Гомонов Сергей: другие произведения.

Сокрытые-в-тенях. Части 1-3

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
  • Аннотация:
    Возле половичка у входной двери лежала крупная пуговица. Ни у кого в доме не было одежды с такими пуговицами - кому об этом лучше знать, как ни Людмиле? Ненарокова ощутила дурноту, взялась за косяк, чуть наклонившись вперед, закрыла глаза, чтобы прогнать темные пятна. Когда все прошло, Людмила со страхом посмотрела на половичок... Пуговица словно испарилась.
    Большая просьба: комментарии оставлять в общем файле!


... Полный текст романа
  
Я в тайну масок все-таки проник.
Уверен я, что мой анализ точен:
И маска равнодушья у иных -
Защита от плевков и от пощечин.
  
Владимир Высоцкий "Маски"
  
1 часть. Салют упавших звезд...
  

-1-

  
   Наконец-то пальцы наткнулись на связку ключей, весело звякнувших среди остального сумочного хлама. Ненарокова отыскала в темноте замочную скважину. Открыв замок, с облегчением дернула дверь на себя. А ведь только вчера вкрутили лампочку в подъезде! Как вкрутили, так, видимо, и выкрутили - дурное дело нехитрое.
   Инстинктивная женская... нет, не боязнь - скорее опаска... темноты отступила в тот же миг, когда в коридоре вспыхнул свет, а из дальней комнаты донеслись голоса телеведущих, аплодисменты и музыка.
   -- Бориска! - окликнула Людмила сына.
   Не дождавшись ответа, стала разуваться. Может быть, хоть кто-то из друзей сумел вытащить его на улицу из-за этого проклятущего компьютера?
   Мать Люды, Евгения Семеновна, и благоверный Костя азартно "болели за своих", уставившись в экран. Специально приглашенные в скандальное ток-шоу актер и актриса изображали тещу и зятя, самозабвенно метеля друг друга перед камерами на потеху публике. Двое детин, последователей Терминатора, по должности своей давно должны были бы вмешаться и прекратить свару, но как-то не очень уж спешили.
   Ненарокова устало закатила глаза и попутно отметила, что в углу на потолке колышется пыльная паутина, что давно уже пора сделать ремонт и что думать о ремонте как раз сейчас, после очередного родительского собрания с внеочередными поборами, ей не стоит.
   Драка на экране прекратилась, и, вспомнив друг о друге, снова заворчали Костя с Евгенией Семеновной.
   Ненарокова сняла с вешалки пакет и отправилась выгружать продукты в холодильник.
   Да, Борис Константиныч, ваши "двойки" лишат вас компьютерных "автогонок" на месяц. Хотя нет, "лебедей" в этой четверти парень поймал не очень много. А вот доводить до белого каления учительницу по музыке было совсем не обязательно. Он на велосипеде катается, а мать красней там перед всеми! Позорище!
   Тут Ненарокову посетило очень неприятное ощущение, словно кто-то стоит в полутьме кухни у нее за спиной и норовит спрятаться, стоит ей только скосить туда глаза, не говоря уж о том, чтобы повернуться. По спине прошел холод.
   Женщина торопливо затолкала оставшиеся упаковки в дверцу холодильника, поежилась и потянулась к выключателю...
  
-2-
  
   Если бы кому-то до кого-то было дело в громадном перенаселенном городе, то, скажем, не обремененный заботами, а то и просто гуляющий прохожий (да, да, не "господин", коему место в "Мерседесе", и не "гражданин" -- тот в транспортной давке забывает даже собственное имя, -- а именно "прохожий"!) вполне мог бы заметить странную парочку людей, причем молодой человек в этой разрозненной чете явно преследовал девушку, стараясь не попасться ей на глаза.
   Вот только что они петляли по Каменноозерской среди людского потока, и вот внезапно, сквозь арку, вывернули на Городовую, а теперь уже оттуда с головой окунулись в омут громадного проспекта Ленина...
   И чувствовала девушка, что происходит с нею что-то не очень приятное, ведь разве понравится кому чужое и необъяснимое дыхание в затылок? Чувствовала, оглядывалась, но в тот же момент парень скрывался за чьей-нибудь спиной, за углом дома или за дверью магазина.
   Завернутая по какой-то странной моде в широкий серый плащ до пят, она в то же время не привлекала к себе любопытных взглядов. Будто и не замечал ее существования прокуренный вечерний город, подобно тому, как нездоровый организм игнорирует проникновение чужеродной сущности.
   Но в незнакомке было что-то не так...
   Что-то не так было и в ее преследователе. Некая целенаправленность, сосредоточенность вкупе с грациозными, почти игривыми движениями руководили молодым человеком.
   Когда девушка вдруг побежала, он, не напрягаясь нисколько, также прибавил шагу и попросту срезал несколько закоулков. И оказалось, что ни малейшего шанса скрыться у нее нет, да только сама она об этом еще не знала...
   Тронувшийся с места автобус притормозил. Водитель сжалился, открыл двери, чтобы подобрать отставшую пассажирку - именно пассажиркой показалась ему юная красотка в сером балахоне.
   Преследователь тогда резко встал, провожая взглядом номер на забрызганном грязью заднем стекле, и на короткое "Извини, братан!" ответил мужичку, который случайно врезался в его спину:
   -- Не бери в голову!
   И снова прыжок в людоворот, и снова легкий пируэт между маршрутками, подножка автобуса, давка...
   -- Который час?
   -- Половина седьмого!
   -- Передавайте за проезд!
   -- ...я у "Рассвета" сейчас, через пятнадцать минут буду... угу! Угу!
   -- Да не толкайтесь вы!
   -- Я на следующей схожу!
   -- Я тоже, а спросить нельзя?
   -- Какие все нежные, блин!
   С интересом наблюдал он, как низкорослый, с рябым лицом карманник шарит в сумочке зазевавшейся полной дамы. Даже отвернулся, когда очередь дошла до него самого, и лишь в последний момент перехватил руку воришки прямо у себя в кармане:
   -- Ничего нет? - В голосе его прозвучало теплое сочувствие. -- Спасибо, что ты так хорошо обо мне подумал!
   Карманник струхнул, позеленел, прикинулся пьяным. И достоверно прикинулся, мерзавец:
   -- Какая щаз остановка? - еле ворочая языком, обратился он неизвестно к кому, а ладонь его, плененная цепкими пальцами несбывшейся жертвы, стала ледяной и взмокла от пота.
   -- Не догадываешься?
   И в упор, испепеляющий взгляд серо-зеленых глаз.
   Но скандала не случилось: ни с того ни с сего парень выпустил пленника через открывшиеся двери и лишь усмехнулся вслед, наблюдая, как вор, ухватившись за грудь, осел на металлическую скамейку...
   Только через полчаса на этой остановке разгонят народ, чтобы пропустить врачей "скорой помощи". Но это будет через полчаса. То есть, слишком поздно. К тому времени роковой автобус в ожидании водителя будет стоять, обтекая грязью, на конечной Кольцевой, а вокруг, как обычно, станут каркать вороны, ругая осень. А водитель примется зубоскалить и заигрывать с блондинкой-диспетчершей, даже не подозревая, что произошло на его маршруте всего каких-то тридцать минут назад.
   И уж, конечно, никому в голову не придет сопоставить то, что произойдет в городе несколькими днями позже, с этим незначительным и никем почти не замеченным инцидентом.
   Никем, кроме хилого парня по прозвищу Гоня-хакер, программиста, а по совместительству любителя Интернет-игр и завсегдатая множества сетевых форумов. Ведь это именно он шепотом спросил у незнакомца, когда тронулся с остановки тот самый автобус:
   -- А вы их не боитесь? Отомстить ведь могут за то, что вычислили!
   Парень кинул снисходительный взгляд в сторону источника звука и, обнаружив Гоню-хакера у себя за плечом, отозвался:
   -- Я только огнетушителей опасаюсь, отрок! Пены много...
   -- Огнетушителей?!
   Не получив ответа, Гоня отстал. Но типа зеленоглазого, с собранными на затылке волосами, запомнил. И немалым будет удивление Гони, когда через несколько дней его автобусный спутник вдруг возьмет да и появится на телевизионном экране уже совсем в другой одежде...
  
-3-
  
   ...И в тот момент, когда, захлопнув холодильник, Ненарокова потянулась к выключателю, квартиру огласила трель дверного звонка. Людмила подскочила от неожиданности, а потом засеменила онемевшими ногами в прихожую.
   "Да что со мной такое? - пытаясь рассуждать с юмором, подумала она. - С чего такая нервозность? Страхи детские, а еще и ночь-то не наступила! Да и дома почти все... Вот и Борька с улицы вернулся"...
   А на кнопку звонка давили и давили. Но самое странное, что это не возмутило ни Костю, ни Евгению Семеновну, и ни тот, ни другая не кинулись в коридор, чтобы высказать "невоспитанному ребенку" свое недовольство.
   По привычке выглянув в глазок, хозяйка увидела только тьму. Она еще посочувствовала бедному отпрыску, вынужденному стоять на неосвещенной площадке, да еще и после того, как столько пролетов тащил на себе тяжелый велосипед.
   Дитятко тем временем опять налегло на кнопку звонка, и Людмила торопливо повернула колесико защелки.
   -- Борька, чего ты трезво...
   Ее отбросило распахнувшейся дверью. Ненарокова налетела спиной на вешалку, но висящая на металлических крючочках одежда смягчила удар.
   Из темноты подъезда на свет в прихожей вылетела незнакомая девушка в широком бесформенном плаще. Незваную гостью по-настоящему трясло от ужаса, и, кинувшись к заваленной куртками Людмиле, она стала что-то объяснять на тарабарском наречии, да еще и хриплым, то и дело срывающимся на писк, голоском. Язык, которым пользовалась девица, Ненароковой был незнаком. Едва оправившись от потрясения, Людмила раздраженно спросила, что ей нужно. Вместо внятного ответа незнакомка стала хватать хозяйку за руки и даже попыталась увлечь ее в комнату, все время озираясь на входную дверь. Во взгляде ее скакали больные, лихорадочные всполохи. Она походила на затравленного и загнанного в ловушку звереныша.
   -- Прекратите немедленно! - отбрасывая от себя руки юной нахалки, рявкнула Ненарокова. - Вы что, в самом деле? "Скорую" вам вызвать? Костя! Костя! Мам!
   Это вызвало новую бурю непонятных слов, коими пыталась объяснить свое вторжение ненормальная девица. Муж и Евгения Семеновна словно оглохли.
   -- Убирайтесь вон отсюда! - и Людмила навалилась на девушку, чтобы вытолкать взашей туда, откуда ее принесла нелегкая.
   Но тут они обе увидели, как медленно поворачивается по часовой стрелке "катушка" замка. Выкрикнув нечто явно отрицающее, девица в балахоне побежала в комнату.
   Людмила еле-еле успела отпрыгнуть, и дверь снова шибанула по верхней полке вешалки. Все эти события сопровождал грохот столь сильный, что бездействие соседей и, самое главное, домашних претило здравому смыслу.
   На пороге в дверном проеме возник молодой человек. Обычный городской парень с незапоминающейся внешностью, если не брать во внимание длинные, стянутые на затылке в "конский хвост", русые волосы. Новый персонаж успел заметить край одежды убегающей незнакомки, что мелькнул за дверью в конце коридора, и Людмила не поняла, каким образом длинноволосый переместился вслед за девицей. Она увидела кульминацию: молодой человек возвращался, волоча в охапке пленницу, а незнакомка истошно визжала и цеплялась за косяки, дверные ручки и мебель.
   -- Что это за... да я... -- спотыкалась Ненарокова, активно соображая, что если здесь замешан криминал, а не банальная семейная "разборка", то этот тип со жгучим взглядом будет непременно заинтересован в устранении лишних свидетелей - то есть, ее, Людмилы.
   -- Не переживайте, хозяйка, свои люди - сочтемся! - будто прочитав ее смятенные мысли, усмехнулся парень и кивнул на девушку. - И не стоит беспокоить власти такой чепухой!
   Прочитал! Прочитал мысли! Ровно за мгновение до его слов Людмила успела подумать о звонке в милицию. Сердце застучало ошеломляюще скоро, и от этого в глазах у женщины потемнело, как если бы лампочка погасла и в прихожей.
   Она не видела больше визитеров, а мужчина тем временем сжал ладонью рот крикливой жертве, замешкался на выходе, когда девица в последней попытке спастись начала брыкаться, заколотила тяжелыми каблуками сапог по двери и его ногам, и выскочил вон.
   Щелкнул замок. Оглушительная тишина отняла у Людмилы сознание...
   -- ...Мама! Ты че? Ну ма-а-ам!..
   Борька выл и всхлипывал. Несмотря на свой возраст, он время от времени вел себя как ребенок-паникер. Сосредоточением силы воли Ненарокова разлепила веки. Первым делом она вспомнила, как своим яростным воплем без малого тринадцать лет назад сын заставил ее очнуться в родильной палате после короткого обморока.
   "Не ори, голове больно!" -- хотела простонать она, однако у нее не получилось даже открыть рта.
   Сын с заплаканной красной физиономией стоял над нею на коленях. Людмила скосила глаза, чтобы понять, где это она лежит. Вокруг, на вытертых коричневых плитах лестничной площадки, валялись раскатившиеся продукты - яблоки, апельсины, валик "Докторской", пластиковые стаканчики со сметаной и йогуртом... Тихо вертелось колесо велосипеда, брошенного Борькой на ступеньках. Под потолком ослепительно сияла новенькая лампочка, еще вчера вкрученная дворником из жилуправления...
   Тут же распахнулась дверь их квартиры, на крики Бори выскочили Константин и Людмилина мать.
   -- Константин! - повелительно произнесла Евгения Семеновна. - Вызывайте "скорую"!
   Зять послушно ретировался в прихожую. Евгения Семеновна с кряхтением помогла дочери подняться и приказала внуку собрать покупки обратно в сумку.
   -- Людмила, так нельзя! Ты много на себя берешь! Ты должна беречь себя! Борис, а колбасу выбросишь, пакет порван!
   -- Ба! Что с мамой? - пробасил подросток, со всхлипом утирая сопли.
   Не слушая более ни его, ни объяснений матери, Людмила пыталась понять, что же ее беспокоит где-то глубоко в трепещущем сердце. Как принято говорить в старых книгах, там у нее сидела заноза, никоим образом не связанная с Людмилиной работой, школьным собранием или пробежкой по магазинам. С чем же тогда?
   -- Не надо "скорую"! - удалось произнести Ненароковой, когда она увидела мужа с телефонной трубкой в руке и свое отражение в зеркале на тумбочке возле вешалки.
   Отражение было страшноватым: с белыми губами и сероватым лицом. А глаза... глаза бесцветные, точно у заснувшей рыбы! Немудрено, что мальчик так испугался...
   Что-то точило память, как интересный, но отчего-то напрочь позабытый сон. Людмиле казалось, что она должна была что-то сделать и не сделала, а теперь даже и не помнит своих обязательств. Это очень неуютно. Пару раз, в праздники, Костя, было дело, напивался с друзьями, чудачил, а потом никак не признавал своих безобразий. "Не помню я!" -- твердил он, сжимаясь под суровым стенографирующим взором тещи, которая во времена оны успела лет пятнадцать проработать в обкоме секретарем-машинисткой. Костя чувствовал себя виноватым еще несколько дней после попойки, по-черепашьи втягивал голову, но разбудить память не мог, хотя Людмила и Евгения Семеновна в его "бразильскую амнезию" не верили.
   Сейчас Ненарокова готова была признать: Костик не притворялся, и провалы в памяти действительно случаются. И неважно, происходит это при отравлении алкоголем или при ударе головой о плитку, если падаешь в обморок. Может, и нужно обратиться в травматологию, но Людмиле не хотелось связываться с врачами.
   От родных она откупилась обещанием пойти в отпуск и хорошенько отоспаться. После горячей ванны и чая с коньяком Ненарокова почувствовала себя птицей Фениксом, которая только-только проклюнулась из яйца на прахе сожженного старого гнезда. Но вот какое-то одно важное воспоминание никак не могло "проклюнуться" и продолжало глухо трепыхаться где-то в грудной клетке.
   Что-то случилось, и Людмила об этом забыла. Что-то случилось!
   Домашние столпились на кухне, совместно готовя ужин вместо больной хозяйки. Боря получил наставление вытереть пол в прихожей от следов велосипедных шин и долго сопел, а потом все-таки оставил свет невыключенным. Людмила не любила этого. Хоть и было неохота, но она выбралась из-под одеяла, сунула ноги в тапки и зашаркала в коридор.
   Возле половичка у входной двери лежала крупная пуговица. Ни у кого в доме не было одежды с такими пуговицами - кому об этом лучше знать, как ни Людмиле?
   Ненарокова ощутила дурноту, взялась за косяк, чуть наклонившись вперед, закрыла глаза, чтобы прогнать темные пятна. Когда все прошло, Людмила со страхом посмотрела на половичок...
   Пуговица словно испарилась.
  
-4-
  
   Никто не задумывался, отчего с каждым годом время летит все быстрее? Да, да, правы те отмахивающиеся, кто говорит: "Возраст!". Абсолютно правы! Но, как и любой вопрос, этот непременно должен иметь несколько ответов - иначе это не вопрос, а, простите, черт знает что.
   Спросите детей, которых знаете, бежит для них время или тянется, и сравните их ощущения со своими, когда вам было столько же лет, сколько вашим юным респондентам. С каждым годом время ускоряется даже для малышей, которым, если вспомнить себя тогдашних, день должен казаться целой жизнью.
   "Обилие информации"? Несомненно. "Ритм, заданный развитием прогресса"? О, да! Правы все - и астрологи, и консервативные ученые, и даже шарлатаны. Правы, сколь бы ни были противоположны их мнения...
   Для Дины время остановилось. Безразличным взглядом смотрела она через мутное оконное стекло на больничный двор и даже не моргала. Иногда, чтобы слизистая в ее глазах не пересохла, приходила дородная санитарка и капала, бесцеремонно оттягивая ей нижние веки, специальный раствор.
   Лишь когда минуло двое суток и лечащий врач распорядился отменить инъекции, Диана стала медленно приходить в себя. Правда, на ночь ее по-прежнему приматывали за руки и за ноги полотенцами к спинкам железной кровати, но с каждым прожитым часом мысль в глазах девушки проявлялась все отчетливее.
   На четвертый день она спросила санитарку о своем имени и о том, где находится. Сердобольная женщина рассказала ей страшную историю.
   Врачей для Дианы-Дины вызвали соседи, слишком уж громко она скандалила со своим супругом. Ныне покойным. (Тут девушка вздрогнула, с ужасом вскинув на санитарку огромные карие глазищи.)
   Да, как есть покойным, потому что она, Дина, и отправила благоверного к вратам Святого Петра, а потом, видать, на этой почве окончательно впала в безумие. Суд разберется, а пока - приходи в себя, милая, и не думай о плохом. А то что ж, зря лекарства кололи?..
   После ухода санитарки девушка разрыдалась. Кошмарнее всего, что она не помнила ничего, ну совершенно ничего из поведанного медработницей. Ни скандала с мужем, ни убийства. Ни самого мужа...
   Воображение рисовало страшные картины, но и в них Дина никак не могла представить себе ни момента убийства, ни труп неведомого мужчины, который был, судя по всему, ее мужем, ни оружия в своих руках. Скорее это были обрывки чего-то абстрактного, что воспаленный разум предпочел счесть разрушительным для себя и угрожающим для тела и перевел в разряд наваждений.
   А тем временем доктор распорядился приготовить для нее место в общей палате. Кроме будущей Дининой, там стояло еще пять кроватей. Четыре из них занимали пациентки, пятая, у окна, пустовала. По лечебнице женского корпуса бродили слухи, что эта койка проклята. Но что с них, с умалишенных, возьмешь?
   На приход новенькой внимания не обратили. Одна из соседок лежала бревно-бревном, бессмысленно уставившись в потолок. Вторая рылась в тумбочке и вполголоса общалась сама с собою. Третью выгнали вроде бы на процедуры, и рассмотреть Диану она не успела. А вот четвертая...
   Дину передернуло. Громадными, похожими на черносливины, глазами на нее таращилась из угла четвертая больная в линялом халате. Страшно было не только от взгляда, но и от мысли, что еще чуть-чуть - и глаза бедняги оторвутся, выкатятся из глазниц на пол. Между тем, она казалась сумасшедшей не более чем санитары, которые сопровождали Дину в ее переходе из палаты в палату.
   -- Раскладывайся, -- захлопотала все та же медсестра. - Вот тута вот ляжешь, удобненько.
   -- А нельзя у окна? - шепнула Дина, с надеждой поглядев на голые ветки тополя, покачиваемые слабым ветерком.
   -- Не положено! - буркнул один из санитаров. - Положили сюда - сюда и ложись! Гостиница, что ли, тебе тут?
   Дина покорно присела на край заправленной постели. В старой, одиночной, палате ей казалось, что на нее смотрят, а здесь противное ощущение удвоилось. И отчего эта черноглазая так ее разглядывает? Неужели ей рассказали о преступлении Дины?!
   В ожидании обхода врача Диана исподтишка озиралась и оценивала новое место. Наверное, тут лучше, чем в изоляторе: пусть и душевнобольные, но все ж живые люди...
   Черноглазка "отмерла" и шевельнулась на своей кровати. Если бы не пышные темные волосы и не типично женского покроя халат, на ней надетый, она могла бы сойти за мальчишку, до того была безгруда и узкобедра. Коротким стремительным скачком взгляд ее метнулся на "проклятую" кровать и тут же снова впился в новенькую.
   С приходом доктора бормотание и возня у тумбочки второй пациентки прекратились. Мищуков Аркадий Михайлович, кандидат медицинских наук, психиатр с многолетним стажем работы, в задумчивости остановился перед Диной, сложив руки перед грудью и медленно потирая пальцами исключительно выбритый подбородок. На товарок Дины он внимания не обращал, а вот сама она, судя по заминке, заинтересовала доктора чрезвычайно.
   -- Жалобы наблюдаются? - наконец проронил он, вынимая из-под мышки большой журнал в серой кожаной обложке.
   Дина сразу же кивнула:
   -- Я не помню ничего, доктор! То, что я Диана, мне сказали. Не знаю, сколько лет мне, где живу... жила... Я совсем ненормальна, да?
   -- Ну не спешите, не спешите, куда ж вы так? - с покровительственными нотками, невольно оживающими в голосе пожилых врачей-мужчин в присутствии молодых пациенток, проговорил Аркадий Михайлович. И ведь сам себя ловил доктор Мищуков на этой маленькой слабости, но ничего с собой поделать не мог: ну кто еще по нынешним временам будет так беззащитно и преданно заглядывать ему в рот, ожидая вердикта и подтверждая его доминирующее мужское начало?
   Аркадий Михайлович просмотрел записи журнала, хотя Дина по каким-то неуловимым приметам догадалась, что ее история болезни доктору прекрасно известна. Игра!
   При послевкусии от мысли об игре ноздри девушки азартно раздулись, а в лицо прилила кровь. Чем-то далеким - безумно желаемым, дерзким и неизведанным - повеяло от этой идеи. Загадочными краями, таинственными морями, солеными ветрами...
   -- А пойдемте-ка побеседуем в холл, гражданка Сольвейго Диана Владимировна! - улыбнулся Мищуков, догадавшись, что блаженная черноглазка с кровати напротив сбивает Дину с толку и мешает ей сосредоточиться. - А вы, голубушка, Кассандрушка вы наша, не смущайте нам пациентку! Гостеприимнее надо быть!
   Черноглазая моргнула по-совиному и наконец отвернулась.
   -- Пойдемте, пойдемте! - врач легонько встряхнул Дину за плечо.
   В дверях им встретилась третья пациентка, приведенная санитарами с процедур. С края губ, растягиваясь, текла у нее вязкая слюна. Дина отвернулась и прошла мимо, пропущенная доктором вперед. Чтобы куда-то девать неуклюжие руки, она поискала карманы на трико, но карманов не было.
   Они уселись друг против друга на подоконнике. Середину холла занимала деревянная кадка с большим полузасохшим растением, а на окне стояли решетки.
   -- Меня зовут Аркадием Михайловичем, -- представился доктор. - Полагаю, ваша амнезия - явление временное, вызванное побочным эффектом препаратов, которые вам назначил Сергей Алексеевич...
   -- Кто такой Сергей Алексеевич?
   -- Это мой зам. То есть, препараты были выбраны верно в сложившейся ситуации, но предусмотреть индивидуальную реакцию организ...
   -- За что я убила мужа? - резко перебила его Диана.
   Мищуков выдержал паузу, со строгим вниманием изучая собеседницу.
   -- Судя по показаниям ваших соседей, это случилось на почве бытовой семейной ссоры.
   Фраза прозвучала казенно, как и обязана была прозвучать.
   -- Со дня на день в лечебницу приедет кто-то из правоохранительных органов, чтобы составить с вами, Диана Владимировна, обстоятельный разговор. Это все, что мне известно относительно их планов насчет вашей судьбы. Наше дело - наблюдать за вашим здоровьем и постараться вернуть вам не только здравомыслие, но и память...
   В голове Дины пронеслась фраза "убийство в состоянии аффекта", подслушанная, видимо, в одном из смутных периодов пребывания здесь и отпечатавшаяся в памяти коротким черным штампом. Ей показалось странным, что доктор столь бесстрашно уединился с нею, буйно, судя по всему, помешанной пациенткой. Хотя наверняка у него имеются средства для экстренного вызова санитаров, случись с ним какая-нибудь непредвиденная неприятность...
   -- Арка... дий Михайлович, а могу я перейти на кровать у окна? - вместо чего-то важного спросила девушка.
   Мищуков замялся. Буквально на мгновение, но замялся. И в воображении Дины тут же вскинулся предупредительный перст: "Внимание! Опасность!" А быть может, это просто отголоски ее паранойи? Она ведь сумасшедшая и находится в психбольнице!
   -- Ну почему же нет? Можете. Но учтите, что в окнах щели, и по ночам там может дуть!
   Доктор не стал объяснять, что прошлой зимой с той койки увезли в реанимацию пациентку - острая форма менингита. Мало того, у всех женщин, которые оказывались на кровати у окна, вскоре происходили обострения болезни, и их переводили в отделение интенсивной терапии, откуда они, становясь полностью "овощами", уже не могли вернуться в общую палату. Склонные к мистификациям душевнобольные придумали сказку о "проклятой кровати у окна"...
   -- Я буду укрываться, -- пообещала Дина. - И еще... Не знаю, откуда я это взяла, но мне кажется, что я никого не убивала. Пожалуйста, верните мне мою память!
  
-5-
  
   Тщательно укутавшись вытертым шерстяным одеялом, она лежала и в темноте слушала завывание ветра. Не обманул доктор: в оконные щели сквозняк так и свищет, немудрено и воспаление легких подхватить... Но не это самое страшное.
   В комнате за нею наблюдали. Даже в полной тьме. Будто некий неизвестный, пользуясь абсолютным инкогнито, поглядывал на Диану из тени и думал свою думу по поводу ее будущей судьбы.
   Дина мысленно обратилась к своей соседке и вспомнила мальчишеский облик, распахнутые глаза и перебинтованные запястья несчастной девчонки, которую успела разглядеть при свете. Сколько ей? Шестнадцать с небольшим? Но столько ужаса и горя во взгляде - бедная!
   -- Кассандрушка!
   Кровать черноглазой дернулась: не спала она!
   -- Кассандрушка, а что с тобой случилось? Как ты здесь?..
   Быстрым и горячим шепотом черноглазка попросила Дину не звать ее Кассандрушкой. Но это было единственное имя, которое та услышала в отношении соседки, да еще и из уст лечащего врача.
   -- Как же мне тебя называть-то?!
   -- Меня зовут Аня. А случилось не со мной.
   -- А с кем?
   -- Со всеми!
   Быстрым порывистым движением девчонка переместилась в изножье Дининой кровати. Даже в темноте ее глаза-черносливины сверкали, отражая редкие уличные огни.
   -- Почему все так страшно предсказуемы? - спросила Аня, когда нашла взглядом лицо собеседницы. - Это невыносимо. Вот вы представляете себе - знать, что этот человек скоро сделает тебе подлость, и он ее делает. А ты считал его другом и до последнего не хотел верить своему знанию... Если бы слепота помогла мне избавиться от этого, я выколола бы себе глаза... Но она не поможет...
   -- И поэтому ты резала вены?
   Аня добрых две минуты молчала, сопя и нервно накручивая на указательный палец полу халата. Только потом она коротко кивнула и отвернулась в окно.
   -- Ты видишь будущее?
   -- Нет. Я не будущее вижу, а намерения людей. Вы знаете, эти намерения всегда сплетаются, разветвляются, множатся и в конце концов двигают время. Если представлять так, то они делают будущее, да... Но от одного человека зависит мало...
   -- У меня к тебе вопрос, Аня...
   Дина привстала на локте и подперла голову ладонью. Это позволило ей обозреть две кровати соседок. Обе пациентки крепко спали, даже атмосфера над их телами сгущалась, становясь тягучей и сонной. Нет, если и наблюдали, то только не они!
   -- Я почувствовала, что ты что-то видишь. По твоему взгляду...
   Девчонка напряглась всем телом, но слушала молча.
   Порыв ветра со всей мочи грохнул металлическим наличником подоконника, и за двойным стеклом стало слышно в комнате, как загудела решетка, готовая, казалось бы, слететь с ржавых болтов и вывалиться в больничный двор.
   Одна из женщин жалобно всхрапнула. Вторая даже не пошевелилась - ни разу за весь день!
   Словом, ненужные свидетели ночного разговора не вышли из мира грез, и Дина продолжила:
   -- Что ты можешь сказать обо мне, Аня?
   Вместо ответа Аня сорвалась с ее койки и нырнула в одеяльную пещерку на своей. Большего от нее в ту ночь Дина не добилась, только, уже задремывая, услыхала сдавленные рыдания и всхлипы, доносившиеся из-под подушки с кровати девчонки.
  
2 часть. И у могильных плит, и у святых песков...
  
-1-
  
   -- Высочайшим повелением следует явиться...
   Несказанно трудно просыпаться и ехать куда-то посередь вьюжной ночи да на исходе зимы, но между тем - и не отвертишься: "Высочайшим повелением...", вот ведь как...
   Чуть замешкался Ольсар, при неровном свете масляной лампы разыскивая беспечно заброшенную невесть куда маску. Злые гонцы-возницы у порога ночлежки притопывали ногами в свежем снегу и кляли на чем свет стоит градское начальство, сюда их заславшее.
   Тщательно спрятав лицо свое, пожилой сыскарь снял с комода лампу и напоследок оглянулся в дверях на временное пристанище в целях убедиться, что не забыл чего спросонья. Вот же власти Целенские - везде разыщут, да как животину из зимней спячки подымут! Никакого почтения к сединам Ольсара и к его прежним заслугам перед государством! Эх ты, жизнь кривая.
   В комнатах первого этажа слышалась возня. Плач, беготня, ворчание и вздохи - те поближе; сдавленные крики и стоны - за дверями. Ольсар вспомнил, в чем дело: нынче с утра занесло в гостиницу семейку мелкопоместных дворян. Всей толпой понаехали, с челядью и сворой охотничьих псов. А среди них особенно выделялась конопатая, широкая, как двуспальная кровать, девица, жена молодого дворянчика, рыхлая, на сносях. Ох и отвратная баба, так уж Ольсару она не понравилась, больше них всех, из низов пробившихся и уже голос на гостиничную обслугу повышать смевших. А теперь, видать, опростаться вздумала, на беду хозяевам ночлежки. Ведь испокон веков верная примета работает: не будет счастья тому заведению, где приведен в исполнение самый суровый приговор в мире...
   Проскочив мимо толпы, в коей все лениво, для порядка, бранили одного из виновников происходящего, Ольсар не глядел в белые маски: несмываемую мету накладывает вина, и пусть хоть тремя масками закроются, а отвечать придется всю жизнь, каждому. Серебряный океан огульно, зря не наказывает - знать, эти заслужили...
   В сенях пахнуло чесноком и прелой соломой, а потом заструилось в раскрытую дверь ледяным щекочущим полотном дыхание зимы и ночи. А вдалеке, за оврагами, упивались подлунной песнью голодные волки.
   -- Поторопитесь, Ольсар! - гневно рявкнул один из гонцов, прыгая на козлы. - Сколько ждать вас можно?
   Подогнув край плаща, тяжело завалился сыскарь в карету.
   -- Кто здесь? - вскрикнул он от неожиданности, когда кто-то ткнул ему спросонья локтем под ребро.
   -- Во имя всех богов! - жалобно воскликнули из темноты, но тут лошади дернулись, и оба пассажира с размаху повалились на заднюю стенку. - Ишь, возница лютует!
   Садясь поудобнее, Ольсар потер ушибленную шею:
   -- А вы, доктор, тоже в Целению? - он пригляделся и смутно различил обрюзглый профиль старого знакомого - лекаря Лорса Сорла - который, пользуясь невидимостью в темноте, пренебрег маской. - Ох!
   -- Что это с вами? - с недовольством буркнул Сорл, кутаясь в шубу и натягивая на лицо белую ткань. - Стенки жестки? А я уж, почитай, день и половину ночи так еду...
   -- Да нет! Я грешным делом подумал... -- сыскарь постарался отогнать подальше воспоминания о родах жены дворянчика.
   -- О чем это вы подумали? Сначала разбудит, потом, знаете ли, думает!
   -- Да пустое! Подумал - вас, доктор, тоже везут, так уж не решила ли наша месинара душу чью-то сюда привести... Да будут дни ее легки!
   Лорс Сорл даже сна лишился.
   -- О чем вы таком говорите, Ольсар?! - срывающимся голосом проскулил он. - Себя не жалеете, так меня пожалейте! Такое о месинаре подумать - мыслимо ли?! Вы совсем не в уме!
   Ольсар кивал - да, мол, не в уме, вот так, дескать, бывает, когда посреди ночи с постели сдирают без объяснений. Пантомима немного убедила доктора, и тот, прекратив шипеть на спутника, начал опять устраивать себе место для сна. Но сыскарь так просто отступать не собирался.
   -- Так что вам известно об этом, Лорс? К чему такая спешка?
   Лошади дернулись еще раз и едва не сорвали колеса кареты с разъезженной колеи. И мигом позже справа взвился к туманной луне истошный волчий вой.
   Поежился Лорс, но страх переборол и повернулся к старинному приятелю:
   -- Всего не ведаю, но были слухи. В Целении то ли переворот, то ли война - одно другого не слаще, как вы понимаете. Какая-то беда стряслась с месинарой - найти ее не могут. Правда, говорят, она могла на этот случай приметы по городу разбросать, вот затем вы там и понадобитесь... Да-а-а... Вот живешь себе, живешь...
   -- Постойте, доктор, а вы там для чего же с такой срочностью?
   -- Айнор покалечился. Говорят, плох...
   Айнор был личным охранником месинары Ананты. Верным, благородным человеком из числа бедных вельмож, испокон веков служивших при дворе. Ни один шаг правительницы не случался без присутствия зоркого Айнора. И вот нежданно-негаданно стряслась беда, а Ольсар и не знал, уже два сезона пропадая в дальних разъездах.
   -- Крепче держитесь! - проорали с облучка, и голос потонул в свисте бича и ветра; у лошадей словно выросли крылья.
   Хрип волков, доселе от ярости вгрызавшихся в обшивку экипажа, прыгавших на запятки и почти готовых уже в приливе отчаянного азарта ухватить конские ноги, отдалился назад, в буранную степь.
   -- Ну что ж... поживем - увидим, -- разумно сказал сыскарь и, охватив себя руками, продолжил прерванный сон.
  
-2-
  
   Утро застигло странников на границе Ралувина и Целении. Словно бы всесильным заговором уничтожило весь снег в округе, стоило только карете, преодолев длинный тоннель в горе, въехать на территорию жителей, носящих белые маски.
   Вдоль каменистой обочины зазеленела робкая травка, и Ольсар мог бы поклясться, будто видел на пригорке греющуюся изумрудную змейку, что беззастенчиво дразнила его стремительным языком, но сразу ускользнула, едва почуяв сотрясение земли под копытами коней.
   Доктор Лорс похрапывал, завалясь в перекошенной маске на окно каретной дверцы. Занавеси выцветшего зеленого бархата в такт езде елозили по его редким волосикам, и зрелище доктор представлял собой наикомичнейшее. Ольсар не удержался от улыбки.
   Походный саквояж сыскаря содержал все необходимое для утреннего ухода: накрытое теплой еще грелкой мокрое полотенце в пергаментной обертке, зубной порошок, флягу с водой, бронзовое зеркальце, обмылок и даже бритву, правда, опасную. К слову сказать, бритву эту, коей во время тряски пробовать бриться не стоило, жаловал Ольсару сам правый помощник министра безопасности Целении за выполнение задачи государственной важности четырнадцать лет назад. Отложив полированный черный футляр, сыскарь отвернулся от попутчика на случай, если Лорсу Сорлу вздумается вдруг покинуть владения снов, и стянул маску.
   Поцарапанная бронзовая поверхность зеркальца отразила худое и едва ли не столь же бледное, сколь маска, лицо пожилого мужчины. Ольсар освежился теплым и нежным на ощупь полотенцем, а потом аккуратно отсыпал зубного порошка в крышку от коробки, где тот хранился.
   Тем временем восходящее все выше и выше солнце осветило дальние пейзажи.
   Сыскарь опрокинул порошок в рот, отпил воды из фляги и с остервенением вычистил зубы. Когда он приоткрыл со своей стороны дверцу, чтобы выплюнуть остатки жидкости, доктор Лорс потянулся и, еще не размыкая век, протяжно зевнул. Ольсар торопливо замаскировал лицо и пожелал спутнику легкого начала дня.
   -- Любезнейший! - окликнул доктор одного из возниц. - Не заехать ли нам куда-нибудь отобедать?
   Ему не ответили, но все же спустя некоторое время завернули карету в поселок. Взглянуть на правительственный экипаж, увенчанный гербом со сплетшимися друг с другом двумя змеями, сбежались все жители, кто был в состоянии бегать. Колеса так и норовили слететь с осей, попадая в бесконечные колдобины на дороге. А спустившись с подножки наземь, сыскарь угодил сапогом в коровью "лепешку".
   Селяне - и дети, и взрослые - носили здесь совсем простенькие, хотя тоже государственного цвета, маски. Идя поодаль, они сопровождали гостей до самого порога закусочной и не смели говорить даже между собой в присутствии столь высоких персон. Все это усталый Ольсар читал по их позам и жестам, уповая на скорейшую трапезу и, возможно, выгодного собеседника, из которого можно будет подоить информацию: сыскарь давно не был на родине и не очень хорошо представлял, что творится теперь в Целении.
   Закусочная встретила их вонью перекаленного жира и кислого пива, но даже эти невообразимые миазмы не смогли отбить аппетита у замученных путников. К ним тотчас подскочила коренастая бабешка в туго стягивающем пышный бюст сером платье и стала предлагать меню.
   -- Утку тут не берите, Ольсар! - шепнул доктор.
   -- Отчего же?
   -- Видели бы вы, чем их тут кормят для жира!
   Ольсар усмехнулся:
   -- Уговорили! Может, тогда подскажете безопасное блюдо?
   Вместо ответа доктор Лорс предложил бабешке посетить кухню. Та развела руками, но не особенно растерялась, и сие обстоятельство весьма порадовало Ольсара: скрывать нечего - не отравят.
   Первый план на кухонной эпической картине занимала жарившаяся на громадном вертеле туша молодого бычка. Еще розовое и нежное мясо с шипением истекало жиром, падающим в угли, а два молодых повара в масках, которые промокли на них от пота, медленно поворачивали конструкцию. Туша равномерно румянилась то с одного бока, то с другого. Ее вид заставил Ольсара судорожно сглотнуть слюну и тут же сделать заказ. Судя по голосу, трактирщица была очень довольна произведенным на столь знатных гостей впечатлением.
   -- У нас вино хорошее, -- несуетливо, с достоинством, сообщила она. - Пиво хвалить не стану, а вот вином мы гордимся.
   Честность хозяйки заведения сломила последние бастионы недоверия у гостей, и они с легким сердцем отправились к накрытому для них столу на втором этаже закусочной. Здесь было четыре громадных окна в каждой из стен, и все они были открыты настежь, а посему наверху царила приятная прохлада и удивительно свежий горный воздух.
   Единственный минус, который Ольсар записал на счет трактирчика - это дневная малолюдность. Посетитель, который сидел недалеко от входа, когда Ольсар и Лорс вошли сюда, -- и тот, дообедав, ушел по своим делам. Соответственно, шансы что-либо вызнать, бесповоротно снизились до ничтожности.
   Спустя некоторое время к сыскарю с доктором поднялись и гонцы-возницы. Они были теперь куда как добродушнее и даже пошучивали друг с другом.
   -- Господа, у Гарта здесь живет кузен. Узнав, что мы тут проездом, он захотел увидеться с Гартом. Если вы не возражаете, то он к нам придет сейчас...
   Ну что ж, подумал Ольсар, главное -- не противиться судьбе, а уж тогда оно само все сложится, как надо. Но показывать своей обнадеженности сыскарь не стал: кузен второго возницы мог и не пожелать становиться информатором. Впрочем, на то у Ольсара имелось немало всякоразличных способов достижения цели.
   Двоюродный брат Гарта оказался худощавым нескладным парнем очень высокого роста. Настолько высокого, что это даже несколько удивляло. Смущаясь "государственных людей", селянин не знал, куда спрятать длинные узловатые руки и оттого беспрестанно что-нибудь ими задевал, либо в волнении возился со складками одежды - расправлял, сминал, ощупывал. А уж речь...
   -- Ходили слухи, -- осторожно закинул наживку Ольсар, -- что у вас тут, или в деревне поблизости, скот мрет прямо на пастбищах. И никто, говорят, разгадать, в чем дело, не может.
   Давно эти слухи ходили, еще сыскарь даже покидать Целению не собирался, а уже поговаривали, что кто-то наводит потраву на стада в здешних краях. И не думал Ольсар, что и по сей день это беспокоит местных...
   Кузен Гарта закивал:
   -- Д-да, господин Ольсар, было дело! И у нас скот падал, и у соседей...
   -- Так и не узнали, что за напасть?
   Селянин энергично покрутил головой. Тем временем помощница или дочь хозяйки принесла им заказанное. Скорее даже дочь: и цвет волос такой же, и пышность их, и даже фигурой от трактирщицы она почти не отличалась, разве только посвежей была, да походка полегче. В громадных, ею принесенных, тарелках курились дымком только что с пылу с жару куски телятины, утопали в ароматной подливке подрумяненные лепешки из полбы и рассыпчатая каша. Вино девчонка выставила прямо в кувшине, от хозяйских щедрот.
   -- А что, умница, составила бы нам компанию! - аккуратно предложил сыскарь. - Работы, чай, немного...
   Та вежливо отказалась, сославшись на домашние обязанности, и ушла. Кузен Гарта слегка подался к Ольсару и шепнул ему на ухо:
   -- Не позволено ей. Мать не велит с посетителями любезничать. А я, если хотите, могу сводить вас на пастбища, где падеж был... Сами на все и поглядите.
   -- Договорились.
   Правда, поголовье скотины в здешних деревеньках, равно как и в других, напрямую Ольсара не интересовало, но это был хороший шанс оглядеть окрестности и повыспрашивать о сопутствующих делах. Мало ли, всё когда-нибудь пригодится...
   -- Надо бы поспешать... -- вздохнул доктор, явно вспомнив о бедственном состоянии телохранителя месинары, к которому был вызван. - А то как бы к покойнику не приехать...
   Гонцы-возницы переглянулись между собой, и Гарт, выбирая слова, ответил Лорсу:
   -- Видите ли, доктор... Айнору, слава Ам-Маа, еще до нашего отбытия полегче стало... Надо вам знать, наверное... э-э-э...
   -- Вы о чем? - насторожился доктор, да и Ольсар не будь растяпа тут же навострил слух.
   -- Помощь ваша больше горничной месинары Ананты понадобится... Умом она тронулась. Кажется, будто увидела страшное, да вот рассудок и потеряла оттого...
   Доктор покашлял, рассерженный тем, что так долго скрывалась от него правда. Это где же видано: правительница исчезла, верный телохранитель ранен, а служанка ума лишилась?! Что творится в мире?
   Те же вопросы задавал себе и сыскарь. Расправившись с обедом, все они, с кузеном Гарта, направились обратно к карете. Долговязый возвышался над остальными и все время размахивал руками, объясняя возницам, куда нужно ехать ради их затеи. Доктор Лорс Сорл недовольно фыркал, считая поездку на пастбища ненужной проволочкой, да и сам Ольсар не был уверен, что они не потеряют время напрасно, катаясь по полям. Да вот только годы исправной работы с различными тайнами и путаницами развили в нем звериную чувствительность, и мерещился теперь сыскарю запах нужных следов во всей этой истории. А спроси у него кто объяснений - воздержался бы от ответа. Уж слишком всё призрачно и неясно было. И, кто знает: может, запах верный, да путь ложный? И так бывало на веку Ольсара...
   Карета стонала, скрипела рессорами и болтала пассажиров, но отдохнувшие кони тащили ее бодро по извилистым тропам и верно приближались к холмам. Долговязый и его кузен Гарт молча сидели напротив доктора и сыскаря, цепляясь за ручки на дверцах и сосредоточенно стискивая челюсти. Тряска была немыслимой.
   -- Приехали, что ли? - наконец крикнули с козел.
   Долговязый выглянул за занавеску.
   -- Ага! Дальше не проехать, идти надо!
   Ольсар поймал на себе недовольный взгляд старого приятеля-доктора, сверкнувший в прорезях маски, и успокоительно похлопал его по предплечью.
   На заливном лугу щипало траву, покрывшую взгорья плотным ковром, множество коров, коз и овец. Стада с отарами выглядели идиллически, уж во всяком случае ожидать дурного при виде такой картины было невозможно...
   -- Нам туда, -- долговязый указал на деревья небольшого перелеска, приютившегося у подножья высокого утеса над поляной.
   Деревья слегка покачивались от дуновения прохладного ветра с востока.
   Сыскарь почуял, как пробуждается в сердце его древний, неизбывный охотничий дух. Запах следов усилился, но теперь всё вокруг отдавало еще и липким, сладковато щекочущим глотку привкусом тлена. Здесь недавно погуляла затейница-смерть, и выяснить, что за правила игры она избрала на сей раз, Ольсару предстояло через несколько шагов.
   Они спустились в поросшую низким кустарником ложбину, вскарабкались по каменной осыпи и, вынырнув наверх, разом, безо всякого упреждения, если не считать таковым отрывистое карканье вороны, очутились на той самой поляне.
   Око всегда ловит сначала движение, а уж потом замечает все остальное, второстепенное. Так и наши путники первым делом увидели двух стервятников, которые кривыми своими клювами колупали серый, очевидно перезимовавший здесь под снегом, труп коровы. Шагах в двадцати подобную же тушу обсела целая стая серо-черных ворон. И еще в двадцати шагах севернее тоже клевали мертвечину какие-то, плохо узнаваемые издалека, хищные птицы. Все они насторожились, готовые в любой момент взлететь, когда дозорная ворона, что сидела на сосне, каркнула каким-то особым способом. Двуногие и пернатые, выжидая, смотрели друг на друга.
   Ольсар отметил: мертвые животные были раскиданы по лугу в каком-то определенном порядке, установленном безжалостной рукою, их убившей. Что это был за порядок, сыскарь еще не разобрался.
   Долговязый селянин стоял дрожа, но крепился, хотя не надо было иметь навыки сыскаря, чтобы почуять его страх перед необъяснимым злодейством. Гонцы-возницы казались равнодушными, а доктор - скорее раздраженным, чем напуганным либо удивленным. Вся поза Лорса Сорла вещала одно: "Когда уже мы покинем это поганое местечко и тронемся в путь-дорогу?" Но из почета к профессии старого друга доктор сдерживал порывы возмущения. Ему показалось, что Ольсар близок к какой-то разгадке: движения сыскаря обрели уверенную размашистость. С прищуром, из-за глазных прорезей маски оценив увиденное на взгорье, Ольсар достал из своего неразлучного саквояжа кусок серой, чем-то разрисованной с одной стороны бумаги, завинченную чернильницу и белое гусиное перо.
   -- Будьте любезны подождать меня здесь, господа, -- попросил он спутников и, ко всеобщему удивлению, стал карабкаться на скалу.
   Солнце перекатилось через зенит, когда взмокший от пота Ольсар добрался до края утеса, точно над поляной и над ожидающими его внизу людьми. Переводя дух, сыскарь с облегчением развел руки и медленно покружился. Отсюда, с высоты, вдалеке уже смутно угадывался шпиль Обелиска Заблудших. Вершина горы, на первый уступ которой он так долго лез, по-прежнему выглядела недосягаемо-величественной, в белоснежном шлеме и маске, в скалистых складках, проглаженных игрой света и теней - зеленых, синих, серых, а у провалов пещер и внутри - бездонно-черных. Чуть ниже облаков скользила парящая точка - орел. И по снегу вершины горы, повторяя полет, мчалась его маленькая тень.
   Ольсар посмотрел вниз и вздрогнул. Нет, именно это он и ожидал увидеть, а потому, от оправданных ожиданий, ощутил словно бы разряд из гальванической батареи. Старательно успокаивая себя, сыскарь медленно раскрутил чернильницу, макнул в нее перо и стал зарисовывать то, что увидел с высоты уступа, то, что различить с земли было попросту невозможно...
   Уставшие от бесцельного ожидания гонцы-возницы и долговязый присели на ствол поваленного дерева, а Гарт раскурил длинную тонкую трубочку, наполнив прохладный горный воздух ароматом свежего табака. Доктор же отправился поглядеть на одно из мертвых животных - вдруг да раскроется тайна гибели? Хотя после того, как над трупом поработали клювы стервятников - вряд ли...
   Скелет, обтянутый рваной серой кожей, шерсть с которой облезла еще во время таяния снега, лежал на черной, будто выжженной, земле. И края опаленного участка на стыке с буйно заросшим травой имели четкую, ровную границу. Доктор нагнулся, зацепил немного сыплющейся почвы и растер ее в пальцах. На коже остались явственные следы копоти, словно от раздавленного кусочка угля.
   Весело. Нетерпеливое желание уехать отсюда поскорее развеялось по ветру. И, кажется, доктор Лорс догадался, что там, наверху, делает его старинный приятель...
  
-3-
  
   -- Сгубите! Ведь сгубите коня!
   И столько страдания слышалось в том реве, что челядь невольно приседала и старалась не попасть на глаза разгневанному Айнору, телохранителю месинары Ананты.
   Подволакивая ногу, еле дыша в повязках, стягивавших переломанные ребра, Айнор с упрямой решимостью рвался к конюшням. Только сегодня узнал он, что личного скакуна правительницы, красавца Эфэ, страшась его норовистого, а подчас и вовсе буйного характера, всё это время не выводили из стойла. И если неведомое чудовище не смогло убить беднягу-телохранителя, то уж этот проступок конюхов мог послужить виной удара, от которого Айнор сейчас находился на тоненьком волоске...
   Жуткий, косматый, в перекошенной маске и размотавшихся бинтах, охранник месинары сам походил на чудовище из сказов бродяг. Он разогнал всю конюшню и тяжело навалился на дверцы денника Эфэ. Несказанной белизны и грации, конь с дикими смолянисто-черными глазами шарахнулся к дальней стенке стойла. Громкое фырканье и, наоборот, сдавленное от тревоги ржание скакуна отрезвило Айнора, который любил Эфэ без меры, пусть и в значительной мере слабее, нежели госпожу свою, Ананту.
   -- Не серчай, Эфэ! Сейчас, выпущу тебя, душа моя! Не серчай! - переводя сбивчивое дыхание, приговаривал охранник и, наконец, справился с заевшей задвижкой.
   Эфэ не поверил своему счастью, он даже отступил еще дальше.
   -- Идем, мальчик, идем!
   Айнор порылся в кармане и наскреб там обломки зачерствевшей краюхи. Конь презрительно выдохнул, но потом с щекотанием подобрал бархатными губами угощенье друга. Телохранитель сильно провел рукой против роста шерсти коня. Клубок пыли заплясал в солнечном луче, что пробивался в маленькое оконце под потолком денника.
   -- И не скребли! - простонал Айнор. - Всех своими руками передавлю, дай-то срок! Ничего, Эфэ, ничего! Я им устрою, вот клянусь Ам-Маа Распростертой, что я им устрою! Идем!
   Телохранитель уцепился за гриву Эфэ.
   Прячась за кустами да за заборами, дворня со страхом смотрела на тех двоих - раненого мужчину и сказочно прекрасного коня. Скакун послушно, змеей изгибая гордую длинную шею, скользил вслед за человеком. Копыта его едва касались земли - словно лишь затем, чтобы обмануть пугливых зевак. Ведь иначе и заподозрят в колдовской принадлежности глупые людишки, коли решат, что умеет летать белоснежный красавец. Хвост его схож был с крылом эфемерного жителя поднебесья, готового к путешествию навстречу солнцу. Глаза, иссиня-черные, будто спелые маслины, пылали в предвкушении вольного бега. Никого больше не слушался своенравный Эфэ, никого, кроме хозяйки и Айнора. И не было вины конюхов в том, что боялись они его, как часа смертного...
   Устало сел охранник на пень, откинулся спиной на телегу без колес, которая, перекосившись, стояла на краю выгона.
   -- Беги, мальчик! - хрипло сказал Айнор и махнул рукою.  []
   Эфэ тут же взлетел на дыбы. Взметнулась белым пламенем густая нестриженная грива.
   И легко, неслышно, точно юная танцовщица на кончиках пальцев, словно весенний ветер в горах, мчал скакун в широкое поле, а охранник глядел ему вслед из-под ладони и чуял, как уходит хворь из тела, тонет в мечте вскочить сейчас же на ноги и догнать неукротимого зверя, а потом бежать, бежать, бежать до бесконечности -- вровень с ним, наделенным душою птицы...
   Стал отступать и жгучий, вот-вот пережитой страх, который и рад был бы забыть Айнор, госпожу свою не сберегший, да не мог...
   В тот жуткий вечер - все, что помнилось телохранителю - они втроем: месинара, он и горничная правительницы - находились в излюбленном Анантой местечке для отдыха. Это было поместье у Черного озера, выстроенное почти на границе с союзным Ралувином. Пейзажей, красивее и загадочнее черноозёрных, Айнор не видывал в своей жизни нигде и, поскольку одарен был живым и пытливым воображением, а также обучался грамоте и любил читать, то именно такими представлял себе неведомые земли, обрисованные в книгах древними сказителями - земли мифической Рэи.
   Чем занимались они, какие разговоры вели, охранник не мог бы рассказать теперь при всем желании, ибо исчезли тогдашние события из головы его, как и не бывало. Но что-то происходило в те часы; необъяснимый провал, разделивший память Айнора на две жизни - до исчезновения месинары и после - глодал телохранителя смутными догадками и злыми угрызениями совести: "Не уберег!" Нейлия же, горничная, тоже ничего не смогла бы объяснить по причине безумия, которое стряслось с нею тогда же...
   А вот что помнил Айнор - так это погоню. Он бежал, гонясь за призрачными тенями, явившимися, как ему теперь казалось, со стороны Обелиска Заблудших. Небо заполнял серебристый свет холодной луны, земля наводнилась чудовищами Дуэ. Наверное, ими и были те невнятные тени...
   И шепот... Вкрадчивый свистящий шепот из другого мира, усиленный эхом -- это тоже не мог позабыть Айнор. Он и хотел бы считать все это сном, да не было возможности. К тому же слишком болели переломанные ребра...
   Спас его тогда шлем в виде волчьей морды, обшитый волчьим же мехом, со свисающей до самых лопаток седовато-серой шкурой, притороченной сзади по краю головного убора. Иначе тот удар раскроил бы череп телохранителя вдребезги...
   И еще помнил крик Ананты, за которой и бросился... Маску помнил, ею оброненную. Только после смерти мог человек освободиться от вечной своей маски. И плохи были дела месинары, коли не смогла она уберечь свое лицо от поругания...
   Айнор открыл глаза, сощурился на ярком полуденном солнце и, вытащив из кармана бережно припрятанную маску госпожи, разгладил ее на колене. С трепетом касались пальцы тонкой и нежной, словно кожа самой правительницы, ткани маски. Но увы - не мог вспыхнуть в этих миндалевидных прорезях огненный, как у Эфэ, взгляд темно-карих глаз Ананты. Пустой и безжизненной была маска. Такой же, каким становится тело убиенного в момент последнего вздоха. Возможно, размышления над пугающей метаморфозой и готовы были подтолкнуть память Айнора к правильной тропинке в лесу забвения, но тут в стороне городских ворот телохранитель приметил суету. Туда явно сбегалась толпа.
   Морщась от боли в искалеченных боках, Айнор поднялся с пенька и коротко, но пронзительно свистнул коню. Малюсенькое белое пятнышко на пределе видимости в конце поля едва ли не в то же самое мгновение очутилось рядом, приняв облик Эфэ.
   -- Пойдем-ка со мной, мальчик.
   Эфэ тогда тоже был там. На Черном озере. И с ним ничего не случилось, хотя твари неразумные боятся проявлений Дуэ и дуреют от них куда больше, чем люди, ибо чуют сильнее. Айнору всегда казалось, что Эфэ куда разумнее многих двуногих, которых довелось узнать телохранителю за свою тридцатилетнюю жизнь...
   Вот и на сей раз конь выказал понимание: он безропотно, шагом, последовал за хромающим другом, изредка склоняя узкую изящную голову на гибкой шее и тычась носом в правую ладонь Айнора, которая все еще хранила запах краюшки. Эфэ не был голоден, он даже устал от еды, которой его закармливали конюхи в эти дни. Но с хозяйкой и ее телохранителем он вел себя как настоящий мальчишка: выпрашивал лакомства, озорничал, ластился, капризничал, но в то же время, когда было нужно, слушал их приказы с завидной даже для вышколенных собак дисциплинированностью. И это "когда нужно" он улавливал безошибочно.
  
-4-
  
   Кареты регента и наших путешественников поравнялись друг с другом на расстоянии примерно двух часов езды от столицы. Регент, господин Кэйвэн К, церемонно приветствовал доктора и сыскаря из окошка, придерживая занавеску холеной рукой в перстнях.
   -- Из Цаллария возвращаются, -- пояснил возница, которого сменил на козлах Гарт и который теперь отдыхал внутри кареты. - Переговоры у них идут с этими красномасочниками...
   Он недвусмысленно хмыкнул, давая понять свое отношение к привычке носить маски столь жуткого цвета. Ольсар в этом вопросе придерживался нейтралитета: алые маски его не пугали и не отталкивали, и если уж говорить не с точки зрения эстетизма, то государственный цвет масок целенийцев был гораздо менее сочетаем с мыслью о живом и здоровом, чем в Цалларии. Но куда деваться от патриотов? И сыскарь скрыл улыбку под белым забралом. Нечасто приходилось ему проделывать такое, но сейчас объяснять свою иронию было бы некстати. Да и долго, и, как показывал опыт прожитых лет, бессмысленно.
   Уступив дорогу карете более знатного соотечественника, Гарт легко щелкнул бичом над головами лошадей, и они двинулись следом, отставая ровно настолько, чтобы пыль от переднего экипажа успела осесть на землю.
   -- Ну что ж, незаметно въехать в Каанос нам, похоже, не удастся... -- пробурчал доктор Лорс.
   -- Вы правы, -- вздохнул Ольсар, которому как раз больше всех и хотелось попасть в город без лишних глаз.
   При ясном свете солнца Каанос было видно издалека. В отличие от цалларийской столицы -- Фиптиса -- главный город Целении строился на равнине. Внутри его стен нашлось место даже обширным пастбищам и паркам. А потому Фиптис, раскинувшийся на горах, путник мог бы заметить вдалеке и не в столь ясную погоду, притом разглядеть почти весь, во всем его нескромном великолепии -- Городом Дракона еще называли в Целении недружественную столицу. Впрочем, кто знает: может, и у цалларийцев были какие-то весомые претензии к "беломасочникам", может, и у Кааноса в их устах существовало какое-то прозвище...
   Застарелая это вражда, до того застарелая, что уж и истоков ее не вспомнить. Спасибо хоть не докатывались до войн последние несколько веков. Месинара Ананта, равно как и ее предшественницы -- все женщины, -- вела мудрую политику, позволявшую уберечь родное население от этой постыдной и уничтожительной напасти. А месинор Ваццуки -- владыка Цаллария -- да кто его знает, что он там приказывал своим подданным. Ольсар ведал только, что Ваццуки был человеком очень умным, но ум его соседствовал с ядовитой ироничностью, а змеиная проницательность -- со змеиным же коварством. Сведений о дурных деяниях цалларийцев в общем и месинора Ваццуки в частности у сыскаря не имелось.
   Как бы там ни было, налицо оказывалось то, что каменный град Фиптис был еще и морским портом, а Каанос - только речным; по всем архитектурным признакам Фиптис мог считаться не иначе как городом, а вот равнинный полудеревянный Каанос - только большой деревней. Но как бы там ни было, родиной Ольсара являлся Каанос, а потому дух сыскаря был привязан к его незатейливым добродушным постройкам и тенистым паркам в излучинах реки Забвения. Многоярусный же Фиптис, куда однажды попал целениец, привел беднягу в ужас: он понял, что без провожатых заблудился бы там в минуту и без малейшего шанса самостоятельно выбраться к гавани.
   Встречать карету с регентом Кэйвэном К, его помощником и их телохранителями сбежалось немало зевак. Воспользовавшись моментом, умница-Гарт выправил коней так, что, обогнув препятствие, экипаж очутился далеко от столпотворения. Однако чуткий Ольсар просто кожею почувствовал на себе пристальный взгляд. Он отодвинул занавеску и выглянул наружу. Смотрящий оказался нелепо забинтованным незнакомцем, возле которого, балуясь, жевал растрепанные повязки белый конь необыкновенной красоты. Однако раненый здоровяк был так занят наблюдением за экипажем, что на время позабыл отталкивать от себя лошадиную морду. Сцена эта была столь забавна, что Ольсар, признав в широкоплечем статном молодце телохранителя месинары, а в скакуне -- ее любимого Эфэ, не выдержал и громко расхохотался:
   -- Доктор, вот полюбуйтесь. Это вам о нем говорили, будто лежит парень при смерти!
   Лорс Сорл только махнул рукой. Он чудовищно устал с дороги и готов был променять все что угодно на горячую ванну, вкусный обед и сон в мягкой кровати. В отличие от неприхотливого Ольсара, он не привык к ночевкам где придется, даже если это "где придется" -- вполне сносный постоялый двор, не привык употреблять в пищу кушанья, приготовленные случайными поварами, не привык мерзнуть, трясясь на жестком сидении в скрипучей карете. И, в конце концов, доктор более всего на свете уважал чистоту...
   -- А вот я, пожалуй, поговорю с ним... Эй, Гарт! А остановите-ка лошадок вон у того фонтанчика, будьте любезны! Вот спасибо. До встречи!
   Ольсар выпрыгнул из кареты и вернулся к Айнору и Эфэ, по-прежнему стоявшим у комендантского домика.
   -- Пусть будут легкими ваши дни, -- приветливо сказал он, стараясь выглядеть бодрее. - И пусть скорее вернется к вам здоровье, Айнор.
   -- Да будет так, и вам желаю того же блага, -- хрипловато проговорил телохранитель.
   Ольсар едва сдерживал неподобающий его положению и возрасту легкомысленный смех. Белая маска вкупе с размотавшимися, но обильно навешанными на Айнора бинтами превращала грозного охранника в огородное пугало, не способное при этом напугать даже нахального коня, который успел уже измусолить не одну повязку.
   Сыскарь постарался сосредоточиться на внимательных серых глазах, сверлящих его из прорезей маски. Веселость потихоньку улеглась. Да, пора подумать о том, для чего они с Лорсом вернулись в Целению, да еще и с такой срочностью...
  
-5-
  
   Тем временем доктор, наскоро переодевшись с дороги, попросил проводить его к больной - "и поскорее!". Челядь кланялась и торопливо прокладывала ему дорогу на половину прислуги, приближенной к месинаре. Священнотрепетным можно было назвать то молчание, которым окружила себя процессия сопровождающих.
   Наконец Лорс Сорл вошел в комнату горничной Нейлии. Он почти не сомневался в неуспехе этой затеи, ведь его учитель, покойный ныне доктор Майремон, обучал своих помощников способам борьбы с недугами телесными, но отнюдь не душевными. Те болезни, что происходят от помутнения в голове, -- в воле одной Ам-Маа Распростертой, и более ничьей...
   -- Оставьте нас! -- шепнул он сунувшемуся было следом докторишке, который в его отсутствие худо-бедно лечил раненого Айнора и пытался помочь обезумевшей Нейлии.
   Докторишка беспрекословно ретировался.
   Лорс сощурил глаза, непривычные к мраку. В полутемном алькове пряталась, присев на корточки за кроватью, напуганная женщина. Она неотрывно следила за действиями доктора, и было совершенно непонятно, что у нее на уме. Доктор испытал неуютное чувство и даже подумал мимоходом о том, что умалишенные обладают на редкость огромной силой, так что вряд ли ему удастся одолеть Нейлию в одиночку, вздумай она сейчас напасть...
   Но пока сумасшедшая горничная лишь наблюдала. Зрение доктора настроилось на дурное освещение, и он с ужасом отметил, что горничная предстала перед ним без маски. Увидеть это сразу не получилось, так бледно было ее лицо в окружении спутанных темных волос. И тем страшнее показались Лорсу расширенные, готовые выкатиться из орбит, бледно-голубые глаза больной. Ведь все, что было заметно - это расширенные точки черных зрачков в обесцветившейся радужке. "Глаза змеи!" -- проговорил доктор про себя.
   Тут Нейлия нелепо замычала, захихикала, ткнулась лицом в покрывало на постели и ровно, механистически, затвердила:
   -- Сокр-р-рытые в тенях... сокр-р-рытые в тенях... сокр-р-рытые в тенях...
   -- Нейлия... -- осторожно позвал доктор.
   Горничная заволновалась, точно боясь помехи, речь ее ускорилась, и в тоне появились рыдающие нотки:
   -- Сокрытые-в-тенях-сокрытые-в-тенях-сокрытые-в-тенях...
   Это напоминало жуткое заклинание. В какой-то момент доктору даже почудилось, что сейчас на ее призыв из всех углов спальни полезут эти самые "сокрытые-в-тенях". Но, разумеется, ничего подобного не случилось. Однако с Нейлией в конце концов сделалась истерика и жестокий нервный припадок. Она упала навзничь, а затем, хрипло визжа, заколотилась головой о пол. Лорс надавал ей оплеух по щекам, прыснул в лицо (стараясь не смотреть) водой из кувшина и, когда бедняжка бессильно вытянулась и обмякла, не без труда, как мертвую, переволок ее на кровать, уложил и укрыл одеялом.
   -- Боги Рэи и Дуэ! -- сквозь зубы пробормотал доктор, лихорадочно разыскивая по комнате служанкину маску. -- Воистину, она обнажила лик и спрятала душу! Страшная хворь! Но где же маска?
   Вместо маски он, сам того не ожидая, нашел в одном из приоткрытых ящиков комода несколько кусков пергамента. С одной стороны там были начерчены навигационные карты -- и откуда они у горничной?! -- а вот с другой, выведенные неумелой рукой, темнели свежие рисунки. На полу валялся и инструмент, которым все это было проделано -- черное не то лебяжье, не то коршунье перо с растрепавшимся от нажима кончиком и переломанной в нескольких местах остью, так что пользоваться им в дальнейшем было немыслимо.
   С картинок на Лорса смотрели два неведомых чудовища, и не приведи боги хоть одному такому явиться в чей-нибудь сон. Незатейливой манеры Нейлии хватило для того, чтобы дать представление о сущем кошмаре, который таращился на зрителя из темной глубины рисунка четырьмя бездушными вертикальными зрачками.
   -- Пари! -- простонала сквозь сон Нейлия, заставив вздрогнуть и оглянуться доктора, перебиравшего куски пергамента, на каждом из которых было изображено одно и то же -- твари со змеиными глазами. -- Пари! Пари!
   -- Да что же здесь происходит? -- Лорс хлопнул себя по толстеньким ляжкам. -- Гм... Ну, помоги нам Ам-Маа: может быть, Ольсар прольет свет на это темное дельце с картами и чудищами? А тебе, деточка, я пока помочь не смогу, увы... -- он с сочувствием поглядел на спящую и тут же торопливо отвел глаза от постыдно голого лица Нейлии, что заставило его с удвоенным чувством опять кинуться на поиски маски -- и снова безуспешно.
   Покинув спальню горничной, Лорс подозвал к себе докторишку:
   -- Я напишу рецепт микстуры, последуйте ему, изготовьте лекарство и давайте по три раза в день -- в столовой ложке. Если будет приступ -- дайте сразу три. Но старайтесь, чтобы за день не уходило больше двенадцати ложек: это очень сильный настой.
   -- Будет сделано, господин Сорл!
   -- И еще... закройте же ей лицо! -- поморщился Лорс, но докторишка этого, конечно же, не увидел, только по голосу понял, насколько недоволен господин лекарь.
   -- Будет сделано!
   До прихода сыскаря Ольсара доктор успел принять ванну и хорошенько пообедать. Разомлевший, сытый, он сел в кресло у солнечного окна и почти насмешливо пересмотрел рисунки Нейлии. Теперь все это казалось ему глупым плодом больного воображения горничной. Но почему там, в комнате, всё было иначе? Наверное, повлияла тяжелая обстановка и...
   -- Разрешите? -- спросили вместе с уверенным отрывистым стуком.
   Ни кем иным, кроме как Ольсаром, столь нахрапистый визитер быть не мог.
   Доктор вкратце поведал о том, как навестил Нейлию, но ответной откровенности от приятеля в отношении подробностей беседы того с телохранителем Айнором требовать не стал. Ольсар побарабанил пальцами по подоконнику, вскочил с кресла напротив и прошелся по комнате. Лорс подумал, откуда в этом сухопаром мужчине столько сил, ведь Ольсар был старше него как минимум лет на семь, преодолел тот же путь и покуда не имел ни минуты для того, чтобы отдохнуть.
   -- А вот и рисунки Нейлии, взгляните! -- доктор перевернул карты, до этого момента сложенные стопочкой на тумбе.
   Ольсар впился глазами в изображение, но на чудовищ смотрел недолго. Гораздо более пристальному изучению подверглись сами карты.
   -- Как они попали к горничной? -- спросил сыскарь. -- Это редчайшие карты из архивов кааносской библиотеки. При месинате, заметьте!
   -- То есть?.. -- доктору не хотелось мучить мозги, весьма подтаявшие на горячем весеннем солнце.
   -- То есть, доступ к ним могла иметь только сама месинара. Либо библиотекари или члены месината. И, заметьте еще, никем из них Нейлия не является... Очень странно...
   Сыскарь в задумчивости похлопал себя пергаментом по ладони.
   -- И что вы намерены делать, дорогой друг? - уточнил доктор Лорс.
   Ольсар неопределенно пожал плечами. Он не хотел пока объявлять о своем намерении совершить тайную ночную вылазку в кабинет месинары. Эта идея зародилась в его голове еще во время беседы с телохранителем Айнором, когда они оба с удовольствием следили за игрой развоображавшегося Эфэ, который то валялся в свежей траве, то сражался с неведомым противником, роя землю копытами и вставая на дыбы, то подбегал к охраннику, чтобы ткнуться горячим влажным лбом ему в ладонь. И пока не озвученная затея лишь окрепла после того, как в поле зрения Ольсара попали драгоценные карты, начерченные искусными картографами далекого прошлого.
   Итак, посещение кабинета месинары Ананты являлось отныне делом решенным. Теперь -- всего ничего: проникнуть туда незаметно. Но на это у Ольсара также имелись свои соображения...
  
  
3 часть. Прыжки через собственную тень...
  
-1-
  
   Дождь все скулил и скулил, заведя однажды монотонную руладу осени, а вскоре утомившись и приняв затяжную форму. Понуро стояли в больничном сквере обремененные влагой клены, из охристо-красных они стали уныло-ржавыми и всем своим видом молили о том, чтобы дунул ветер посильнее и стряхнул наземь более не нужную им крону. Хроническая непогода рождала хронически угрюмое расположение духа даже у людей здоровых, не говоря уже о пациентах городского психоневрологического диспансера, как гласила неопрятная перекошенная вывеска над крыльцом здания.
   Пятый день с того момента, как Диана осознала свою личность, прошел впустую. Даже самому профессору А.М. Мищукову не удавалось на сеансах выудить из затравленного медикаментами мозга больной ни одного полезного воспоминания, которое подтолкнуло бы пациентку на нужный путь и, возможно, исцелило.
   Дину более не привязывали, не кололи ей транквилизаторы и даже позволяли свободно ходить по территории всей лечебницы. Кассандрушка-Аня еще сторонилась ее после того ночного разговора, и Дину все сильнее разбирало любопытство: что знает, что видит в ней эта нелепая ясновидящая с забинтованными запястьями? А за ними по-прежнему наблюдали. Наблюдали, приглядывались, настороженно и зловеще, суля неведомое. Кто-то, прячущийся в тени. При мысли о нем Диану лихорадило.
   Даже будучи в уборной или в любом другом месте, где приходилось оказываться одной, стоило Дине только подумать о наблюдателях, она тут же впадала в панику и сломя голову неслась искать хотя бы одну живую душу для успокоения. Мищуков лишь качал головой: говорить об улучшениях было слишком рано, а с излишним оптимизмом он расстался уже давным-давно, еще во времена незабываемой первой практики в местном морге.
   На исходе третьего дня пациенты, считавшиеся небуйными, как обычно сгрудились в холле у единственного телевизорчика с маленьким экраном и внутренней "рогатой" антенной, отвратительно принимающей сигнал. Санитарка включила городские новости, после чего спрятала щедро забинтованный изолентой пульт дистанционки в карман халата и ушла в ординаторскую.
   Задавленная со всех сторон другими пациентами, Дина была в состоянии лишь немного пошевелиться, чтобы худо-бедно увидеть экран за головой раскачивавшегося из стороны в сторону психа с мужской половины клиники. Его единственного выпускали разгуливать повсюду -- по причине полной дебильности и абсолютного равнодушия к противоположному полу. Видя женщин, он лишь глупо щерился беззубым ртом, показывал пальцем, бормотал детские дразнилки и сам же над ними хихикал. Поначалу Диане было неприятно, и, тем не менее, за неполную неделю она привыкла даже к дурачку-Генке -- настолько, что перестала его замечать.
   Телевизор то и дело пестрил помехами, стоило на улице накатить очередному порыву сырого ветра.
   -- В поликлинику номер четырнадцать Старокировского района приехали неожиданные гости из столицы, -- вдруг, прошипевшись, объявил "ящик" поставленным дикторским голосом. -- С места событий -- наш собственный корреспондент Илья Карнаушкин.
   Экран сморгнул рябь и вдруг четко и ясно отобразил лицо молодого собкора. Тот бодро выпрыгнул навстречу важным людям в белых халатах, притом совершенно не похожим на медицинских работников. Да и на простых людей они тоже не очень-то смахивали, если говорить положа руку на сердце. При всем том, сопровождал делегацию сутуловатый доктор в нелепых круглых очочках -- именно к нему и протянул Илья Карнаушкин свой микрофон.
   -- Добрый день, это телеканал "Галактика-3" и я, собственный корреспондент "Новостей Галактики" Илья Карнаушкин!
   Делегация замешкалась, очевидно, застигнутая врасплох нашествием съемочной группы "галактиан". Доктор скосил глаза на микрофон и что-то прокряхтел. Затем он задумчиво испробовал на вкус звук "э-э-э". И вопросительно посмотрел на юного телерепортера.
   -- С чем связаны цели приезда столь именитых гостей? -- получив "добро" и с горячностью новичка впиваясь в микрофон, затараторил Карнаушкин.
   Очкастый прищурился и наморщил лицо так, как могут морщиться только люди, имеющие приличный стаж в пользовании очками -- почти болезненно, почти с отвращением. Он был растерян, а может, и раздосадован тому обстоятельству, что его застали врасплох, не уведомили, не подготовили. Это не входило в штатное расписание, соответственно, он не знал, как отвечать, и от этого терялся и досадовал больше и больше.
   И тут на помощь доктору пришел именитый гость из столицы. Он подтянул микрофон вместе с Карнаушкиным к себе поближе, богатырски кхекнул в сторону и заявил:
   -- Цели нашего настоящего приезда связаны, прежде всего, с тем, что...
   -- ...Выборы скоро! -- сварливо заметила Динина и Анина соседка по палате, тем самым выдернув всех из иллюзорного мира телевидения.
   На нее, разумеется, зашикали, но львиная доля бравады столичного гостя канула в никуда.
   -- Отлично! -- резюмировал Карнаушкин, перехватывая инициативу. -- И все же, насчет нехватки донорской крови -- что вы намерены предпринять там, у себя, чтобы улучшить ситуацию на периферии?
   Теперь толстяк крякнул, но по-прежнему не растерялся и даже не стал оглядываться за поддержкой к своим молчаливым спутникам:
   -- Вопрос, конечно, интересный... А сколько баррелей... то есть этих... литров крови не хватает вашему заведению? Думаю, это надо обсуждать не вот так, с кондачка, а, знаете, серьезно, за круглым столом, в среде ваших, доктор, коллег!
   Доктор-очкарик сдержанно кивнул, продолжая стоять в позе футболиста-защитника перед штрафным ударом.
   -- Значит, столица намерена финансировать проект "Здоровая кровь"? -- Карнаушкин был настойчив, потому что именно таким он видел настоящего тележурналиста и втайне надеялся, что каким-нибудь чудом, но его репортаж дойдет до "верхов", а уж там его напористость оценят и, чем черт не шутит, пригласят поработать на "Олимпе"*.
   ________________________________
   * "на "Олимпе" -- центральный столичный телеканал
  
   Толстяк облизнулся, показал в улыбке ослепительно-белые клыки -- достижение лучших дантистов страны -- и сыто подтвердил слова Карнаушкина:
   -- Здоровую! Именно здоровую! Непременно!
   Диана почувствовала, что кто-то нерешительно потрогал ее за плечо. Ей стоило немалых трудов, чтобы повернуться и, тем более, отыскать в толпе того, кто это сделал.
   Аня смотрела на нее громадными и по обыкновению испуганными глазами.
   -- Чего тебе, Кассандрушка? -- нарочно воспользовавшись запретным прозвищем, спросила Дина.
   "Кассандрушка!" -- прыснул кто-то, неразличимый в синеватом отсвете экрана.
   -- Принцесска! -- промяукал пациент из мужского отделения.
   -- Принцесска Турандот! Погадай!
   И к Ане потянулись руки -- молодые, дряблые, тонкие, толстые -- ладонями кверху, требовательно... Девушка попятилась.
   Ослепительным, горячим фейерверком восприняла Диана вызов. Не на поединок. Вызов играть.
   И в следующую секунду она услышала возле уха смятенный горячий шепот Ани:
   -- Не надо, Дина! Не надо!
   -- Ну почему же? - взвеселившаяся, злая, Диана сверкнула на нее диким взором. - Они же хотят будущего! Да, психи? Хотите?
   -- Хотим, хотим!
   -- Они же издеваются над тобой? Ну так я и предскажу им будущее. Слышите, психи? Сейчас вам будет будущее!
   -- Не надо! - едва слышно лепетала черноглазая "принцесска". - Дина, не надо!
   Они смотрели друг другу в глаза, и Дина ощутила, как волна, вздыбившаяся пенным гребнем в ее душе, вместо того, чтобы смертельно ударить, успокаивается и растекается лавой по рассеченной трещинами пустыне, превращает песок в стекло и застывает причудливыми формами.
   В конце коридора открылась дверь ординаторской и, вероятно, из нее же и донеслись невнятные звуки знакомой Дине музыки. Или она лишь подумала, что знакомой? Но ведь кто-то услужливо подтолкнул в ее память странное сочетание слов - "В пещере горного короля" из "Пер Гюнта"!"...
   -- Идем! - решительно сказала она, прихватывая Аню за руку. - Чего это они тебя принцессой называют?
   Черноглазая пожала плечами и, бледно улыбнувшись, попыталась пошутить:
   -- В мужском крыле - Наполеоны, а в женском, значит, Жозефины... принцессы...
   -- Хм...
   Не очень-то поверила Диана в это объяснение, но странностей у Ани и помимо этой хватало. Одной больше, одной меньше... Все равно рано или поздно тайное станет явным.
   Они зашли в палату и плотно прикрыли двери. Дина потянулась было включить свет, но Кассандрушка тихим возгласом убедила ее не делать этого.
   -- Слушай, а что там, в комнате врачей, за музыка сейчас играла? -- Дине хотелось проверить одно свое соображение.
   Аня пожала плечами и, зайдя за спинку Дининой кровати, бочком притулилась к свободной части подоконника.
   -- Ты тогда спросила о себе, -- тихо забормотала она. -- А я не могла сказать словами...
   -- Теперь можешь? -- Дина наступила на кровать, присела рядом с Аней и покосилась на искривленную решетку, краем глаза уловив ответный кивок девушки. -- Ну так расскажи...
   -- А почему ты про музыку спросила, Дина?
   -- Не уходи от ответа, а?
   -- Я не ухожу. Ну так почему спросила?
   -- Просто я вспомнила ее. Это "Пер Гюнт". Мне это ни о чем не говорит, пустые слова -- "Пер Гюнт". А, вот еще: Ибсен... Фамилия?
   -- Ясно. Наверное, ты вспоминаешь что-то, -- Аня помолчала, ковыряя пальцем край облезающей краски на подоконнике. -- Ты не убивала мужа, Дина. Тебя подставили. И тебе нужно отсюда убежать.
   От неожиданности Диана хватила разом так много воздуха, что захлебнулась. Нет, она с самого начала подозревала, что здесь что-то нечисто -- но чтобы вот так, запросто, какая-то девчонка взяла да и подтвердила ее страшные догадки?..
   -- Хм... -- откашлявшись и смахнув с ресниц капли слезинок, сказала наконец Дина. -- Ладно. Хорошо. Мы с тобой обе сумасшедшие. Замечательно. Но всё-таки давай попробуем следовать логике?
   Аня была не против следовать логике.
   -- Допустим, до психушки я была богата. Угу?
   Кассандрушка уже явно знала, к чему ведет собеседница, и теперь просто молча слушала, давая Дине выговориться.
   -- Допустим, кто-то пожелал воспользоваться моим состоянием и недвижимостью, да? Ну вот. Предположим, что меня чем-то одурманили, заставили подписать какие-нибудь бумаги - дарственные, отказные, что там еще могут заставить подписать в таких случаях? А когда дело было сделано, моего мужа убили, но подстроили все так, будто это сделала я. И, когда приехала милиция, меня, дурную, застали прямо на месте преступления. Но только не моего преступления! А? Как тебе такая версия?
   -- Дина... -- тихо и потрясающе спокойно осадила ее Аня, да вдобавок ко всему сделала внушительную паузу. -- Я тебе говорила, за счет чего у меня складывается видимость будущего, недалекого будущего?
   Второй раз эта юная "пророчица" сумела остудить в Дине горячую волну! Поистине, странная девочка-мальчик обладает изрядным даром влияния на людей.
   -- Да... Что-то насчет переплетения человеческих помыслов...
   -- Ты невнимательно меня слушала, -- голос Ани стал не девичьи сухим и строгим. Она буквально отчитывала менторским тоном свою старшую соседку по палате! -- Люди делают будущее лишь все вместе, массой. Существует мнение, что если все население Земли в одно и то же время подумает о втором Солнце, то силой их мысли зажжется второе Солнце.
   -- Такое невозможно, -- отказалась Дина.
   -- Да! -- Аня распрямилась, и под ее халатом все-таки проступило подобие острых девичьих грудок, а в осанке наметилось что-то вельможное, горделивое. -- И поэтому будущее все время дрожит и пульсирует, уж слишком много помех, слишком много мыслей, бегущих в разные стороны. Я могу предсказывать действия человека, не очень наверняка, но могу -- по его намерениям и если в этих его намерениях замешано не слишком много других людей.
   За дверями палаты создалось некоторое оживление. Девушки поняли, что больных вот-вот разгонят по местам и что договаривать надо побыстрее. Черноглазая перевалилась через спинку кровати поближе к визави и понизила голос до предела слышимости:
   -- У тебя правда нет прошлого, Дин. Когда я увидела тебя впервые, ты была чиста. А человек, совершивший преступление, и даже не столь страшное, всегда несет на себе мету. Я знаю. Я видела их, и много...
   -- Я рада, но... вдруг из-за этой чертовой амнезии?..
   -- Никакая амнезия не спасет! -- возмутилась Аня. -- И не надейся! Да хоть в будущей жизни -- и то не скроешься, догонит, припечатает. Не будешь помнить, за что, а припечатает будь здоров! Дело такое... Серьезно это. Теперь главное...
   В коридоре зашаркали тапочки больных, монотонное "ы-ы-ы-ы-ы" Гены, пересмотревшего телепрограмм, тихие смешки женщин, кашель...
   -- Я сегодня услышала мысль о тебе нашего врача.
   -- Аркадия Ми...Михайловича?
   -- Да, его. Завтра по твою душу приедут из прокуратуры и, возможно -- он сам не знает -- перевезут тебя в другое место...
   Диана съежилась: ощущение, что наблюдающие из тьмы еще сильнее сосредоточили на ней свое постылое внимание, сейчас во много крат усилилось.
   -- Если хочешь докопаться до истины, то сделать это ты сможешь только на свободе. Потом не дадут.
   Дверь приоткрылась -- собеседницы отпрянули друг от друга...
   Сегодня с самого утра кровать Ани оказалась занятой. Туда поместили новую пациентку, не считаясь с прежней обитательницей. Но больше всего Дину удивила молчаливая покорность черноглазки, оставшейся без места для ночлега. Теперь она, решив ни во что не вмешиваться, а поглядеть, что будет, следила за соседкой.
   Аня так и осталась у окна, а грузная тетка-новенькая с хозяйским видом села на ее койку.
   Поддавшись необъяснимому порыву, Диана спрыгнула с подоконника и шагнула к ней, распутывавшей замысловатую косу:
   -- "И ночью, и при луне нет мне покоя! -- продекламировала она, все шире распахивая глаза. -- О, боги, боги!.."
   Чужачка вздрогнула всем своим мясистым рыхлым телом, вскочила. На минуту, не меньше, замерла она в окаменении, и словно с бабочкой в коконе произошла с нею под твердой маской странная метаморфоза. Из глубины изваяния стал рождаться дурной вой, становясь громче и противнее.
   -- Да кто вы тут такие? -- это были первые членораздельные звуки, слетевшие с полумертвых губ. -- Кто это сказал?!
   -- Булгаков, Михаил Афанасьевич, -- с дьявольской улыбочкой, ничуть не испугавшись агрессии, да и попросту прекратив сейчас ощущать себя собой, Диана озвучила очередную подсказку таинственного ментора. -- Вы что-то имеете против Булгакова?
   -- Скоро все -- здесь и везде -- будут цитировать только меня! Поняла? Это мой приговор вам! Обжалованию не подлежит! -- из перекошенного рта пациентки полезла пена, а бешено выкаченные глаза налились кровью. -- То, что сказала Помидоркина Арина Алексеевна, не подлежит обжалованию ни в одной инстанции! Настоящим писателем никто, кроме Помидоркиной, не может зваться без тени сомнения! Да я... да знаете, кто я?..
   И, внезапно прекратив крикливое вещание, сумасшедшая кинулась на Дину, стремясь ухватить ее судорожно скрюченными пальцами за горло. Поднятая соседками тревога привела к общей потасовке, только Аня быстрой кошкой вспрыгнула на спасительный подоконник. В громадных черных зрачках отражалась куча-мала, что перекатывалась на полу.
   -- Я тут!
   Взгляд метнулся к Дине, которая спокойно и, по-видимому, давно уже стояла в сторонке, также наблюдая за дракой. Аня успела только подумать о том, что не "услышала" предварительных мыслей сестры по несчастью, но санитары отвлекли ее. А Дина с печальной улыбкой жертвы указала на Арину Алексеевну Помидоркину, красную и буйную. Аккуратно завернув пациентку в белую рубашку с длинными рукавами, ребята молча вывели ее в коридор.
   -- Сегодня, Анна, ты можешь спать на своей кровати, -- устало пробормотала враз поникшая Дина. -- А мне, пожалуй, действительно пора уходить...
   -- Не надо было! -- не то со страхом, не то с восхищением вырвалось у черноглазки.
   Диана вяло махнула рукой:
   -- А какого черта?
   -- Просто глупо это... наверное...
   -- То, что тебя вот так запросто лишили твоей кровати? А? Или что? -- Дина снова закипела.
   Аня в задумчивости потерла коленку. Она по-прежнему сидела, скорчившись в оконном проеме, и напоминала собой тощего перепуганного совенка. Ах, как разнился ее нынешний вид с тем уверенным, когда она -- всего несколько минут назад! -- поучала Дину!
   -- На событиях, как и на людях, надеты маски! На самой их сути, -- процедила Диана, справившись со своей злостью. - Думаешь одно, а на самом деле -- все по-другому.
   -- Стоп! -- Аня беззащитно захлопала ресницами. -- Это я хотела сказать!
   Потрепанные в заварушке, соседки с ворчанием ложились спать. Они будто даже и не слышали странного разговора девушек у окна.
   -- А сказала я. Мне можно, я сумасшедшая. Да и ты не лучше, Кассандрушка. Что с нами могут сделать? Увести, как эту Помидоркину, в изолятор? Ну, мы не настолько глупы, чтобы буянить. А так... так мы можем делать что угодно, Анечка! Что угод...
   -- Дина, Дина! Ну тебя и понесло! -- черноглазка сползла с подоконника. -- По-твоему, только запертый в психушке идиот -- свободен?
   -- Лучше быть, чем слыть. Ну что, спокойной ночи, соседка. И пожелай мне удачи, -- Дина перешла совсем на шепот: -- Мне она сегодня ночью понадобится!
   -- Могла и не говорить, я ведь все равно слышу...
   Порыв ветра, в отчаянии грохнувшего оконной решеткой, отвлек внимание Дины. Там, во дворе, промозгло и холодно... Лечебница с ее жестокой казенностью вдруг представилась девушке теплой и приветливой, убежищем сродни милому дому, который Диана до сих пор не вспомнила, но придумала. А эта уличная свобода... неопределенная... ледяная... чуждая... Зачем?
   Нырять в темноту хотелось все меньше.
   Здесь уютно. Здесь плохо, но кормят. Пусть и больные, но здесь есть собеседники, и они готовы общаться - они такие же, как и ты. Что еще нужно?
   -- Разбей окно! - прошептал в голове Анин голос.
   Кажется, она была раздражена сомнениями Дины.
   -- Разбей окно!..
   ...Диана очнулась. Ее разбудили, потому что телесеанс окончился, а всем больным было велено расходиться по палатам. Гена тянул свое "ы-ы-ы-ы", как и во сне у Дины. Помидоркина - плод больного воображения - развеялась в "тонком" мире, едва реальность вступила в свои права.
   "Разбей окно!" -- опять выдохнул голос.
   Оглядевшись, Дина встретилась взглядом с черноглазкой Аней, никакой не принцессой, а обычной больной девочкой, спрятавшей от всего озлобленного мира свой дар, жуткий и навязанный кем-то извне. "Разбей окно!" говорила не она. Голос был скорее мужским...
   Молча, бок о бок, пациентки направились в палату. И только после того, как соседки захрапели, Диана услышала Анин шепот:
   -- Я подслушала Аркадия Михайловича. Дина, ты меня слышишь?
   Дину словно окатили ведром ледяной воды.
   -- Слышу...
   -- Завтра приедут из прокуратуры. По твоему делу. Я подумала, нужно, чтобы ты это знала...
   -- Спас-сибо... -- споткнувшись, ответила та.
  
-2-
  
   Самым трудным оказалось тихо отвинтить решетку. Аня делала вид, будто видит десятый сон, спрятав голову под подушку и натянув одеяло до шеи. Но соседки то и дело всхрапывали, булькали, переворачивались, заставляя Дину замирать и покрываться ледяным потом.
   "Эта кровать проклята, на ней не задерживаются, -- твердила про себя Диана, когда трясущимися пальцами откручивала расшатавшиеся ржавые болты. -- Мне не холодно. Мне не страшно. Эта кровать проклята, поэтому и я не задержусь на ней!"
   "Разбей окно!" -- сипло проскрежетала решетка, цепляясь за раму.
   -- Сам разбивай! -- раздраженным шепотом выплюнула ответ Диана. -- Умные все! Ой! -- она замерла и осторожно оглянулась, понимая, что секунду назад отозвалась на голос некоего реального человека. Настолько реального, что еще миг -- и в памяти высветился бы его облик.
   Некто из темноты, медленно перебирающий за ее спиною длинными, суставчатыми, как лапки арахнида, пальцами, тут же отпрянул и растаял в тенях. А ведь Дина уже так отчетливо представила себе это существо, гротескное и наверняка сбежавшее с экрана во время показа малобюджетного мистического триллера...
   -- Тьфу! -- в отчаянии высказалась девушка и, закусив губу, вновь сжала руками заевший болт. -- Кому я, чес-слово нужна, кроме прокурора! Слышишь, ты, кто там меня поучает... и-эх!.. чертов болт! Слышишь, умник? Ты вылезай из тени да помоги лучше убогой отвинтить эту проклятую решетку. А? Молчишь. Вот вы все, нормальные, такие: только поу... С-с-с!
   Пальцы предательски соскочили, вспыхнув алой болью там, где сорвало полногтя. Дина не сразу поняла, с каким из них это произошло, тихо заскулила. Но в то же время и едва не завопила от радости: последний болт ослаб, его оставалось лишь докрутить и вытащить совсем. Безусловно, рана тут же переполнилась кровью. Не найдя взглядом при свете дальних фонарей ничего, чем можно было бы перевязать поврежденный палец, Диана сдавила его в кулаке здоровой руки через подол халата.
   -- Вот черт! Этого не хватало... Да еще и в халате... -- пробурчала она, бессильно приваливаясь на подоконнике к раме открытого окна и уже не замечая стылого ветра с улицы.
   Проявлять чудеса скалолазания на больничной стене, будучи завернутой в длинный, путающийся между коленок халат казалось верхом безумия. И пока еще Диана не была уверена, что достигла этих виртуозных вершин. А что дальше? Даже если она и не переломает себе руки и ноги при падении, то пары часов в таком виде под дождем будет вполне достаточно для того, чтобы схлопотать воспаление легких -- как минимум!
   Аня-черноглазка нетерпеливо завозилась под одеялом. В самом деле, замешательство Дины становилось уже неприличным!
   Она подержала раненый палец во рту, и солоновато-медный привкус постепенно растаял.
   Постройка была старой, годов тридцатых. Проемы между окнами в те времена часто украшались кирпичными выступами, за которые худо-бедно мог бы уцепиться ловкий человек. И пока Дина ползла по стене вниз, в голове ее витали странные размышления о том, сколько человек успели воспользоваться архитектурой таких зданий для побегов или, наоборот, для того, чтобы забраться внутрь.
   Мокрая вялая трава противно облапила Динины ступни, с легкостью пропитав ледяной влагой старые и теперь уже никчемные тапки-шлепанцы. Еще толком никуда не сбежав, Дина успела промерзнуть до костей. Идти через центральный вход было глупо и даже опасно: иногда больные видели в окна бегающую по двору собаку сторожихи - помесь немецкой овчарки и безвестного "дворянина" косматой наружности, как любила говорить одна из санитарок. Кто знает, вдруг сторожиха выпускает пса и по ночам.
   За главным корпусом клиники темнела хозяйственная пристройка, а кто-то из пациентов говорил при Дине, что за этой пристройкой кирпичный забор местами порушен, а колючая проволока раздвинута вездесущими мальчишками из соседних кварталов. Так это или нет, Диане увидеть не удавалось, поскольку забор полностью прятался за крышей домика и деревьями. Зато с высоты третьего этажа открывалась панорама на склады, гаражи и - уже совсем далекий - частный сектор с хибарами-развалюхами. Совершенно ясно, что бежать надо туда, а там уж как повезет.
   Беспрестанно вздрагивая в страхе услышать за спиной хриплое собачье дыхание, Дина метнулась к пристройке, сослепу влетела в кусты шиповника, обдирая икры о голые, но оттого не менее колючие ветки, а потом с облегчением прижалась к дверному косяку, надежно скрывшему ее от возможных наблюдателей из окон больницы. Чувство преследования ослабело. На Дину, кажется, перестали смотреть, и, очень этим обрадованная, девушка заскользила вдоль стены к спасительному забору. Один из старых кленов томительно заскрипел. Этот звук напоминал сказочный стон вековых деревьев, так часто используемый поэтами для красного словца в своих стихах.
  
-3-
  
   Дверь в кабинет доктора Мищукова тихонько отворили.
   Пустая комната слабо освещалась дальними фонарями, а из-за избытка бумаг, белизна которых с охотой отражала эти скудные электрические лучики, в помещении можно было ориентироваться вполне сносно - глаза привыкали едва ли не сразу.
   После минутной паузы вошедший направился к профессорскому столу. Какое-то время он перекладывал папки с места на место, включая малюсенький ручной фонарик в поисках нужной. Наконец на одной из них высветились символы: "З-ва Айшет, 1982". Желтоватый язычок лизнул несколько буквенных строчек на страницах внутри: "Маниакально-деп...", "Рецидивы: последний зафикси...", "Virgo", "...суицидальные наклоннос...", "Навязчивая идея о...".
   Плечи неизвестного посетителя дернулись. Он боялся и спешил.
  
-4-
  
   Забор оказался выше, чем ожидала Диана. А тапочки -- куда более неудобными и скользкими. Ей пришлось разуться и засунуть их по одной в оба кармана халата.
   -- Черт! -- простонала она, срываясь в очередной раз. -- Ну что за гадость?!
   В ветреной темноте затрещали кусты. Дина вжалась в ледяные кирпичи с отслоившейся мокрой побелкой. Пригибаясь, к ней шел человек. Или не чело...
   Диана крепко зажмурилась и затаила дыхание.
   -- Дина, не через забор. Там не перелезть.
   Это была Аня.
   -- Ты что тут делаешь? -- обретя дар речи, прошептала босоногая Диана. -- Ты решила убежать со мной?!
   -- А куда же я денусь без тебя? -- с грустной обреченностью откликнулась черноглазка, окидывая взглядом подругу по несчастью. - Обуйся, холодно же.
   Дина фыркнула: в ее случае этот совет тянул скорее на несмешную шутку. Но таскать шлепанцы в кармане было еще глупее, и она сунула ноги в готовые развалиться тапки.
   -- Пойдем через центральный, -- Аня сняла длинный, не по размеру, болоньевый плащ и протянула спутнице.  []
   Дина возразила, отталкивая от себя ее руку:
   -- Как через центральный? А собака?
   -- С собакой разберемся. Надевай. Я больше не нашла.
   -- Сама надевай, -- Диана снова отпихнула плащ. -- Я как-нибудь перебьюсь.
   -- Это не обсуждается!
   И с несокрушимым, неженским напором Аня заставила ее одеться. Плащ был с синтепоновой подстежкой, все еще хранившей Анино тепло, и продрогшую Дину перестало колотить. Она заметила за хрупкими плечами бывшей соседки по палате широкий брезентовый рюкзак, какими иной раз пользуются завзятые дачники, но расспрашивать о его происхождении и содержимом не стала. И без того было понятно, что пальто, рюкзак, а также, скорее всего, то, что находится в рюкзаке, Кассандрушка позаимствовала в больнице у кого-то из медперсонала.
   -- Почему ты передумала? -- Дина пыталась угнаться за стремительной Аней.
   -- Не знаю. Зато знаю, куда нам надо теперь.
   -- Куда?
   -- К тебе домой.
   Дина вздохнула:
   -- Это понятно, но я ни шиша не помню...
   -- Твоя забывчивость нам не помешает. Я узнала твой адрес.
   -- Как? У кого?
   -- У Мищукова, естественно! Так, теперь постой-ка за деревом. Бабка не спит.
   Аня пошла вперед. Дина подумала: "А вдруг этой безбашенной девке взбредет в голову снова вскрывать вены? И что я тогда буду с ней делать?". Но она постаралась отогнать от себя мысли этого направления. Будь что будет, а рискуют они обе. Аня -- меньше. Аня может пострадать только от самой себя. А вот с нею, с Дианой, вопрос совершенно туманен. Если власти считают ее опасной для общества, то перехват может оказаться очень жестоким...
   Тем временем они приблизились у домику сторожихи у главных ворот. Загремела длинная, пристегнутая к толстой проволоке цепь. Пес никогда не лаял на прохожих, но достаточно было встретиться с ним взглядом, чтобы понять безрассудность всякой попытки проникнуть на вверенную ему территорию.
   И вот теперь два разноцветных глаза -- кристально-голубой и карий -- в упор глядели на Аню. И она даже не удивилась своей способности различать цвета в ненастной ночной мгле. Пес стоял молча, слегка пригнув голову к земле, и походил на волка, готового к броску.
   Аня оглянулась на Диану, но та лишь пожала плечами: -- "Тебе виднее, что делать, ты же из нас двоих провидица"... -- и девушка, непокорно тряхнув головой, снова повернулась к собаке. А в следующий момент перед глазами ее возникла картина: зверь взвизгивает, поджимает хвост, скулит и пятится от них с Диной. Не успела она отделить реальность от вымысла, как пес издал короткий жутковатый вопль, припал на передние лапы, ощетинился и начал отступать. А в Ане росло сладкое чувство сокрушающего триумфа.
   -- Надо же! -- прошептала за ее спиной Дина. -- Меня действительно надо было изолировать!..
   -- При чем здесь ты? -- проходя мимо вжавшейся в забор собаки, небрежно бросила Аня.
   -- Как это?! А вот только что... сейчас вот? Я думала, ты это чувствуешь... -- в голосе Дианы прозвучало горькое разочарование.
   Кассандрушка отмахнулась:
   -- Потом! Всё потом! Давай-ка зайдем к сторожихе.
   -- Зачем?
   -- А ты так и собираешься бегать по слякоти в больничных "шлепках"? Лично я -- нет.
   Дина скептически усмехнулась:
   -- Ань! А тебе не кажется, что мы с тобой мало похожи на рецидивистов-налетчиков? И у старушки наверняка ружьишко имеется, а уж его, в отличие от собаки, на испуг не возьмешь...
   -- Тс-с-с! -- Аня вдруг встала, как вкопанная, и несколько секунд спустя окно сторожки осветилось; помедлив еще чуть-чуть, девушка поманила за собой Дину.
  
-5-
  
   В незапамятные времена Надежда Ивановна Товарищ числилась ударницей социалистического труда на одном из почивших ныне в бозе краснознаменных заводов. Сама ее (надо заметить -- удачная) фамилия была просто создана для доски почета, гордо вывешенной на проходной. Даже неприступные вахтеры, мимо которых не прошнырнул бы ни один малоопознанный сотрудник, не говоря уже, упаси господи, о бесчисленных и очень коварных шпионах ЦРУ, Надежде Ивановне всегда учтиво улыбались, даже, бывало, кланялись и никогда -- не было такого случая! -- не требовали показать пропуск.
   Потом все как-то незаметно изменилось. Если прежде за минутное опоздание вполне можно было получить нешуточный нагоняй, то теперь -- медленно, не разом -- опоздания копились и разрастались до звания прогулов. Надежда Ивановна начала ощущать, что и на улицах стало куда беспокойнее. Бывало, идешь на работу, глядь -- а впереди, шагах в десяти-пятнадцати хамоватые типы, не скрываясь, пристают к спешащей на учебу студенточке.
   А год спустя товарищу Товарищ, которая в результате социальных перемен в стране стала именоваться госпожой Товарищ, пришлось оставить последнюю надежду на то, что ее завод когда-нибудь снова откроется. Работы не было почти ни у кого.
   Последней каплей для терпения Надежды Ивановны стал случай, произошедший с одинокой подругой-сослуживицей, чью однокомнатную квартиру хитростью да угрозами выманили обнаглевшие бандиты -- рэкетиры. Надежды Ивановна приказала дочери и внуку-школьнику готовиться к переезду, а сама разведала обстановку в одном крупном городе, из которого можно было меньше, чем за половину суток, добраться на поезде в столицу. Туда семья Товарищ и переехала.
   Дочь лепила пельмени в кооперативе, а внучок Игнат, отзывавшийся на прозвище Гоня, доучивался в хорошей школе с математическим уклоном, где и пристрастился к программированию. Сама Надежда Ивановна нанялась сторожихой в местную психиатрическую клинику. И за пятнадцать прошедших лет в их жизни мало что изменилось, разве только Игната стали величать Гоней-хакером. Что значила эта приставка, Надежде Товарищ было неведомо. Соседки поговаривали, будто сидит Гоня все время дома: счетчик крутит, как сумасшедший, киловатт за киловаттом, а к внуку захаживают солидные господа в дорогих костюмах, приезжающие на новеньких иномарках; Гоня говорит с ними через губу, а те кивают, здороваются с уважительностью в голосе и едва ли не на цыпочках проходят в квартиру. Как бы там ни было, а средства у Игната всегда водились, да и бабке с матерью он никогда не жалел подкинуть деньжат.
   -- Откуда же деньги, Гоня, если ты дома сидишь круглые сутки? -- изумлялась бабушка.
   -- Да кто сейчас на дядю вкалывает, ба, лохи одни да пенсионеры! -- подхохатывал Игнат. -- Интернет -- всему голова!
   Словом, внуком Надежда Ивановна гордилась, но работу свою не оставляла.
   С годами сон у бабы Товарищ стал совсем плохой, ни вязание, ни Донцова Дарья не помогали, а те три телеканала, которые способна была поймать старенькая Надежды Ивановны рогатая антенна, по ночам не вещали. Лежала себе сторожиха на топчане, уставившись в одну точку на потолке, да вспоминала молодость.
   И вот как раз этой ночью, ближе к рассвету, одолела Надежду Ивановну долгожданная приятная дремота. Сладко зевнула старушка и уже приготовилась было к телепоказу сновидений, как вдруг ни с того ни с сего в дверь тихонько постучались.
   Сторожиха встала, взяла приставленное к креслу ружьишко и пошла открывать. Коли свирепый Марс голоса не подавал, значит, кто-то из своих, из больничных.
   -- Носит кого-то в такую позднотищу! -- пробормотала Товарищ. -- Или в рань... -- взглянув в окошко, исправилась она, -- такую... носит... Кто?
   -- Откройте, пожалуйста! -- пропищал за дверью девичий голосок.
   Надежда Ивановна удивилась, однако дверь отперла. На пороге стояла молоденькая девушка. Сторожиха окинула ее взглядом, чтобы разобрать, кого принесла нелегкая в половине шестого утра. Внешность у гостьи была, как сказали бы во времена оны, не лишена приятности. Таилось в ней что-то, не то чтобы совсем уж иноземное, но точно не русское. И вот раскрыла широко свои черные очи эта "шамаханская царица" и говорит:
   -- Утро доброе!
   А Надежда Ивановна уже по одежде догадалась, что это медсестричка из новеньких, только отчего-то шлепанцы не переобула, прежде чем из корпуса выскакивать. Ну молодежь, чего с них взять? Им бы все поскорее да абы как...
   -- Случилось чего-то?
   Медсестричка странно улыбнулась, пряча под мышку чью-то историю болезни:
   -- Ничего не случилось, почему вы решили, будто...
   -- По виду вашему, по чему ж еще! -- проворчала сторожиха, давая дорогу поздней гостье и запирая за нею дверь. -- Уж говорить, так по-людски, а не на пороге в такую собачью погоду...
  
-6-
  
   -- Кто? -- раздался из-за двери надтреснутый женский голос.
   -- Откройте, пожалуйста! -- пропищала Аня.
   Дина переминалась с ноги на ногу и дрожала от холода.
   За дверью глухо загремело, потом звонко щелкнуло, хрустнуло, стукнуло. Беглянки увидели перед собой высокую и суровую женщину лет за семьдесят, которая многозначительно постукивала прикладом ружья о дощатый пол и со внимание разглядывала Аню.
   Дина бочком-бочком подалась за угол и скорчилась там под небольшим шиферным навесом, худо-бедно оберегавшим от дождя. А бабка тем временем впустила Кассандрушку в дом и заперла дверь. Говорили они там недолго, минут десять от силы, но Диане стало казаться, что Аня не выйдет оттуда уже никогда. Ноги ее в промокших шлепанцах закоченели совершенно.
   -- Принцесска! Принцесска Турандот! Ы-ы-ы! -- донеслось из окна мужской половины корпуса: дурачку-Гене тоже не спалось. -- В принцесску Турандот вселился страшный дух. Как она теперь нас ненавидит -- ы-ы-ы!
   Дина прислушалась. Речи дурачка казались идиотскими только поначалу. В них был заключен некий таинственный и все объясняющий смысл, но ухватить его Дине было не под силу.
   Аня вышла из сторожки в резиновых бабкиных сапогах и с победным видом плюхнула в лужицу под ногами спутницы пару почти не ношенных калош.
   -- Это что, мне?! -- возмутилась Дина. -- Ни за что не надену!
   Аня безропотно стянула сапог, но Диана сразу же опомнилась:
   -- Ладно, давай калоши. Не по подиуму же, в конце концов, разгуливать...
   -- Ы-ы-ы! Загадай загадку, большая кошка Турандот!
   -- Слышишь? -- спросила Дина, замирая.
   Аня удивленно взглянула на нее:
   -- Что слышу?
   -- Генка-дурак глумится.
   -- Где?
   -- Ты что, не слышишь? Постой... нет? Нет?!
   Кассандрушка опустила глаза, и Дина лязгнула зубами:
   -- Всё. Я точно шизофреничка. Мне уже мерещатся несуществующие голоса.
   -- Кто такой дурак-Генка?
   -- Ты шутишь, Ань?
   -- Нет...
   -- Не может быть. Ты меня разыгрываешь. Ну, Генка, тот самый придурок из мужского крыла! Ну?!  []
   Аня пожала плечами:
   -- Бежим дальше, Дин. Надежда Ивановна дала мне свой адрес. Говорит, что у нее внук -- компьютерщик, вот он нам и поможет отыскать на городской карте твой дом. А вообще она сказала, что даже не слыхала про такую улицу у нас в городе...
   -- Постой! Нет, мне и правда кажется, что я сплю! Ты знаешь, кто такая Турандот?
   -- Принцесса какая-то, -- не выпуская Дининой руки, Аня прошлепала за разъехавшиеся ворота, на которых белела вывеска: "Тепличная, 1". -- В советские времена был комедийный спектакль "Принцесса Турандот", я видела кусочки записей по телевизору... в детстве...
   -- Большая кошка Турандот...
   -- Что ты там бормочешь все время, Дина?
   -- Ничего, я так, своё... Как же ты уговорила бабусю дать нам обувь?
   -- Она приняла меня за медсестру.
   Девушки трусцой добежали до безлюдной остановки. Козырька над нею не было бы видно в темноте, если бы над сооружением не возвышался гигантский рекламный щит, который сверху был подсвечен двумя яркими юпитерами. Кроме полотна с изображением, они выхватывали из темноты еще и часть улицы.
   Дину неприятно поразил взгляд рекламного мужчины. Сверля зрителя инфернально подкрашенными зеленоватыми глазами, тот ехидно усмехался из-под полей черного цилиндра и в довершение образа указывал пальцем в камеру; последнюю фалангу его украшало массивное серебряное кольцо в виде кривого когтя. Несмотря на смешение классического и металлистского стиля, в зеленоглазом соблазнителе было что-то притягательное пополам с отталкивающим. Над его плечом светилась неоном надпись: "Мегаприкол", а рядом с когтем -- будто бы нацарапанное чем-то раскаленным продолжение: "Только на 66 канале! Василий Нагафенов и самое зажигательное шоу XXI века! Спешите видеть! Спешите участвовать! Самый главный приз может оказаться вашим!".
   -- Мерзкий тип и мерзкая замануха! -- прошептала Дина. -- Холеный паразит...
   -- Ты о ком?
   Дина ткнула пальцем вверх, на рекламу.
   -- На-га-фе-нов... -- шепотом и по слогам прочла Аня. -- Фамилия какая-то дурацкая...
   -- Эпатаж. Ненавижу таких, как он...
   -- Он просто выпендривается. Без маски на телевидении не выживешь... наверное...
   -- Ах, Аня, без маски нигде не выживешь... Загремишь в психушку, и все. Но...
   -- Тс-с-с! -- вдруг вскинула руку Аня. -- Слышишь? Слышишь, да?
   -- Да! -- Дина присела и сжала Анину руку. -- За нами наблюдают!
   -- За нами все время кто-то наблюдает, Дина! А сейчас они подошли совсем близко. Мне страшно.
   -- Вон первый трамвай! Бежим!
  
-7-
  
   Сторожиха, медсестра и санитар вышли из помещения.
   -- Да, как и предполагалось, -- сказала медсестра.
   Надежда Ивановна задумчиво уставилась на пару собственных калош, стоящих в луже за углом сторожки.
  
ДАЛЬШЕ...


Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"