# Пари с будущим-3. Глава 48

Гомонов С

Общий файл 1 части тут..........Общий файл 2 части тут............Общий файл 3 части тут............всё по главам - тут


Щит Медузы


Это случилось во время гипноза. Может быть, находись я тогда в ином состоянии, всё сложилось бы по-другому. Хуже или лучше - не знаю, но по-другому.

Сначала нахлынула отупляющая тишина. Ты ничего не соображаешь, ты даже не хочешь ничего соображать и, тем более, делать. Все бросить, свернуться и заснуть навсегда в клубящихся пучинах инфозоны! Все осточертело! И при этом - глухое безразличие во всем твоем существе.

- Савитри, остановись! - прошептал я губами Дениса, обращаясь к возлюбленной Агни. - Остановись, мне нужно время!

Как будто мы им располагали, этим временем!

Но я понял: произошло то, что мы учитывали в одном из пунктов плана, хотя втайне надеялись на лучшее. И когда понял, мобилизовался - вытянул себя из липкого сиропа агонии, происходившей в другом месте и в другую эпоху, но с телом, в котором прежде жило мое сознание и с которым оно имело крепкую связь даже теперь.

Нас убили. Нашу миссию вот-вот расшвыряет в пространстве и времени...

Савитри услышала - замерла. Я начал судорожно просеивать через себя терабайты информации. Сверять, анализировать, безжалостно отбрасывать за ненадобностью, захватывать новые сведения. Миллионы путей разбегались от наших ступней в прошлое. А мне нужно открыть всего один, мне нужен единственный и безошибочный выход - только тогда я выведу нас всех из лабиринта!

И вот одна из смутных картин прошлого стала обретать краски и звуки...


* * *


- Что за сила творила тебя? Ведь ты столь мал, но в каждом сочленении твоем видна божественная гармония... Нет ничего ненужного, лишь то, что необходимо тебе, дабы жить...

И, едва не прикоснувшись к саранче кончиком тонкого хрящеватого носа, юноша вздрогнул. Разглядывая кузнечика, он позабыл о том, где находился.

Что его несколько минут назад пожелал увидеть родитель, он тоже вспомнил лишь теперь, когда тот сам решил спуститься к нему в мастерскую.

- Отец! Простите, я увлекся и... - бросив насекомую тварь в глиняную плошку к остальным образцам и распрямившись во весь свой немалый рост, юнец встретил входящего пожилого синьора. Мужчина кивнул в ответ на его почтительный поклон.

- Отчего Себастьяно клянется, что более не войдет сюда ни за какие блага мира? - с усмешкой спросил синьор, косясь на нечто укрытое полотном в глубине комнаты.

Молодой человек заступил вперед, тем самым преградив ему путь:

- Он поклялся в этом? Ну наконец-то! Себастьяно нечего здесь делать, и я не велел ему входить ко мне. Это все его постылое любопытство...

- Прекрати пугать слуг, сынок! Иначе некому будет следить за домом, всех распугаешь сво-и-ми... - сер Пьеро выковырнул из плошки сухую бабочку шелкопряда, разглядел, дальнозорко отстранив ее на ладони вытянутой руки, и небрежно кинул обратно, - своими изысканиями. Ну и вонь! К чему это все? - он кивнул на полки с валяющимися там и здесь трупами ящериц, змеек, жуков, летучих мышей и прочей нечисти: все они исправно разлагались в июньской жаре, однако юноше, похоже, не было никакого дела до нестерпимого зловония.

Между разговором старший из собеседников бочком-бочком подвигался к спрятанному под тряпицею диску и уже прицеливался ухватить двумя пальцами уголок полотна, чтоб заглянуть под него. Тогда младший, разгадав маневр батюшки, снова встал между ним и мольбертом.

- Простите, отец, это еще не готово для того, чтобы его показывать!

- А Себастьяно?!

- Я прогнал его. Он самовольно снял покрывало.

- И что такого он там увидел, ежели до сих пор бормочет молитвы и клянется Святой Мадонной, что не останется в нашем доме более ни на час?! Раззвонит по всей округе, и потом мне придется обещать двойную оплату этим бездельникам! И то навряд ли окажутся желающие служить у таких безумцев, как мы!..

Воспользовавшись тем, что в своем пылком монологе прижимистый, говоря откровенно, батюшка, жестикулируя, отвернулся, молодой человек возвел серые глаза к потоку и беззвучно помолился своему ангелу-хранителю. Кудрявый ангел по своей привычке лишь лукаво, чуть вкривь, улыбнулся тонкими губами и таинственно подмигнул. Он никогда не вмешивался, если дело не касалось искусства.

- Ну так что же он там увидел, Леонардо? - настаивал сер Пьеро, раздосадованный покорным молчанием сына.

- Уверяю, отец, ничего из того, что наплодило его разыгравшееся воображение. Я всего лишь копирую устройство сих тварей в портрете будущей химеры, - юноша кивнул на засушенных насекомых и рептилий.

- Но они же мертвы, их ловкость уже не видна в полной своей красе...

Молодой художник улыбнулся, вторя своему лукавому хранителю. У Пьеро да Винчи была хватка нотариуса, но сердце поэта. Он всегда понимал великую гармонию всего сущего, и, быть может, при меньшей расчетливости в самом деле мог бы стать служителем лиры.

- Я сначала изучаю их живыми. Просто в неволе они скоро умирают, как бы я ни старался их кормить. Но в мертвом тоже есть неслыханное обаяние неподвижности! Для моего замысла необходимо то и другое попеременно.

- Ах, вот оно что! Ну что же, я дождусь, когда вывеска твоя будет завершена. Только пообещай мне, что я увижу ее первым!

- Обещаю, отец, - с напускной, веселой торжественностью поклялся Леонардо и добавил себе под нос, когда да Винчи-старший уже покидал мастерскую и не мог его слышать: - Во всяком случае, первым из тех, кто имеет плоть и кровь.

Он усмехнулся. Вывеска! Стал бы он стараться ради вывески для какого-то трактира! Это будет настоящий боевой щит, одним своим видом повергающий в трепет врага. Выпад - парирование - уход! Художник бьется кистью! Леонардо прекратил шутливую дуэль и победно воздел над собой свое оружие, а его неосязаемый, но самый первый зритель, покачав головою, с усмешкой отвернулся...

Убедившись, что отец не собирается возвращаться, юноша рывком сорвал покрывало. Еще немного - и картина будет готова. Еще совсем немного, но спешить не нужно. Достаточно ли жуток взор химеры, выползающей из бездны?

Леонардо сложил руки на груди, отстранился, прищурился и для верности еще откинул русоволосую голову, чтобы охватить рассеянным взором весь щит.

И вдруг это случилось снова, теперь уже здесь! Но все в точности, как тогда, в доме матери, одиннадцать лет тому назад...

Пространство заколыхалось, замерцало солнце в окне, воздух задрожал горячим маревом...

...Он видит себя в карете, и хотя этому бородатому старику уже, наверное, лет тридцать пять, или сорок, а то и все пятьдесят - словом, старик, - юноша узнает в нем себя и слышит то, что слышит путник:

- le Cheval de Troie!* - кричат на площади.

Десятки арбалетных стрел летят в статую гигантского коня - самого гениального, что когда-либо изваял человек.

- le Cheval de Troie! - неистовствуют французские солдаты.

И юноша видит, как старик в карете устало прикрывает лицо рукой, а лошади под свист кнута, храпя, несут экипаж прочь из большого города.

- le Cheval de Troie! Vous devez tirer dans la tete!**

__________________________________

* le Cheval de Troie! - Троянский конь! (фр.)

** Vous devez tirer dans la tete! - Стреляйте в голову! (фр.)


Картина быстро изменяется, уходят под землю постройки, и, взмахнув крыльями, фантазия летит на простор, в эти загадочные, подернутые туманной дымкой дали, за холмы и долы, за таинственный горизонт бытия... Словно во сне, слышит юноша всё те же голоса: "Le pere de la Terreur!"*** Но уже не стрелы, а пушечные ядра язвят гигантскую голову человека неведомой расы, разбивая вдребезги ее каменные черты. И молчаливо взирают на их ярость и на странно одетых иноземных солдат вечные пирамиды сердца пустыни...

__________________________________

*** Le pere de la Terreur! - Отец Ужаса! (фр.). См. примечания в конце файла.


Леонардо обнаружил себя скорчившимся на низком табурете в углу.

- Мама! - прошептал он, как тогда, и опомнился: уж много времени она живет в лучшем мире и смотрит на него глазами безмолвного хранителя.

Не было сил даже пошевелить рукой, а в груди кололо так, что не вздохнешь. Это случилось опять, и он не понимал, отчего такое происходит с ним, а главное - что оно означает. И еще: неужели он, пятнадцатилетний мальчишка, когда-нибудь превратится в такого древнего старика, как тот, кого он видел сейчас в карете?! Вихрь вопросов пронесся в голове, оставаясь без ответа.

Со щита скалилась омерзительная химера, сотканная из частей тех тварей, что избрал для натуры молодой художник. И в ней до сих пор чего-то не хватало... Не хватало божьей искры, дабы срослись воедино разрозненные члены ужасающего существа.

Лукавый ангел хранил молчание.

Идея вспыхнула, словно возрожденная Господом звезда на небосклоне, и всё вдруг стало просто и понятно. Юноша вскочил, стянул волнистые волосы завязкою в хвост, чтобы не мешались, схватил кисть... и опомнился, когда картина была окончена. За окном царила непроглядная темень, светильники, невесть кем зажженные, догорали.

Утирая пот предплечьем перепачканной в краске руки, Леонардо отступил. Со щита Медузы, как он прозвал творение для себя, сползало адское чудовище, и вонь от дохлых мышей и ящериц была амброзией в сравнении со смрадом дыхания химеры. Всё было в ней правдиво - и оскал, и изворот тяжелого тела, и мохнатые паучьи лапы, и вытаращенные глаза, будто слепленные из сотен маленьких пчелиных сот...

А утром юноша очнулся от отцовского вопля. Заснув глубоко ночью у мольберта, Леонардо позабыл накрыть щит полотном.

Сер Пьеро со всех ног улепетывал из мастерской, проявляя неподобающую возрасту прыть.

- Отец! - со смехом крикнул ему вслед Леонардо. - Постойте, отец! Я же обещал, что вы увидите ее первым!

- Беги оттуда, сынок, беги! - отдалившись от дома на безопасное расстояние, тот обернулся, но держаться старался все ж поближе к стволу оливы. - Сюда, скорее! Беги ко мне!

Юноше стоило немалых стараний уговорить батюшку вернуться и рассмотреть чудовище поближе.

- Нет, я не смогу отдать это Паоло, - покачал головой успокоившийся сер Пьеро, разглядывая химеру, и в точности повторил вчерашние мысли своего отпрыска: - Твой щит достоин лучшей участи, чем быть вывеской на крестьянском трактире...

Но Леонардо более не интересовался судьбой своего творения. Ему теперь хотелось лишь хорошо выкупаться и уснуть на чистых простынях в отеческом доме, а не в своей провонявшей дохлятиной каморке.


* * *


"В начале февраля мы покидали мятежный Милан, занятый войсками Людовика, которого то ли в шутку, то ли всерьез французы прозвали Отцом народа. Мой друг, маэстро да Винчи, оказал мне любезность, пригласив совершить отъезд в его карете. Это сулило нам возможность предаться продолжительной и весьма познавательной беседе"...

Примерно так должен был выражать свои мысли Лука Пачоли, не окажись им в тот период я. А поскольку именно я и обосновался в сознании фра Пачоли, мне, говоря вслух, следовало облекать выдумку словами таким образом, чтобы не навлечь на себя ничьих подозрений. Поэтому поначалу приходилось быть немногословным и тренироваться, тренироваться. Мыслил же я, конечно, совсем по-другому и вдобавок лихорадочно искал способ достучаться до великого Леонардо, не покалечив его психику и не представ в его глазах тихопомешанным теологом-францисканцем, который чересчур заработался на математическом поприще. Кроме этого, мне нужно было разыскать остальных участников миссии - тоже погибших в далеком будущем Савитри и Шиву. Задача казалась неразрешимой, но я знал, что сура ничего не делает понапрасну, поэтому необходимо просто хорошенько подумать. Времени хватало: до июня 1517 года, когда умрет фра Пачоли, у нас в запасе еще много лет...

Трясясь в карете под щелканье кнута и глухой топот конских копыт, я глядел в окно на старый город. Смута и Мятеж - вот иные названия для Милана в последние недели, когда горожане бросались на иноземцев, иноземцы - на горожан, когда артиллерийские снаряды, попадая в жилые дома, обрушивали крыши на головы жителей, и людям приходилось прятаться по подвалам. Сколько народа здесь уже поражено влиянием извергов Стяжателя и сколько еще прибудет такого в составе новых партий французских войск Отца народа, которые вот-вот перевалят через Альпы в подкрепление авангарду?..

- Вы не переменили своего решения, мой друг? - заговорил вдруг маэстро.

Я так задумался о своем, сопоставляя факты, известные синьору Пачоли как очевидцу, с известными мне по истории, что даже вздрогнул при звуке его голоса:

- О чем вы?

- Сразу продолжите свой путь во Флоренцию?

Мне не пришлось отвечать: нас догнал верхом на лошади Джакомо, ученик да Винчи, и, перевесившись с седла, заглянул в окно со стороны учителя.

- Господа Мельци надеются увидеть вас у себя, мессер, - вполголоса проговорил юноша, мельком взглянув на меня. - Я видел, что они будут очень расстроены, если вы откажете...

- Да, они писали мне, и как раз об этом я сейчас и хотел сказать фра Пачоли. Ты опередил меня.

Я все еще в рассеянности из-за своих недавних раздумий уточнил, о чем именно идет речь. Маэстро объяснил, что семейство Мельци, с которыми мы давно состоим в дружеских отношениях, готово снова приютить всех нас на своей вилле Ваприо, у подножия Альп. И не просто готово, а ждет с нетерпением.

У фра Пачоли были, как мне известно, свои планы относительно преподавания в университете Флоренции, однако нынче они расходились с моими планами. Именно там, у Мельци, я получу возможность подобраться с нелегким разговором к Леонардо. Нет смысла отвергать удобный случай.

Да Винчи был уже далеко не тем юнцом, которого впервые разглядел сура, погружая нас в эпоху. Заметная морщина над переносицей прорезала высокий бледный лоб, резче очертился тонкий нос, взор стал скорее усталым, нежели пытливым, узкие губы скептически сжались, в длинных волосах и бороде - морозные искры седины. Он носил теперь короткий, вопреки нынешней моде, алый плащ и пышный берет, был медлителен и задумчив. Но я точно знал, буквально чувствовал: в его голове мысли рождаются с такой немыслимой скоростью и четкостью, что вся динамика нашего хваленого будущего меркнет в сравнении с этим удивительным процессом. Интересно, допустил бы Мастер создание "Тандавы", распорядись судьба иначе и позволь ему родиться в наше время? Что возобладало бы в нем - прозорливость гения или честолюбивое любопытство ученого? И я точно знал: пока не получу ответа на этот вопрос, заговаривать о главном с мессером Леонардо нельзя. После нашей переброски центрифуга должна быть наверняка уничтожена. Да, уничтожена, как советовал изобретатель в том фантастическом кино, которое снимут только спустя пять столетий...

- le Cheval de Troie... - пробормотал он, прикрыв глаза и пристроив голову поудобнее на подушке у задней стенки кареты.

- Что, прошу прощения?

Мастер, не поднимая век, махнул рукой - пустое, мол:

- Иногда мне снятся непонятные сны, друг мой. Я уверен, что не спал, но между тем объяснить это иначе, кроме как сном, невозможно. Не раз мне снилось то, что в точности сбывалось много лет спустя со мною же... Вот только что закрыл глаза - и вижу себя самого, лет в пятнадцать, в отцовском доме. А ведь тогда мне приснился этот день, и я помню всё, как сейчас...

- Это порывы...

- Как вы сказали? - он приподнялся с подушки, серые глаза ожили, сверкнув интересом.

Я понял, что машинально ляпнул то, чего говорить пока не стоило. Про временные порывы Леонардо должен узнать не раньше, чем я расскажу ему о "Трийпуре", роковой миссии "Прометеус" и асурах.

- Я сказал, что это всего лишь иллюзии, - с трудом, но все же выкрутился я*. - Не более того.

__________________________________

* Игра в отдаленное созвучие слов на итальянском: interruzioni (разрывы, порывы, прерывания) и illusione (иллюзии).


Мессер да Винчи не был тугоух и явно не слишком мне поверил, однако промолчал, прикрыв лицо ладонью. Он наверняка что-то уразумел, но по скрытности своей предпочел не озвучивать догадок. Уж слишком дорого стоило ему вольнодумие в юности.

Мы ехали по размытой зимними дождями дороге, глина летела из-под колес, да еще и Джакомо - ученик, которого Леонардо в шутку называл Дьяволенком** - от скуки нарезал круги возле нашей кареты, копытами своей лошади еще пуще разбрызгивая грязь во все стороны.

__________________________________

** Салаи (Салаино) - в переводе с итал. - "дьяволенок": прозвище Джан Джакомо Капротти из Орено, одного из лучших учеников Леонардо. Попал в мастерскую да Винчи десяти лет от роду, где проявил вороватость и норовистость. Некоторые исследователи, основываясь на приметном сходстве во внешности Салаино с учителем, предполагают их кровное родство, и это могло быстать дополнительной причиной необычайной терпеливости художника по отношению к его выходкам. С возрастом юноша изменился в лучшую сторону, и воспитательные труды Леонардо не пропали даром.


Подремав с четверть часа - а я часто замечал, что мессер да Винчи делает такие перерывы, даже когда работает, - Леонардо оживился, и мы начали обсуждать проиллюстрированный им "мой" математический трактат "О божественной пропорции".

- Ах, друг мой, я так и не успел показать вам сконструированный по тому чертежу многогранник... - посетовал он. - Эта модель пришлась по душе его высочеству более всех других.

- Вы о курносом кубе, мессер?

- Да, о нем.

- Вам, мне кажется, он тоже по душе, - аккуратно подметил я, ощутив легкий укол предчувствия верной темы, и вгляделся, не изменился ли мастер в лице.

Так точно - он видел и это во время временного порыва! Лишь на мгновение что-то эдакое промелькнуло во взгляде Леонардо, и я понял, что "сон" был ему еще тогда, лет десять назад, когда он сделал чертеж круга и квадрата, а внутрь поставил идеально прорисованную мужскую фигуру - знаменитого даже в эпоху Дениса Стрельцова "Витрувианского человека". И этот временной порыв был связан с появлением здесь нашей горе-миссии. Значит, я смогу найти с ним общий язык и рассказать о произошедшем, иначе "петля" не образовалась бы, закольцевав его прошлое и будущее! Это обнадежило меня, но я не перестал осторожничать. Будущее сейчас крайне нестабильно, в любой момент нас может выбросить в альтернативную ветку развития событий.

Почти всю дорогу до жилища Мельци мы проговорили о математике, и пару раз я ввернул в диалог провокационные фразы. Дескать, мне хотелось бы узнать, что будет лет через сто после нас. Леонардо лишь скептически сжимал губы и кривовато усмехался. Я видел, что понятие времени здесь воспринимается очень специфически. Если в эпоху, где жил Денис, сутки проскакивали незамеченными и все его современники постоянно суетились и куда-то бежали сломя голову, а в моем мире день растягивался или сжимался в зависимости от практической необходимости, то сейчас, среди неспешности событий, даже неделя казалась вечностью, а отношение к времени было очень неопределенным. Само понятие уже существовало, но у меня было субъективное ощущение, что даже люди просвещенные еще не совсем привыкли к этому открытию.

Когда же зашумела поблизости бурная Адда, непокорно прыгая на порогах и беснуясь в своем каменистом русле, мессер словно воспрянул из пепла. Удручающая, мятежная бытность Милана сменилась покоем полудикой природы, растаяла в прошлом, точно пятно от вздоха на поверхности зеркала. Находиться здесь, в Ваприо Д'Адда, было мастеру привычно и по душе.

Нам оказали пышный прием, во время которого дерзкий Салаино нет-нет да и подтрунивал над пафосом хозяина виллы, Джироламо Мельци, а тот лишь смеялся, и в конце концов высокопарность его речей иссякла. Стало по-домашнему уютно, как в прежние наши наезды. Я знал это через воспоминания самого фра Луки.

Тут послышался торопливый топот: с лестницы к нам сбежал сын Джироламо, девятилетний Франческо. Со времени нашего прошлого приезда его густые пшеничные волосы отросли и заметно потемнели, а светло-серые глаза остались прежними. Поздоровавшись с нами вскользь, он, глядя на синьора да Винчи, сумбурно затараторил о каком-то "дождемере". Отец попытался одернуть его, но Леонардо сделал рукой останавливающее движение и внимательно склонил голову к мальчику.

- Шарик! Шарик опустился сейчас на последнее деление кольца! - воскликнул Франческо.

- Какое кольцо, какой шарик? - раздраженно перебил его сер Мельци.

- Ч! - на сей раз Леонардо вскинул палец к губам и сверкнул глазами на хозяина дома, но в следующий миг смягчил свой жест улыбкой: - В свой прошлый приезд, друг мой, мы с вашим сыном соорудили для него одно приспособление. С помощью этой конструкции можно узнавать, какая будет погода через день-другой.

- Ах вот оно что! - сер Мельци засмеялся. - Теперь понимаю, каким образом он водил нас всех за нос!

Салаино хохотнул и, вгрызаясь на ходу в сочную грушу, потащил наверх сундук своего учителя.

- Это дождемер! - широко распахивая ясные глаза, пояснил мальчик. - Но сейчас он, кажется, сломался. Даже перед ливнем я не видел, чтобы шарик опускался так низко.

- Пойдемте посмотрим, - предложил Леонардо, словно забыв усталость с дороги.

Да и неудивительно: все же мессер да Винчи моложе фра Пачоли на целых семь лет! И я поволок тяжелые ноги пожилого монаха вслед за всеми, когда мы отправились в комнату Франческо.

Дождемером они с Леонардо звали гидрометр, самый первый прототип будущих метеоприборов. В изобретении маэстро все было гениально просто: шарик из воска и шарик из хлопка вместо чаш на "коромысле-весах". Сами "весы" крепились к кольцу со шкалой, отмечающей степень влажности воздуха. Сейчас хлопковый шарик опустился ниже последнего деления.

- Бениссимо! - проведя длинными пальцами по бороде, высказался Леонардо.

"Бениссимо" и "интересанте" - "замечательно" и "интересно" - были самыми частыми выражениями в словаре мессера, употребляемыми по мере значимости. Причем "бениссимо", как правило, выражало превосходную степень его оценки.

Итак, да Винчи сказал "бениссимо" и, несолидно присев на корточки перед прибором, принялся его разглядывать. А мне, признаться, стало как-то нехорошо. Я уже понял, что он сейчас скажет.

Прикоснувшись к шарикам, проверив крепление "коромысла" к медному кольцу и даже устойчивость прибора на столе, маэстро посмотрел на Франческо, а потом на нас с синьором Мельци:

- На вид конструкция исправна. Она предсказывает великий дождь или бурю...

Хозяин виллы перекрестился и поцеловал ноготь большого пальца. Мальчик растерянно захлопал ресницами:

- Потоп, мессер Леонардо?!

- Не настолько великий для потопа, - усмехнулся мой друг. - Но прополощет знатно. Что ж, - он легко поднялся на ноги и хлопнул в ладоши, - пока этого не произошло, я предлагаю небольшую прогулку по окрестностям!

Я постарался сделать самый что ни на есть незаинтересованный вид и поскорее отвернулся от прибора. Из жизни Дениса Стрельцова мне вспомнилась строчка стихотворения классика:

А он, мятежный, просит бури,


Как будто в бурях есть покой...


Это было некстати, поскольку вызвало у меня светлый образ русички Тамары Святославовны Рудановой и, как следствие, глупую улыбку. Надеюсь, что я смог вовремя взять себя в руки и никто ничего не заметил.

На протяжении всей прогулки мои спутники с тревогой поглядывали в небо, но до самых сумерек не было ни облачка, и солнце, клонясь к закату, отражалось в спокойных водах канала Мартезана. В конце концов Салаино заявил, что дождемер бессовестно наврал, в ответ на что обиженный за свое изобретение маэстро отозвался в том духе, дескать, неужели кто-то или что-то может врать бессовестнее одного бездарного чертененка, у которого вечно все валится из рук и из головы. Синьор Мельци, шагая рядом со мной позади мессера и его ученика, рассуждал о виноградниках, а я его почти не слушал. Точь-в-точь как маленький Франческо, я внимал своему другу, поглощая всю информацию, какая только поступала: слова, жесты, взгляд... Мне нужен был ответ на самый главный вопрос. Хотя в их препирательствах с названым сыном тоже была своя прелесть.

- А вы видели войну, сер да Винчи? - вдруг с горящими глазами полюбопытствовал мальчик, осторожно коснувшись рукава мессера.

- Спроси об этом лучше фра Луку, - уклонился тот. - Мне не хотелось бы сейчас говорить о самом великом из человеческих пороков, Франческо.

Ну вот, чуть что - сразу фра Лука. Кто из нас монах, а кто изобретатель всяких смертоубийственных приспособлений? Он ведь однажды показывал мне чертеж страшной колесницы, да и, памятуя всё оставшееся после него, что я видел позже, глазами Дениса и глазами Агни, трудно не заподозрить маэстро в противоречивости. Но я не ощутил в нем и тени лицемерия, как во многих, кого я знал, говорящих одно, а творящих другое. Здесь надо хорошенько разобраться...

Уже вечером, собравшись в гостиной на вилле, мы слушали, как Леонардо музицировал для нас. Свою лиру да брачио он впопыхах забыл в Милане при переезде, а у наших друзей в Ваприо нашелся лишь старый пятиструнный фидель, который ему пришлось сначала долго настраивать на лад. И, что примечательно, смычок мессер держал в правой руке, хотя дома свой инструмент он перекроил под левую.

- Что вы сейчас исполняли, друг мой? - спросил растроганный мелодией Джироламо Мельци.

- Это еще детская моя фантазия: положенная на музыку история глупой бабочки, - откликнулся Леонардо. - Я был тогда не старше вашего сына и однажды, наблюдая полет шелкопряда к свече, внезапно понял одну важную истину. Огонь и свет манят к себе, но с теми, кто не умеет разумно ими распоряжаться, они играют злую шутку, - он почему-то насмешливо посмотрел на меня, и в глазах его плясали золотые искорки пламени из камина. - Огонь может быть в домашнем очаге, покладистый и добрый, а может стать адской бурей из жерла огнедышащей горы, его можно использовать как во имя добра, так и во зло. Верно, фра Лука?

Я пожал плечами и смиренно покивал, соглашаясь:

- Пожалуй, что так, сер да Винчи. Свет Древа Познания доверить можно не каждому смертному.

Леонардо отвернулся и продолжил:

- Но, поскольку в детстве я долго не мог выучиться читать и писать, мне пришлось запомнить эту сказку в виде музыкальной строки.

- Вы не могли выучиться читать? - чуть слышно проговорил юный Франческо, будто не веря своим ушам.

- Да. Мне никак не давались начертания букв, я постоянно их путал, а если читал вслух, то переставлял местами, и слова теряли всякий смысл. Это было сущее мучение! - да Винчи рассмеялся и отложил инструмент.

- Как же вы справились? - чуть ли не хором спросили мы все.

Он помолчал, слегка дернув бровями, потом, припоминая, ответил:

- Я немного обманул свою недалекость. Кажется, в этом мне помогло зеркало. Эти проклятые буквы менялись, если я смотрел на них в зеркало, и мне было легче запоминать их искаженными. Я писал слова наоборот, потом усложнил задачу и стал писать сразу двумя руками, одновременно слева направо и справа налево. Писал как слышал, дробя слова не там, где это положено по правилам. Постепенно все встало на свои места, я уже не путал между собой ни те буквы, что аккуратно выписаны в манускриптах, ни те, что пишутся бегло в письмах, смог понимать прочитанное и запечатлевать выдуманное. Но отцу я об этом говорить не стал, иначе он усадил бы меня зубрить законы ради профессии. Иногда удобнее сказаться неграмотным, дабы грамотность твою не использовали во зло... - и мессер снова кинул в меня краткий, но пристальный взгляд.

- Поэтому вы продолжаете писать все шиворот навыворот и еле разборчиво? - спросил я, не отводя глаз.

- Бывает, что и это приносит пользу большую, нежели соблюдение каллиграфических норм.


* * *


На протяжении трех недель мессер занимался новым полотном, которое никому не показывал, и старательно избегал всех нас, кроме мальчишки. Даже развязный Салаино старался лишний раз не беспокоить учителя и часто отирался на кухне, таская сладости и норовя ущипнуть пышнотелую кухарку за бока.

Ожидаемой бури так и не случилось: если не брать в расчет нескольких дождливых дней, в феврале и начале марта осадков было немного, а с ветром их и вовсе не бывало. Но Франческо каждое утро докладывал: дождемер по-прежнему пророчит бурю.

Слухи до нас доходили самые неутешительные: французы прибывали и прибывали в Милан, и мы однажды даже сами видели проезжавший мимо владений Мельци отряд гасконцев-арбалетчиков. Правда, видели издалека, но впечатление он произвел на нас самое удручающее. Страну делили, словно праздничный пирог между жадными обжорами, куски ее выдирали друг у друга прямо из рук, и кровавая начинка разлеталась в разные стороны...

Я уже потерял надежду поговорить с Леонардо, когда все сложилось самым неожиданным образом.

- Как вы полагаете, фра Лука, - обратился он ко мне однажды вечером после музицирования в гостиной, - допустимо ли считать, что хрустальных сфер может быть на одну меньше, чем нам известно?

Он огорошил меня этим вопросом.

- Каких сфер, друг мой?

- Хрустальных.

Мне показалось, что мессер про себя смеется, и лишь после этого я понял, о каких сферах речь:

- Ах, этих! Нет-нет, ни в коем случае не меньше, но и не больше! Ибо сказано, что планеты переносятся на лунном кольце, Солнце прикреплено к солнечному, а дальше всех на звездной сфере кружат звезды, дабы освещать денно и нощно нашу богосотворенную Землю. Путать между собой эти кольца ни в коем случае нельзя, иначе окажись Солнце чересчур близко, оно сожжет наш мир!

- Видишь, Франческо, не удастся нам с тобой запустить змея так далеко, чтобы его не стало видно в мою трубу, - с деланным сожалением сообщил Леонардо сыну хозяина. - Ударится он о первую же хрустальную сферу и грохнется обратно наземь подобно возгордившемуся Икарусу. Видел, как по осени вываливаются из колец звезды и летят вниз, орошая собой Землю? Так же будет и с твоим змеем.

Синьор Мельци изъявил желание поглядеть в трубу Леонардо, поэтому мы забрались на плоскую крышу виллы. Нашим глазам представилась конструкция, которую я как Денис Стрельцов и как Агни мог бы назвать прототипом телескопа... Как математик я должен был изъявить любопытство и рассмотреть странное изобретение, а вот как монаху мне следовало бежать прочь и делать вид, будто я ничего такого не видел. Словом, я разрывался на части, не желая выглядеть чересчур невозмутимым и искушенным, как если бы наблюдал такие вещи ежедневно, но и излишним восторгом и любопытством стараясь не допустить фальшивой ноты. Мессер внимательно следил за выражением на моем лице, и я не сразу это заметил. Но позже взгляд его меня насторожил.

Я смотрел в холодное, щедро усыпанное созвездиями небо и представлял, что где-то там, неподалеку от Луны, изогнувшейся острыми рожками юного месяца, через тысячи лет будет вращаться станция "Трийпура", внутри станции - центрифуга "Тандавы", а в "Тандаве" - агонизировать мое тело, поверженное Стяжателем Таракой. Верилось в это теперь с трудом даже мне самому, и я могу вообразить, как воспримет мой рассказ коренной житель этой эпохи. О, как бы я хотел поверить в индуистского Майю! Беда только в том, что он - Танцор из третьей группы "наджо" и никакими сверхвозможностями бога иллюзии никогда не обладал...

Я уже дописывал последние строчки аккуратным почерком францисканского монаха, когда в дверь моей комнаты тихо постучали.

- Да, войдите!

Мессер, а это был он, вошел. На его руках и одежде виднелись следы краски, волосы были собраны в хвост, борода стянута тесьмой.

- Могу я задать вам пару вопросов, фра Лука? - спросил он, охватив себя руками и рассматривая меня так, словно впервые увидел. - Благодарю. Тогда скажите мне, чего вам от меня нужно - ведь вам чего-то нужно, не так ли?

Я с трудом глотнул и кивнул. В горле запершило, мне едва удалось сдержать кашель.

- Хорошо. Тогда кто из них направил вас следить за мной и доносить? А самое главное - по какой причине я снова оказался под подозрением?

Это было так неожиданно, что я все же поперхнулся и затряс головой.

- Говорите, фра Лука, - подав мне воды, Леонардо уселся на табурет рядом со столом, напротив меня, и положил локоть на клочок бумаги, которым я промакивал перо, избавляясь от лишних чернил. - Я уже привык терять друзей.


Продолжение следует...


__________________________________

ПРИМЕЧАНИЯ


"Vous devez tirer dans la tete!" и "Le pere de la Terreur!". Выражения на французском здесь представлены с неправильной орфографией по одной простой причине: чтобы при заливке текста на сайт не произошло искажения символов до полной нечитаемости фразы или даже всего содержания файла. Некорректные символы здесь выделены подчеркиванием и полужирным начертанием. Автор приносит извинения знатокам французского языка за это вынужденное лексическое безобразие.


Конная статуя Франческо Сфорца, над моделью которой Леонардо да Винчи трудился несколько лет и которая так никогда и не была отлита в бронзе, подверглась обстрелу французских арбалетчиков при входе в Милан войск Людовика XII. В итоге изваяние было полностью утрачено.


Отец Ужаса. Так арабы назвали Сфинкса, впервые увидев его голову посреди пустыни: в те времена он был по самую шею занесен песком, и незваные гости считали, что голова - это целиком статуя-страж, охраняющая от нечестивцев страну фараонов. Именно поэтому они испытывали страх перед неведомым и величественным изваянием. Менее впечатлительные солдаты Наполеона проявили себя вандалами, обстреляв его из пушек, в результате чего до нас многотысячелетний Сфинкс дожил с изуродованным лицом.