все понял, мама. Ты чего-то боишься. Я не хочу уезжать, я хочу остаться с тобой.

- Мы увидимся.

- Нет. Я знаю, что если я сейчас уеду, мы не увидимся никогда.

- Откуда такие мысли?

- Я знаю, - уверенно ответил он, и слезы снова потекли из его глаз. Мальчик стыдливо отер их коротким жестом и отвернулся. - Я не поеду.

- Поедешь. Ты должен слушаться!

- Тогда и ты тоже поезжай со мной!

- Я должна поговорить с твоим отцом, а он пока в отъезде. Я не могу сбежать, это нечестно по отношению к нему. Мы приедем за тобой с...

- Я подожду, когда ты переговоришь с моим отцом, - ровным и твердым тоном отозвался он.

- Не слишком ли вы самоуверенны, атме Коорэ?! - мама попыталась перевести все в шутку, но он не поддался на приманку. - Нет, сердечко, нет. Ты уедешь с Хэттой. Прямо сегодня ночью. Сейчас подадут колесницу - и вы уедете.

- Ты его боишься. Отца. Ты боишься его.

Удрученно кивнув, она опустила голову. И вдруг он тихо-тихо заговорил:

- Я вернусь сюда, и мы с Кронрэем завершим Белого Зверя Пустыни, он станет охранять Тизэ и напоминать вам, кто вы такие. Мы сделаем так, что он простоит вечность... Я буду оставлять для вас знаки везде, где только смогу, по всей земле, и вы меня найдете. Вы с папой. Я тоже стану искать вас... Ты не бросишь меня. Не бросишь...

- Да, мой птенчик, да, сердечко мое! Всё так! Кронрэй поедет с вами. Я не оставлю здесь ни одного человека из тех, кто мне дорог, и не останусь сама. Мы все будем вместе, но не тут, не в этом городе, не в этой стране.

Коорэ сел и обнял свои колени:

- Ты не слышишь голос, мама? Тихий такой голос? Он звенит, будто утренняя роса на лепестке колокольчика...

Мама вгляделась в его лицо:

- Нет. Какой голос?

- Он называет меня попутчиком и говорит, что мы очень скоро увидимся. Этот голос сегодня появляется вместе с тобой, мам...

Она лишь недоуменно пожала плечами и велела ему собираться.

Если бы он только знал в тот вечер, насколько был прав в своих предчувствиях! Ее планам найти их с Хэттой и Кронрэем на Олумэару не суждено было осуществиться уже никогда...


* * *


Сетен провел рукой над клинком своего меча. Фирэ покорно держал его на ладонях перед Учителем: тот стал как-то необъяснимо тревожен и потребовал показать аллийскую реликвию, чтобы проверить, не лишилась ли она своих особенностей. Глупо, но... молодой человек хорошо понимал нервозность приемного отца. Дело было нешуточным.

- Ты принесешь его мне, когда все начнется, но не входите, покуда я не подам знак. Если знака не будет, значит, не будет и казни. Но с его властью здесь должно быть покончено навсегда, как бы там ни было.

Меч отзывчиво сверкнул под косо падавшими лучами закатного солнца, что медленно тонуло в черных тучах мятежного горизонта. Ночью над Тизэ разразится гроза, и ядовитый дождь войны десятилетней давности снова омоет стены этих домов.

- Всё будет сделано, Учитель.


* * *


- Это решено? - Тиамарто слегка склонился к передатчику, отгоняя остатки сна: сигнал разбудил его уже глубокой ночью.

- Да, Тиамарто, решено, - ответил голос Фирэ. - Я посылаю вам в Ведомство координаты, куда должны быть нанесены удары.

- Что это за сооружения? - спросил наместник фондаторе, разглядывая переданные разведчиками снимки.

- Это засекреченные предприятия, на которых конструкторы Тизэ вот-вот воссоздадут военные орэмашины. Их необходимо уничтожить в ближайшие часы.

- Слишком близко от города.

- Ничего, я не сомневаюсь в меткости наших орэ-мастеров.

- У вас там скоро ночь...

- Да, Тиамарто, скоро. Афелеана уже прибыла к вам?

- Нет еще. Значит, я отдаю приказание гвардии?

- Прямо сейчас. До связи.

Тиамарто поднялся, быстро оделся и пешком помчался в Ведомство. В зале уже собирался их Совет...

* * *


Ангары Тепманоры выпустили в ночное небо десяток орэмашин, быстрых, как молнии, и смертоносных, как бросок ядовитой змеи. Выкрашенные в синий цвет, похожие на морских летающих рыб, орэмашины, с оглушительным хлопком преодолевая звуковой барьер, направились в сторону государства Ин в северно-восточной части материка Осат. Всего три часа - и они будут на месте.

На борту каждой такой "рыбы", словно черная дыра, скалилась закованная в броню химера - зловещая смесь тельца, нетопыря и змеи...


* * *


Отряд стражников Ала приблизился к сидевшему на площади у фонтана Тессетену. Тот понял, что Ал вернулся и желает его видеть, но даже не пошевелился, пока один из гвардейцев не буркнул:

- Идешь с нами!

- Господам захотелось музыки? - ухмыльнулся он.

Без лишних разговоров его с двух сторон подхватили под руки, встряхнули, поставили на ноги и, предупредительно покалывая в спину пиками (вот болваны: знали бы они, что скрыто у него под этими лохмотьями, так выбросили бы свои пики в канаву и вооружились чем-нибудь посерьезнее!), повели ко дворцу правителя.

Ал дожидался их в большом помпезно обставленном зале, разделенном ступенями точно пополам - на верхний и нижний уровни. Окна здесь были громадными, круглыми, частично их украшали витражи. Стены покрывал багровый шелк, идеально оттенявший золотые статуэтки. В верхней части комнаты стоял громадный аквариум. И ни единого зеркала!

- Покиньте нас, - велел правитель своим воинам.

Стражники в поклоне отступили и оставили их вдвоем.

- Садись, Сетен, - Ал указал на свое кресло.

- Не хочу, - разлепив запекшиеся губы, спокойно ответил тот.

- Я хочу!

- Так садись! За чем дело стало...

- Ну что ж... - Ал покусал губы и сложил руки на груди. - Бродяга отказывается сесть в кресло правителя... Сказка!

- А мне что на твой трон, что на кол... Лучше, братишка, скажи: а чего это у тебя здесь нет зеркал? Боишься чего, или гости у тебя подзадержались?

Бывший приятель смерил Сетена долгим задумчивым взглядом. Что-то незнакомое проступило в его глазах, не волчье даже, но и не человеческое.

- Что тебе здесь нужно, Тессетен? Ты получил то, что заслуживал.

Глухо зарокотал первый гром.

- Да. Надеюсь... - согласился Сетен. - А вот ты, кажется, еще не совсем.

- Ну так забирал бы ее и уходил: я дал вам для этого бездну времени. Почему вы все еще здесь?

Тессетен изо всех сил пытался найти способ разогнать морок, взглянуть в суть того, что стояло перед ним, и не мог. Но самое страшное - моэнарториито смолкла и тоже напряженно следила за Алом. Она уже не смеялась над глупыми предосторожностями Тессетена. Она, свилась кольцами, точно змея перед броском, и в угрожающей тишине ждала, чем закончится их иносказательная перепалка.

Ал прошелся вдоль круглой комнаты, от одного окна к другому, пружинисто печатая шаг - издевался над хромоногим собеседником.

- Так расскажи мне, Сетен, как ты, со своими знаниями, опытом, коварным обаянием, наконец - как ты докатился до этой нищеты?

- Оу! Что ж, действительно придется присесть. Это не короткий разговор.

И Тессетен, развернувшись, поднялся по ступенькам, чтобы присесть на верхней.

- Знаешь, Ал, Край Деревьев с Белыми Стволами, иначе говоря, Тепманора - загадочная страна. Как твоя, вот эта... Ин зовется она, верно? - Сетен развел руками. - В Тепманоре часто появляется из ничего то, чего не было, и исчезает в никуда то, что было. А Тау-Рэя, которая ныне зовется "Таурэя", "Возрожденный Телец" - это город, где когда-нибудь, на исходе наших дней, мы начнем наш последний забег... Только будет Таурэя уже совсем другой, ничего не останется в ней из дня сегодняшнего - ни имени, ни содержания. И вы будете бежать из нее по всей Тепманоре без оглядки, молясь лишь об одном: чтобы моэнарториито ваша была легкой и быстрой, а не такой, как вам уготовили ваши преследователи...

- Что ты несешь, Сетен? - поморщился Ал.

Сетен вернулся в себя. Кажется, он что-то говорил сейчас бывшему приятелю, но слов так и не припомнил. Ни в тонком, ни в грубом - нигде не было ответа. Все говорило за то, что Ал - это Ал. И все подтверждало то, что это чудовище - не он.

Тогда Сетен развернулся и постучал пальцами по стеклу, за которым, глупо разевая рот, плавали в аквариуме разноцветные рыбки. Одна из них остановилась и вперила взгляд в Тессетена, словно хотела что-то вымолвить по секрету.

- Я вижу, ты любишь молчаливых и покорных созданий, братишка... Их даже не нужно сажать на цепь, как Ната, правда? - он осклабился. - Почему ты затыкаешь рты своим подданным, и они вынуждены затыкать заодно и уши? Скольких наших с тобой сородичей ты пустил на корм пупырчатым тварям в этой вашей реке? Расскажи, не таись, о своих планах насчет Олумэару.

- Олумэару? У меня нет планов насчет него, но есть насчет Темпаноры, - усмехнулся Ал. - Ты, судя по всему, бывал там - так поведай, в самом ли деле ее правители создали там сильное государство?

Тессетен едва подавил улыбку.

- Тебе, вероятно, известно о Тепманоре больше, чем мне, братишка: у меня ведь нет таких лазутчиков, как у тебя. Я не в курсе политического устройства Тепманоры, мы были там только с песнями и баснями, а с правителями видеться не довелось. Может быть, они и создали там государство, да вот в Таурэю таких, как мы, не пускают. А знаешь что? Чтобы наша беседа не была пустым набором вопросов на вопросы, расскажи ты мне лучше о Паскоме, мой злейший друг, мой добрый враг. Расскажи. Я за этим и ковылял к тебе миллионы ликов, Ал... В том числе и за этим.


* * *


...Гроза неумолимо приближалась к стране Ин. Природа стихла.

Сидевший у костра в Тизском саду Фирэ поднялся, подошел к своему мулу и отстегнул от попоны зачехленную трубу. На пальце его сверкнул перстень, а на том перстне переливался знак - петля, заключенная в овал и перехлестнутая дугой с клешнями, символ неограниченной власти в Тепманоре, в Краю Деревьев с Белыми Стволами.

- Что, если все же будут промахи, и удары придутся по жилым кварталам? - спросил один из северян-музыкантов.

- Ничего такого, чего еще не было в этом мире, - хрипловато ответил Фирэ своим людям, выдергивая из чехла трубу. - Несколькими десятками зараженных рабством стукачей меньше, несколькими больше - какая разница? Я не увидел тут никого, кого знал раньше, они все превратились в дерьмо под ногами у своего великого правителя. А стоит ли раздумывать о судьбе дерьма? Так, наши уже на подлете. Идем

Но вовсе не музыкальное приспособление было в его руках. В отсветах пламени блеснуло зеркальное лезвие обоюдоострого меча.

И отряд, ряженый под нищих песельников, извлекая оружие из чехлов, побежал ко дворцу правителя страны Ин.


* * *


Тессетен неотрывно глядел на Ала, словно заклиная выдать наконец то, что не давало им всем покоя много лет. Бывший экономист был уверен, что Ал посвящен и отлично знает, что с ним такое происходит.

Правитель страны Ин отвернулся, подошел к двери, что вела на балкон, взглянул на небо и, вернувшись, тяжко опустился в свое кресло...

В это время в коридорах дворца воины Тепманоры, профессиональные головорезы - они же нищие песельники бродяги-Тессетена - беззвучно перебили стражу, охранявшую дворец. А над городом разразилась гроза.

- Я ничего не могу сказать тебе, Сетен, - ответил наконец Ал на вопрос бывшего друга о Паскоме. - Да и к чему это? Мы уже ничего не исправим...

Прогремел гром, но теперь он был затяжным и нескончаемым, как и мерцание молний.

- Что там? - Ал хотел подняться, но Тессетен, ухмыльнувшись, удержал его:

- Успокойся, братец. Это - гроза. С чего ты взял, что мы ничего не исправим? Почему ты заранее сдался? Зачем ты пустил в себя что-то невообразимое и позволил ему злодеяния?!

- Ты пришел не за рассказом о Паскоме. Ты пришел за Танрэй. Так забери ее и увези отсюда так далеко, как это возможно.

В безобразном бородатом лице Тессетена мелькнуло удивление, глаза почернели, а голос стал высоким, почти женским:

- Вот как ты заговорил? Я думал, ты удивишься тому, что твоя женушка хотела тебе сказать этой ночью. Правда, она и не успела бы сказать. Вернее - ты не успел бы этого услышать. И не успеешь. Потому что я пришел не за Танрэй. Я пришел за тобой, думая найти здесь Ала - и увидел что-то необъяснимое. Кто ты, зима тебя покарай? Кто ты?!

Ал горько хмыкнул и посмотрел в окно. Орэмашины Тепманоры уничтожали его страну.

- Я вижу, цивилизация разума и техники победила... - проговорил он, оценивающе поджимая свои красивые губы. - Ну что ж, тем хуже для всех нас...

- Да, братец, да! - по-прежнему не то женским, не то мужским голосом выкрикнул Тессетен, вставая на ноги и скидывая с себя нищенские тряпки. Под ними сверкнули дорогие вороненые доспехи полководца. - Мы пришли к тождеству, и ребус разгадан, но разгадан по-моему, любимый! Мой мир - мир смерти, лжи, предательства и алчности - победил. На этом жалком сфероиде всегда будут царить мои законы! Это мой мир, а не ваш! Будь ты проклят вместе со своей женой и тем, кого ты наивно считаешь своим сыном! Открой уже мне мир За Вратами и убирайся туда вместе со мной, нам не место здесь!


* * *


В зал ворвались "песельники" Тессетена, и Фирэ подал полководцу его заговоренный меч.

- Ну скажи хоть что-нибудь, звездочет! - Ормона не забыла первую профессию Ала, а Сетен тем временем примерил оружие в своей руке, не слыша и не понимая, о чем говорит покойная жена. Он и действовал, как заведенная кукла, он нарочно отключил все чувства, чтобы не дрогнуть в последний миг перед очевидным самоубийством. - Скажи напоследок!

- Зачем? - переспросил Ал и покорно опустил голову, освобождая шею от воротника.

И тут Тессетен увидел, как, повернув к нему незнакомое лицо, вдруг осклабился бывший друг, похотливо помотал высунутым языком, а в голове прозвучало: "Я предупреждал тебя, полководец: не доискивайся правды о том, зачем Ал тогда полез на Скалу Отчаянных! Я предупреждал тебя, что в день, когда ты познаешь истину, страшной смертью умрешь!" Тогда почудилось правителю Тепманоры змеиное шипение, что исходило от странного зеленого венца на голове существа, и желтый плащ на плечах склонившегося перед ним Ала.

- А-а-а, меч Тассатио! Меч, который, в отличие от хозяина, не забыл ничего! Да, дружок, немало мы с тобой повеселились на Горящей! Давай же, бей, избавься от меня навсегда, малыш Ал! - вслух подбодрило чудовище человеческого вида, ухмыляясь и подставляя шею. - Давай! Давай!

С криком отчаяния Тессетен размахнулся и опустил меч. Клинок прошел сквозь плоть, не встречая препятствий, словно рассекал бумагу. Боль прошила и самого правителя Тепманоры, когда голова Ала с глухим стуком упала на плиты пола, а тело, скорчившись, завалилось набок.

- Будь проклят, Соуле! Будь проклят, изверг рода человеческого! - сказала женщина устами фондаторе Тсимаратау, толкая ногой труп в луже черной крови.

Ответом ей был смех победителя...

- Но это был и Ал... - прошептал Сетен, садясь на ступень и тяжело опираясь на меч. Ему всё казалось сном, когда спрашиваешь - и не получаешь ответа, когда что-то доказываешь, а тебя никто не слушает, когда ты прав, а побеждает негодяй. - Там был и мой друг...


* * *


Танрэй пробежала по опустевшему порталу Тизского дворца на половину мужа. Ветер рвал с нее легкую накидку, дождь промочил ее одежду и волосы насквозь.

Небесный обстрел закончился. Наверное, многие горожане умерли сегодня в блаженном неведении, так и не осознав, что произошло. Ей казалось, что весь город разрушен, и Танрэй испытала облегчение, когда, выскочив наружу, увидела полностью уцелевшие здания в городской черте - дым валил откуда-то из пустыни, но зарева не было.

В одном из коридоров она заметила Фирэ и его зверя. Оба внимательно смотрели на нее.

- Где Ал?! - крикнула Танрэй.

Фирэ молча указал в конец коридора, на двери покоев ее мужа. Ничего не произнеся, подхватив путавшуюся в ногах юбку, женщина бросилась туда.

Гостиная пустовала. Рыбки беззвучно жили своей жизнью за стеклом аквариума.

- Ал! - крикнула Танрэй, все же чувствуя чье-то присутствие. - Ал!

Занавес за колоннами двинулся. Навстречу ей вышел Тессетен, но не тот оборванец, каким она видела его вчера и сегодня днем. И совсем не тот долгожданный попутчик, с которым она провела прошлую ночь. На этом Сетене красовались черные доспехи и широкий, длинный, тоже черный, с серебристым подбоем и капюшоном плащ из непромокаемого материала.

- Где Ал?! - закричала Танрэй, и эхо множество раз повторило под сводами ее отчаянный зов.

- Все было так, как должно было случиться! Иди сюда! Ты свободна, но есть еще один короткий обряд, в котором, увы, придется принять участие тебе. Я хотел бы избавить тебя от этого зрелища, но никак... Мы вернем Ала, он очистится от той скверны, которую впустил в себя от отчаяния - решив, будто мы ничего не сможем исправить в этом воплощении!

- Верни Ала. Мы с ним покинем эту страну, если она нужна тебе! Отпусти его. Я не хочу больше знать тебя, за кого бы ты себя ни выдавал и кем бы ни был на самом деле!

- Еще вчера ты готова была бросить всё ради нищего, так неужели ты не сделаешь этого ради правителя Тепманоры?

- Верни Ала!

Танрэй уже все поняла, но в каком-то ступоре продолжала твердить одно и то же. Она не могла поверить, что Сетен пошел на это.

- Неужели ты решила, что я сделал это из ревности?! Ты так решила?

- Да плевать мне на твою ревность, Сетен! Выгляни, посмотри, что сделали с моей страной твои орэмашины!

Уже готовый схватить ее за плечо, Тессетен отдернул руку. Женщина заступила на его место.

- Тебе нужен Ал? Подавись! - крикнула она "раздвоенным" голосом, и Тессетен швырнул под ноги Танрэй доселе скрываемый под плащом меч.

Лезвие было оплавлено кровью, и Танрэй, догадавшись, что это кровь ее мужа, истошно закричала. Когда дыхание вышло из груди без остатка, несчастная поперхнулась и закрыла глаза. Женщина в лице Тессетена наблюдала за нею с холодной усмешкой.

- Как его тело отделено от головы, так и защитник будет всегда отделен от вас! - насладившись зрелищем, фантом столь же неожиданно исчез, сколь и появился. И тогда Тессетен почти совсем тихо добавил: - Я надеялся, что все произойдет иначе... Но надо завершить это к проклятым силам и забыть, как страшный сон. Это все ужасно, но выхода нет, Танрэй, у нас нет выхода - иначе Соуле угробит нас всех... Он уже здесь, твой муж привел его сюда своим унынием! И для чего только Паском все рассказал ему? Ал всегда был слабаком, просто удачливым слабаком... Ты ведь помнишь, как притягивать душу? Тебе надо будет просто быть рядом, просто повторять вместе со мной, но ты... ты можешь закрыть глаза, чтобы не видеть этого... Вместе с тобой у нас теперь получится все, что угодно!

Правительница страны Ин вскинула руку и прикусила кулак, не в силах оторвать взгляда от проклятого меча.

- Танрэй! Танрэй, все будет правильно! - торопливо, как никогда прежде, заговорил Сетен. - Ал вернется. Настоящий, не этот. Ты возродишь его, ты - так же, как это сделала аллийка Танэ-Ра. Я уже готов поверить даже в это, Танрэй!

Он обнял ее и зашептал, склонившись:

- Пусть наследником правителя Тепманоры будет Ал. Это было бы единственным выходом из того тупика, куда мы сами себя загнали. Просто ты должна призвать атмереро в ее новое вместилище, - Сетен слегка коснулся ладонью ее живота под мокрым платьем. - И ты дашь настоящему Алу новую жизнь, новый шанс, понимаешь? И с нашей помощью он выкарабкается, мы с тобой сделаем для него всё, Танрэй! Только в нас я могу быть уверен от начала и до конца, только в нас! Ты ведь хотела этого, не спорь! Лишь при обоюдном желании двоих ори вспыхнет жизнь третьего!

Танрэй знала о новой жизни. И желала ее. Еще вчера ночью, еще утром, еще днем. Да что там - даже час назад, даже пять минут... Но не теперь! И этот новый не может стать Алом, хоть никто и не ведает путей "куарт". Туда, в это "вместилище", не может быть помещена душа Ала, ведь их сын Коорэ почувствовал там... О, Природа, что же они все натворили!..

Она оттолкнула Сетена, отскочила к двери и бросилась прочь. Правитель Тепманоры побежал за нею, однако искалеченная нога снова подвела его.


* * *


Царица избрала тайный коридор, о котором не знали головорезы Тессетена.

Фирэ успел заметить, куда метнулась маленькая женщина в легком платье.

- Задержи ее, Фирэ! - крикнул Сетен. - Мы не успели завершить этот хренов обряд, будь он проклят вовеки веков!

Пристегнув рванувшегося вперед зверя к металлической скобе в стене, молодой воин бросился на призыв Учителя. Потянулся к беглянке, как и тогда, в лечебнице. Увидел только что вспорхнувшего над нею серебристого мотылька, опешил. Не наследник Тепманоры жил в ней. Наследница. И Фирэ теперь точно знал, кто "куарт" этой нерожденной девочки...

- Танрэй! - в отчаянии вскрикнул он, догадавшись, что она замыслила. - Не выходите наружу, атме, там гроза!

Танрэй пробежала под секущими плетьми холодного ливня по открытой анфиладе, юркнула в один из порталов и, преодолев несколько шагов по песку, достигла подножья скалы, из которой Кронрэй и ее сын на досуге вручную вытесывали памятник Паскому. Не помня себя, она карабкалась все выше и выше.

- Стой! Сестренка! Ради Природы! Ты уедешь, куда захочешь, никто не посмеет прикоснуться к тебе! Перестань! Я не стану неволить тебя! Клянусь памятью Оритана, клянусь чем угодно! Ты не увидишь меня больше! Не делай этого! - задыхаясь, Тессетен по-прежнему сильно отставал от нее и от приемного сына. - Вернись! Провались он сквозь землю, этот обряд - мне ничего от тебя не нужно! Просто вернись и делай что хочешь!

Зато Фирэ уже почти настиг Танрэй, готов был схватить, унести отсюда, спасти их обеих. Он на секунду оглянулся на Учителя, и тот в последнем рывке вдруг прибег к последней возможности: облекся мороком. Молодой человек вскрикнул от ужаса. Вместо прекрасного золотистого тура по камням неслось бронированное черное чудовище - химера с герба Тепманоры.

- Пусть лучше так... - вскрикнула Танрэй.

Ветер сдернул мокрую накидку с ее плеч и швырнул в лицо Сетену. В морду химере...

Вспышка молнии ослепила Фирэ. Закрывшись рукой, он резко отвернулся в сторону. "Нет, нет! - шептал он, не веря в то, что случилось. - Нет, это была просто молния! Саэти, это ведь была просто молния?!" А сердце кричало о том, что, оказавшись рядом, попутчики становятся всемогущими, и даже Танрэй способна повелевать стихией, когда за ее спиной - Ал, пусть в чуждом обличье, но Ал...

Танрэй лежала ничком, щекой на кисти руки, будто заснула, да только глаза были открыты... Она сумела это сделать, она прекратила грозу, обратив последний разряд против себя!

Тессетен стоял на одном колене возле нее - второе просто не сгибалось, и нога нелепо торчала в сторону. Подняв попутчицу с камня, он еще надеялся спасти ее. Он еще верил, что она жива.

Фирэ подошел к ним и заглянул в ее распахнутые стеклянные глаза. Зеленые огоньки жизни погасли в пустых зрачках. Там больше не было души.

- Учитель... - он положил ладонь ему на плечо и ощутил лед чешуи.

Блестящий от ливня черный плащ раскинулся на голове каменного изваяния двумя громадными крылами нетопыря, стальные когти крошили известняк, змеиная голова, увенчанная длинными и острыми отростками-рогами, горько прижалась к телу мертвой.

И тогда жуткий рев отчаяния огласил пустыню Тизэ...


Послесловие


soundtrack


От неприютного берега Перекрестка до Мирового Древа протянулся мост хрустальной радуги. Реальность расцветило всеми красками солнечного спектра.

Двадцать четыре серебристые кометы, прочертив пространство россыпью ослепительных брызг, сошлись в единой точке - на самом верху семицветной дуги, и ориентиром им был сидящий там старик с черными раскосыми глазами.

Врезавшись в Радугу, каждая из двадцати четырех комет обрела сначала призрачные очертания человеческой фигуры, а затем и вовсе, уже на ходу, приняла плотский облик мужчины либо женщины - тех и других было поровну. И все они собрались вокруг старика.

Он открыл подведенные сурьмою глаза и велел им присесть, как когда-то.

"Да будут справедливы к нам все мировые течения, - не раскрывая рта, вымолвил он в сознании у каждого. - Я рад вновь увидеть вас! Вы, наверное, думаете: ну вот, снова нет покоя от этого Паскома!"

"Мы рады вам, Учитель!" - искренне отвечали попутчики и попутчицы.

И лишь Рарто добавил:

"Но я все еще не вижу среди нас Ала. Его так увлекла та реальность, или достались упрямые ученики?"

"Ему досталась нелегкая судьба. И строптивый характер. Потому я вас и позвал на нашу радугу, как в былые времена, и счастлив, что вы откликнулись все до одного".

"Могло ли быть иначе?" - удивился Рарто.

"В этих вселенных чего только не бывает! Но мы ждем еще одного участника, и он вот-вот объявится на Перекрестке, ибо часы его жизни на земле сочтены. В Ростау идет страшная битва, а заговоренный меч Тассатио все еще жаждет крови, и ему уже все равно, чья эта кровь - в нем пробудилась память деяний на Горящей".

И тут все увидели в дымке Перекрестка среди воспаленных синих спиралей перехода корчившегося в агонии человека. Смутный след меча все еще оставался в его груди, пробив самоубийцу насквозь.

Пока забвение не одолело вновь пришедшего, Паском простер к нему руку и втянул на Радугу.

"С приходом, Фирэ!"

- Где я? - вскрикнул молодой мужчина, хватаясь за грудь и озираясь по сторонам.

"Ты у Мирового Древа, Фирэ!"

- Как... вы назвали меня? Вы ошиблись, перепутали с кем-то - я Ал-Демиф! Я должен был убить себя собственным мечом, ведь Хор, сын златовласой Исет, победил в том бою, а для меня как командира это страшный позор. Наверное, я все же убил себя - и я в Дуате, верно? Но почему нет крови? - он отнял от груди и показал собравшимся чистую ладонь.

"Ты убил, убил себя, Фирэ, насчет этого будь спокоен, - Паском и его ученики заулыбались, точно речь шла не о смерти, а о предстоящей увеселительной прогулке. - И это хорошо, что ты все еще помнишь. Но сейчас тебе придется вспомнить больше, чтобы помочь своему Учителю".

- Сетху? Что будет с ним? Он тоже погибнет в этой битве?

"Нет, в этой битве он не погибнет. Встань, воин!"

Вновь пришедший поднялся на ноги. От Мирового Древа к нему устремилось семь нитей, и они пронзили его сущность от затылка - и по всей длине позвоночника. Распятый на них, словно на музыкальных струнах, он блаженно закрыл глаза и приподнялся над Радугой. Память былых воплощений возвращалась, как и должно быть с любым "куарт". И даже страшное воспринималось им сейчас так, будто он смотрел на жизнь свою со стороны, читая живописание о ком-то ином, а не о себе. А прекрасное и подавно кружило голову своей тайной.

"Фирэ, ты вспомнил былой день? Вспомнил то, что случилось много тысячелетий назад в этих же краях, где ты умер теперь?"

- Да, я помню каждую минуту из той жизни. Я помню Оритан, я помню гибель Оритана, я помню наши злоключения и свою надежду на возвращение Саэти... Я помню казнь Ала и то, как страж мира За Вратами овладел "куарт" моего Учителя, преобразив его окончательно... Я помню смерть Танрэй и вместе с нею - моей попутчицы...

"Расскажи, что было потом"...

- Мы искали Коорэ и нашли его на материке Олумэару. К тому времени он был уже почти взрослым и остался править страной Ин. Он был одержим мыслью сохранить в целости память своих родителей. Ученик Кронрэя, он воздвигал удивительные постройки, и не только в своей стране. Коорэ покровительствовал мастерам слова в их умении фиксировать события живыми образами, и память о тех событиях начинала переходить из поколения в поколение, расползаясь по всей планете, легко понимаемая всяким племенем земным, только на свой лад...

"Нашел ли он "куламоэно" - место вечной жизни?"

- Нет. Ему отчего-то не удалось это сделать в том воплощении, а потом он попросту забыл... А мы и не искали. Вернув Тизэ ее правителя, мы остались в Тау-Рэе до конца жизни Учителя. Моэнарториито была к нему милосердна: он ушел легко, во сне - просто однажды под утро его сердце перестало биться. Не было мучительной болезни и ожидания конца, Учитель заснул и не проснулся, он ушел с улыбкой на губах вслед за кем-то, кого мечтал увидеть. После его смерти с городом, который он создал, стали происходить непонятные вещи. Тау-Рэя начала оплывать в "тонкий" мир, уходя на иной план бытия, недоступный нам, живым. Так, просыпаясь по утрам, мы не находили в доме ту или иную вещь, потом начали исчезать сами дома, оставляя своих хозяев прямо на голой земле. И казалось, будто на этом месте никогда никто не жил и ничего не строил. Лабиринт поглотил всю Тепманору, все города, где что-нибудь возводил Тессетен, пусть это был дом, беседка или просто скульптура. Говорили - "города деваются" или "хозяин забирает свое"... На их месте вырастала тайга, выживая всех, кто оставался там после нас...

"А страна Ин, где правил Коорэ?"

- Со временем в тех краях начались войны. Самого Коорэ уже не было, прошло несколько тысячелетий. Его великие постройки, не говоря уже о творениях Кронрэя, были стерты с лица пустыни до основания. Оставался лишь фундамент, но и его вместе с громадным памятником Белому Зверю замело песками.

Приходили новые племена. В иных местах они расчищали песок и обнаруживали следы былых построек. Их созидатели пытались возводить на них что-то свое, и это удавалось им с переменным успехом: фундамент оставался цел и невредим, а верхушка чаще всего ветшала и рассыпалась от времени.

Прежние технологии забывались, утрачивалась сама философия того, как и для чего это должно было строиться или делаться. Покойников начали бальзамировать и складывать в капсулы. Там их тела не горели, но и не гнили, высохшие от соли. Люди помнили предания, где шла речь о возвращении к новой жизни после полета к звездам...

Откопанного Белого Зверя изменили - поскольку тот удар молнии повредил голову льва, ему сделали человеческое лицо, посвятили некоему своему монарху и назвали Отцом Ужаса... Что-то похожее случалось повсюду: на руинах былого строилось новое, после гибло и оно. Но приходили новые и новые поколения и приспосабливали всё под свои нужды, и уже трудно было понять, где здесь начало, а где конец. Нас забывали... да что там - мы сами забыли себя! Мы дичали чем дальше, тем страшнее. И вот - пришли к тому, к чему пришли, уже в открытую убивая друг друга внутри одного государства...

"Убивая?! - растерялся Рарто, да и остальные ученики Паскома стали переглядываться. - Неужели тот мир, который он выдумал, все же стал реальным?!"

- Да. Стал...

Струи мягко поставили вновь прибывшего на хрустальную поверхность и померкли.

"Что ж, Фирэ, у тебя свой путь - ступай. Мы свидимся еще. И здесь, и в мире грубых форм, - Паском кивнул, и силуэт самоубийцы растворился у подножия Мирового Древа. - А к вам у меня будет большая просьба"...

Ученики оживились. Все они помнили тринадцатого ученика и его попутчицу, все любили их, и больше всего к ним были привязаны Рарто со своей спутницей, они-то первыми и заговорили о помощи не Взошедшему другу.

"Вам всем приходится время от времени воплощаться, чтобы помогать вашим ученикам. И хотя вы очень редко делаете это, я попрошу каждого из вас об одолжении. Как только вы окажетесь в том мире, напишите послание Алу... Пусть это будет... скажем, какая-то священная книга! Двадцать пять священных книг, считая и мой вклад. Двадцать пять священных книг, написанных на том языке, в чьем народе вы воплотитесь. Так больше вероятности, что хотя бы некоторые дойдут до адресата. Собрав их воедино, объединив все религии мира за счет перекликающихся между собой сентенций, Ал и его ученики прозреют и снова вернутся на путь Восхождения, оставив бессмысленные распри. Излечение начнется не сразу, но оно начнется, и этому поспособствуем мы с вами. Обещаете ли вы сделать это?"

"Да, Учитель! Мы все сделаем для Ала и Танрэй!"

И ни на мгновение не замешкался ни один из Взошедших учеников Паскома...


* * *


1177 год от Р.Х., Центральная Италия, Тоскана, к юго-западу от Сиены


Что забыл он на этом холме? Кто шепнул ему: "Гальгано, ступай на вершину Монтесьепи и жди!"? Чего ждать?

Рыцарь Гвидотти сжал рукоять древнего меча, его неразлучного товарища, свидетеля и участника кровопролитнейших столкновений с теми негодяями, которые, заискивая перед германскими императорами, осмелились пойти против самого Папы!

Гроза медленно двигалась в сторону Сиены, и все же ливень еще хлестал воина и его вороного коня.

Ветер вдруг поменял направление, и жеребец испуганно захрапел. Подпрыгивая, он пошел боком, выкатив кровавые зрачки и тихо взвизгивая, чисто поросенок под ножом. Гвидотти осадил его, но скакун дрожал всем телом.

- Да что с тобой, дьяволово ты порождение?! - выбранился рыцарь и оглянулся.

Серая тень метнулась в придорожные кусты. Вот как! За ними по пятам идут волки!

Лязгнул, покидая ножны, верный меч. Однако ветер снова изменился, да и преследователь более не показал носа на дороге. Вороной фыркнул последний раз, озлобленно хлестнул себя и наездника мокрым хвостом и припустил под плеткой к холму.

Верхушка холма состояла сплошь из базальтовых глыб. Чтобы не мучить коня, Гальгано Гвидотти спешился, стреножил его и оставил пастись внизу, а сам, как велел загадочный голос, поднялся наверх, скользя по мокрой земле.

Ливень давно уже прекратился, а сумерки все еще пахли дождем. Вскоре и вовсе стемнело, похолодало. Ругая себя вполголоса, рыцарь снял с плеча щит, с досадой воткнул его заостренной частью в расщелину и сел на камень. Обитая кожей "капля" щита хоть немного, но защищала хозяина от порывистого и промозглого ветра. Неласковой выдалась осень в нынешнем году! Время от времени Гальгано посвистывал и, услышав в ответ булькающее конское ржание, успокаивался.

И тут между камнями невдалеке снова мелькнула светло-серая тень.

- Гальгано, - услышал он мужской голос за спиной.

При свете половинки луны там стоял незнакомец в одежде монаха.

- Кто ты? - насторожился Гвидотти, но и одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что монах безоружен, а потому неопасен, да и в голосе его не таилось никакой угрозы.

- Мое имя Габриелло, я из Сиены. Не беспокойся, это моя собака, а не волк. Все отчего-то принимают ее за волка и боятся, хотя иная собака по свирепости своей не уступит серому, - монах усмехнулся и подошел ближе. - Я пришел рассказать кое-что о твоем мече.

- Что не так с моим мечом и почему ты не обращаешься ко мне как к синьору?

- Если я обращусь к тебе как к синьору, станешь ли ты внимательнее слушать то, что я тебе скажу?

Он сбросил капюшон с головы и вблизи оказался совсем еще молодым парнем с тонкими, аристократичными чертами лица и длинными волосами - не очень светлыми, но и не темными. Собака размером с телка подбежала к нему и встала у ноги. Но она и в самом деле как две капли воды походила на волка - если она не волк, то вороной рыцаря Гвидотти - не конь!

- Однажды твой меч убил того, кто был твоим отцом...

Гальгано растерялся. Его отец жив по сей день! Или этот монашек намекает...

- Ты пытаешься опорочить мою мать?! - рыцарь схватился за рукоять своего меча, готовый сейчас же наказать хулителя.

- Постой, Гальгано. Постой-те, синь-ор Гвидотти, - нарочито отчеканивая каждый слог, повторил Габриелло. - Я понимаю, что человеку, понимающему Священное Писание буквально, будет трудно осознать, что кроме черного и белого в этом мире еще как минимум семь цветов и совсем уж бессчетное число оттенков. Но постарайтесь хотя бы минуту послушать того, кого ваш практичный рассудок уже записал в еретики! Этот меч потом убил и вас, синьор. Вернее, вы сами проткнули им свое сердце, решив, что ваша доблесть посрамлена...

Гвидотти уже хотел уйти. Это не еретик, это просто сумасшедший, пусть бредит дальше. Но вдруг в голове его сложилась отчетливая картина: он бьется, держа в руках этот самый меч, с молодым мужчиной в легких черных доспехах. На голове противника вороненый шлем в виде морды волка или шакала. И не хочет меч разить его, как не хочет лук в виде скорпиона в руках у волкоголового пускать стрелу в Гальгано... А когда отряды тех, кого с трепетом величали демонами пустыни, разбиты наголову армией богини Исет, Гвидотти в отчаянии поворачивает собственное оружие против себя!

- Что это? - вскричал рыцарь, возвращаясь в свой мир, на холм Монтесьепи.

- Это всего лишь одна из твоих прошлых жизней, Гальгано. Только одна - но и в ней ты успел натворить такого, что не можешь остановиться по сей день. Хочешь узнать, что делал твой меч еще? Еще раньше?

- Нет! - вскрикнул рыцарь, отшатнувшись от монаха, но калейдоскоп воспоминаний уже обрушил на него битое стекло картинок былого.

Вот неведомый мир (память подсказывает: Гатанаравелла, город на погибшей Але), и высокий стройный мужчина разит этим самым мечом каких-то людей - вооруженных, безоружных, женщин, мужчин... Вот он же на планете, которую его сородичи зовут Колыбелью, а он - Пристанищем или Убежищем, с мечом в руке возвышается над лежащим в луже крови правителем.

"Меч Тассатио, Гальгано! Это меч мятежного Тассатио!"

Оружие не бывает мирным. Оружием нельзя восхищаться так, как всю жизнь восхищался своим мечом Гальгано Гвидотти. Он даже не помнил прежде, он вспомнил только сейчас, как попал к нему этот меч: его подарил мальчишке старый друг деда, синеглазый сиенец, который любил говаривать "у нас на Сицилии" и, кажется, в самом деле был родом оттуда. Да-да, у этого пожилого вельможи были длинные светло-русые волосы и аккуратная бородка клинышком на породистом лице, а уходя, он красиво набрасывал на плечи роскошный плащ-паллиум из ярко-красного шелка, на котором золотом были вышиты бык и змея. Змея кольцом обвивала быка, ухватив саму себя за хвост. Вот как отчетливо вспомнилось все, что видел юный Гальгано, нынешнему бесстрашному рыцарю Гвидотти! И, кажется, тот вельможа-сиенец не захотел, чтобы мальчик запомнил его как дарителя меча, затуманил его память... Это было какое-то колдовство!

Все остальное Гальгано вспоминал уже в бреду. И всюду, всюду участвовал его меч. И всюду, всюду текли реки крови, вплоть до сегодняшнего дня.

- Нет! - очнулся рыцарь и понял, что все эти образы пробежали мимо него ровно за то время, пока он кричал это свое "нет", шарахнувшись прочь от зловещего Габриелло.

Пес монаха пристально глядел на рыцаря человеческим взглядом. И рука сама отбросила проклятый меч.

- Этого мало, синьор Гвидотти, - смиренно сказал Габриелло. - Меч должен перестать убивать.

И рыцарь увидел, как монах вытягивает руки над вросшей в землю базальтовой глыбой и как камень теряет свои свойства, будто в реторте еретика-алхимика. Он вдруг забулькал, словно расплавленный, однако никакого пара не шло от каменной лужи. Повинуясь взгляду пса, Гальгано поднял свой меч и, размахнувшись изо всех сил, всадил зеркальное лезвие в базальт. Тотчас же камень снова стал камнем. Он намертво сковал кровожадный клинок, став для него последними ножнами.

- Я не желаю больше убивать! - прошептал Гальгано, истово крестясь, а когда поднял голову, то увидел лишь собаку, а самого Габриелло уже не было на холме.

"Он будет хранить этот меч, пока здесь не возведут капеллу. И ты не будешь больше убивать, Гальгано!"

И понял бывший воин веры Гальгано Гвидотти: в ту ночь на вершину холма Монтесьепи к нему являлся сам архангел Гавриил и говорил с ним из его же собственного сердца...


* * *


Февраль 1405 года от Р.Х., низовья реки Арысь, город Отрар


Тяжкими, ох тяжкими были последние дни эмира! Так и не добравшись до границы Поднебесной, армия Железного Хромца встала меж двух рек, скованных небывалыми морозами. Что только ни противилось Теймер-ленгу в его жизни - ничто не могло удержать полководца, а вот холод и болезнь - удержали...

В страхе твердили лекари, что выживет владыка мира, поднимется, а все хуже и хуже было ему. Во сне видел он прежние походы, и радовалась душа завоевателя, если она у него была. Все его соратники, что уже оставили бренный мир и наслаждались в райских садах вечности обществом полупрозрачных гурий, приходили к нему в сновидениях и звали с собой. Являлся и учитель, Мир Саид, долго говорил с ним, поминая нефритовый гроб. Но не спешил Хромой Тимур, не торопился во дворцы из жемчуга к волооким прелестницам в яхонтово-изумрудных комнатах. Не все еще решил он здесь, на земле, и не должна была смерть вставать на пути эмира!

"Почему ты не помогаешь мне?" - спрашивал Теймер-ленг свою смерть.

"Если бы я тебе не помогала, ты уже кувыркался бы со своими гуриями, старый ты пень! - ворчала его смерть. - Надо же такое придумать! Прозрачные бабы!"

"Ну так поспеши, родная, поспеши. Срок человеческой жизни короток, а я не был, как ты знаешь, праведником и основательно поизносил это одеяние!"

"Нечего было в семьдесят лет геройствовать! Кто надоумил тебя обливаться на морозе? Какой кретин посоветовал у всех на виду обрить голову, когда на ней волосы превращались в лед? Так помирают владыки мира, по-твоему, полоумный старикан?"

И если бы хоть один его воин смог подслушать этот разговор, то сошел бы с ума, так и не поверив, что кто-то смеет подобным образом отвечать самому грозному из всех завоевателей.

Вот наконец дела пошли на поправку. Февраль близился к середине, морозы ослабли, а эмир, напротив, окреп и стал медленно выздоравливать, о чем не преминули объявить во всеуслышание обрадованные лекари. Дух учителя Барака перестал навещать Тимура, да и прежние друзья пригорюнились, уж не надеясь встретиться с ним в Раю.

Но однажды под утро услышал эмир щебет соловья. Соловьиные трели несказанно хороши накануне рассвета, но, помилуйте, откуда взялся соловей посреди зимы?!

Теймер-ленг раскрыл глаза и сел, худой, слабый, но еще полный жизни. Полог дернулся.

- Кто?.. - каркнул эмир, но голос сорвался, и слова "посмел" не получилось.

- Прости, повелитель, - внутрь шагнул личный телохранитель Хромца, молчаливый уйгур из гвардии Тимура.

- А, ты, Таир... С какими вестями ты ко мне?

Это было много лет назад. Небольшой отряд Тимура был зажат в тиски огромной армией противника. Тогда еще победоносная тактика боя на открытом пространстве не была отточена им до мелочей, и на них насело войско, вдесятеро превышавшее численностью его людей.

Но свершилось чудо: каким-то немыслимым образом к ним в кольцо проникли шестьдесят человек воинов Кулси-Нат во главе с Таиром. Это была элитная гвардия завоевателя. Немногословный и мрачный, будто волк-одиночка, уйгур коротко рассказал будущему эмиру и его военачальникам, как все они будут выходить из окружения, объяснил, кто и что должен делать, показал действия каждого вплоть до постановки ног и положения тела во время этой операции. И свершилось второе чудо: они вырвались из тисков, не потеряв ни одного человека! С тех пор никому, кроме как Таиру, не доверял более полководец.

- Что ты принес? - спросил Теймер-ленг, замечая в руках воина Кулси-Нат какой-то сосуд ярко-синего цвета.

- Это ваза из Пакистана, повелитель. Тот, кто передал ее для тебя, сказал, что ее цвет сейчас таков, как твои глаза, а вот каким он станет - зависит от твоей души, эмир.

"Проклятие! Нет, только не это! Зови, зови на помощь, эмир!" - только и успела прокричать смерть.

И хотел бы крикнуть Теймер-ленг, да голос его пресекся. И успел он лишь прошептать:

- Вот и ты, атмереро... Я не желаю! Только не это... Пусть лучше окончательная смерть, чем то, что ты уготовила мне... И как только я не распознал тебя еще тогда, под Сеистаном...

Забормотал Таир что-то, на неведомом языке забормотал, и потянуло эмира прочь из тела, и увидел он собственный труп на ложе - увидел сквозь синее стекло вазы, созданной пакистанскими стеклодувами. И это было последнее, что видели они со смертью: стекло помутнело, стало черным.

- Иначе вас не остановить, коэразиоре и моэнарториито, - со вздохом пробормотал Таир, унося с собой проклятую вазу.

Он стоял одним из первых возле гроба повелителя - гроба, высеченного из цельного куска нефрита. Саркофаг был установлен в ногах давно умершего Мир Саида Барака, духовного учителя Тимура: так пожелал когда-то сам полководец. И вязь предостережений была охраной покою эмира, ибо люди легковерны, и вздрагивали только от одной мысли о том, что если потревожить дух бога войны, то начнется страшное сражение и на небе, и на земле. Только не было уже никакого духа в усыпальнице Тимуридов, и бояться надо было отныне за судьбу неприметной черной вазы, странным образом кочевавшей из одного царского рода в другой...

И это было все, что смог сделать для новой цивилизации немой защитник, предсказанный когда-то в сердцах Ормоной.

Перед каждым из них лежал еще длинный, до бесконечности длинный путь.

Путь к самому себе.


КОНЕЦ РОМАНА


(Октябрь 2010 г. - 06.06.2011 года, 6 часов утра по новосибирскому времени)


Приключения героев продолжатся в наше время в романе


"Душехранитель"


ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ


1) Сан-Гальгано (видео) и статья о мече-в-камне


2) Подборка материалов о Тимуре


3) Подборка материалов о Марсе


4) "Град обречённый" Андрей Борисов, статья