# Тень Беркута

Олег Говда

Сердцу не прикажешь... Избитая, расхожая фраза, которую произносят машинально, даже не задумываясь, как отговорку. Как пожелание доброго дня малознакомому человеку. Просто, чтобы сделать ему приятно, да и себе заодно. А ведь, если вдуматься, сколько за ними слез, боли, несчастных влюбленных и, конечно же, подвигов... И пусть идут лесом боги, ведьмы, оборотни, колдуны и сам Батый, вкесте со всей ордой, если двое любят друг друга и хотят быть вместе. Авторский перевод с украинского (черновик). Завершено 22.02

ТЕНЬ БЕРКУТА


Глава первая

Русинские Карпаты. Лето года 6679-го


Неумолимой тенью ангела смерти завис над высокогорными карпатскими лугами, высматривая добычу, огромный беркут. И хоть солнце, еще нестерпимо обжигающее на равнине, уже только едва освещало верхушки гор, острые глаза орла четко различали каждый стебель в высоких травах. Но не суетливые мыши или бурчащие ежи привлекали могучую птицу. Она выжидала настоящую добычу. Такую, что смогла б насытить желудок мясом, а зрение - красками горячей крови. В предчувствии этого мгновения зрачки беркута взблескивали хищным огнем, а горделивый клекот так и рвался из груди. Но предчувствие того, что добыча где-то рядом, требовало тишины. Заметив какую-то лишь ей понятную примету, птица взмахнула сильными крыльями и зависла над вековыми соснами, взбирающимися северным склоном к срезу небольшого плато.

В то же мгновение, насторожено принюхиваясь, из малинника, отделяющего лес от цветущей полонины, вышла молодая серна. Она беспокойно стригла ушами. А деликатная головка, увенчанная короткими гнутыми рожками, непрерывно поворачивалась на все стороны, внимательно оглядывая опушку. Но так как здесь лишь покачивались сочные травы, а ветерок, что веял ей в мордочку, тоже не нес в себе опасных запахов, горная красавица оставила опасения и одним грациозным прыжком вымахнула из чащобы. А вслед за ней, несколько неуклюже, но не менее жизнерадостно, выпрыгнула трехмесячная телочка.

Детенышу серны было еще далеко до материнской грации, поэтому он не сумел правильно рассчитать своих сил. Прыгнул слишком далеко, тоненькие передние ножки не выдержали веса тела. Поэтому, жалобно мекнувши, телочка запорола носиком в траву и кувыркнулась через голову. Напуганная приключением, молниеносно подхватилась и бросилась к матери, громко жалуясь на этот пакостный и недружелюбный мир. Но мать лишь ткнула ее нежно мордочкой в ушибленное место, насмешливо фыркнула и продолжила пастись. Такое пренебрежение оскорбило детеныша, которому в это мгновение казалось, что ничего хуже с ним не могло и произойти, поэтому телочка еще раз громко мекнула и задрала мордочку к небу, направляя ему свою жалобу. Но вместо чистой, прозрачной синевы она увидела над собой острые, кривые когти и ужасающий клюв. Адская, нестерпимая боль пронзила его удивленные глаза, и все утонуло в безысходной тьме смерти.

Беркут напал так тихо, так молниеносно, что серна, повернувшаяся хвостиком к малышу, даже ничего не поняла. И только услышав сзади громкий хлопок крыльев, она сперва сделала мощный прыжок, спасаясь от возможной опасности, и только после этого оглянулась. Но увидела уже только размытую тень, удаляющуюся в сторону солнца, − оно как раз садилось за вершину соседней горы. Серна беспокойно мекнула, метнулась туда, где шелковые травы все еще пахли ее детенышем, но, уловив ноздрями, запах свежей крови, сломя голову сорвалась с места и исчезла в буреломе. И только треск сухих веток указывал, где неслась охваченная отчаяньем и ужасом осиротевшая мать.


* * *


Люди всегда мечтали о крыльях. Особенно в горах. Там - где глазам близко, а ножкам - ой как далеко. Казалось бы, вот она, соседняя вершина. Хорошо размахнуться, то и камень докинул бы. На самом же деле - пока доберешься чащами да буреломом, обходя обрывы и неприступные скалы, не одна кварта пота стечет с чела и плеч. А то и вернешься - потеряв надежду выкарабкаться. Потому что нет дороги человеку туда, где лишь пернатых царство. Вот и завидуют. А чего, спрашивается? Так ли уже необходимо везде соваться? Мало работы в долине? Сказано же: каждому - свое! Может, так и задумано богами, чтобы не слонялись люди где не след? Чтобы не совали любопытный нос в течение бытия.

Но Захар Беркут никогда не хотел согласиться с этим. Умом знал, что ни у него, ни у кого-либо другого из их большой семьи, или даже из целой громады, никогда не вырастут крылья, что человеку сужено лишь по земле ходить, но душа его рвалась ввысь. Как и у его славного пращура, от которого весь род пошел. Тот тоже более всего мечтал в небо взлететь.

Густой сосновый лес высоко вздымался с обеих сторон едва заметной, утоптанной зверьем тропинки. Вдалеке от ближайшего человеческого жилища, высоко в горах, деревья были особенно дикими и неприветливыми. Притерпевшись кое-как к оленям и медведям, или - кабанам и волкам, эти суровые великаны, казалось, сердились на парня. Потому что так и норовили бросить ему на голову большую шишку, или сыпнуть за воротник рубашки добрую горсть сухой хвои.

На что уже привыкший к путешествиям в горах был Захар, да и то притомился. Третий день в дороге. Если преодоление непролазной чащи и ползанье по недоступным кручам можно назвать дорогой.

Но парень был упрям и не из боязливых. Предсмертное хрипение отца все еще раздавалось в его ушах, и никакая сила в мире не заставила бы Захара отказаться от того, что задумал. Пусть бы к скиту, где спасался старец Актиний, известный на всю Красную Русь умением лечить людей и животных, нужно было бы идти вдвое более тяжелой и более опасной дорогой, то все равно парень не поворотил бы назад. Больше он никогда не будет стоять в изголовье смертельно больного беспомощный, будто дитя. Вероятно, и матушка поняла это сразу, потому что ни словом не перечила, когда Захар объявил ей свое решение: податься в науку к столетнему Актинию. Мо', помогла слава об умении старца, что докатилась и до их громады. А может, заглянув в сухие глаза сына, почувствовала сердцем его душевное состояние? Кто знает. Но она, молча, благословила Захара и только впоследствии попросила подождать сороковин.

Грустный пейзаж - грустные и мысли.

Парень решительно встряхнул головой, собираясь до наступления сумерек пройти еще хоть милю, но неожиданно увидел прямо перед собой старый и замшелый, но на вид еще крепкий пень. Кто умудрился именно здесь срезать вековой бук? Куда делся громадный ствол? Оставалось только гадать. Но хоть как мудруй, а пень торчал из земли посреди тропки всего лишь на несколько шагов впереди. Будто именно Захара и поджидал. И такой удобный и уютный, что парень сразу почувствовал, как притомился.

- Ох! - вздохнул громко. - Нужно отдохнуть. Ноги просто гудят. А заодно и поужинаю.

Сел на пеньке, а когда собрался развязать котомку с припасами, что матушка собрала, смотрит - перед ним стоит дедок. Сам сухонький, сморщенный, а бородища до колен. Удивился Захар, но виду не подает.

- Доброго здоровья! - поздоровался, а сам думает: 'Вот повезло, что я сегодня еще ничего не ел, голодного леший с пути не собьет'.

А тот, ни здравствуйте, ни до свидания, - хап за сумку. Как тать какой. И как взвизгнет. Назад отпрянул и на пальцы дует.

- Хитрый, - бурчит.

А Захар едва хохот сдерживает. Выходит, не зря обстрогал липовую веточку да в котомку положил.

- Хитрый, - еще раз буркнул лесовик. - И стельки в лаптях повернул? - поинтересовался.

- Как матушка велела, - согласился Захар.

- Умные стали, - покачал недовольно лохматой головой леший. - Не то, что раньше. Эх, - махнул рукой. - Бывало, закричишь, захохочешь. Мяукнешь! И мужчина уже седой от страха. А теперь? Сидит передо мной сопля желторотая и мало что в глаза не хохочет. Но погоди! - рявкнул сердито. - Ты еще не все видел! Растопчу!!!

И мгновенно дедок стал вспучиваться, расти. Вот он уже вровень с парнем. Вот - уже выше. И Захар, чтобы смотреть ему в лицо, должен задирать голову. Минуло еще немного времени, а перед глазами у парня были лишь огромные сапоги и конец зеленой бороды.

- Ну, как? - загудело где-то наверху, над лесом. - Страшно?!

- Эге, - должен был признать Захар, который и в самом деле немного оробел.

- Что ты там пищишь?! Громче отвечай!

- Страшно!

- Вот то-то же! - прогудел довольно лесовик, и сапоги стали уменьшаться. А еще за какое-то время рядом с Захаром опять стоял маленький смешной дедок.

- Людям такого никогда не отколоть, - произнес спесиво.

- Правда, - согласился Захар, - чудеса нам редко удаются.

- Ре-едко, - фыркнул лесовик. - Что ты там мелешь? Какие такие чудеса вы можете делать? Хе-хе. Похвастайся. Мо', посмеемся вместе? А я тебе за это тропинку путать не буду. Сразу на скит выведу. Согласен?

То, что нечисть знает, куда он собрался, удивило парня, но он и виду не подал.

- Хорошо, - ответил и вынул из кармана несколько пшеничных зерен. - Знаешь, что это? - показал лесовику.

Дедок присмотрелся, на зуб попробовал, пожевал немного.

- Тоже мне загадка. Семена. Но в моем лесу такое не растет. Могу у кума, полевика, спросить... Могу прорастить и глянуть, что получиться... А? - он вопросительно глянул на парня. - Или сам скажешь?

- Скажу и покажу, - улыбнулся хитро Захар. Поискал немного в сумке, да и вытянул из нее румяную лепешку. - Вот смотри, дедушка, что из такого зерна вырастает. И могу поспорить, что у тебя такой не вырастет.

Лесовик взял в руки лепешку, покрутил, понюхал. Откусил небольшой кусок и принялся жевать. Не заметил, как и проглотил. Откусил еще. Да и съел всю, до крошки.

- Вкусно, - признал. - И как называется этот плод?

- Лепешка.

- Гм. - лесовик подергал себя за усы. - И ты говоришь, что у меня такая не вырастет?

- Думаю, что нет. Здесь твоего колдовства маловато будет. Здесь наше, человеческое, умение нужно.

- Гм. А давай, попробуем, - потер ладони дедок. - Я, конечно, не полевик, но тоже кое-чего умею. Давай семечко.

- Ой, дедушке, - встревожился парень, уже и не рад своей шутке. - Это же четыре месяца придется на урожай ожидать. А я не могу столько. Мне к старцу Актинию нужно. Ему и так уже больше ста лет.

- Вот еще, - отмахнулся лесовик, - большая утеха полгода с тобой на пеньке сидеть и лепешку ждать. Не бойся, у меня мгновенно вырастет. Давай семечко, говорю! - воскликнул нетерпеливо.

Ничего не поделать. Проклиная мысленно свой слишком длинный язык, парень стал копаться в кармане свитки. К счастью, нашел в шве еще одно зернышко.

Дедок быстро вырыл пальцем ямку, положил туда семечко, потом добыл откуда-то из-за пазухи небольшую сулейку и капнул из нее, туда же, несколько капель. Захар даже рот разинул. Прямо на его глазах из семечка проклюнулся побег и стал расти, расти.

Парень только ресницами хлопал.

Времени минуло так мало, что ловкий едок и макитру вареников не опорожнил бы, а перед ними уже гнулись к земле десять полновесных колосков. Захару отроду не приходилось видеть таких больших. Не менее как по полсотни зерен в каждом. Да и зернышки одно к одному.

- Вот так-так, - вырвалось у него поневоле. - Это же если бы так все наше поле окропить, сколько бы хлеба уродило? Вероятно, всей громаде вовек хватило бы. Чем это вы, дедушка, зернышко полили?

- Живой водой, чем же еще, - отмахнулся лесовик. - Не отвлекай, сейчас лепешки попрут.

- Боюсь, что нет, - покачал головой Захар. - В этом и живая вода не поможет.

- Шутишь? - встрепенулся лесовик и шасть рукой за пазуху. Выхватил сулейку и еще раз окропил колоски. Еще щедрее.

В то же мгновение зерно осыпалось на землю, выпустило новые побеги и ну опять расти. Не минуло минуту, а вокруг пенька уже колосилась целая опушка пшеницы. А лепешки так и не появились.

- Что такое? Почему? - бормотал растерянно лесовик, роясь за пазухой. - Может, еще раз спрыснуть?

- Не, дедушка, - сдержал его парень. - Пшеница вам удалась на славу. Я и не знал, что она такая бывает. Но дальше - сколько ее не поливать - пшеницей и останется. А лепешкой не станет.

- То сделай ты, - дернул лесовик парня за рукав. - Покажи свое умение. Может, и в самом деле ваши чары сильнее?

- И моей силы маловато. Я, конечно, мог бы колосья собрать, обмолотить. Даже размолол бы кое-как. Но к муке еще нужны яйца, молоко. Да и спечь негде. Кроме того, к мужским рукам, чтобы хлеб по-настоящему хороший удался, еще женские нужны. И делается все не так быстро, как говориться. Чтобы из смолоченной пшеницы лепешек напечь - надо целый день потрудиться. Да и то, если мука в мешке, а опара на печи.

Дедок внимательно слушал, и с каждым словом все с большим уважением посматривал на сумку. А когда Захар замолчал, молвил неуверенно:

- А у тебя найдется еще?

- Кто же в дорогу с одной лепешкой пускается? Конечно, есть.

- Угостишь? - уже совсем мягко сказал лесовик и приступил ближе. - Вкусно очень...

- Конечно, дедушка, угощайтесь на здоровье.

Он вытянул одну из трех, что еще остались, лепешек. Разломал ее пополам и протянул больший ломоть лесовику.

- И я с вами, заодно, подкреплюсь. А к лепешке и кусок копченого мяса найдется. Да и луковицу матушка положила. Вот только с водой трудновато, я недавно всю допил, а на родник пока еще не наткнулся.

- Не беспокойся, - засиял лесовик, довольный, что и его умение на что-то сгодится. - Доставай из сумки еду, а напитки мои будут. Вон гляди, - он указал пальцем парню за спину. И хоть Захар мог бы поклясться, что за плечами у него растет старая треснувшая сосна, теперь там красовалась развесистая береза. А между узловатыми корнями у нее примостилась красивая кадушка, почти полная душистого сока. Он звонко скапывал туда из дырки в белом стволе. Еще и берестяной ковш висел рядом, на обломанной ветке.

Диковина, да и только. Но парень уже немного обвыкся, помнил, с кем трапезничать сел. На то и лесовик, чтобы каждое дерево ему повиновалось.

Не чинясь, зачерпнул из кадки полный ковш, выпил с наслаждением, еще и крякнул от удовольствия. Потом зачерпнул во второй раз и перед старичком поставил. Лесовик промолчал, но видно было, что по нраву ему воспитанность парня.

Поели. Лесовик даже крошки смел в ладонь и в рот всыпал. Потом погладил себя по брюшку, да и говорит:

- Ну, загадывай желание. Только побыстрее, потому что меня на сон клонит.

- Ов-ва, - удивился Захар. - Какое еще желание, дедушка?

- Твое, - засмеялся лесовик. - Самое заветное! Должен же я тебя как-то за угощение отблагодарить.

- Вот еще, - отмахнулся Захар. - Разве я ради благодарности угощал?

- Знаю, знаю, что нет, - успокоил его дедок. - Здесь другое. Ты стельки в лаптях повернул?

- Так матушка ж...

- Повернул, - продолжал дальше лесовик, неизвестно зачем наматывая бороду себе на руку. - Прутик липовый от коры ободрал и в сумку положил. А лепешкой со мной поделился. Почему?

- А разве можно по-другому? - удивился парень. - Сытый человек за милостыней руку не станет протягивать. Сызмальства так учат.

- Только я не чело-век! - рассердился лесовик и топнул ногой! - Я - нечисть! Как вы говорите. Поэтому и спрашиваю теперь: почему?

- Что 'почему'? - совершенно растерялся Захар. - Не пойму я твои вопросы, дедушка. Вот, лучше, еще соку напьюсь, потому что во рту пересохло. - И потянулся ковшом к кадушке. А та, раз - и пропала. Береза стоит, сок капает, а кадушка исчезла. Да и капли сока в полуметре от земли тоже пропадают.

- Потом напьешься, - ворчит дедок за плечами. - Спрашиваю: почему от лесной нечисти, то есть от меня, охраняешься тщательно и умело, а едой делишься?

- Так говорю же, - опять начал объяснять парень, - Матушка перед дорогой велели.

- Поделиться с лесовиком при встрече лепешкой? - удивился искренне дедок, и от возмущения даже бородою махнул.

- Нет, - должен был признать его правоту Захар. - О хлебе матушка ничего не говорили. Но, я думал...

- Наконец-то, - облегченно вздохнул лесовик. - Вот мы и пришли к сути разговора. За то, что мать слушал, - окольными путями не будешь блуждать. А за то, что лесовиком не погнушался, с нечистью вместе трапезничать стал, собственное добро не пожалел - желание твое исполню. Говори: чего сильнее всего хочешь?

- Летать! - без раздумий пылко воскликнул парень. - Хотя бы раз орлом в небо взлететь!

- Тьфу! - сплюнул лесовик. - С дитем поведешься - глупостей наслушаешься. Другой бы денег просил, камней самоцветных. А этот - тьфу! Считай, что я не слышал ничего и проси во второй раз. Но, теперь лучше подумай! Третьего шанса я не подарю даже такому глупцу.

- Ну, - приуныл Захар, - если нельзя летать, то хотел бы я уметь людей от болезней разных спасать, - протянул неуверенно.

- Вот тебе и на! - сплеснул в сердцах ладонями дедок. - Ты ему - стриженое, он тебе - бритое! Уже и надоумливал, а он дальше свое правит. Ты что и в самом деле пустоголовый уродился? Почему денег не хочешь? Я же очень много могу дать. взгляни-ка.

Парень посмотрел в ту сторону, куда показывал лесовик, и земля будто расступилась перед его взглядом. И увидел он в сухой яме два огромных кожных мешка, полных золотых монет и самоцветов.

- Разве лечить людей - такая глупость? - отвернулся безразлично от показанного богатства. - Смерти дорогу заступать - здесь умение нужно. За тем и иду к Актинию. Отцу моему еще и пятидесяти не было, а если бы я умел... - парень вздохнул. - Да и что я с теми деньгами делать буду? - продолжил чуть погодя. - Одежда на мне исправная. Голодным в громаде не будешь, только не ленись. А с богатством - одна морока. Рано или поздно узнает о сокровище князь или кто из думных бояр, вот тогда и посопишь, как с дружиной прискачет. Нет, без денег лучше. Спокойнее... - молвил твердо и окончательно.

- Там опять кадка стоит. Лучше пей сок и не мудрствуй. Еще и баклагу нацеди, в пути понадобится, - оборвал парня лесовик. - И коль ты уже такой неисправимый глупец, то иди здоров. Пусть все исполнится, согласно твоему желанию.

Захар послушно оборотился к кадушке, напился вволю горьковато-сладкого сока, набрал в баклагу, как велел лесовик, а когда хотел еще что-то спросить, то того и след простыл. Лишь на пеньке, рядом с тем местом, где он сидел, осталось лежать орлиное перо. Покрутил парень его в пальцах, оглядел со всех сторон, но так ничего и не раскумекал. Обычное перо.

- Вот беда мне с этими загадками, о-хо-хо... - вздохнул сокрушенно.

Вздохнул, а перед ним опять дедок появился. Зевает недовольно и глаза кулачками трет.

- Ну, чего тебе еще? Едва задремал! Никакого продыху. Будто не в чаще лесной живу, а на большаке.

- Не сердись, дедушка, - обрадовался его появлению Захар. - Но задал ты загадку не для моего ума. Перо оставил, а что с ним делать не сказал.

- Сказал бы я тебе, что с ним сделать. - буркнул заспанный лесовик. - Но, если дашь еще одну лепешку, то так и быть: растолкую, что к чему.

- Дам.

Захар добыл из сумки предпоследнюю лепешку и ломоть брынзы.

- Эта вам, а большую - себе оставлю. Идти еще далековато, но перебьюсь как-нибудь.

- Далеко, близко. Кому то известно? - пробормотал себе под нос лесовик, а вслух насмешливо молвил. - Приходилось тебе видеть когда-то, как птицы летают?

Захар лишь кивнул не обижаясь. Старые люди любят временами потешаться над молодыми.

- Вот и ты так делай. Возьмешь по перу в руки и маши, словно крыльями. А пальцы разожмешь - опять человеком обернешься. Понял?

Парень даже заикаться начал.

- Знач-чит я лет-тать буду? Действительно?

- Летай, что с тобой поделаешь.

- Но перо только одно? Как же так?

- Запасись терпением. Всему свое время.

- А умение лечить?

- Я же говорил, да ты слушать не хотел, - топнул ногой дедок. - Взял бы деньги, и мороки бы не было. А так - одни вопросы. Ну, все - надоел! Сказано тебе: иди? Вот и ступай. Со своей тропинки одинаково не свернешь, а что суждено - встретишь и узнаешь.

Сказал и ступнул в пень, будто в воду, и исчез вместе с ним. А как пропали береза с кадкой, непроглядная лесная чаща расступилась, и перед Захаром открылась просторная опушка. С видом на стремительные склоны и острые вершины мрачных Горган.


* * *


Все еще размышляя над странным приключением, Захар вышел на опушку и обмер. Прямо на него, медленно рассекая могучими крыльями воздух, летел большой беркут, сжимая в когтях добычу.

Не раздумывая и мгновения, парень наложил на лук острую, оперенную серым гусиным пером стрелу и выстрелил.

Малые птицы падают камнем, а беркут лишь распластал крылья на середине взмаха и медленно опустился на склон, неподалеку от Захара. Так и не выпустив из когтей молодую серну.

- О-го-го-го! - воскликнул радостно парень и сломя голову ринулся к добыче. - Е-ге-ге-гей!

Радость его было понятной, потому что далеко не каждый охотник мог похвастаться ожерельем из когтей беркута. Могучая птица летала высоко, а нападала молниеносно.

Орел был еще жив, но уже умирал. Стрела пробила ему насквозь грудь и торчала со спины.

Захар наклонился над птицей и попробовал высвободить из его когтей еще теплую тушку. Но кривые когти сидели глубоко и держали крепко.

- От, как уцепился, - рассердился парень и дернул сильнее.

Возня вернула птицу на мгновение к жизни, и на юношу взглянул преисполненный боли и упрека глаз. И взгляд этот был настолько человеческим, - что Захар даже отшатнулся и сконфуженно промолвил:

- Тебе, значит, можно. А тебя - нельзя? Извини. Носил волк овец, понесли и волка.

Но беркут не хотел смириться со своей судьбой. Он встрепенулся, попробовал взмахнуть уже обессилившими крыльями, заклекотал, скорее жалобно, чем грозно, и подох. Только теперь выпустив из когтей добычу.

И здесь Захар даже по лбу себя ляскнул!

Вон оно что! Он подстрелил орла, как только вышел из лесу. А что говорил на прощание лесовик? Что второе перо найдет, когда настанет время. То, может, уже настало? И то, второе, перо - в одном из крыльев мертвой птицы?! Достаточно лишь отыскать его - и он сможет летать!

От таких мыслей Захар будто ополоумел. Он быстро добыл из-за пазухи подарок лесовика и принялся примерять его к орлиному крылу. А найдя похожее перо, выдергивал его, зажимал в руке и сильно взмахивал руками. Но ни с первой, ни со второй, или, даже с десятой попытки у него ничего не выходило. Захар и дальше оставался человеком.

И - вдруг.

Он уже и не смог бы вспомнить, в который раз пытался взлететь, когда понял, что какое-то странное ощущение окутывает его. Мир меняется. Делается больше, четче. Глазам парня открывается такая даль, что и представить трудно. А тело становится легким и в то же время сильным, послушным каждому движению его сильных крыльев. Крыльев?!

Парень так удивился и испугался, что поневоле разжал пальцы, - и сразу же опять стал человеком.

- Чудеса, - прошептал растерянно. - Это же я мало только что чуть в птицу не обратился!.. Вот так-так! Не обманул старичок-лесовичок. - И тогда воскликнул на полную грудь: - Е-ге-ге-гей! Люди!! Я буду летать!

Захар наклонился, чтобы поднять с травы волшебные перья, и неожиданно увидел перед собой распростертую ниц нагую женщину. А из спины у нее торчала его стрела. Та самая, которой он только что подбил беркута!

Всех этих впечатлений оказалось слишком много. Неожиданная слабость обволокла юношу, ноги подкосились, и он опустился на колени.

Захар, в свои двадцать лет, был не из пугливого десятка. Пришлось ему и с медведем один на один встретиться. Видел он и чабанов, растерзанных волчьими клыками. И тех, кто не смог удержаться на высокой круче. Как-то помогал взрослым мужчинам, вынимать из воды целую семью односельчан, которые утонули в бурных водах весеннего паводка. Когда Захару исполнилось двенадцать, покойный отец спас его от рыси. Зарубил ту топором прямо на спине у сына. На память о том случае, парню остались несколько шрамов на затылке от клыков зверя. Спасла его тогда лишь расторопность отца и счастливая звезда, под которой должен был родиться. Но сейчас перед Захаром лежал не зверь, а человек, которого он убил! Поскольку стрела прошла сквозь сердце.

- Пить, - едва слышно прошелестело рядом.

Оказалось, за то время, пока Захар пытался унять в себе тошноту, которая подкатывалась к горлу, женщина уже перевернулась навзничь и теперь выжидающе смотрела на парня. Встретившись с ней глазами, он опять уловил в ее взгляде боль, упрек и еще что-то, странно похожее на насмешку.

- Пить... - женщина повторила свою просьбу более выразительно, и парень поторопился поднести к ее пересохлым губам горлышко баклаги. Одновременно пытаясь не замечать древка, что все еще торчало из левого полушария груди, при этом размеренно покачиваясь в такт дыханию.

Женщина напилась и тяжело перекатилась на правый бок.

- Вынь, - попросила тихо. Видно было, что все слова и движения даются ей с большими трудностями, и она вот-вот потеряет сознание.

Дрожащей рукой Захар обломал наконечник и остановился. Он мог бы поклясться, что стрела прошла сквозь сердце. Так как же ее вытягивать? А о таком пустяке, как то, что эта женщина еще до недавнего времени была орлицею, он пытался и не вспоминать.

- Тяни, - прошептала та опять. Но в этот раз в ее голосе звучала такая властность, что не подчиниться приказу было совершенно невозможно.

Юноша и не заметил, как взялся обе руками за древко, закрыл глаза и дернул на себя.

Стрела вышла на удивление легко. Будто не в человеческом теле торчала, а в песке. От избыточного усилия он даже пошатнулся и едва удержался на ногах.

- О-о-ох, - послышался еще тихий стон. И все. Полная тишина... Даже дыхания не слышно.

Захар еще какое-то мгновение постоял неподвижно, не смея поднять глаза, заранее зная, что увидит бездыханное тело, залитое кровью, и тонкую, алую струйку, что все слабее струиться из раны. Но все-таки заставил себя медленно поднять голову, и с удивлением заметил: хоть женщина лежит неподвижно и почти не дышит, - не только тело ее чисто от крови, но и от раны даже знака не осталось. Упругие, чуть загоревшие груди нигде и ни единой царапинкой не отличались одна от другой.

Лесовики, ведьмы, оборотни, русалки и нимфы. Легенды и сказки...

Конечно, Захар, которого матушка часто, еще мальцом, оставляла дома под присмотром домового Кузьмы, не сомневался в существовании старшего народа. Но встретиться сразу с двумя подряд! Этого было бы чересчур и для более опытного мужчины.

В том, что перед ним оборотень, Захар не сомневался. Кто же еще, скажите на милость Божью, смог бы выжить со стрелой в сердце? И неожиданно почувствовал облегчение. Был же уверен, что убил человека! А оказалось - и не человека, и не совсем убил.

Между тем выздоровление шло своим чередом. Румянец уже вернулся на лицо женщины. Кстати, восхитительное и молодое. Во всяком случае Захар мог бы поклясться, что большей красавицы еще не видал. И хоть парню было не с кем сравнивать, он точно знал, что эта женщина самая прекрасная во всем мире.

Как будто от прикосновения его взгляда, она раскрыла глаза и мило улыбнулась.

- Испугался?

- Ну да... - не слишком уверенно протянул Захар. - Было немного. Сначала. Пока не понял, что ты.., - он замялся.

Она рассмеялась, как будто зашелестела весенняя дубрава под слепым дождем, и потянулась соблазнительно:

- Не человек? Что - совсем непохожая?

Захару вся кровь кинулась в лицо, и он отвел глаза в сторону. А, чтобы скрыть стеснение, поинтересовался:

- Ты оборотень?

- Нет, - женщина опять засмеялась. - Нет, молодец, я не оборотень. Я - Морена. Или Церера. А еще - Геката... У меня много имен. Но я предпочитаю первое. А тебя как величать?

- Захарием, - ответил тот. А сам даже изморозью изнутри покрылся. Морена! Древняя Владычица Времени и Судьбы! Богиня, могущественнее которой были разве что Перун и Велес. Хотя и они, по-видимому, остерегались бы становиться ей поперек дороги. Имя Морены в их громаде если и произносили, то лишь шепотом и со страхом. Да и как не опасаться той, в чьих руках сучиться нить человеческой судьбы. Это же именно от ее глаз прятали женщины на ночь свою пряжу и кудели, чтобы не спряла тайком и не накликала Беду, не наслала за небрежность и неряшливость на жилище болезни и бедность.

- Захарий, - протянула богиня, будто пробуя имя на вкус. - Гм... А скажи, хлопче, чего это тебе заблагорассудилось меня подстрелить?

Тот даже всхлипнул. Стрелец, чтобы тебя! Целил в птицу, а попал в молодицу. Теперь остерегайся! Если б тебя пробили насквозь, простил бы? Вот то-то же. Попробуй, объясни теперь богине, что не в нее целился. И то, что она бессмертная, дела не меняет. Все равно больно. Сам же видел, как корчилась. Захарий вздохнул еще раз. Молчанка затягивалась, а это было не очень учтиво, да и не слишком безопасно. Когда боги спрашивают, лучше поспешить с ответом.

- Потому что я хотел научиться летать.

- Летать? - удивленно переспросила богиня. - А причем здесь одно и другое?

Морена все еще продолжала лежать на спине, и ее стройное тело так и притягивало взгляд парня. И, чтобы не показаться еще большим глупцом или нахалом (знать бы еще, что женщину, или богиню больше раздражает: когда бесцеремонно пялятся на ее роскошное тело, или наоборот - когда упрямо отводят взгляд?) и не торчать рядом без движения, Захарий принялся свежевать добычу.

Что и говорить, сегодняшний день оказался не самым легким в жизни парня. Сначала лесовик забавлялся с ним в загадки. Потом подстреленная птица оказалась богиней. Хорошо хоть, что она, кажется, воспринимает это приключение с юмором. Захар, осторожно бросил взгляд на изумительные прелести Морены, нахмурил брови и засопел. Ему и раньше приходилось иметь дело с девушками, но все они были свои, знакомы сызмальства, и не скрывали в себе той опьяняющей тайны, что горячит кровь. Да и красотой, чего лукавить, значительно уступали богине. Не такому, как он, заглядываться на богиню! Вон, она даже не скрывает свою наготу. Еще бы! Разве он сам стеснялся бы какого-то зверья? А чем простой смертный лучше для богини? Хотя - парень аж застыл от собственного нахальства - может, она преднамеренно демонстрирует ему свою красоту? Тогда, выходит, он - ей не безразличный?! И Захар опять воровато взглянул украдкой на Морену.

Но мысли мыслями, а богиня хотела слышать ответ. И слово за словом, готовя одновременно ужин, парень пересказал Морене свою сегодняшнюю встречу с лесовиком.

- И где же те перышки? - поинтересовалась богиня, которой выздоравливала прямо на глазах.

Захар ойкнул и плеснул себя по лбу. Увидев перед собой вместо птицы раненную женщину, он так растерялся, что совсем позабыл обо всем и теперь ни за что не отличил бы волшебные перья от десятка других, лежащих вперемешку в траве.

- Потерял?

Захар показал ей в ответ жмут перьев, и такая печаль, такое отчаяние вырисовывались на лице парня, что Морена, удержалась от насмешки, а только причмокнула губами и дунула от себя. Тот дернулся, не зная, что происходит, но сразу, благодарно улыбнулся. Потому что теперь держал в руке всего два пера, а остальные попросту исчезли. Захар так крепко сжал их в руке, что даже побелели косточки на пальцах. Это было бы слишком жестоко - получить надежду на исполнение мечты и сразу ее потерять.

- Благодарю, - едва выговорил непослушными устами.

- Береги лучше. А то в следующий раз может не повезти.

Захар еще раз поблагодарил и заходился возле огня. Хоть и не минуло даже часа, как он перекусил с лесовиком, от пережитого в парне проснулся просто волчий аппетит. И он с нетерпением ожидал, когда поджарятся первые куски мяса.

Видно, силы еще больше вернулись и к Морене, потому что она, хотя и продолжала лежать неподвижно, все же вспомнила, что полностью обнажена и наколдовала себе легкие шелковые одеяния, - они окутали ее от щиколоток вплоть до подбородка. На ногах неизвестно откуда появились чудесные туфельки из синей парчи, расшитые золотыми нитями. А длинные черные волосы невидимый парикмахер собрал под переливающуюся самоцветами ажурную диадему. Чтобы не лежать на голой земле, она постелила себе пушистый, необычной работы, чрезвычайно красочной ковер. Правда, ее одежда имела интересное свойство. Если смотреть на нее в упор, то она делалась плотнее ночного мрака. Зато. О! Зато, если поглядеть украдкой, одним лишь уголком глаза, то оказывалось, что она не только ничего не скрывает, а наоборот еще больше подчеркивает все прелести. И еще неискушенный в этих играх парень рисковал заработать себе косоглазие на всю оставшуюся жизнь.

Неизвестно сколько лет (или веков) было богине, да и какое это имело значение, если глаза подсказывали Захару, что перед ним лежит юная красавица. Блестящее, как воронье перо, волосы. Тонкие брови. Острый и немножко курносый носик. Карие глаза. Чуть пухлые вишневые уста. Тонкая высокая шея. Полноватые, но не слишком большие, и упругие груди. А талия такая тонкая, что легко уместилась бы в двух его ладонях.

- Кажется, что-то горит? - невинно поинтересовалась Морена. - А я уже проголодалась.

Захар поспешно дернул головой в сторону костра и в сердцах выругался.

Пока он любовался женскими прелестями, несколько кусков мяса упали прямо в огонь и уже почти сгорели. Остальные тоже приближались к тому опасному пределу, за которым заканчивается еда и начинается что-то обугленное. Парень торопливо снял с огня прутики с нанизанным мясом и нерешительно замер. Когда бы ему пришлось ужинать с кем-то из своих, он просто положил бы кушанье на траву. Но как быть с богиней?

Морена, очевидно, поняла его колебание, потому что опять щелкнула пальцами, и перед ней очутился большой серебряный поднос и два золотых бокала, наполненные каким-то благоухающим напитком. А в следующее мгновение, прутики вырвались из рук Захара и сами скользнули на поднос. Туда же перебрались из Захаровой сумки и последняя лепешка, вместе с начатой луковицей и ломтем брынзы.

- Я слишком много потратила сил на воскрешенье, чтобы наколдовать еще что-то съедобное, - сказала богиня. - Думаю, на сегодня нам хватит и того, что есть... - не договорив, она решительно впилась зубами в мясо. - Присоединяйся, - пробормотала чуть позже, уже с полным ртом, беря второй рукой лепешку, - если не хочешь остаться голодным.

Еда и в самом деле исчезала с ошеломляющей скоростью. Поэтому Захар не стал заставлять просить себя дважды.

- Обычно, я ем более манерно, - улыбнулась Морена. - Но переход от смерти к жизни такой изнурительный. Ты даже представить себе не можешь. Счастье, что у нас была еда, а то бы пришлось тобой закусить. - Она весело рассмеялась, видя, что Захар не в состоянии оценить шутки. - Слышал, наверно, от бабки с дедом, что злые ведьмы любят на ужин готовить непослушных мальчишек?

Но очумевший от всего увиденного и пережитого, Захар уже б и на это согласился.

Когда с трапезой было закончено, Морена взяла в руку бокал и жестом предложила парню второй.

- Сок от лесовика и в самом деле был замечателен, но мясо лучше запивать вином. Попробуй, похоже, мне удалось именно то, что нам обоим сейчас необходимо.

Захар послушно глотнул. Напиток был густой, терпкий и чуточку кисловат. Похожий на наливку из подслащенного морозом терна. И сразу же во всем теле возникло ощущение легкости, как в то мгновение, когда он начал превращаться в птицу. Мысли тоже сделались совсем невесомыми и красочными, как бабочки, а затем вообще упорхнули куда-то далеко-далеко.

Ночь упала на горы как всегда врасплох, будто тать из засады. Заискрились, дружно высыпавшие на близкий небосклон зори. Едва теплились угольки в еще недавно жарком костре.

- И как далеко ты странствуешь, Захар? - нежный голос мягко вплетался в уютную ночную тишину.

- В скит, - правдиво ответил тот.

- В скит? - удивилась богиня. - Такой молодой? Неужели жизнь уже успела настолько разочаровать тебя? Или столь сильна вера ли в Единого?

Захар даже не понял, о ком речь.

- Две или три сотни лет тому я ни за что не поверила бы, что вера римских рабов сможет прижиться и в вашем народе. Что ж, и богам случается ошибаться. И вот молодые, сильные молодцы, уже не несут кровавых даров идолам Перуна, а собираются тратить жизнь в молитвах Единому.

- Молиться? - парень наконец понял, что Морена имеет в виду. - Да нет. Я собрался к старцу Актинию в науку. Хочу научиться знахарству. Чтоб людей от болезней и смерти оберегать... - и запнулся на полуслове. Вспомнил, с кем говорит.

Морена, как показалось Захару, облегченно засмеялась. А затем, после минуты молчания, молвила:

- Что ж, красивая мечта. Да и ты, похоже, именно тот, кто может ее достигнуть. Не каждому смертному удается себе на ужин богиню подстрелить... - и она опять коротко рассмеялась. А Захар удивленно заметил, что вторит ей во весь голос. - Про старца забудь. Я сама буду учить тебя. Всему, что сможешь понять. А там - посмотрим, - она опять засмеялась, каким-то своим мыслям, а после подвинулась немного на ковре, давая место парню рядом с собой. - Ну же, охотник, иди сюда. Мне холодно. И, чтоб ты знал на будущее, - промурлыкала нежно, - богам не только молитвы и дары желаемые... Особенно богиням.


* * *


Проснулся Захар от донимающего холода. Утренний туман лег такой обильной росой, что вся его одежда, промокла насквозь. И ее прикосновение вызывало неудержимую дрожь во всем теле. Поэтому парень сорвался на ноги и бегом кинулся к лесу за хворостом. Между густых деревьев влаги было не так много, и вскоре сухие ветки весело полыхали в костре, а Захар с наслаждением протягивал к пламени закоченевшие руки. Завистливо поглядывая на Морену, которая сладко посапывала, укутанная с головой в свою хитрую одежду. Что, похоже, совершенно не промокла.

Через некоторое время Захар согрелся. И чтоб отвлечься от излишних мыслей, шаставших в голове какой-то беспорядочной кучей, и, чтобы занять себя, хоть чем, он вынул из-за пазухи волшебные перья. Некоторое время колебался, но любопытство взяло верх. И парень, крепко зажав их в кулаках, принялся отчаянно махать руками.

Сначала радостно почувствовал уже привычную легкость в теле, силу в крыльях, остроту зрения. А затем его окутал непроглядный мрак! Парень покрутил головой, и вдруг с ужасом понял, что его всего, укутывает какая-то ткань. Он безумно забарахтался в том мешке, пуская в ход и острые когти, и крепкий клюв. Материя не выдержала его безумного натиска и с громким треском разошлась по швах, образовав достаточно широкую прореху. Захар мгновенно выпрыгнул сквозь нее наружу и, дрожа от ярости, обернулся, чтобы увидеть врага, вцепиться в него когтями и бить крыльями и клювом, пока тот не околеет. И остолбенел. Перед ним беспорядочной кучей лежала его же одежда. Превращаясь в птицу, он не догадался раздеться, вот и стал пленником собственных штанов и рубашки.

Оглядев себя от клюва и до хвоста, Захар удостоверился, что хотя бы внешне беркут из него удался хоть куда. И последним глупцом нужно быть, чтобы не попробовать силу таких славных крыльев. Хотя и тенькнуло что-то в середине и тихим жалобным голоском заблеяло: 'Может, не спешить? Лучше, погодя?'. Но парень отмахнулся от того скулежа, хотя для собственного успокоения мысленно прибавил: 'Я низко, над самой землей', и взмахнул крыльями.

Чары лесовика послушно подняли его в воздух.

От неповторимых впечатлений сердце сначала замерло в груди, даже застыло, а потом ринулось вприпрыжку догонять упущенное время. Застучало, зацокало... Голова пошла кругом, и на какое-то мгновение Захар даже потерял ощущение, где верх, а где низ. Не в состоянии сделать ни одного движения, он на распростертых крыльях плавно скользил вниз по склону горы, в нескольких метрах над землей. Случись ему сейчас на пути дерево, то так бы и влепился в него, таким неловким и неуверенным был его первый полет. Но вот испуг миновал, и парень опомнился. Осторожно шевельнул крыльями - раз, второй.

Он летел! Не помня себя от восторга, Захар набрал полные легкие воздуха и радостно заклекотал. Он больше не был обречен шаркать ногами по земле! Ему покорились небеса!

Парень все сильнее и сильнее взмахивал крыльями, с каждым разом поднимаясь все выше и выше. На какое-то мгновение ему даже показалось, что солнце стало чуть ближе и горячее. Однако его теперешние глаза более болезненно воспринимали блеск солнечного луча, поэтому он повернулся хвостом к востоку и стал высматривать внизу добычу.

Кусок свежего, еще теплого, истекающего кровью, мяса был бы сейчас в сам раз. Хотя, на худой случай, он не отказался бы и от толстого хомяка.

Призывный клекот Захар услышал быстрее, чем увидел симпатичную орлицу. Радостно ответив ей, беркут ринулся навстречу. Но орлица легко уклонилась, ловко перевернулась в воздухе и в следующее мгновение очутилась на спине у Захара, увлекая его вниз, принуждая снизиться. Он был от нее значительно сильнее, массивнее, но не только у людей заведено добровольно повиноваться своим подругам, потому что и орел дал послушно посадить себя на горной долине. И только там вопросительно заклекотал. Мол, что за чудачества?

Но вместо ответа, неожиданно получил такого пинка, что кубарем покатился по траве. Два пера выпали из его крыльев, и в то же мгновение птица превратилась в изумленного Захара.

Парень был словно спросонья, мигал веками и не переставал время от времени потирать кулаками глаза. А перед ним, взявшись в бока, стояла свирепая Морена.

- Никогда не смей больше так делать! - воскликнула рассержено. - Жизнь надоела?!

- А что случилось? - сконфуженно переспросил парень, который все еще ничего не понимал. - Я только хотел испытать подарок лесовика.

- Подарок... - Морена уже успокоилась. - Твое счастье, что ты не забылся настолько, чтобы разжать ладони.

Парень сначала вопросительно посмотрел на нее, и только когда сказанное дошло до его сознания, побледнел и судорожно сглотнул слюну. Собственное растерзанное об острые камни тело так четко представилось Захару, что он даже вздрогнул.

- Извечное человеческое безрассудство, - буркнула Морена. - Все как один мечтаете стать равными богам, а даже собственным умом никак не научитесь пользоваться.

Захар виновато склонил голову.

- Я не собирался долго летать. А только хотел убедиться, сумею ли. И сам не заметил, как все случилось...

Морена улыбнулась.

- Неужели матушка никогда не наказывала тебе остерегаться коварства нечисти?

Захар промолчал.

- О люди! Сначала сами порождают нечисть, потом поголовно ее истребляют и при всем этом, умудряются наивно верить, что кусок черствой лепешки сможет настолько умилостивить сердце лешего, что тот поднесет человеку подарок совсем без подвоха.

- А что? - встрепенулся парень. - Лесовик обманул меня? Но ты же сама вчера говорила.

- То, что я говорила вчера, могу и сегодня повторить. Но! Есть пара пустячков, о которых я не успела, а леший - не стал тебя предупреждать. Первое, перья нужно не только сжимать в кулаке, но и еще как-то примотать, прилепить... Приклеить живицей, что ли. И второе, полеты должны быть достаточно короткими и не слишком частыми. Ты уже почувствовал желания, более подходящие птице, нежели человеку? Так вот, каждое превращение будет уничтожать частицу тебя, и менять ее на частицу орла. И когда-то настанет миг, когда ты, даже выпустив из рук перья, все равно останешься птицей!

- Вот так подарок! - воскликнул раздосадованный Захар. - Чур меня с теми перьями! Больше и не притронусь! Нечисть проклята! Да, чтоб ему пусто было.

- Ну, это ты говоришь опять не подумав, - остановила его словоизлияния Морена. - Не такая уже и большая плата за умение летать. Тем более, что ты сам об этом просил, а леший предлагал богатство. Здесь он тебя не обманул. Ну, да хватит об этом. Теперь ты предупрежден и больше, надеюсь, глупостями заниматься не станешь. Да?

Парень понуро кивнул.

- Вот и хорошо. - Морена неожиданно шагнула вперед и легко прижалась к парню всем телом. - Вчера ты меня ужином угощал, то почему бы мне не пригласить тебя сегодня на завтрак? Тем более, я припоминаю, ты вроде бы учиться собирался?

- Собирался, - согласился Захарий.

- Ну, тогда бери свои перья в руки и айда за мной. Одежду можешь подхватить когтями, а хочешь - здесь покинь. В замке что-нибудь подберем для тебя.

- Как? - удивился парень. - Ты же только что говорила, что...

- Я еще много чего скажу, - кивнула головой богиня, - а твое дело внимательно слушать и быстро делать, как велено. Иначе - ты не мой ученик, и мы расстанемся прямо здесь!

- Согласен, согласен, - торопливо ответил Захар. - Я буду слушаться каждого приказа. Но еще один вопрос, если можно?

Морена нахмурила брови, но когда представила себе, как они должны оба выглядеть сбоку: обнаженные, взъерошенные, еще разгоряченные, запыхавшиеся. Ну чем не любовники? И опять захихикала. Похоже, чтобы держать этого сорвиголову в шорах, ей придется прибавить своему виду добрых два или три десятка лет. Правда, тогда уже не будет того, о чем еще с удовольствием вспоминает ее тело. А она уже и так достаточно долго сохраняла целибат. Почти с тех пор, как этот мир приклонил колени перед Единым. Морена вздохнула.

- Если только одно, то спрашивай.

- Ты сказала, что люди породили лесовиков... Или ты имела в виду всю нечисть? Как это понять?

- Хвала тебе, невежество! - воскликнула Морена. - Лишь последний неуч, который не имеет представления ни о структуре Вселенной, ни о строении клетки, может задать подобный вопрос, будучи искренне убежденным, что я тут же все объясню ему на пальцах. И это должно было быть одним маленьким вопросом? Лучше не выводи меня из терпения.

Но Захар смотрел на нее так простодушно и преданно, что рассердиться по-настоящему Морена не смогла. Она лишь покачала головой, мол, наберусь я еще с тобой хлопот, и ответила:

− Что ж, значит тем более пора собираться домой и приступать к учебе. Надеюсь, чрезмерное любопытство поможет тебе в этом.


* * *


То, что Морена именовала замком, извне казалось самой обычной горой, вершина которой была срезана так ловко, что перед гладкой отвесной стеной образовалось что-то наподобие широкого карниза. А всемогущая сила жизни позволила, даже на этой голом выступе, зацепиться разнообразным травам, кустам и нескольким кедрам.

Из скалы на площадку, слегка скрытые за деревьями, выходили крепкие, потемневшие от возраста двери из лиственницы, окованные позеленевшей медью, и двое широких, закрытых надежными ставнями окон.

Солнце уже явно собиралось полдничать, когда пара величественных беркутов опустилась на этот естественный балкончик.

Морена привычно кувыркнулась через голову и опять превратилась в молодую волшебную женщину. И Захар уже в который раз невольно залюбовался ею. Тело богини было словно высечено из самого дорогого каррарского мрамора, прославившегося своим розоватым оттенком.

Не покривив душой, парень мог смело считать, что до сих пор ему невероятно везло, − приключения Захара можно было сравнить лишь с бесконечными сказками, которые так любят рассказывать внукам зимними вечерами дедушки и бабушки. Потому что и в самом деле, разве поверил бы кто Захару дома, попытайся он рассказать обо всем увиденном и пережитом?

Парень так глубоко задумался, что встрепенулся, услышав недовольный окрик Морены:

− И долго еще прикажешь ожидать, пока ты соизволишь стать человеком?

Опомнившись, тот поторопился разжать ладони. А вернув себе привычный вид, стал быстро натягивать свои изрядно пострадавшие от его же когтей штаны.

− Можешь не спешить, - отозвалась улыбаясь Морена, что и сама оставалась одетою лишь в покрывало, образованное водопадом ее собственных волос. - Пока я не хлопну в ладони, мы будем оставаться в одиночестве, как в пуще.

− Но мне так удобнее... - пробормотал парень, завязывая шнурок на поясе. - Привычнее.

− Понимаю, - согласилась с таким объяснением богиня. - Тогда и я оденусь.

Она щелкнула пальцами и оказалась облаченной в рубашку из самого тонкой ткани, расшитой золотыми и серебряными нитями, которая заканчивалась едва ниже бедер. Еще и перехваченную в поясе ремешком из гадючьей кожи. Волосы богини аккуратно сплелись в толстенную косу, уложились на голове и украсилось веночком из живых роз. А на высокой груди Морены переливались всеми красками три шнура из изумрудных, рубиновых, хризолитовых, халцедоновых и сапфировых бусин. А ниже... Захар едва удалось сдержать смех. Стройные ноги богини окутывали безразмерные, сшитые, вероятно, из десятка локтей прозрачного муслина, шаровары. А деликатные ступни утопали в мягких опорках с задранными кверху носами, украшенные хрустальные бубенчики.

− Что такое? - удивилась, что-то почувствовав, Морена, которая с видимым удовлетворением осматривала свои одеяния. - Разве ваши молодые женщины не так одеваются? Ага, - поняла, дойдя до опорок, - здесь и в самом деле что-то не то. - Она пробормотала шепотом несколько непонятных слов и во второй раз щелкнула пальцами. В то же мгновение на ногах у нее появились чудесные сафьяновые сапожки, зеленого цвета, а вместо шаровар, соблазнительные бедра богини окутала расшитая мальвами бархатная плахта.

Увидев восхищение на лице юноши, богиня удовлетворено улыбнулась.

− Ну, если мы уже принарядились, то добро пожаловать в мое жилище. - И легко хлопнула в ладошки.

Захар и глазом не успел моргнуть, как у дверей не знать и откуда, будто из-под земли, возникли два гнома. Ростом величиной с лесовика, только значительно массивнее и бороды имели не зеленые, а огненно-рыжие. Учтиво поклонились Морене и широко отворили обе створки дверей.

Вокруг богини сразу же зароились радостные поветрули. Воздушные красавицы, наряженные в разноцветные, полупрозрачные одеяния, со смехом и веселым щебетом окружили ее, будто любящие дети нежную мать. Двое из них, в одежах золотистого цвета, учтиво подхватили Морену под руки, остальные же в это время посыпали тропинку перед ней лепестками цветов. А из дверей замка уже доносилась веселая 'коломыйка' в исполнении троистых музык.

Давно перестав чему-либо удивляться, Захар поддернул на пузе штаны и с независимым видом пошел следом. Поветрули кружили и вокруг него, но не прикасались. То ли не ведали еще, зачем он здесь, то ли отпугивали их насупленные брови парня, которые он, на всякий случай, сурово сводил вместе. Лишь гномы попробовали было заступить путь парню. Но посоревновавшись какое-то мгновение с его решительным взглядом, уважительно расступились.

Переступив порог жилья Владычицы Судьбы, Захар очутился в просторном зале, по-видимому, служившем в этом горном дворце сенями. И хоть ставни и в дальнейшем оставались закрытыми, света здесь было предостаточно. Можно даже сказать, что светилось практически все. И громадные зеркала, которые обильно висели на стенах, и искусно вырезанные мраморные колонны, которые поддерживали необъятный гранитный свод зала. И сам потолок излучал что-то мягкое и бархатистое. Свет был рассеян везде и нигде конкретно. Будто в ненастное зимнее утро, когда и не поймешь, что именно разгоняет тьму: то ли снег на земле, то ли сами тучи?

Все это Захар подметил нигде не задерживаясь, потому что Морена легким шагом пересекла прихожую и подошла к следующим дверям, которые быстро распахнули перед ней следующая пара гномов. Захар отличил их лишь потому, что первые были одеты в зеленые безрукавки, а эти - из синего сукна. Что касаемо остального обличия, то их спутала бы, вероятно, и родная мать.

Музыка сделалась громче, хоть музыкантов все еще не было видно.

Этот зал казался еще богаче, еще более пышным и более веселым. И здесь ожидали гостей.

Оранжевый гном поддерживал огонь в камине. Еще один - крутил над ним нанизанные на вертел огромные ломти мяса. Посреди зала с десяток поветруль накрывали длиннющий стол, предназначенный для обеда одновременно не менее как трех дюжин персон. Бокалы, жбаны, кувшины с длиннющими шейками, тарелки и подносы, что словно из воздуха появлялись на нем - все было изготовлено из чистого золота и искусно расписано разноцветными эмалями. Что же до кушаний, то на стол попало все, хоть когда-либо виденное Захаром, и в десятеро больше такого, что он и назвать бы не сумел. Парень был готов к тому, что вот-вот приоткроются еще одни двери, и в зал войдет целая толпа богов и богинь. Потому что и на мгновение не мог допустить, будто вся эта роскошь предназначена для обычного завтрака.

Но с обеих сторон стола гномы поставили только два ажурно вырезанных кресла.

Богиня, посматривая на него, довольно улыбалась.

А что здесь странного? Всякому хочется произвести впечатление. И даже тысячелетняя мудрость не чуждается мелких радостей.

Именно эта улыбка и позволила Захару немного опомниться, − хоть все вокруг и убеждало его, что он в гостях у богини, улыбалась она все же, как обычная горянка. Поэтому, когда Морена величаво опустилась в одно из кресел, Захар, не дожидаясь приглашения, решительно, а из-за этого неуклюже, словно медведь, двинулся к другому.

− Садись, садись, - с некоторым опозданием пригласила его богиня, которой даже понравилось нахальство парня. Ведь она собиралась продержать его около себя не один год. А послушание, может, само по себе и приятно, но и надоедает быстро. - Говорят, что через пустой желудок и наука не проберется. Поэтому, давай наполним его, прежде чем начнем истязать мозг.

Воля хозяйки - закон. Голодать Захару не приходилось, но от старших людей ведал он, что это такое, и сызмальства к еде относился серьезно. Напихиваться сверх меры не напихивался, но всегда пытался отведать всего. Видя такое отношение к еде странного гостя, поветрули пристально следили за тем, чтобы тарелка парня не оставалась пустой. А легкие вина, чтобы не исчезали из кубков.

Морена же лишь пробовала то того, то другого.

− Нравиться? - поинтересовалась через какое-то время.

− Угу, - ответил лаконично Захар, который старательно пережевывал ломоть мяса дикой гусыни, искусно запеченной с яблоками и поданной в какой-то вычурной, острой подливе. Поспешно проглотил, запил из кубка и добавил: - А отец Иакинфий говорил, что боги ничего не едят.

Морена непринужденно рассмеялась.

− Да, это была великолепная выдумка. Единый до сих пор весьма благодарен за нее своим священникам... Олимпийцам хотя бы нектар и амброзию греки позволяли. А ты можешь себе представить тысячелетнюю жизнь без права на крошку еды и каплю вина? Это ж с какого перепою можно такой бред сочинить? Не удивительно, что Он, после подобного издевательства, распылил племя дерзких иудеев по целому миру. Я бы и не такое от ярости сотворила. Хорошо, что хоть вам ничего подобного не пришло в голову.

Захарий только глазами замигал.

− Насытился? - спросила чуть погодя богиня, заметив, что парень уже не касается ничего на столе.

− Да, спасибо.

− На здоровье.

Морена плеснула в ладони, и музыка стихла, а слуги быстро освободили стол от посуды и остатков трапезы. Зал опустел.

− Сейчас мне надо немного подумать, - молвила богиня.- А ты тем временем поброди по замку. Посмотри, что и к чему. Привыкай, одним словом. Такому невежде, как ты, долго придется здесь побыть, пока ума наберешься. А неуком я тебя от себя не отпущу. Чтобы потом за тебя стыдно не было. - Морена улыбнулась, чтобы сгладить сказанное. - А, чтобы не блуждал ты, - прибавила, - дам тебе проводника. Он немного страховидный, но уверена, ты к нему быстро привыкнешь, - и богиня опять хлопнула в ладоши.

Хорошо, что она вовремя предупредила Захара, потому что чудище, которое ворвалось в залу, могло довести до икоты кого угодно. Было оно росту в добрый сажень, полностью поросшее то ли волосами, то ли мхом. А на морде, среди этих зарослей, едва проглядывало двое красных буркал. Что же касается рук и ног, то даже для такого здоровилы они были излишне большими. Не меньше чем вдвое. Ладони - настоящие лопаты, а ступни ног и сравнить не с чем. Разве что с теми же лопатами, но состыкованными одна с одной.

− Это − Тот Что В Скале Сидит, - молвила Морена. - Но мы зовем его Громыхалом. И ты так зови.

Захарий кивнул.

− Он проведет тебя везде, где захочешь. А что не сумеет объяснить, я потом сама поведаю. Ну, все, идите, - Морена удобно умостилась на мягком, обитом белой замшей, диване, в который заменилось кресло, и перестала обращать на них внимание.

Захар послушно шагнул к ближайшим дверям. А прислужники гномы поспешно отворили их перед ним. Громыхало сунулся следом. Но на пороге парень нерешительно остановился и кашлянул, привлекая к себе внимание.

− Что у тебя еще? - поинтересовалась богиня. - Опять какой-то вопрос мозолит?

− Не сердись, - Захар заколебался, не ведая толком, как должен к ней обращаться. Прошлым вечером они обходились почти без слов, а сегодня он больше слушал, чем говорил. - Не сердись, госпожа.

− Госпожа? - переспросила Морена. - Что ж, пусть будет 'госпожа'... Так что ты хотел спросить?

Захар чуть приблизился, чтобы не кричать. Зал казался ему слишком огромным, чтобы говорить вполголоса.

− Вот ты уже во второй раз упоминаешь о том, что люди что-то создают. Сначала шла речь о лесовике и прочей нечисти. Теперь, с твоих слов выходит, что боги могут есть только то, что мы им позволим. Не понимаю... Отец Иакинфий говорит, что все в мире создано Богом Единым... - тут Захар вспомнил, с кем говорит, и стушевался. - Прости, я, вероятно, слишком много хочу знать. Но ты все время утверждаешь, что все вокруг - и хорошее, и плохое - выходит от людей. Кому же верить?

− А ты сам как мыслишь?

− Конечно, богиня должна быть мудрее какого-то священника и лучше разбираться в этих делах. Да и мне самому более приятно думать, что чего-то достоин в этом мире. Но, честно говоря, во все это не слишком верится.

Морена удовлетворено кивнула.

- Что ж, приятно слышать, что я в тебе не ошиблась. А если я просто скажу, что именно мое утверждение истинное, ты поверишь на слово?

Захарий упрямо опустил голову, не решаясь возражать, но и не соглашаясь с таким ответом.

Морена вздохнула и провела рукой по лицу, будто стирая усталость.

− Хорошо, пусть будет по-твоему, − я попытаюсь объяснить. Слушай, но не переспрашивай. Если что-то не поймешь, то пока так тому и быть, − вернемся к этому разговору года через два-три. Хотя к тому времени, вероятно, ты уже о подобном не будешь спрашивать, потому что и сам все поймешь. Ваш и наш мир - это лишь отображение Идеи, Мысли, Мечты. А люди, хоть они еще до сих пор об этом не догадываются, являются их носителями. Поэтому, все, что вокруг, вызвано к жизни лишь потому, что люди об этом думали. Мечтали или ужасались - это уже другой разговор, − но представляли себе четко! Вот, например, возьмем зори. Была над головами твоих предков ночью темная, страшная черная бездна. Но начал кто-то мечтать, что как было бы хорошо, если бы там хотя бы искорки от костра теплились, все же не так мрачно будет. Потом к такой же мысли еще кто-то додумался, потом - еще... Вот и имеем небо в блестках.

Захар не проронил и слова, но весь его вид выражал, что он не может поверить в услышанное. Еще бы, какая-то там мечта, к тому же, даже неизвестно кого, и - зори! Вот, разве ж он, Захар, мало мечтает? И что, исполнилось хоть что-то? Хотя...

− Вижу, что начала слишком сложно. - протянула недовольно Морена. - Попробую упростить. К примеру, у вас семья большая?

− Тридцать мужчин. Наш род не самый большой в громаде, но крепкий. Наши женщины по большей части мальчиков рожают.

− И вы все в одном доме проживаете?

− С чего бы это? Нет. Восемь дворов у нас.

− А как вы отделяетесь?

− Ну, старший женатый сын, с детьми, может захотеть перейти под собственную крышу.

− Вот! То есть, прежде чем браться за строительство собственного дома, он начинает о нем мечтать?

− А-то, - согласился Захар. - Временами даже не один год подряд.

− А вместе с ним о новом доме мечтают и невестка, и их дети?

− Женщина, конечно, будет думать об этом непрерывно, - подтвердил Захар. - Потому что там, она настоящей хозяйкой станет. А детвора, наверно, нет. Им без дедушки с бабушкой грустно станет.

− Но думают о доме все. И даже дедушка с бабушкой, и сестры с братьями, и еще полсела родственников и товарищей, которые потом будут помогать строить. Да?

− Безусловно, - пожал плечами Захар, мол, это же и так понятно, зачем столько говорить.

− И, как результат всех этих мечтаний и мыслей, в вашем селении появляется еще один новый дом.

− Ага! - фыркнул Захар. - Пока этот дом появится, знаешь, сколько пота кроме мечтаний придется пролить?

− А когда бы ты, например, вернулся из странствий и увидел его уже готовым? Не показалось бы тебе, что дом как бы сам вырос?

Захар задумался.

− Ну, если так посмотреть, то конечно. Но к чему? Ага. Это и звезды так? - протянул неуверенно. - Мы лишь не имели возможности наблюдать, как их строят. Да?

− Молодец! - хлопнула в ладоши Морена. - Все же я в тебе не ошиблась. Правильно. Если не копать глубже. Мысль двигает развитием мира! Она создает все. Все! А вы - люди, носители Разума, в котором эти мысли зарождаются. Потому, что лишь вам свойственно мечтать!

− То, выходит, - запнулся Захарий, - что мы и, но...

− Чего заикаться стал? - засмеялась Морена.

− Прости, - парень никак не мог выдавить из себя мысли, только что пришедшей ему в голову.

− Да говори уже!

− И богов?

− Э-хе-хе... - Морена покачала головой почти неодобрительно. - Богов вы выдумали в первую очередь! Во Вселенной нужно еще поискать такую могучую силу, как Человеческий Разум, и в то же время, такую беспомощную. Конечно, гораздо проще выдумать кого-то, кто будет виновен в плохом урожае, чем самому следить за всем. Ну, пусть... Раз, уж вам так легче жить. Но зачем все время выдумывать что-то новое? Чем мы вам так не угодили, что возникла потребность в Едином?

В последних словах столь явно прозвучала обида, что Морена, дабы не выдать себя, сердито топнула ногой.

− Ты скроешься наконец из моих глаз, или нет? Достаточно вопросов! Иди, пока я не приказала спровадить тебя отсюда пинками! Громыхало! Убирайтесь!

На этот раз Захар уже не стал задерживаться на пороге.


* * *


Двери, в которые он поспешно шмыгнул, как оказалось, вели в зал, залитый призрачным зеленым светом, струился из волшебного хрустального шара, подвешенного под высоким потолком. Все здесь было необычным и странным для человеческого глаза.

Взглянув направо от входа, Захарий увидел огромный стол, вырезанный из одной гранитной глыбы. Дальше - тянулись бесконечные стеллажи, заставленные стаканами, колбами и ретортами, с разноцветным содержимым, помеченные непонятными надписями. Налево от входа, напротив стеллажей стояли такие же длиннющие старинные застекленные шкафы, загроможденные толстыми книгами и свитками старинных рукописей. Прямо − резной дубовый стол, который крепко упирался в пол четырьмя ножками, причем, передним мастер умелой рукой придал подобие журавлиных, а две задние принадлежали какому-то могучему хищнику. На деке, обитой красной замшей, лежала книга. Нет, скорее - Книга!!! Потому что фолиант этот был таким большим, объемным, что, для того чтоб перенести его с места на место понадобилась бы сила двух крепких мужчин. Правда, взглянув на Громыхаловы грабли, Захар понял, что здесь нашлось бы кому, даже носить ее за Мореной, наподобие молитвенника. Выбитая надпись на обложке из золотой фольги, в котором кириллица совмещалась с арабской вязью, восточными иероглифами и древними рунами, конечно, ничего не сказал необразованному парню. А ведь перед его глазами лежала 'Летопись Жизни Прошлой и Грядущей', иначе сказать − Книга Судьбы!

Конечно, для того, чтобы заглянуть в нее, простого умения читать было бы слишком мало. Непосвященному, Книга не приоткрыла бы завесу, заслоняющую перед смертными их будущее. Но Захар лишь мазнул по ней немного удивленным взглядом (все же размеры фолианта поражали) и покачал головой, мол: ой, ой, ой! это же и мне, вероятно, придется все это прочитать. А сколько же еще их храниться в других шкафах.

За столом, на стене, висел странной работы гобелен.

На красном шелке золотой дракон расправлял крылья, изгибался кольцом и пытался схватить зубастой пастью свой же собственный хвост. Гобелен, хотя и был достаточно большим, все же не достигал пола, и, проследив глазами книзу, парень увидел, что там проступает край порога. Золотой дракон охранял двери?!

Захар шагнул было ближе, но в то же мгновение Громыхало решительно кашлянул у него за спиной, и будто в бочку загудел.

− Что? - поинтересовался парень.- Туда нельзя?

− Нельзя, - прогудел тот.

− Почему?

− Туда и Морена без Перуна не заходит.

− Так это замок Перуна?

− Нет. Замок Морены.

− То почему без Перуна нельзя?

− Там конь Перунов.

− Конь? - удивился Захар.

− Конь.

− Вот бы хоть одним глазком взглянуть, какой он из себя? - загорелись глаза у парня. - Ни разу не приходилось видеть, на каких конях боги ездят. Может, зайдем на минутку? Обещаю, я его не буду трогать.

И только теперь Захар понял, почему чудище так странно прозвали. Потому что оно неожиданно разинуло пасть, и оттуда послышались звуки, похожие на те, которые сопровождают в горах, сход лавины. И еще немного времени прошло, пока парень понял, что это тот так смеется.

− Ну, - переспросил, когда грохот немного стих, - чего хохочешь?

− Ты... гур-гур-гур... обещаешь... гур-гур-гур... не трогать... гур-гур-гур... Пегаса?

− А это еще кто?

− Конь... гур-гур-гур... так зовется. Конь Перуна.

− Неужели он так страшен?

− Страшен? - сразу же остепенился Громыхало. - Не знаю. Я сам его никогда не видел. Но только это сама Смерть! Никто кроме Бога Войны не может и приблизиться к нему!

− Как же его тогда кормят? Чистят? Неужели Перун сам за своим конем ухаживает?

− Не ведаю. - Громыхало пожал плечами. - Но искренне тебе советую, человече, если дорожишь своей жизнью, забудь об этих дверях навсегда.

Некоторое время парень раздумывал, потом кивнул и отошел прочь, мысленно пообещав себе еще вернуться к этому вопросу, когда узнает обо всем здесь немного больше.


Глава вторая

Год 6683. Где-то в Карпатских горах.

Замок Морены


Под стеклянной колбой величиной с доброе ведро, весело потрескивал жаркий огонь. Тихо журчала ледяная вода в прозрачных хрустальных трубах. Кипело, бурлило золотистое варево, и искристые, чистые как слеза капли медленно собирались в другой колбе, несколько меньшего размера.

Громыхало нетерпеливо топтался вокруг Захара, все время попадая ему под руку. Наконец тот не выдержал и рявкнул на добровольного помощника.

− Или убирайся прочь, или стой на месте! Лучше, за огнем следи, чтобы не угасал.

− Но я же, с него глаз не свожу,- недоуменно прогудел тот. - А он все равно гаснет... Захарушка, долго еще?

− Глаз он не сводит, горе луковое... − проворчал Захар. − А уголь подкладывать кто будет? Долго, спрашивает... С таким помощником-то?.. Да, до скончания веков не управимся...

Минуло больше трех лет с того дня, как Захар Беркут подался в науку к Морене. Многое изменилось с тех пор. Сообразительный горец освоил грамоту, арифметику. А имея к своим услугам огромную библиотеку замка и учителем богиню - Захар за довольно короткое время вник в азы алхимии. Что и пытался сегодня продемонстрировать с пользой для себя. Пока хозяйки не было в замке.

Дни шли за днями, одни месяцы сменялись другими, а Захар так и не оставил надежду увидеть коня Перуна. Знал, что опасно, но эта опасность только разжигала его любопытство. Морена упрямо не хотела о нем рассказывать, а когда Захар слишком надоедал, отвечала, что он пришел учиться людей от смерти спасать, а не как их убивать. Оно то так, да разве ж повредит будущему врачевателю хотя бы поглядеть какова смерть собой?

Но как этого достичь, если Морена не позволит ни за что, а в ее отсутствие верный Громыхало присматривает за каждым его шагом?

На помощь пришла наука, − и Захар все же придумал способ, как избавиться от недремлющего ока стража.

Капли все медленнее скатывались в приемную колбу, уже более чем наполовину заполненной абсолютно бесцветной жидкостью.

− Вероятно, достаточно, - молвил самому себе Захар и удовлетворенно отметил, как радостно заблестели глаза чудища. - Будем снимать пробу.

Он неспешно погасил огонь. Высвободил из зажима шейку колбы. Отсоединил холодильник. Подачу воды между тем перекрыл Громыхало. Осторожно понюхал. Запах алкоголя был едва уловим.

− Получилось, вроде бы. Не обманула книга...

Всколыхнул жидкость в колбе и остался доволен. Ее было довольно много. Может, хватило бы и на три кварты. Осторожно перелил все до капли в предварительно подготовленный медный кувшин и перенес на стол.

Громыхало между тем принес из кухни жбан холодного ягодного сока, ломоть сала, несколько лепешек и миску квашеной капусты.

Захар вынул из ящика маленькую хрустальную рюмку и массивный кубок. Налил в оба доверху и взял в руки рюмку. Громыхало же сразу ухватил своей лапищей кубок.

− Ну, - молвил Захар, - будем!

Громыхало крякнул и перелил самогон из кубка себе в рот. Захар же лишь пригубил, да и то был вынужден поспешно запить соком. Парню показалось, что ему в глотку залили живой огонь. А Тот Что В Скале Сидит только косматой головой помотал от удовольствия.

− Еще? - предложил Захар.

− Угу.

Парень щедрой рукой плеснул в кубок. Громыхало выпил и это.

Уже давненько Захар пытался напоить своего сторожа, чтобы освободиться хоть на время из-под опеки. Но до сих пор все его попытки были напрасными. Громыхало лакал вино ведрами и оставался несокрушимо трезв, как то место, в котором он сидит. И вот однажды, просматривая разные алхимические рукописи, Захар наткнулся на совет, как предотвращать скисание вин в долгой дороге. Неизвестный автор советовал перегнать вино, разделяя его на легколетучую часть, которая сохраняет вкус и запах напитка, и обычную воду. Автор доказывал, что такое вино не скисает, хоть как долго не пришлось бы его хранить, а при перевозке занимает гораздо меньше места. Водой же его можно разбавить уже на месте. И Захар подумал себе: 'А что будет, если не разбавлять? Может, такое крепкое вино таки свалит с ног чудище?'. Тайком от Морены он попробовал перегнать одну бутылку, и эксперимент удался. Оценил его результат и Громыхало. Попробовав 'уплотненного' вина, он объявил, что Захар постиг глубины мудрости, поэтому вся последующая учеба будет лишь пустой тратой времени. И сразу стал предлагать свою помощь в следующих экспериментах. В роли испытателя. Еле-еле удалось Захару унять его энтузиазм и уговорить подождать пока Морены не будет в замке.

И вот этот день наступил.

После четвертого кубка Громыхало начал мурлыкать какую-то свою скальную песню, от чего в лабораторию прибежало несколько гномов и поветруль, - узнать, что случилось. Пятый кубок настроил чудище на меланхоличный лад, и он стал жаловаться на свою жизнь, − мол, все это сидение в камне ему уже поперек горла. Другое дело - Тот Что Запруды Рвет! Хоть время от времени может душу отвести. Это если не вспоминать о бесконечных шалостях Перелесника. Шестой кубок поставил точку на говорливости Громыхала. Он уронил голову на грудь и сполз с кресла на пол. Однако Захар, на всякий случай, перелил ему в рот все остатки, вместившиеся в седьмой кубок.

Дорога к тайне была свободной.


* * *


Отклонив левой рукой гобелен с волшебным сторожем, вышитым золотым люрексом, Захар осторожно взялся десницей за толстую, бронзовую щеколду. Нажал, сдерживая дыхание, готовый мгновенно отпрыгнуть в сторону в случае опасности. Но в этот раз еще ничего не случилось. Тяжелые двери поддались на удивление легко, открывая глазам парня каменную лестницу, которая достаточно полого вела куда-то в глубь горы.

На какое-то мгновение Захар замер. Одно дело - быстренько приоткрыть таинственную дверь и, в случай чего, столь же резво их плотно захлопнуть. Мол, я ничего не видел, ничего не ведаю. И совсем другое дело - когда придется влезть туда целиком. В этом случае уже не разведешь руками, не скажешь, что случайно ошибся дверью, когда поймают. Парень даже шагнул было назад, но любопытство одолело осторожность.

− Я лишь на пару ступенек спущусь и сразу - обратно, - прошептал самому себе, для укрепления решимости.

И ступенька за ступенькой, шаг за шагом Захар медленно двинулся вниз. Света на лестнице хватало, чтоб не споткнуться о собственные ноги.

Если бы парень вел подсчет пройденного, то дошел бы уже не менее чем до сотой ступеньки, прежде чем задержался во второй раз. Лестница, казавшаяся из дверей не слишком длинной, в действительности оказалась почти бесконечной. И Захар опять задумался над тем, стоит ли ему соваться дальше? Сказано же: 'не зная броду, не суйся в воду'. Но, он уже зашел слишком далеко, чтобы возвращаться, так ничего и не разведав. Да и призрачный свет в конце лестничного марша, внизу было гораздо ярче, - в множестве зеленоватых лучей, в нем появились еще и красные. Но не зловещие, как в отблесках пожара, а мягкие, будто июльский закат.

Наконец каменные ступени закончились, и Захар очутился в еще одной пещере, (в сущности, весь замок был, не чем иным, как одной громадной пещерой) только уже не такой просторной, потому что при желании, подпрыгнув, можно было достать руками свода. И этот зал уже ничем особенным не отличался, более всего напоминая аскетическую келью, жилье затворника, чем один из множества апартаментов Владычицы Судьбы.

Это были еще одни сени, потому что кроме лестницы, которая привела сюда Захара, сюда выходило еще двое дверей, слева и напротив. Если бы только не...

Едва лишь глаза парня привыкли и к этому освещению, он увидел, в дальнем правом углу, прикипевший к потолку огромный сталактит. Каменной сосулькою нависая над глубокой, может, трехведерною чашей, вырезанной из одного кристалла горного хрусталя, и будто корона, укрепленного на голове в громадного, серебряного, потемневшего от возраста, беркута. Сделанного так искусно, что казалось: мгновение - и в хризолитовых глазах его вспыхнет жизнь, − птица расправит могучие крылья, заклекочет и вырвется на волю. Захару даже стало жаль орла. Испытав радость полета, парень знал, как должна страдать птица, заключенная навек в этой норе.

Из искристого, словно усеянного мелкими бриллиантами или кристалликами соли, сталактита медленно, по капле, в чашу стекала чистая вода. И собиралась она там долго, потому что, невзирая на значительную вместимость хрустального сосуда, было в нем той водицы почти доверху. Несколько кварт - и перельется через край, выплеснется на голову серебряному беркуту.

Будто заколдованный, Захар ступил ближе и поймал в ладонь одну капельку, которая именно сорвалась с кончика сталактита. Поймал и сразу же выпустил. Маленькая капля прозрачной жидкости оказалась тяжелее, чем ведро воды. Под неожиданным грузом ладонь у парня прогнулась, и капля скатилась из нее в чашу, − присоединившись к бесчисленному количеству своих подруг. Захар коснулся растерянно устами ладони и почувствовал под ними невероятную горечь и соленость, которая осталась на его коже после соприкосновения со странной жидкостью.

Удивленно покрутив головой, парень присоединил это диво к тому бесконечному ряду вопросов, которые уже набрались, и ответы на которые он собирался впоследствии выведать у Морены. Оставалось осмотреть еще двое дверей.

Не раздумывая долго, Захар ткнулся в ближайшее. Те, которые были напротив лестницы.

В замке Владычицы Судьбы он уже видел разное, но и представить себе не мог, что бывают помещения таких размеров. Невзирая на достаточно яркое освещение, Захар, хоть сколько вглядывался, так и не смог увидеть, где оно заканчивается. И эта бесконечность почему-то вселяла в душу парня такую тревогу, что он так и не сумел заставить себя переступить через порог, − и слева, и справа от дверей, вдоль уходящих вдаль стен, тянулись очень высокие полки, заваленные множеством клубков и пасм пряжи. Причем сваливал их здесь кто-то совсем бестолковый. Потому что все это прядево так переплелось между собой, что нечего было и пытаться взять какой-то один моток, чтобы не выпутывать его из сотни других. Там-сям между обычной шерстью проглядывали разноцветные шелковые и даже нити люрекса. Постоял, постоял Захар в дверях и решил, что это, какое-то хранилище. Покачал неодобрительно головой, да и запер дверь. Даже среди ближайших родственников не заведено без хозяина по клети слоняться.

Вторые двери вели в конюшню.

Лишь только чуть приоткрыв их, Захар сразу уловил характерный, для конского стойла запах. А дальше и увидел то, о чем столько мечтал.

Боже, какой это был конь! Масти белоснежной, будто саван! От кончиков ушей и до копыт. А грива и хвост - еще белее. Так отличается только что выпавший снег от уже лежалого. Зато глаза - словно два жарких уголька! Змей, а не конь! Казалось, что он прямо сейчас дыхнет пламенем из ноздрей. Даже стойло для него - не из каких-то там жердей или брусьев, а выдолблено в сплошном граните.

Со страхом парень попятился к двери. Потому что хоть лебединую шею скакуна окутывала такая цепь, что и трех бугаев сдержала бы, Захар почувствовал: привязь лопнет мгновенно, как только снежко захочет освободится и выйти наружу. Ну а попасть под его копыта - верная смерть.

− Так вот где ты! - услышал Захар неожиданно голос у себя за плечами и сразу вспотел. - Ох, не доведет тебя до добра чрезмерное любопытство. Все успел оглянуть?

Захару отлегло от сердца, потому что Морена явно не сердилась. Глотнув комок, что собрался в горле, парень смог выдавить из себя лишь несколько слов, из последних сил, пытаясь не показать своего испуга.

− Вот это конь, госпожа! Вот это конь! Такого и в самом деле кроме бога и оседлать никому не дано! Обычному человеку к такому змею и приступится страшно.

− Вот и хорошо, что страшно. Меньше желающих будет взнуздать его. А, чтоб ты знал, тот, кому это удастся, непобедимым станет. Весь мир покорить сможет, если в седле удержится.

Захар лишь глазами мигнул.

− Смотри мне, даже не вздумай пытаться! Ты не воин, хоть храбрости, а еще больше - безрассудства, тебе не занимать. Воином надо родится! Да и воину он без волшебной сбруи в руки не дастся. А каждый, кто без Перунового седла проехаться на нем попробует, в то же мгновение погибнет. Умный ты парень, большая помощь от твоих знаний может людям выйти. Да и моего труда жаль... Поэтому, либо обещай мне, что больше никогда сюда не сунешься, либо на этом и распростимся!

И был ее голос таким, что понял Захар − в этот раз Морена не склонна шутить. Что же оставалось ему делать? Должен был пообещать. А когда выходили, остановился перед скульптурой беркута.

− Госпожа, если можно, скажи, а почему вода, которая натекает из горы в эту чашу, такая странная? Я даже не каплю, а след оставленный ею лизнул, но и до сих пор уста немеют от горечи. И тяжелее ртути...

− Вода? - переспросила Морена. - Это не вода, хлопче, − то горе, людское. Слезы кровавые, страдание невыносимое. Поэтому и горькое. Оттого и тяжелое.

Услышав такое, Захар отшатнулся.

− Что чужое горе тяжелым и горьким показалось тебе, радует меня, − не каждому оно таким кажется. Ой, не каждому, − продолжила богиня.

Вроде бы уже достаточно было для парня и тех новостей, но любопытство человеческое - зверь ненасытный.

− Горе, - сказал будто сам себе. - А зачем же его в чашу собирать?

Морена задержалась на первой ступени и повернулась к парню.

− И это хочется узнать? - она покачала головой. - Хотя, почему бы и нет? Ты уже не тот, каким был при первой нашей встрече. Должен понять... Как ведаешь, почти две сотни лет тому мы, Старые Боги, проиграли битву за веру в сердцах и душах людей Богу Единому. Возможно, все сложилось бы иначе, но его учение больно пришлось по вкусу князьям и боярам. Еще бы, ведь Единый лишь послушанию и учит. Но сейчас не об этом... Мы проиграли, но не навсегда, − люди все еще вспоминают о нас. Хоть изредка, но приходите поклониться нашим капищам, задабриваете наших идолов. Два века тому, заглянув в Книгу Бытия, Перун и установил эту чашу. Чашу Меры Терпения. Потому что сказано было в Книге: 'Когда смертный воин оседлает Коня, весь мир умоется кровью. И переполнится тогда слезой Чаша, и окончится господство Бога Единого, Бога Послушного, потому что поклонятся люди Давним Богам, что на рать вели'. Как видишь, Захар, нам уже не слишком долго ожидать придется.

− Смертный? В Книге сказано, что Пегаса оседлает смертный?

− Что же здесь странного? Ездили уже на нем и Аттила, и Тамерлан, и Чингисхан. Почему бы еще кому-то не попытаться его оседлать?..

− Но там еще сказано, что мир умоется кровью?

Морена развела руками.

− Теперь за все Единый в ответе. Вы же его призвали себе на помощь и для спасения души. Я лично, людям зла не желаю, но Чаша непременно должна переполниться. Таково пророчество.

Невольно Захар поглядел на корону серебряного беркута и вздохнул. Потому что хоть там оставалось уже не так и много места, но не для слез и горя. Особенно, если измерять их каплями, имеющими вес каменных брыл.


Глава третья

Весна года 6727-го. Замок Морены.

Где-то в Карпатских горах


Весело полыхали в золотых канделябрах свечи из ароматного воска, отбрасывая на стены призрачные тени. Молодая, чрезвычайно красивая женщина, одетая в платье из тонкой выбеленной шерсти, сидела в удобном диване возле письменного стола. И хоть в кабинете было достаточно тепло, Морена, а это была именно она, зябко куталась в пышную накидку из беличьего меха. А предмет, который вызывал чувство холода у богини, лежал перед ней на столе, в обрамлении горящих канделябров, каждый на пять свечей, − огромный, окованный золотом фолиант. Книга Бытия.

Каждый раз, когда Морене приходилось обращаться к ней, богиня долго так сидела, чувствуя невероятный холод во всем теле, который не могли прогнать ни теплый мех, ни горячий пунш. Книга словно выпивала из нее все животворные соки, − отбирала их за свои услуги. В ней чувствовалось присутствие какой-то первородной Силы! Значительно превышающую мощь Богов Новых и Давних, и старше всей Вселенной. До сих пор, она еще ни разу не причинила Морене вреда, но не потому, что не могла. Скорее всего, эта Сила, просто не обращала на богиню внимания. Как взрослый, озабоченный своими делами, мужчина походя отвечает на вопросы озорующих детей, даже не вникая в их суть.

И хоть Морена каждый раз колебалась: стоит или нет ее вопрос этой платы, любопытство как всегда брала верх над рассудительностью. Особенно, когда шла речь о будущем. То есть о том, чего она не могла увидеть в магическом зеркале сама.

С зеркалом было проще. Послушное воле Богини, оно мгновенно показывало, что именно делает и где находится лицо, которое ее заинтересовало.

Морена поднялась с дивана, оттягивая мгновение контакта с Книгой, и пройдя наискосок через комнату, остановилась перед большим овальным зеркалом из чистого золота. В его идеально отполированной поверхности не отражалось абсолютно ничего. И поэтому оно казалось просто глубокой дырой в стене.

Богиня подошла впритык и положила на центр холодного овала ладонь левой руки.

− Проснись!

В то же мгновение желтизна поверхности изменилась игривым миганием всех цветов радуги. Походило на то, что Зеркало в отличном настроении.

Морена немного подумала над первым вопросом и сказала:

− Покажи мне Захара.

Неизвестно почему, но ей вдруг захотелось увидеть парня, что сорок лет тому умел так мило развеять ее скуку, своей непосредственностью, любознательностью, и... лаской. После того, как он оставил замок и вернулся к людям, Морена долго колебалась решая: брать или нет еще кого-то в науку. Но с одной стороны - не случился больше никто достойный ее внимания и времени, а с другого - Единый за последних полвека настолько сумел завоевать души людей, что она стала для них уже больше колдуньей, даже ведьмой, чем Богиней. А раз так - то и не нужно. Морена обиделась, и о новом ученике больше даже не задумывалась. Разве что изредка. По ночам.

Зеркало понимающее мигнуло розоватым сиянием, потом сверкнуло золотом и, будто сквозь оконное стекло богиня увидела Захара.

Правда, сначала она подумала, что зеркало ошиблось. Что Захар где-то рядом. Просто еще не попал в фокус, пока не поняла: собственно этот - еще крепкий, но уже совсем седой и чуть сутулый, с покрытым глубокими морщинами лицом, мужчина и есть ее любимый ученик. Храня в памяти его двадцатилетний облик, богиня совсем забыла, что годы беспощадны с людьми. И возвращение в прошлое для них недосягаемо.

Морена вздохнула, и зеркало помутнело, и вскоре полностью затянулось темно- сиреневым покрывалом.

Она уже жалела, что поддалась приятным воспоминаниям. А так как не любила каяться в собственных поступках - рассердилась. И к лучшему, потому что когда вопросы задавались именно в таком состоянии, Книга бывала наиболее откровенной.

Свечи сгорели уже не на один вершок, когда Морена наконец таки собралась открыть Книгу.

Магический фолиант напоминал скорее плоский ларь, для хранения драгоценностей, чем настоящую книгу.

Морена вставила в едва заметную щелку на корешке филигранный золотой ключик и дважды повернула. В середине Книги что-то пискнуло, и с волшебной, изумительно приятной мелодией веко ларя медленно поднялось и стало вертикально. Внутренняя поверхность его засветилась и сделалась похожей на окошко, сквозь которое видно кусок утреннего, еще сероватого, неба.

Внутри ларя белел лишь один листок из неизвестного серебристо-синего материала, крепче алмаза и мягче самого нежного бархата. Во всех четырех углах листа сияли крошечные звездочки.

Богиня положила на его поверхность обе ладони и с едва удержалась, чтоб не отдернуть их из-за нестерпимого холод, что сразу завладел ими. Зато Книга - проснулась. Серое окошко распогодилось летней голубизной.

Приветствую! Назовите пароль допуска! - высветилось там.

- Brevi manu, - произнесла Морена.

Эту бессмысленную колдовскую фразу приходилось говорить каждый раз, когда она хотела получить какой-то конкретный ответ. Иначе, Книга начинала плести такие глупости, что совершенно невозможно было понять, о чем речь. Несколько веков тому Морена подслушала, как именно этой абракадаброй Перун заставил покориться Книгу, и с того времени она тоже получила доступ к ее тайнам.

Имя пользователя идентифицировано. Морена. Допуск открыт.

Это значило, что Книга готова отвечать.

Холод донимал все сильнее. Казалось, что на руках уже нет пальцев. Но Богиня хотела знать...

- Смогут ли Давние Боги победить Бога Единого?

Огоньки в окошке мигали так долго, что она уже хотела повторить вопрос. Но наконец появился ответ.

В этой системе слишком много неизвестных. Линейное решение невозможно. Необходимо задать дополнительные условия.

- Какие именно?

Назовите оружие или силу, на которую возлагаются наибольшие надежды.

- Конь Перуна!

Результат не фиксирован. Возможные изменения.

- Какие еще изменения? Я ничего не понимаю...

Вариант первый. Давние Боги передают коня своему избраннику:

а) избранник принимает подарок - Давние Боги побеждают в борьбе с Богом Единым;

б) избранник отказывается принять дар - Давние Боги проигрывают;

Вариант второй. Конь попадает в руки почитателей Бога Единого:

а) они догадываются о силе, которая кроется в нем, - Бог Единый побеждает;

б) не догадываются - сохранится равновесие;

Вариант третий. Конь нейтрализован (не достается никому) - продолжает сохраняться равновесие сил...

- Спасибо! Я все поняла. Следовательно, необходимо устроить так, чтоб Пегас попал к нашему избраннику. Да?

Да.

- А кто может помешать нам в этом?

Единый.

- Лично?

Нет. У него тоже есть свои сторонники, силы и слуги.

- Назови, кого остерегаться больше всего.

Человека.

- Конкретнее! - Морена начинала терять терпение.

Его еще нет.

- А где же он? Когда появится?!

В 6728-м году.

- Имя! Имя назови!

Найда.

- Я смогу его уничтожить?

Опять длинная пауза, в течение которой Морена поняла, что уже не чувствует рук по запястье.

В этой системе слишком много переменных...

- Ничего. Я поняла: можно, но трудно. Что ж, увидим. А переманить его на нашу сторону нельзя?

Этот вариант имеет большой процент достоверности. 80 : 20.

- Что именно позволит им манипулировать?

Женщина.

Морена поневоле улыбнулась. О подобном она могла догадаться и без подсказки. Чем еще может привлечь мужчину? Деньги, власть и женщины...

- Какая-то конкретная?

Да.

- Ты меня доведешь до бешенства... Имя!

Чье?

- Женщины, которая имеет такое большое влияние на Найду!

Ружена.

- Насколько важную роль будет играть Найда в нашем противостоянии с Единым?

Его вмешательство может нейтрализовать Коня.

- И тогда никто окончательно не победит?

Нет. Если речь об этом тысячелетии.

- Почему именно он?

Он избран.

Холод сковал уже локти Морены. Дальнейшее общение с Книгой становилось опасным... С огромным усилием Богиня оторвала ладони, которые будто примерзли к серебристому листу. И в то же мгновение окошко на внутренней поверхности потемнело, высветив вопрос:

Вы действительно хотите завершить работу с данной программой?

Морена повернула ключик в щели.

Окошко высветило: 'Сохранение файлов' и сделалось непроницаемым, как чародейское зеркало на стене.

Шло время. Пламя тихо потрескивало на свечах, проглотив их уже более чем наполовину. Морена спала.

Велес вошел в комнату, ступая, как для мужчины такого мощного телосложения, мягко и неслышно. Но удивлялся бы лишь тот, кто видел Черного бога впервые.

- Опять забавлялась с Книгой? - прогудел он густым басом, заметив, что Морена не реагирует на его присутствие. - Разве ж не говорил тебе Перун, чтобы ты оставила ее в покое?

Морена мигнула веками и, недоуменно взглянула на Велеса. Потом, вероятно, все вспомнила, и слабо улыбнулась.

- Эта проклятая Книга высосала из меня все силы. Я чувствую себя, как выжатый лимон...

- Чрезмерное женское любопытство, - хмыкнул Велес. - О, женщины... Даже будучи богиней, ты остаешься всего лишь бабой.

Глаза Морены зловеще блеснули.

- Разве назвать женщину женщиной - это обида? - сделал по-детски невинное лицо тот. При его могучей осанке это выглядело настолько смешно, что Морена не удержалась и прыснула смехом.

- Ну вот, - констатировал Велес. - Теперь ты уже больше похожая на себя, а не на овощ.

Морена подняла голову.

- Книга говорит, что у нас может ничего не выйти...

Велес вопросительно дернул подбородком.

- Начни сначала. Но прикажи поднести что-то для орошения уст. Басня явно будет длинной.

Морена хлопнула в ладони, и в дверях кабинета сразу же появилась прелестная поветруля, будто сотканная из солнечного луча.

- Слушаю, моя госпожа, - поклонилась учтиво.

- Ну, говори, что желаешь? - обратилась к Велесу Морена.

Тот взглянул восторженно на прислужницу и значаще хмыкнул:

- Об этом позже, ближе к ночи. А пока остановимся на большом бокале рейнского и нескольких хорошо прожаренных бараньих лангетов к нему. Только - хорошо прожаренных!

Поветруля поклонилась и перевела взгляд на богиню.

- А вам, госпожа?

- Мне? - Морена даже растерялась на мгновение, так далеко были ее мысли от пищи. - Что же, можно и мне... глоток токайского и ... персик.

Поветруля еще раз поклонилась и выплыла из комнаты.

Велес подошел к столу и осторожно закрыл Книгу.

- Не люблю, когда она раскрыта, - объяснил. - Все время такое впечатление, что за мной кто-то наблюдает. Значительно могущественнее меня. Тот, кто может в любое мгновение прекратить наше существование. И сделать Ему это будет значительно легче, чем мне раздавить на окне муху. Или - задуть жизнь человека... А еще лучше, давай выйдем из этой комнаты, а?

- Глупости, - дернула плечиком богиня. - Книга - всего лишь давнее магические устройство. А тот, кто ее создал, давно канул в Забвение. Люди ничего не помнят об этом, − следовательно, силы у Него быть не может.

- Согласен. И все же, Книга нервирует меня. Особенно, когда приходится видеть, какой ты становишься после очередного общения с ней.

- Желание гостя - закон для хозяйки, - улыбнулась Морена, давая понять, что эта тема не такая важна, чтобы тратить на нее столько времени. - Куда предпочитаешь? Может, на балкон выйдем? Весенние Карпаты достаточно мило выглядят сверху.

- Можно и на балкон.

Скальный выступ, укрепленный руками горных гномов и чарами Морены, будто парил над пропастью, даруя ощущение полета каждому, кто ступал на его, непрочную с виду, поверхность. А пейзаж открывался отсюда и в самом деле замечательный. Хоть в долинах давно резвился апрель, северные склоны Горган были еще покрыты снегами. В лучах весеннего солнца они сверкали и играли всеми цветами радуги. Затмевая само светило своим сиянием, яркими, ослепительными переливами, словно были усыпаны наилучшими самоцветными камнями.

Пока Велес любовался истинно волшебной панорамой, прислужницы уже накрыли столик и расставили кресла.

- Мило, - вздохнул Черный бог и опустился в свое кресло.

- Да, - достаточно безразлично согласилась Морена, надкусив бархатную шкурку сочного плода.

Велес удивленно взглянул на нее, глотнул вина и только тогда пробормотал:

- Истинно - никто не ценит того, чем владеет... Нужно бы тебе погостить у меня, под землей, пару десятков лет. Может, тогда этот вид гор станет немного милее.

Морена растянула губы в деланной улыбке, показывая, что оценила юмор, но, не желает поддерживать эту тему. Велес кивнул и опять глотнул вина.

- Хороший год, - похвалил, беря из золотого блюда прожаренную почти до каменного состояния бараний лангет.

- Плохое богам не подобает, - ответила нетерпеливо Морена. - Так что, ты уже готов меня выслушать?

- Давай...

Велес удобно умостился в кресле и приготовился к пространной речи.

- Я спрашивала Книгу, удастся ли нам победить Единого используя Коня. И она сообщила, что вскоре должен появиться на свет какой-то Найда. И этот человек сможет сделать так, что Пегас потеряет свою волшебную силу.

- Как это? - искренне удивился Велес. - Человек сможет побороть Смерть?

- Так сказала Книга.

Велес задумался над услышанным.

- А если подробнее?

- Я уже не выдержала...

- Гм... Что ж, хоть и не люблю я этого, но, по-видимому, придется открыть Книгу еще раз...

- О, нет! - Морена зябко сощурилась под своей меховой накидкой. - С меня достаточно.

- О себе говорю.

- А недавно кто-то насмехался над сугубо женским любопытством.

- Не паясничай, тебе не идет. Все это слишком серьезно. И жалко будет потерять еще несколько сотен лет из-за чрезмерной самоуверенности.

Он поднялся и прошел в кабинет к столу с Книгой. Сел в кресло перед ней и обернулся на Морену.

- Вставь ключ.

Морена сделала все необходимое и стала с интересом смотреть. Она знала, что Книга подчиняется также и Велесу, но еще ни разу не видела его рядом с ней. В окошке высветилась знакомая надпись.

Приветствую! Назовите пароль допуска!

Велес положил ладони на лист фольги и грубо приказал:

- Давай без фокусов! Не досуг!

Пользователь идентифицирован. Велес. Допуск открыт.

- Что там еще за воин на враждебном боку объявился?

Еще не объявился.

- Не цепляйся к словам! Когда этот Найда будет доступен для наших слуг? Где? Удастся уничтожить его?

В ночь перед рождеством Единого. В 6729-ом году. Галич. Вероятность смертельного исхода - 50:50.

- А позже?

Вероятность уничтожения падает. Возрастает вероятность переманить его на вашу сторону.

- Понятно...

Велес отнял ладони и закрыл Книгу, даже не поинтересовавшись, что там еще высветилось в окошке.

- Следовательно, зима... Кто у тебя есть в Галиче?

- волколак а, ведьма...

- Для одного младенца должно хватить... Я так думаю. А вот что касается Коня, то пусть Перун в этот раз не полагается на предсказателей, а займется им сам. Чтобы не вышло, как в прошлый раз.

- Кто меня вспоминал? - голос позади громыхнул так неожиданно, что заставил обоих вздрогнуть. Но увидев перед собой высокого крепкого мужчину с золотыми волосами и серебряными усами, − успокоились.

- Ты? Вовремя...

- А что? - Перун взял из воздуха резную кружку, полную пенистого меда, отхлебнул треть и опустился в диван, который тоже выпрыгнул ниоткуда.

- Книга утверждает, что и в этот раз может не удаться... - чуть неуверенно сказала Морена, которая хоть тоже была богиней, все ж в присутствии верховного правителя немного робела.

- Глупость... Я все обдумал. Ничего больше не станет у нас на пути. Монголы придут на Русь. Чаша наполнится!

- А если все-таки... - почав было Велес.

Перун нахмурился и грозно сверкнул взглядом из-под лохматых бровей.

- Никаких если! Кого-кого, а Сульде монголы послушают!

- Сульде? - удивленно переспросила Морена. - А это еще кто такой?

- Их новый Бог Войны. То есть - я... - засмеялся Перун. - Они еще не совсем привыкли, но, думаю, за два десятка лет созреют. Того, что случилось с Чингисханом, - не повторится.

Перун брякнул в сердцах кружкой об пол.

- Кто же думал, что этот пастух окажется таким бешеным?..

- Хочешь сказать - неуступчивым, упрямым?

- Что хочу сказать, то и говорю. Я рассчитывал на беседу с человеком. Жестоким, но покорным таким порокам, как желание славы, величия... А этот оказался просто диким зверем. Настоящим хищником! В его голове одновременно не удерживалось больше двух мыслей. Да и то одна из них - желание убивать. Просто так, ради утехи. Китай ему был ближе и более понятный. Как возможная добыча. И пытаться убеждать Темуджина в противоположном все равно, что попробовать оторвать волка от куска свежего мяса обещаниями, угостить мягким караваем с медом. Но не беспокойтесь - с потомком пойдет легче. Здесь и Книги не нужно, чтобы додуматься...

- О сыне мыслишь?

- Джучи?.. Нет... Этому хватит славы и проблем отца. Я о внуке мыслю. Этот уже все сделает, чтобы достичь славы деда. И поскольку на Восток его уже ничего не влечет, то отправится он сюда. А мы ему дорогу подскажем, и подтолкнем, в нужном направлении!

− В добрый путь... − благословила Морена.

- Боюсь, - сокрушенно мотнул головой Велес, - что его поход никто не сможет назвать добрым...

- Сочувствие проснулось? - отмахнулся Перун. - Жалеешь?! Кого? Разве мы были для них плохими богами? Люди первые отреклись от нас! Забыли все... И прошлую славу, и добро... Пусть! Кому суждено было погибнуть - знать такая Судьба. Зато, каждый кто выживет и от Единого отречется - будет счастлив. Тех, я сторицей отблагодарю! Обещаю, их дети лучше родителей заживут.

- Хорошо же счастье, родительской кровью купленное.

- Не болтай глупостей! - окрысился Перун. - Я что, лишь для себя стараюсь?..

- Не кипятись, - примирительно ответил Велес. - Вероотступники заслуживают наказания. Сомнения нет. И наказания жестокого. Но все же как-то неприятно, призывать гибель на собственный народ. Согласись...

- Есть немного, - поубавил тон Перун. - Однако другого пути не вижу. Молчаливым невмешательством мы лишь отдаем Единому и те крохи власти, которые еще оставлены нам. Ведаете ли, в кого мы превратились стараниями его священников?

Велес кивнул. А тогда встал и вышел на балкон. Все эти разговоры ему уже поднадоели до тошноты.

- В чертей и ведьм! - продолжал Перун. - Ну, с чертями, нечистью еще как-то можно согласиться. Они хотя и темного, и все ж божественного происхождения. Но, чтобы Богиню Судьбы свести к уровню ведьмы? Превратить в простую ворожею? Этого я не понимаю... Позор! Как вы меня не убеждайте...

Морена зашипела, словно раздраженная кошка:

- Я им покажу ворожею! На долго запомнят!

А Велес между тем глотнул рейнского, услужливо поданного золотистой поветрулей, и молвил обращаясь к Горганам, одновременно глубокомысленно пережевывая отбивную:

- Собственно, нам не проклинать, а благодарить нужно Единого... И людей, которые призвали его к жизни. Иначе, чем бы мы стали развлекаться вот уже добрую тысячу лет?

А затем прибавил тихо, чтобы услышала только Морена, которая как раз вышла к нему:

- Не будешь против, если я одолжу у тебя на некоторое время эту прелестницу?

Смех Морены был звонким и веселым. Таким, как он бывает лишь у того, кто наконец сумел избавиться от всех своих проблем и тревог. Или, по крайней мере, думает, что это так.


Глава четвертая

Галицко-волынское княжество. Город Галич.

Зима года 6729-го


По-видимому, уже минула полночь, когда Опанас Куница проснулся в своей избе, которая стояла на берегу Мозолевого потока. Проснулся из-за того, что кто-то упрямо и достаточно сильно дергал его за рукав рубашки.

− Га? Что? Кто здесь? - пробормотал Опанас, через силу, выныривая из глубокого и сладкого сновидения. Во сне он только что подцепил острогой здоровенного осетра и не хотел терять такой солидный улов.

− Просыпайся же, одоробло саженное, - просипел кто-то около самого его уха. Так, будто неизвестный стоял перед лежанкой на коленях. - Да просыпайся же, наконец! Вот еще мне морока.

Сон с Опанаса как будто рукой сняло, потому что узнал голос своего домового - Митрия. А тот, от нечего делать, не стал бы будить хозяина.

− Митрий, ты что ли? - все же поинтересовался сначала.

− Я, я... Вставай, Опанас. Плохая ночь! Нельзя спать. На улицу. На улицу выйди.

Не понимая, что происходит, Опанас порывисто поднялся на лежанке, водя сонным взглядом по стенам горницы. И хоть в сплошной темноте нечего было и пытаться что-либо разглядеть, глаз хозяина и по самым расплывчатым очертаниям угадывал привычные вещи. Вон - белесый мутный призрак напротив - это окошко, затянутое бычьим пузырем, - белеет от лунного света, усиленного искристым блеском, закаменевшего на морозе, снега. Немного сбоку - большая темная глыба, это кабанья голова с позолоченными клыками - подарок покойного князя. После той последней охоты. Перед походом на далекую Вислу. Охота, на которой Роман Мстиславович чуть не потерял жизнь. Опанасова стрела так и торчит у вепря из глаза. Это князь приказал не вынимать, чтобы память была. И хоть уже шестнадцать, лет как нет больше Романа Мстиславовича, Куница и теперь с удивлением вспоминает тот выстрел. Потому что даже Никита Шпак, самый ловкий лучник во всем княжестве, лишь свистнул удивленно, став на то место, из которого Опанас попал матерому секачу в глаз. А затем прибавил тихо, чтобы слышал лишь тот, для чьих ушей предназначалось:

− Сам Перун направлял твою руку, Опанасе! Человек такое, ни за что б не совершил.

Опанас и не противоречил. Поспешно спуская тетиву, он и сам не верил, что попадет, слишком много веток было между ним и целью. Но, вероятно, нужен был еще тогда богам Роман Мстиславович. Потому, что не приказывал жечь их идолов, − не подвергал наказаниям тех, кто продолжал, невзирая на церковные запреты, к старым капищам ходить с подношениями. Вот и отвели смерть. Хотя, что с того: от зверя уберегли, а всего лишь через месяц, в бою - не защитили. А мо', и не смогли? В чужом краю - свои боги. К зашлым князьям менее благосклонные.

− Ну, встанешь ты, или нет? - потерял терпение домовой и топнул ногой.

Опанас прислушался.

В Предместье было так тихо, что даже псы не брехали по дворам.

− Чего тебе? - пробормотал недовольно. Первая вспышка тревоги минула, а под периной, возле мягкого бока жены - и тепло, и уютно. - Если не спится или нечем заняться, иди Орлика вычеши. Гриву ему заплети, или еще что-то придумай, а меня не трогай. Только и того, что зимой отоспишься. Исчезни...

− Вставай, Опанас, большая беда будет, - повторил домовой, который хоть был маленького роста, упрямством не уступал и большому мужику. - Я знаю, я чую... - и юркнул в мышиную норку, едва уклонившись от тяжелого сапога, брошенного крепкой рукой.

Опанас перевернулся на другой бок, ткнулся лицом в волосы жены, что приятно пахли мятой, и попробовал опять задремать.

'Беда, беда... Тоже нашел чем удивить, будто до сих пор каждого дня одно лишь добро вокруг... Вертишься с утра до вечера, как Марко Проклятый по древнему аду, а толку от того - ни богу свеча, ни черту кочерга...'

В псарне свирепо, внезапно, как на чужого, залаяли княжеские псы. Опанас опять поднялся

'Именно так, княжеские. Смык псов и кабанья голова на стене, вот и все, что осталось в Галиче от Романа Мстиславовича после его преждевременной гибели. Даже сына его строптивые бояре, подзуживаемые Володиславом Кормильчичем, из княжества прогнали. На Волыни теперь Данилко. Но - вернется! Вот, чтоб мне подохнуть без покаяния, если не вернется. Этот характером еще и отца загнет. Огонь, орел! Не то, что, хоть и сообразительный, но слишком мягкий и добрый Василько. Не в княжеский норов уродился младший Романович. Видно, все старший сын от отца унаследовал.

Может, с оглядки на Данила Романовича, и велел Глеб Зеремиевич не трогать княжескую псарню? А заодно, и его, Опанаса, при ней оставили, − как раньше?'.

Рядом завозилась Христина. Садясь на лежанке, муж обнажил ей плечи, и ночная прохлада побеспокоила сон женщины. Опанас бережно укутал периной жену и стал ногами на пол.

Моложе мужа на добрых полтора десятка лет, Христя еще и теперь была писаной красавицей. Почему остановила она свой выбор именно на нем? Чем пожилой, нелюдимый княжеский псарь приворожил девичье сердце не мог понять никто. И в первую очередь сам Опанас. Христя ж, в ответ на попытки выведать тайну, лишь заливалась звонким смехом и отшучивалась тем, что сердце само знает, кто ему всех милее.

− Не приведет к добру эта любовь, - шушукались украдкой слободские бабы. - Ой, не к добру! Боги завистливы и никогда не дают ничего просто так. Ой, как бы не пришлось им, горемычным, заплатить цену значительно выше полученного.

Шушукались, шушукались да и накаркали.

Двадцать лет уже прожили вместе Опанас и Христина душа в душу, а детский лепет так и не раздался в их доме. Трижды была при надежде Христя, трижды радость собиралась постучаться в двери к Куницам, но ни разу по различным причинам не смогла доносить молодая женщина к сроку. А теперь - уже и не тяготеет. Может, и в самом деле не терпят бессмертные боги чрезмерного человеческого счастья? И дав что-то одно, сразу же спешат забрать остальное. От таких мыслей делалось жутко и хотелось крепко выругаться.

Опанас натянул штаны и всунул ноги в сапоги.

Он сам рос сиротой и, женясь, мечтал о целом выводке детворы, которая наполнит его дом смехом и радостью. Но, не судились. Сколько свеч отнесла в церковь Христя, сколько молитв вымолили они вместе и каждый, по отдельности. Ничего не помогло. Хоть в Лукавого проси помощи. Или у давних Богов. Может, они, если не добрее, то сильнее?

Опанас хорошо знал, что только за одни такие мысли отец Онуфрий назвал бы его еретиком, богохульником и мог бы предать анафеме. Но, как говорят: 'мокрый дождя не боится'.

Однако, Опанас сначала перекрестился на всякий случай на угол с иконами, и только после этого несмело приступил к кабаньей голове. Положил руку на тонкое древко стрелы. И то ли почувствовал, то ли пригрезилось ему, как будто она ожила, затрепетала от прикосновения и тепла человеческой ладони.

− О, Перун! - взмолился искренне. - Почему, даруя моими руками жизнь князю, не позволишь познать мне самому счастье отцовства? Это же так просто! Умоляю тебя, Громовержец, и тебя, Морено, − сжальтесь над несчастным! Неужели некому будет сомкнуть мне в последний раз веки? Если я не угодил вам чем-то, то моя жизнь в вашей воле... Но, умоляю, выберите какое-то другое наказание. Чтобы и жена из-за меня не страдала. Помилосердствуйте!

Если Опанас Куница и надеялся услышать что-то в ответ, на свою отчаянную мольбу, то зря, − ночная тишина не нарушилась ничем, кроме далекого и печального волчьего воя.

− Что ж, - вздохнул мужчина, - вероятно, правду говорит отец Онуфрий, что божьи пути неисповедимы... - а затем прибавил, уже с обидой и презрением в голосе:

- Вы и Роману Мстиславовичу жизнь даровали лишь для того, чтобы вскоре отобрать.

Но боги и дальше продолжали отмалчиваться. Видно, человеческие мольбы и проклятия мало тревожат бессмертных.

Опанас еще раз вздохнул, опустил могучие плечи, накинул не застегивая тулуп и вышел в сени.

Серые тянули свою зловещую песню уже где-то рядом с Предместьем, и от того свора лютых княжеских медельянцев и волкодавов, что давно не пробовали горячей крови, с рычанием бросалась на крепкие стены псарни, а смык гончих - жалобно повизгивал. В ответ на завывание, из стойла доносилось тревожное фырканье жеребых кобыл, и лишь дряхлый Орлик, любимец Романа Мстиславовича, которому не раз случалось было догонять и вытаптывать копытами волков, зазывно ржал. Даже древний беркут Василий, что уже и не взлетал, заслышав неподалеку голос большой стаи, проснулся на своей жерди и недовольно забил крыльями.

− Хоть ржи, Орлик, хоть не ржи,- а больше тебя никто не оседлает. Старый ты уже. Куда тебе за волками гоняться. Хоть, я с тобой согласен: обнаглели серые, - Опанас сплюнул в сердцах и почесал раскоряченной ладонью широкую, словно двери, грудь, поросшую густым, уже седым волосом. - Вскоре прямо в дом, за стол будут лезть. Как оставил нас светлый князь сиротами, так и расплодилось той нечисти, прости господи, будто мошкары летом. А боярам Галицким ловецкие забавы не по вкусу. Ну, да оно и в диковинку. Разве ж с такими телесами в седле усидишь? И отроки их больше к хмельной трапезе и белоголовой дичине удалые, чем супротив медведя или кабана. Ниче, мыслю, не долго уже им жировать. Вскоре - все измениться. Поговаривают, Данило Романович на Волынском княжестве, абы не лучше отца справляется. Даст Бог, вернется и к нам, в Галич. Чай же, здесь его родина. Вот тогда боярскому господству конец и наступит.

Опанас замолчал и опять прислушался к ночным звукам. Волки не утихали. Казалось, даже, что к их хору присоединялись все новые и новые голоса.

- Эк, распелись!

Всего несколько минут простоял Опанас на улице, а иней от дыхания уже густой изморозью схватил его усы и бороду. Мороз не шутил. Вздрогнув всем телом, мужчина еще раз сплюнул и повернул к дому.

− Чтобы тебя, Митрий, хромая утка пнула, - пробормотал сердито. - И чего спрашивается тебе не спалось?

Опанас было взялся рукой за щеколду сенных дверей, как неожиданно почувствовал, что он уже не сам во дворе. Быстро оглянулся и остолбенел.

Прямо перед ним стоял - ангел. Точь-в-точь такой, как их изображают на церковных иконах. Миловидный стройный юноша, в белоснежных одеяниях и с большими, похожими на гусиные крыльями за плечами.

− Всевышний услышал твою молитву, брате, - тихо, но выразительно сказал тот. - Не теряй времени. Иди в псарню и жди. Когда наступит момент истины, ты будешь ведать, что делать надлежит. Знай, что время исполнения твоей мечты близко. Будь достоин милости небес. Блажен, кто верует!

Ангел поднял десницу, как для благословения. Опешивший от неожиданности, Опанас склонил голову, − а когда дерзнул глянуть на посланца небес второй раз, во дворе уже никого не было. Даже следов на снеге не осталось.

- Ангел! - прошептал растерянно. - Если я не сошел с ума, то только что видел ангела и получил от Него весть. Как в Писании. Бред... - Опанас чувствовал себя так, будто упал спросонья с лежанки. Вроде бы и не сильно ударился, а разобрать где, кто и что - нечего и пытаться.

Кто знает, сколько простоял бы еще так мужчина, будто очумелый, когда б не услышал вдруг, что в отвратительный волчий вой вплетается еще один далекий и странный звук. Очень похожий на перезвон бубенчиков под дугой. Однако, хоть как не напрягал слух Опанас, перезвон не повторился.

− Пригрезилось, вероятно. Кто ж, при здравом уме, пустился бы сегодня в дальний путь? Вчера еще и солнце не садилось, а морозище брался такой, что и сплюнуть нечего: слюна на губах замерзала. Путникам в шубах еще так сяк, то коням - чистая смерть. Хоть сразу прирезать. Легкие прочь обморозят.

Из дел явных и понятных его мысли вернулись на вещи странные, непостижимые и таинственные, − Опанас опять удивленно покрутил головой.

- Но что же это за виденье такое мне было? Неужели, я и в самом деле только что сподобился увидеть ангела, который приказал мне идти в псарню? Но, с другой стороны, - за ужином не пил ничего хмельного. То с чего бы должно было пригрезиться? Диковина. И Митрий о чем-то болтал. Знать, не зря будил меня-то домовик?

Волчий вой вдруг перерос в такую неистовую какофонию, что Опанас даже вздрогнул.

− Ну, чистый тебе шабаш! Не доведи Господи на такую стаю нарваться. Верная смерть! Волк − зверь будто и не очень сильный, против вооруженного охотника сам на сам никогда не пойдет. Даже - с голодухи. Но коль соберутся в стаю - то уже не до шуток. С десятком волков и медведь не станет затеваться. А здесь - вона их сколько...

− О! - воскликнул озабоченно, - опять!

Потому что веселый перезвон бубенцов так отчетливо прозвучал в морозном воздухе, что спутать его с чем-то другим было уже совершенно невозможно. И в то же мгновение, натренированное ухо охотника различило голос вожака, который повел стаю наперерез преследуемой добыче. А вскоре в ночи, со стороны зимнего тракта донеслось предсмертное конское ржание.

Не тратя попусту время, Опанас подскочил к дверям псарни и выпустил на волю дюжину лютых медельянцев. Каждого величиной с годовалого бычка. А вслед за ними - дюжину волкодавов.

− Ату их! Ату! - крикнул громко и свистнул так, как привычно свистел, начиная облаву на волков. Псы с утробным рычанием сорвались с места и исчезли за воротами. Поступив так, Опанас опять замер неподвижно и продолжал прислушиваться. А услышав, что волкодавы уже сцепились с волками, метнулся к дому по одежду, лук и факел.

Действовал быстро, но особенно не спешил, потому что, если путников и можно было еще спасти, то псы это уже сделали и без него.

Месяц, отблескивая от снега, рассеивал ночной мрак ровно настолько, чтобы все было видно. Поэтому, подбегая к месту столкновения, Опанас еще издалека понял, что помощь все-таки была должна опоздать. Слишком много было волков в этой стае.

В неуверенном лунном сиянии все казалось каким-то адским вымыслом безумного маляра, который вдруг решил отобразить на полотне свой ночной похмельный бред.

Огромный мохнатый клубок с визжаньем и рычанием катался по окровавленному снегу, оставляя за собой след из растерзанных волчьих туш и исходящих паром внутренностей. Потому что, зверей хоть и было значительно больше чем псов, большие, откормленные, и хорошо натасканные собаки брали верх. Им помогали взлелеянная сила, близость человеческого жилья и толстые сыромятные ошейники, с острыми железными шипами, которые ранили волчьи пасти и не давали клыкам хищников вцепится псам в горло. Густая длинная шерсть, обрезанные уши и хвосты, - все это, вместе со значительным весом, не оставляло поджарым волкам никаких шансов, - не только пасть в пасть, но и сразу несколько на одного. Выучка и сила, как обычно, побеждали количество.

Оставив волкодавам доделывать то, для чего их, собственно, и растили, Опанас ринулся к крытым саням.

Но достаточно было и одного взгляда, чтобы убедиться в том, что здесь уже ничем не поможешь.

Кони должны были нестись сломя голову, понимая, что лишь в быстроте, в стремительности их бега надежда на спасение. А подвел один-единственный обледенелый комок грязи. Коренник подвернул ногу, сбился с шага, запутался в постромках. Сани всем весом ударили сзади, подбили. Пристяжные дернули в стороны. Левый, из последних сил, спасаясь од волчьих клыков, оборвал сбрую и, − здесь их всех и достали.

И судя по всему, собралось тут волков, к бесу, достаточно, − как бы не со всего леса. Потому что за те несколько коротких минут, которые минули от того мгновения, как Опанас услышал предсмертный крик животного, и до той поры, когда на выручку примчались псы, звери успели растерзать и коней, и людей. На клочки... Кости и те разгрызли и сожрали. Кабы не кровь на снегу, и не следы борьбы, то не осталось бы и знака.

Путников в санях должно было быть несколько. На это указывали те лоскуты одежды, что остались от них. Растерзанный овечий тулуп − вероятно, извозчика. Богатая волчья шуба, на удивление, почти целая. Бахтырец, с искусанными, погнутыми, медными пластинами. Когда-то пышный пуховый платок, раскромсанная бархатная плахта. Все это погрызено, изодрано, окровавлено, изничтожено и изуродовано.

− Царице небесная! - воскликнул кто-то сзади него. - Спаси и помилуй души несчастных!

Опанас оглянулся и увидел своего соседа, Василия Муху, молотобойца из кузницы старого Нечипора Непийводы. На поднятую вблизи города кутерьму понемногу сходился разбуженный люд. Старшие, глядя на пустые сани, крестились и сокрушенно вздыхали, а младшие мужчины - видя, что сотворили волки - хватались за оружие и бросались с топорами и мечами добивать тех зверей, что, сцепившись с псами, не смогли убежать.

− И чего им так спешно было? - промолвила к мужу Христина, что тоже прибежала вместе со всеми. - Зима, ночь. Вероятно, от чего-то убегали?

− Или везли весть важную, - рассудительно ответил Василий Муха. - Хотя, на кой им в таком разе баба сдалась?

− Когда-то и в эту пору можно было безопасно до Галича добраться, - буркнул Опанас. - При князе Романе Мстиславовиче волки в такие огромные стаи не собирались. Еще и под самыми валами. Эх, чего зря балакать. Без хозяйского пригляда, все портиться...

− Тише, сосед, - тронул Опанаса за рукав Василий. - Хочешь, чтобы твои слова до боярских ушей долетели? Твердохлеб вон, до сих пор в яме сидит. Половину здоровья человек потерял. И что - вступился кто-то? А на тебя, княжеского псаря, и так все боярские прихвостни искоса поглядывают. Того и гляди - какую-то каверзу учинят. Христина ведь пропадет одна...

− Молчу, молчу... - согласился Опанас. - Но свое знаю. И дождусь!

− Иногда и это нужно уметь. Одни уже, вон, поторопились, - кивнул на сани. - И знака по них не осталось. Неизвестно за кого и панихиду заказывать.

Христина вздохнула и плотнее прислонилась к мужнему плечу.

− Живет себе человек в миру, добрый или злой, − это безразлично... А потом - ага! И все... Ни кто он, ни откуда родом, ни куда спешил? Бобылем век вековал или хоть детей после себя оставил? А то, может, и род их прервался? - произнеся это Муха опомнился и виновато взглянул на Опанаса. А тогда посопел неловко и отойдя в сторону, поторопился затесаться в другую кучку соседей.

А у Христины, от всего увиденного и услышанного, слезы так и потекли из глаз. Они у женщин и без того на мокром месте находятся, а здесь − еще такая беда. Опанас и не пытался ее успокаивать. Пусть немного выплачется, - потом легче будет. Свое горе на людях стыдно показывать, а теперь и причина подходящая, − никто не удивится. Вон, половина баб носами хлюпает, хорошо хоть в голос еще не воют.

Именно тогда из саней и раздался тихий скулеж. Все, кто был ближе к месту трагедии, удивленно притихли, не веря услышанному. Но словно в подтверждение, что им не пригрезилось, − из мешка одежды, заткнутого под сидение извозчика, явно и громко заплакало дитя.

− Ой, мамочка! - сплеснула ладонями Христина и мгновенно оказалась у саней. Поискала немного в тех одежах и вытянула на свет Божий красивого годовалого мальчика. Совсем голенького, чернявого и с такой чистой кожей, что, казалось, он был из снега, а не из живой плоти.

− Сиротинушка ты моя, - всхлипнула Христя и, прежде чем кто успел хотя бы слово вымолвить, спрятала дите у себя на груди, под полушубком, и со всех ног бросилась к дому.

Между тем побоище утихало. Десятки волков укрыли трупом скованное льдом русло реки, скаля на людей в мертвой ухмылке уже никому не страшные клыки. И мужчины, нетерпящие, чтобы зря пропадало добро, с тем же запалом, с каким ринулись в драку, принялись свежевать еще теплые туши, − кто же зимой откажется от теплой шубы из волчьего меха?

А Опанас, потрясенный увиденным, как потерянный бродил между ними, вяло высвистывая из леса псов, которые загнались туда, догоняя волков, и все бормотал себе под нос:

− Благодарю вас, Боги, что выслушали мою просьбу, но лучше б я онемел, − если б знать, к чему мои слова приведут... Столько смертей - за единственную жизнь? Дорогая же у вас цена.

А тот, кому ненароком пришлось услышать его речи, удивленно глядел вслед и лишь сдвигал плечами: мол, мало ли что мужик плетет самому себе? Ведь ни одной живой душе и в голову бы не могло прийти, что можно связать воедино - нынешнюю ночную трагедию и бездетность жены Опанаса Куницы.

И уж тем более никто из хозяйственных галичан, озабоченных снятием шкур, не обратил внимания на то, что лютые княжеские волкодавы и гроза медведей - медельянцы, как-то вдруг, все вместе выскочили из леса и, поджав куцые хвосты, сбились возле людей, жалобно повизгивая. Будто искали у них защиты от кого-то гораздо более сильного. Такого, который не боялся ни их острых клыков, ни дюжей силы.


* * *


Немного в стороне от того кровавого места, на опушке леса, укрывшись от человеческих глаз густым кустарником, стоял огромный волк. Красные глаза его горели дикой яростью, а из острых оскаленных клыков капала на снег желтая бешеная пена.

Волк еще некоторое время присматривался ко всему, происходящему перед городскими валами и только когда, женщина с найденышем исчезла в воротах, неохотно двинулся в глубь леса. Сначала шаги его были медленны, будто зверь продолжал над чем-то обстоятельно раздумывать и никак не мог взвесить, правильно ли поступает. Но вскоре поддал ходу и серой молнией замелькал в подлеске.

Несся он так достаточно долго, − пока не выскочил на небольшую опушку, которая неизвестно откуда и взялась посреди дикого леса.

Была она зловещая, хмурая. Так как ни одному солнечному лучу не хватило бы сил пробиться сюда, сквозь густое переплетенье ветвей, и осветить этот вечный полумрак, − поэтому вечерние сумерки господствовали здесь даже в самый погожий летний день. Непролазные чащи со всех сторон так и напирали на этот клочок чистой земли, и только чары сдерживали их за невидимым пределом.

Посреди опушки на неохватном дубовом пне 'росла' хижина. Мастер, который возводил ее, вероятно, решил сэкономить на фундаменте, − из-за этого казалось, что она стоит на одной ноге, будто огромный гриб.

Волчина остановился перед крыльцом, ударился о землю, и в то же мгновение превратился в сильного мужчину средних лет. Вся его ладно скроенная фигура, каждая мышца, перевитая толстыми жилами, выказывали огромную силу. Казалось − что в человеческом подобии этот мужчина был еще большим хищником, чем в звериной шкуре.

Оборотень пощупал рукой под ступенями ведущими на крыльцо и, вытянув оттуда сверток с одеждой, принялся одеваться, мелко трясясь всем телом, − мороз не шутил.

Двери в хижине заскрипели, и на пороге появилось что-то взъерошенное, скрученное и укутанное с головой в такое бессчетное количество разнообразнейшего рванья, что невозможно было и распознать: что оно собой представляет.

− А-а. Это ты, Мара. Еще не издохла?

− Я, Юхимчик, я, - прошепелявила в ответ беззубым ртом ведьма. - Кто же другой в моей хижине станет жить? А Морены еще нет... Не прибыла еще, касатушка наша. А ты как? Сделал, что велено?

На этот простенький вопрос ведьмы оборотень свирепо щелкнул зубами и гаркнул:

− Сделал, не сделал. Не перед тобой, старая перечница, ответ буду держать! Лучше в дом клич, падаль лесная. Жрать хочу, спасу нет! - и он, будто в подтверждение собственных слов, так бухнул себя в грудь, что загудело. - Камни готов грызть!

− Знать, не управился, - прошамкала ведьма и неодобрительно покивала годами нечесаной кучмой седых, похожих на клочья, волос. - Ой, не понравится это Морене, Юхимчику. Ой, не понравится...

− Молчи, Мара! - огрызнулся волколак а. - Не зли меня! И так на душе муторно. Жрать давай! Добром прошу. Или пожалеешь! В случай чего, мне и твои кости в горле не застрянут.

Ведьма хотя и хмыкнула презрительно, все ж поспешно отступила назад. С оборотнями никогда наперед толком ничего неизвестно. В любое мгновение взбеситься могут.

- Разве же я что? - отозвалась примирительно. - Угощайся... Только у меня, хоть шаром покати. Печь и та третий день не топленая. Недомогаю я что-то. Старая стала, немощная...

Дальше она не успела договорить, потому что несколькими огромными прыжками оборотень очутился рядом, толкнул в грудь так, что ведьма кубарем влетела в хижину, и сам вошел следом. Неудача все-таки обозлила его до предела, и он был рад сорвать зло на ком угодно.

Переступив порог жилища ведьмы, потерял бы аппетит и самый ненасытный обжора. При чем, для этого хватило бы только одного его вида, − не вспоминая о 'волшебных' ароматах, издаваемых кошачьим дерьмом, вперемешку с застарелым потом и еще чем-то таким, что лучше и не знать. Потому что хижина - прочь вся: и стены, и потолок, и единственное подслеповатое, не мытое от века окошко, даже пол - как ковром была густо оплетена паутиной, по которой туда-сюда шастали или сидели неподвижно десятки, сотни, а, может, и тысячи - пауков. От маленьких - величиной с головку шведской булавки, до огромных кошмаров, никак не меньше гусиного яйца.

Но Юхим был разъярен, голоден и напуган неминуемой встречей с недовольной богиней, − разочаровавшейся в нем как помощнике! - Брр-рр... - Юхим даже вздрогнул и поневоле втянул голову в плечи.

Пробираясь по этому живому ковру к столу, волколака молниеносным движением поймал одного из самых больших пауков и отправил себе в рот. Остальные же, увидев ужасную судьбу своего родственника, так и прыснули во все стороны.

На грубом, как попало, на живую нить сбитом из необструганных досок, столе паутины было не меньше. Но и тут невесомое липкое кружево окутывало столешницу, единственную щербатую оловянную миску и заросшую по самые края разноцветной плесенью, глиняную кружку. Смахивало на то, что за столом у Мары не садились за трапезу больше года, а то и двух.

− Да, - протянул волколак а, тяжело опускаясь на скамью, которая аж застонала под ним. - С пищей у тебя и в самом деле не густо.

− А я что говорила, - простонала Мара, со стонами и охами подведясь с пола. - Третий день...

− Слышал, слышал, - прервал ее оборотень. - Недомогаешь и все такое. Лучше не морочь мне голову, старое одоробло. В последний раз по-доброму прошу! Сам ведь найду... Может, я и кажусь глупцом, но ни ума, ни обоняния, не потерял. Три дня она не ела. Хе-хе. Да ты и полчаса не просидишь спокойно - если косточку не пососешь, или пирожок не проглотишь...

Он повел дурным глазом по хижине и остановил свой взгляд на древней сове, которая мирно дремала на печи. От старости птица была уже совершенно глухой, поэтому даже поднятая кутерьма не могла потревожить ее сон.

− Начну завтрак с пернатой дичи. Она хоть и стара, как беда его знает что, но мне не первый раз. Пищей не перебираю. Мало будет - поймаю твоего Кощея. Кто-кто, а этот котяра, иного кабана толще. До сих пор удивляюсь, как мыши и крысы его самого на колбасы не переделали. А затем... - он тыкнул пальцем в старуху, - и твоя очередь наступит, бабушка. Веришь - нет? - волколака щелкнул зубами, что и в человеческом подобии были не хуже звериных. - Или, думаешь, я шучу?

− О-хо-хо, - зашамкала ведьма. - Ну, что мне, бедной, делать с таким гостем. Грабь, холера! Забирай последнее, что на тризну хранила. Чтобы ты подавился моей пищей!

Согнувшись, она кряхтя и проклиная, полезла под лежанку возле печи. Но волколака только и ждал, чтобы ведьма указала на свой тайник. Тут же мигом очутился рядом и запустил руку вглубь, не обратив внимания на то, что старая не слишком-то и опиралась. А дальше Юхиму стало уже не до того. Резкая, жгучая боль острыми зубами впилась ему в запястье, и когда волколака понял, что случилось, то даже взвыл от бессильной ярости. Дернулся было к ведьме, но та уже предусмотрительно отступила в самый дальний угол избы и лишь удовлетворено хихикала, потешаясь с беспомощности сильного мужчины.

− Разорву! - зарычал оборотень и рванулся так, что утлая лежанка рассыпалась кучей щепы, зато новый, кованый на медведя капкан держал крепко. А толстенная цепь пряталась в полу и исчезала где-то снаружи. - Ведьма проклятая! Ну, погоди же! Вот выберусь - и косточки не оставлю! Шутить себе надо мной вздумала? Я тебе покажу забаву! А ну, освободи руку! Карга стара! Кому говорю! Не отпустишь добром, пожалеешь, что и на свет появилась!!! На малюсенькие кусочки порву! У-у-у! - он взвыл от бессильной ярости на Мару и на самого себя, что так глупо попался.

− Э-хе-хе, - закряхтела ведьма, - глупый ты, Юхим. Кто же так в гости ходит? Нет - чтоб 'здравствуйте хозяюшка' сказать... Нет - чтоб гостинец преподнести. Ворвался бурей, все переломал. Меня, немощную, обидел. Всех пожрать обещал. Даже теперь - на привязи сидишь, а и дальше ругаешься, угрожаешь... Нет, чтобы с лаской, с извинениями. Придется тебя поучить хорошим манерам. Хоть немножко... Потом сам спасибо скажешь.

Где и взялся кнут в руке старухи. Засвистел, зазмеился в воздухе и упал на плечи оборотня. Еще и с такой силой, что Юхима на колени бросило. А шрам на теле сразу кровью прыснул. Завыл оборотень, заметался. Но не его сила была из сырого железа высвободиться. Не простой был капкан, − без ведьмовских чар не обошлось. И во второй раз свистнул кнут, вырывая вскрик из оскаленного рта, и в третий раз...

Волколак сначала выл, рычал, грозился загрызть старуху, потом уже и добром просил, но не помогало ничего. Ведьма знай лишь раз по разу размерено взмахивала кнутом и тихонько похихикивала при каждом ударе, что поневоле вырывал вскрик боли из уст мужчины. Юхим попробовал обернуться на волка, но что-то не давало, и он уже почти скулил от боли и унижения.

− Ну погоди же, падаль старая, ну погоди...

Ведьма лишь улыбалась молча.

Такого наслаждения от чужих мук Мара уже давно не получала и так быстро не собиралась прекратить истязание в любом случае. Правда, если бы ей было разрешено выбирать, то она предпочла бы оборотню какую-то спелую панночку, с белой и нежной кожей. С длинными шелковыми волосами, которые так замечательно пахнут, когда горят. Но и волколак сгодится, − как говориться: 'на безрыбье и рак рыба'.

Кто знает, чем бы все это закончилось, когда бы в какое-то мгновение рука ведьмы не замерла в воздухе с занесенным кнутом, а сама она не насторожилась, прислушиваясь, − и таки не послышалось ей. Над лесной опушкой, где-то высоко в небе, прозвучал громкий клекот орлицы.

− Морена! - воскликнули в тот же миг оба.

Ведьма с облегчением, потому что уже и сама понимала, что перегнула палку и, если оборотень сумеет освободиться, − убьет без сожаления. А волколака - со страхом. Даже издевательство Мары он с большим удовольствием согласен был терпеть и дальше, чем встретиться через мгновение с недовольной богиней.

Еще раз заклекотала орлица, уже ближе.

Они оба задрали вверх головы, будто сквозь закопченный, укутанный паутиной сволок могли увидеть в небе могучую птицу.

А тогда - загудело, завыло, загрохотало. Бухнуло в дымоход, аж туча сажи выметнулась из-под заслонки, ослепив всех непроглядным мраком. Когда же прочухались, протерли глаза, а сажа уселась, − увидели, что перед печью стоит молодая черноволосая женщина. И ни одна пылинка не пристала к ее белоснежному платью. Богиня Судьбы и Времени!

Морена удивленно осмотрела обоих - оборотня, пойманного в капкан, и ведьму, с кнутом в руке, что будто даже помолодела и похорошела лицом. Хмыкнула и, нахмурив брови, поглядела на скамью около стола. Та сразу обернулся аккуратным, плетеным из лозы креслом и - бочком, бочком придвинулся к Морене. Богиня удобно умостилась в нем и только тогда поинтересовалась:

− Что это здесь у вас происходит?

Но ведьма уже опомнилась. Кнут исчез, как будто его никогда и не было. Щелкнули, отпираясь, зубы капкана. А сама она опять сгорбилась и зашамкала.

− Да так, пустое. Не стоит твоего внимания, всемогущая. Юхимчик слишком раздраженный воротился из Галича, вот и пришлось привязать его. Чтобы остыл немножко.

− Раздраженный? - переспросила Морена и повернула голову к оборотню. - Почему? Что-то неладное? Что с дитем? Ты нашел его, как я велела? Надеюсь, он мертв?

Вурдалака понуро молчал.

− Ну? Я вроде о чем-то спрашивала... - голос богини был страшнее посвиста кнута.

− Не успел я... - проскулил оборотень, опускаясь на колени. - Люди помешали. Проклятые. Смилуйся, госпожа. Мне и минутки не дали, чтобы вмешаться. Я не виноват!

Сильный человечище стоял на коленях и рыдал, словно ребенок. Но в лесной хижине никому это не казалось странным или смешным.

− Хочешь сказать, что именно этой ночью в Галиче никто не спал? И в полночь оказалось полный Пригород людей? Да? - Морена говорила спокойно и тихо, но от звука ее голоса спрятались в щели даже пауки, а толстый Кощей, на всякий случай, забился в печь. Проснулась даже старая сова и растерянно захлопала круглыми глазищами.

− Да, госпожа, - скуксился волколака и еще сильнее припал телом к полу.

− И откуда ж они там взялись?

− Не ведаю, госпожа. Но, говорю искреннюю правду, клянусь! Может, их предупредил кто?

− Предупредил? - Морена задумалась. - Но кто мог об этом знать? Мне сказала Книга. Тебе - я. Начни все сначала!

− Я сделал все так, как ты и велела, госпожа. Правда, кони у них были очень хорошими и поэтому стая догнала их уже перед самими валами. Однако все сделалось мгновенно. Люди и за оружие ухватиться не успели. Думал, малому конец. Ведь, волков почитай с сотню в стаю согнал... А вот дальше. Где и взялись княжеские волкодавы! Целый выводок, госпожа. От моих серых только клочья полетели. Мгновенно отогнали их от саней. Я хотел было сам посмотреть: успели сожрать малого вместе со всеми или нет. Но в это время и посыпал народ - с оружием, с факелами. Будто весь город ожидал этого мгновения. Я и растерялся. А там - малой подал голос, − и какая-то молодая баба ухватила его на руки, да и шасть в ворота. Что я мог сделать? Ты же знаешь, госпожа, что в волчьем подобии мне в Галич дороги нет. Там господствует Единый. Что я мог сделать?! - повторил просительно.

Морена молчала, и неотрывно глядела на оборотня. А тот, под ее неумолимым взглядом, все больше ежился и пытался махнуть хвостом. В его груди клокотало, а изо рта вырывалось лишь тихие стоны.

Увидев, что пахнет нешуточной грозой, неслышно вышмыгнула с хижины и Мара.

Морена пошевелила пальцами, и синие огоньки заискрились на их кончиках.

Юхим, понимая к чему идет, взвыл еще громче.

Богиня что-то зашептала, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, пока не прервала себя громким вскриком и в то же время порывисто протянула десницу с нацеленным на оборотня пальцем. Громыхнуло! Блеснуло!

Вурдалака завыл во весь голос. Завоняло паленой кожей. Ведьма во дворе цокнула зубами. Кощей рванул дымоходом на улицу.

− То, что ты не справишься, я ведала из Книги, - промолвила будто сама себе Морена. - Но это не оправдание. Мои приказы должны выполняться, чтобы там ни было! Поэтому, Юхим, ты будешь наказан, − будешь проклинать каждый прожитый день, когда не сумел убить малого. Потому, что я хочу теперь, чтоб он дорос для встречи со мной. А ты - будешь приглядывать, чтобы он оставался цел и здоров вплоть до того дня, когда велю привести его к себе. И до тех пор, Юхим, не будет для тебя ни женщины, ни волчицы! А подведешь меня еще раз - выдумаю такое, что тебе еще больше понравится. Веришь?

− Да, госпожа. Благодарю, - Юхим говорил совершенно искренне, потому что мысленно уже успел проститься с жизнью, − в сравнении с чем женская ласка такая мелочь. Живут же как-то и кастраты, и отшельники. Тем более, что это не навсегда. Можно перетерпеть. - Я буду беречь его как зеницу в глазу!

− Очень на это надеюсь. Возвращайся в Галич и ожидай моего или Перунового приказа! Этот малыш слишком ценен для Кружева судьбы, чтобы легкомысленно упустить его с виду. Обо всем важном и, по твоему усмотрению, интересном или неожиданном будешь докладывать через Мару. Понадобиться что-то еще - найду как сообщить.

− Сделаю, все сделаю, как велишь, госпожа, - кивал впопыхах Юхим и преданно заглядывал богине в глаза. За неожиданно подаренную милость, он готов был языком вылизывать ее сапожки. Тем более, что хорошо знал, − подобных провинностей богиня не прощает и самым преданным слугам.

− Ты уж, и в самом деле постарайся, - неожиданно серьезно промолвила Морена. - Потому что в этом парне есть что-то такое, чего не хочет, или не может, объяснить мне даже Книга Бытия. И твоя сегодняшняя неудача лишь подтверждает мою догадку, что старым богам еще придется по-настоящему столкнуться с ним... Или с тем, кто его оберегает и добивается нашего полного забвения.


Глава пятая

Врата Народов. Весна года 6745-го.

Ставка Саин-хана


Беспощадная вонь в юрте шамана-гадальщика и самого непривередливого заставил бы зажать ноздри и сломя голову выскочить на воздух, - но важность ожидаемого пророчества удерживало на месте Вечного и Непобедимого джихангира монголов. Поэтому − и всем остальным приходилось терпеть. Хотя тошнотворные запахи давно уже вызывали непроизвольные спазмы в переполненных жирной едой животах.

Растрепанный, перемазанный кровью и нечистотами, жрец Судьбы неистово ковырялся в бараньих внутренностях, - слишком долго даже для непосвященного в таинство гадания. Шаман тоже понимал это, но, помня о судьбе семи своих предшественников, не осмеливался встретиться взглядом с грозным и неумолимым Саин-ханом. А еще больший ужас на несчастного наводило единственный, всегда налитый кровью и яростью, глаз ханского аталыка − Субудай-багатура. Гадальщик давно бы уже поднялся с пола и предрек волю Богов, но именно сегодня безразличная Судьба упрямо молчала, не желая приоткрыть перед людьми даже краешек завесы, за которой, - будущее.

Время истекало. И хоть как ни медлил гадальщик с ответом, повелитель ожидал, а значит, слова должны быть произнесены.

Медленно и обреченно он распрямился, взглянул в суровое лицо джихангира монгольского войска и бухнулся перед ним на колени, пытаясь поцеловать кончик сафьянового сапога.

- Слушаю тебя, уважаемый, - отозвался Батый, брезгливо отодвигая ногой шамана. - Что Духи велели передать нам?

- О Солнцеликий, сжалься над несчастным байгушем! -взмолился шаман.

- Говори! - громыхнул Субудай-багатур. - Не испытывай терпения светлого хана!

- Боги молчат, о Уничтожитель всего живого! - едва слышно прошептал гадальщик, искоса посматривая на жестокого повелителя, и замирая душой, приготовился к самому худшему. И не ошибся в своих предположениях. Восьмой раз, услышав от гадальщика тот же ответ, Саин-хан свирепо выругался, круто развернулся и выскочил из палатки. Следом за ним поспешили верные тургауды и юртджи. В шатре остался только Субудай-багатур - живое воплощение самого Эблиса - Духа Зла.

Сказать, что Субудай-багатур был разъярен, значит, ничего не сказать... Аталык джихангира, лучший темник Потрясателя миров, священного Чингиза, прямо кипел от злобы. И не удивительно... В то время, когда Шейбани-хан уже покорил Булгарское царство, что на реке Каме, и его тумены празднуют победу, он - Раненный барс, кто вместе с Джебе-нойоном, Богурчи и Мухурти был одним из четырех копыт непобедимого Чингизового коня, - вынужден уже который день сидеть перед 'Вратами народов', между Каменной грядой и Абескунским морем, вместо того, чтобы покорять чужие земли и пить из рук прекрасных пленниц сладкий напиток победы. А все из-за глупых гадальщиков, которым Боги пожалели подарить хотя бы нескольких крошек ума.

Субудай-багатур даже зубами заскрипел в сердцах.

Вот и Бекки, восьмой из этого безголового племени, лежит ниц перед ним. Но ни один еще не догадался сказать Бату-хану того, что юнец мечтает услышать. Как будто это требует каких-то чрезвычайных знаний. Даже он, Субудай-багатур, сам, без всякого гадания способный предвидеть удачу орде. Да и разве может быть иначе? В этом году на запад одновременно отправились десятки монгольских туменов, под знаменем внука славного Священного Правителя. А эти упрямые ишаки зарылись по уши в бараньем дерьме и, как один, бормочут: 'Боги молчат! Боги молчат!..' Будто те вообще когда-то разговаривали со смертными. Люди узнают об их воле лишь тогда, когда уже ничего нельзя исправить. Что ж, безмозглого дурака и казнить не жаль... Все равно никакой пользы.

Субудай-багатур привычно щелкнул пальцами, давая знак великану Кинбаю, и обернулся плечами к жалкой, скорченной на грязном полу фигуре гадальщика. Личный охранник аталыка хорошо ведал, что должен делать, поэтому, не тратя попусту и мгновения, ухватил шамана за ноги, оторвал от земли, и уперев его челом в войлочную циновку, стал медленно пригибать жертве пятки к затылку.

Чувствуя на своем лице дыхание неумолимой смерти, гадальщик жалобно заскулил и, в поиске спасения, ухватился за последнюю мысль, которая неожиданно появилась в его охваченном ужасом мозгу.

- Погоди, Непобедимый! Милосердия! - прохрипел едва слышно, потому что горло уже сковывала судорога, а напряженный позвоночник вот-вот должен был треснуть, словно сухая ветка. - Я еще не все сказал!

Субудай-богатур, который было уже взялся рукой за закопченный полог палатки, заинтересованно остановился. Наученный понимать хозяина с одного взгляда, Кинбай в то же мгновение подхватил гадальщика и поставил на ровные ноги, - придерживая за воротник, поскольку у несчастного так дрожали колени, что сам он уже не мог стоять. А ко всем предыдущим нестерпимым запахам добавились еще и неповторимые 'ароматы' выпорожненного кишечника и мочевого пузыря.

- Ну! - гаркнул аталык. - Только не пробуй крутить, Бекки. Иначе следующая твоя казнь будет намного страшнее. И ты, сын шелудивой верблюдицы, сто раз пожалеешь, что не умер теперь!

- Разве может несчастный раб, о Безжалостный Барс, даже помыслить, чтобы попытаться солгать, перед твоим всевидящим глазом? - едва слышно пробормотал, не имея даже возможности вдохнуть полной грудью, гадальщик.

Ответ обреченного понравилась Субудай-багатуру. Как все жестокосердные натуры он любил лесть, даже такую неприкрытую, а страх, который вызывал у людей, охотно воспринимал за преданность и почет.

- Ты принуждаешь нашего Повелителя ждать...

Аталык тоже говорил достаточно тихо, однако от звука его голоса вздрогнул даже верный Кинбай.

- Я говорил искреннюю правду, о Железный Барс, - затарахтел шаман. - Сегодня Боги не желали открыть мне будущее, но из увиденного я понял, что отхан-хатун Юлдуз, младшая жена джихангира, может дать совет, которым ты, самый Мудрый, останешься доволен, а войско сможет отправиться дальше.

Единственный глаз Субудай-багатура едва не вылез из орбиты от удивления. О Боги, он и сам думал, что нужно обратиться за помощью к любимой женщине своего воспитанника, и теперь услышал это от шамана. Вероятно, он поспешил засчитывать гадальщика к безголовому скоту. Если ему, пусть и перед лицом смерти, а все же приходят в голову подобные мысли, − то он еще не безнадежен и может еще пригодиться в будущем.

- Живи, - милостиво бросил несчастному и двинулся к выходу. А уже ступив одной ногой наружу, прибавил насмешливо. - Только в следующий раз, Бекки, советую шевелить мозгами быстрее, потому что можешь и не успеть... А Кинбая угости чашей хорошей арзы. Все-таки, он мог немного поторопиться и нажать сильнее. Тогда ты уже ничего не прибавил бы к сказанному, и псы таскали б сейчас по степи твою падаль... Хе-хе...

Однако гадальщик и без напоминания уже целовал сапоги своему недавнему палачу, потому что хорошо помнил, что над рабом и панский пес господин.

Вскочив в седло своего гнедого, Субудай-багатур медленным шагом направил коня к ханской палатке.

Наконец-то, все начало складываться одно с другому. Вдохновленный духом смерти, Бекки, дал хороший совет, и теперь только от него - военного наставника большого хана, зависело, как долго будут стоять еще на перепутье, объединенные под бунчуком внука Чингиза, силы монголов.

Юлдуз-хатун была 'черной женой' Батыя, самой молодой из тех семи, что их отобрала мать Саин-хана Ори-Фуджинь для своего сына в далекий поход. Остальные шестеро красавиц, из богатых родов, сначала презрительно относились к хрупкой девушке, которая выросла в семье пастуха. Да и сам Батый, за ежедневными заботами и умелыми ласками других жен и наложниц, длительное время просто не замечал ее.

Однако маленькая Юлдуз выделялась среди всего ханского цветника острым умом и наблюдательностью. К тому же, ее верная служанка, китаянка И Лахе, к которой недавняя еще дочка пастуха относилась скорее как к сестре, чем как к рабыне, сумела подружиться из нелюдимою шаманкою Керинкей-Задан. При их помощи отхан-хатун первой узнавала обо всех важных новостях. Поэтому и сумела спасти жизнь новоизбранному джихангиру, когда Гуюк-хан, наследник монгольского престола, с верными ему ханами попытался убить Батыя. Предупрежденный женой, Саин-хан не попал в яму-ловушку, вырытую изменниками под ковром. А 'черная жена' с того дня стала его первой советчицей и любовницей.

Именно с ее помощью Субудай-багатур собирался заставить джихангира отказаться от промедления и сдвинуть с места. Тем более, что ее совет или пророчество должно было стать девятым, а значит - счастливым...

Перед палаткой джихангира замерла охрана из 'непобедимых', и сам Арапша Ан-Насир прохаживался рядом, в ожидании приказов повелителя. Он - увидел перед собой Субудай-багатура, и поторопился придержать ему коня, подчеркивая такой услугой свое уважение аталыку. Хотя, месту темника тургаудов джихангира, мог бы позавидовать и нойон не из рода чингисидов.

- Хан в шатре?

- Да, Раненый Барс...

- Один?

- Один... Примчался сломя голову. Ворвался в палатку. Никого к себе не зовет и сам не выходит. Случилось что-то?

- Это хорошо... - промолвил задумавшись Субудай-багатур.

- Хорошо? - не понял Арапша.

- Что? А... Имею в виду, что у меня есть новость, от которой наш повелитель вскоре опять развеселится. Кстати, пошли кого-то в шатер к Юлдуз-хатун... Пусть готовится. Могу поклясться, что вскоре хан пошлет за ней.

Арапша лишь кивнул в знак того, что все понял и приказ будет выполнен, а еще спустя какое-то мгновение Ору-Зан, один из доверенных охранников, уже спешил предупредить любимую жену джихангира.

Молчаливый раб из китайцев торопливо отклонил перед Субудай-багатуром завесу ханской палатки. Аталык, хотя и не был должен, покашлял громко несколько раз и вошел внутрь, уважительно наклонив голову. Как учитель юного хана он пользовался многими привилегиями чингисида.

Саин-хан сидел на высокой куче беленых бараньих шкур, вперив невидящий взгляд в тонкую, вышитую золотом шелковую завесу, которая отделяла эту часть шатра от спальной. Пальцы его бессознательно забавлялись золотой пайцзой с вычеканенной на ней головой тигра, которую он получил в наследство от своего отца - славного Джуччи-хана - любимого сына Большого Воина.

- Чего тебе, учитель? - недовольно буркнул джихангир, выныривая из своих не слишком веселых дум. Оно и понятно - почему радоваться? Монголы поверили в его счастливую зарю, − объединились под его знаменами, выражая почет талантливому воину и любимому внуку Потрясателя мира. А он... Сидит около порога чужой страны и никак не может осмелиться на решительный шаг. Ожидает благословения богов, и побаивается сделать то, что действительно важно, как малый ребенок, не отваживается на самостоятельные поступки, без предыдущего согласия родителей.

- Ты поспешил выйти, самый Мудрый, - еще раз уклонился аталык. - И все, что предназначалось для твоих ушей, досталось мне.

- Ет, - пренебрежительно отмахнулся Бату-хан, и только теперь заметил, что держит в руке пайцзу. Уважительно коснулся устами реликвии и повесил ее на шею. - О чем там еще можно было говорить... Похоже на то, что добрые духи отвернули от нас свои лики. И даже бессмертный Тенгри, прародитель всех чингисидов не хочет говорить со своим правнуком...

- Можно ли быть в этом уверенном? А может, голос Тенгри раздается только в ушах достойных услышать его?

- Что ты хочешь этим сказать, учитель? - заинтересованно поднял голову молодой хан, потому что хорошо знал, − темник не принадлежит к тем, кто любит играть словами, и никогда не открывает рот ради красного словца. Он так устал от тяжелых дум, что готов был ухватится и за самый невероятный совет - лишь бы как-то освободиться из сетей неразрешимых проблем.

- Вспомни, Надежда великого полководца, кто предупредил тебя о ловушке, которую, в день принесения присяги, устроил коварный Гуюк-хан? Не Тенгри ли тебя тогда остерег?.. Вот и мыслю я, может, тот, кто однажды смог внять голосу Духа, услышит его и во второй раз?..

- Юлдуз? - подался вперед Батый.

- Да, повелитель молний?

- Возможно, возможно... - и Батый громко хлопнул в ладони.

Еще один раб, согнувшись так, что косичка его волос касалась пола, вырос будто из-под земли.

- Позвать Юлдуз-хатун! Пусть поторопится сюда! Как есть! Не переодеваясь!

Раб так же молча попятился из шатра.

Ожидая жену, Саин-хан беспокойно похаживал палаткой.

Субудай-багатур своей верой в то, что маленькая Юлдуз может предвещать будущее, все-таки заронил зерно надежды в его больную душу. Поэтому молодой джихангир прямо себя не помнил от нетерпения. Нет, он не сомневался в благосклонности богов или силе своего войска, но как передать эту уверенность простым воинам, если даже не все ханы согласились принять его сторону и признать его превосходство. Невзирая на завещание славного деда! Проклятый Гуюк-хан, пользуясь тем, что приходится старшим сыном Великому кагану монголов, постоянно мутит воду и пытается отобрать власть у джихангира... Но зря!.. Батый уже один раз показал наглецу его место, − сможет и теперь. А нужно будет - не остановится и перед казнью ослушника! Завещание Потрясателя мира ясно и недвусмысленно! Только он, Саин-хан, имеет священные права продолжить завоевания, начатые Чингизом.


* * *


'Седьмая звезда' вошла в палатку в сопровождении своей неизменной китаянки. Одетая в платье из золотистой парчи, украшенное, как это заведено в Поднебесной империи, драгоценными камнями. А в высоко зачесанные, густые смолистые волосы женщины, служанки умело вплели замечательные жемчужины. Чуть рябое лицо Юлдуз, последовав совету И Лахе, густо выбелила, а миндалевидные раскосые глаза подвела черной краской. От этого они значительно увеличились и выглядели как-то загадочно, таинственно.

Юлдуз-хатун приблизилась к мужу и уважительно поклонилась.

- Мой повелитель звал меня?

- Да, Зорька, - мягко, но нетерпеливо, ответил Батый, рукой подзывая к себе. - Я ожидал тебя.

- Мое счастье безгранично от того, что за заботами дня хозяин не забыл об одной из наименьших жемчужин в своем бесконечном ожерелье.

- Это невозможно, моя хурхе, - засмеялся Саин-хан. - Но прежде, чем я скажу свою волю, присядь рядом... Русы говорят, что в ногах правды нет, и это действительно так.

Женщина подошла ближе и уселась возле кипы шкур, касаясь волосами синего бархатного чапана, в который был одет хан.

- А звал я тебя, Зорька, чтобы спросить, что ты думаешь о походе нашего войска в западные земли?

- Я? - удивление женщины было совершенно искренним, потому что хоть ее и предупредили о возможном вызове к хану, и она успела привести себя в надлежащий вид, но причину не сообщили. А сама она разве могла хотя бы на мгновение допустить, что ее повелитель захочет спрашивать у нее совета в ратном деле? Чего угодно ожидала Юлдуз - пылких объятий, неожиданной немилости, даже - смерти, но только не роли советника.

- Субудай-багатур заверяет меня, что тебе открыто будущее.

- Мне? - Юлдуз растерянно подняла на мужа карие глаза. - Но откуда взялось такое предположение?

- А кто предупредил меня о ловушке под ковром, в день избрания джихангира монгольского войска и провозглашения завещания Священного Правителя? Разве не ты, Блеск глаз моих?

- Так это же... - простодушно начала было объяснять Юлдуз, но остающаяся на чеку китаянка И Лахе в это мгновение легко дернула за край одежды свою хозяйку и быстренько прошептала:

- Госпожа, только не вспоминайте о Керинкей-Задан! Эта маленькая тайна вам еще понадобится, чтобы сохранить благосклонность хана! - пленная принцесса хорошо знала толк в искусстве интриги.

- Что ты хотела сказать? - нетерпеливо переспросил хан.

- Это... это сон мне приснился, - не растерялась женщина. - Вещий сон...

- Бывает, - согласился Саин-хан.

- Но лишь с теми, кому дух Тенгри желает их показать. - вмешался в разговор Субудай-багатур. - Мне, вон, почему-то, вещие сны не снятся. Правда, мне никакие сны не снятся...

- Мне тоже, - со смехом докинул Батый. - Поэтому и спрашиваю у тебя... Расскажи нам, Зорька, о чем говорят духи в ночной тишине? Будет ли наш поход удачным или придется выжидать лучших времен?

- Но, Повелитель моего сердца, толкования снов, - это так сложно.

И Лахе опять наклонилась к уху госпожи, делая вид, который поправляет что-то в прическе.

- Госпожа, попробуйте рассказать хану ту сказку, которую недавно рассказывала вам Керинкей-Задан... О коне Сульде! Поверьте, он рад будет услышать ее из ваших уст.

Юлдуз хотела было отмахнуться, мол, не до сказок. Но, глянув в лицо повелителя, на котором четко отображалось выражение нетерпеливого ожидания, поняла, что именно в это мгновение решается ее судьба. И если она не сможет сделать того, что ожидает от нее Саин-хан, то на этом и закончится ее недолгое счастье. А впоследствии - и жизнь. Завистливые подруги найдут способ свести ее в могилу, когда удостоверятся, что милость мужа уже не простирает над ней свои крылья. А хан, обеспокоенный молчанием жены, помрачнел и начал сердито супиться.

- Но если мой повелитель приказывает... - неуверенно начала она, вспоминая, что китаянка еще ни разу не давала плохих советов.

- Да! - требовательно произнес Батый, и Юлдуз еще раз убедилась, как близко была беда. - Приказываю! И хочу наконец услышать это от тебя!

- Что ж... Твоя воля - закон, Светоч глаз моих. Я буду рассказывать, что увидала во сне, а ты, Вечный и Умный, попытайся найти там то, чего жаждет твоя душа...

- Мы слушаем.

Саин-хан был серьезен как никогда и, чуть прищурившись, от чего глаза его превратились в две узких щелки, пристально всматривался в лицо жены, чтобы не упустить ни одного слова. А его железные пальцы с такой силой впились в ее руку, что женщина даже присела от боли и слегка застонала.

- Одну минуту, повелитель, - опять отозвался Субудай-багатур. - Извините, что вмешиваюсь в разговор между мужем и женой, но Юлдуз-хатун хорошо сказала: толкование снов - дело сложное, и не помешало бы позвать кого-то, кто на этом действительно знается.

Джихангир сначала недовольно дернулся, но, признав правильность замечания старого учителя, спросил:

- Кого имеешь в виду?

- Бекки...

Хан удивленно возвел брови.

- Гадальщика? Этого пожирателя падали, который не сумел сегодня сложить вместе и пары слов? Разве, он еще жив?

- Живой, Повелитель... Я осмелился отложить казнь, на всякий случай. А кому еще, если не гадальщику, толковать сны? К тому же, больше никого не осталось. Он − последний... Остальных мы отправили к праотцам.

- Безмозглые овцы, не стоящие и травы, которую выпасают, - пренебрежительно сплюнул хан. - Ну что ж, если судьба оказалась благосклонной к нему, и он еще жив, то пусть... Арапша!

Начальник тургаудов прожогом ворвался в палатке, наполовину обнажив меч, но увидев, что его хану ничего не угрожает, спрятал оружие и поклонился.

- Тяните сюда Бекки! И мигом!

Воин еще раз поклонился и пятясь выскочил на улицу.

- Начинай, Зорька, - погладил жену по щеке Батый, - мы внимательно тебя слушаем...

- А шаман?

- Его уже волокут сюда, успеет...

Увидев, что мужу уж слишком не терпится, Юлдуз не отважилась медлить дальше.

- Твоя воля священна, мой повелитель. Слушай же, какой странный сон приснился мне прошлой ночью...

Юлдуз легко провела ладонью по глазам, будто стирала с них прикасание дня нынешнего и возвращалась взглядом в событии ночи, где господствуют лишь Духи и души умерших пращуров.

- Видела я, что остановился ты перед высокой горой. И в той горе чернеет большая пещера. Из нее веет злом и страхом, будто из жилья кровожадных мангусов... Перед пещерой стоит древний седой старец и держит под уздцы могучего белого скакуна. Коня подобной красоты мне еще не приходилось видеть, − сбруя на нем так и сияет, так и сверкает. А глаза - как у Духа Смерти. На такого не только сесть, но и смотреть страшно. Однако, я откуда-то ведаю, что, оседлав его, мой повелитель, ты станешь непобедимым! Твоей власти покорится весь мир, потому что конь этот - волшебный... И оседлавший его, станет в бою равный богам! Дальше я вижу, как ты принимаешь уздечку из рук старого колдуна, хочешь вскочить в седло... - и просыпаюсь. Просыпаюсь от громкого ржания. Мусук, моя кобыла, ржала так призывно и тревожно, будто ей тоже приснился тот сказочный жеребец...

- И это весь сон? - чуть разочарованно протянул Саин-хан. - Больше ты ничего не помнишь?

- Почти весь, повелитель... Вспоминаю лишь, что эта странная гора стоит на месте слияния двух больших рек. Обе такие широкие, что даже берегов не видно. Бурные, полноводные... А волны их зловещие и мутные. Сначала я даже было решила, что это потоки крови... Но, вероятно, это только еще одна загадка духа ночи, мой повелитель. Разве бывают такие реки в действительности?

- Бекки здесь? - повел глазами хан вокруг себя по палатке, потому что именно в это мгновение вспомнил, что 'толкователь снов' давно уже должен быть где-то рядом.

Вытолкнутый сильной рукой, гадальщик вылетел из-за одной из складок палатки и протянулся ниц.

- Ты слышал весь сон Юлдуз-хатун, раб?

- Слышал, Повелитель...

- Толкуй!

Гадальщик, пытаясь предать большего веса своим словам, сделал вид, будто глубоко задумался. Хотя в душе уже давно решил, что во второй раз не повторит свою ошибку, − скажет хану лишь то, что тот хочет услышать. Даже, если в сказанном не будет и слова правды.

- Белый жеребец, какого отхан-хатун видела во сне, так похож на Сеттера - коня духа войны, самого Сульде, что ошибиться невозможно, о всемогущий Бату-хан... Отсюда вполне верно будет допустить, что старик, который подвел его к тебе, - или дух Священного повелителя, или сам Тенгри - прародитель всех чингисидов...

- Дзе-дзе, - довольно причмокнул Саин-хан. - Если это так, то можешь рассчитывать на мою милость. Что еще хочешь сказать?

- Реки, которые показались во сне, - это, вероятно, Итиль и Еруслан. А убеждает меня в этом, Повелитель, увиденная Юлдуз-хатун гора, которая действительно стоит там, где Еруслан впадает в Итиль.

- А то, есть там такая гора! - восторженно воскликнул Субудай-багатур, которому всегда больше всего нравились те пророчества, которые можно было проверить. - Она была названа в честь Урак-хана. Ты должен помнить, Бату, мы лишь вчера видели ее на картах, нарисованных китайцами.

Саин-хан утвердительно кивнул головой.

- Что еще можешь прибавить?

- Еще? Да... В той горе живет тысячелетний колдун Газук... И он, мой Повелитель, сможет открыть тебе тайны будущего лучше всех шаманов, которых ты расспрашивал до сих пор.

- Он так могуч?

- Не в этом дело... - медленно ответил гадальщик, поспешно подбирая ответ, который и объяснил бы его слова, и не унизил его в глазах хана. - Газук потому могущественнее меня, что постоянно живет рядом с богами тех земель, куда направляется твое войско. А следовательно, ему значительно легче будет договориться с ними...

Такой ответ вполне устраивал Саин-хана. То, что человеческими судьбами в других землях распоряжаются чужие боги, укладывалось в его голове, как закономерность правильная и понятная. Поэтому, он пытался никогда не гневить их попусту. Да и обращаться к ним с вопросами или за помощью никогда не колебался, если это было ему необходимо. Свои боги или чужие - безразлично, − все одинаково любят дары. И чем щедрее подношения, тем благосклоннее будут они к просителю. Ну, а джизхангир войска монгольского всегда найдет, чем задобрить их всех. Иблис тому свидетель...

- Следовательно... - чуть нетерпеливо прервал размышления повелителя Субудай-багатур. - Что теперь, повелитель? Мы и дальше будем торчать здесь, или наконец таки отправимся к Итиль-реке? - такой тон стал бы причиной смерти каждому, кто осмелился бы обратиться подобным образом к Батыю, но Раненому Барсу прощалось и не такое. Еще бессмертным Чингизом...

- Да, - твердо ответил джихангир, к которому сразу вернулась вся властность и строгость. - Мы отправляемся! Наши кони отдохнули достаточно. Время пришло! В поход!

Сказав это, Саин-хан обвел взглядом всех собравшихся и увидел вокруг лишь улыбающиеся и счастливые лица.

Субудай-багатур, Раненный Барс, радовался, что наконец-то закончится это бесконечное ожидание, и он опять помчится на своей железной колеснице впереди непобедимой орды.

Юная жена хана, Юлдуз-хатун, была счастлива уже потому, что послушалась хорошего совета и снова сумела угодить своему мужчине. Поэтому ей достанется еще капля его благосклонности.

И Лахе, маленькая китаянка молча присоединялась к радости своей госпожа. Все же, добрая госпожа - это половина счастья даже для свободной прислуги. А для рабыни - мечта оставшейся жизни...

А Бекки, старый ведун, радовался, что еще некоторое время будет наслаждаться солнцем и небом. Будет вдыхать ароматы трав и опьяняющий запах конского пота. Что горло его еще раз увлажнится кумысом, а губы почувствуют сочную нежность молодой баранины...

О каверзные Боги... Какая ирония судьбы! Событие, которое вскоре должно было принести бесконечный поток несчастья и горя многим народам, пролить реки слез и море крови, событие - которое тысячелетиями славяне будут вспоминать, как самые страшные годы своей истории, - сначала принесло радость и немножко счастья горстке других людей.


Глава шестая

Поздняя осень 6745-го. Правый берег реки Итиль.

Гора Урака


Роскошный шелковый шатер непобедимого джихангира монгольского войска Саин-хана раскинулся около небольшого шумного ручейка, который весело сбегал из высокой и мрачной горы Урака. Замечательный гнедой конь бил копытом рядом с расшитым золотым гарусом пологом, который прикрывал вход внутрь. Он был ханским любимцем, и редко когда Батый позволял оседлать себе другого скакуна. Вот и сейчас, услышав нетерпеливое фырканье, хан вышел наружу, с куском ржаного коржа в руке.

Невзирая на ужасающий ураган, который пронесся над рекой прошлой ночью, утро выдалось на удивление погожим, а чистое, словно вымытое небо мягкой голубизной предвещало хороший день.

Хоть вокруг, как всегда, было плотное кольцо из юрт тургаудов ханского 'Непобедимого' тумена, которое надежно защищало хана от любых возможных опасностей чужого края, верный Арапша выбирал место постоя так, чтобы шатер очутился на возвышении, − и хан мог видеть все над верхушками юрт, оставаясь незаметным для глаз других.

Гора Урака возвышалась совсем рядом, и шаманы повелителя грома Хоходой-Моргона, которые проживали в ней, могли сверху с ужасом взирать на море юрт и кибиток, что затопило берег могучей реки. В отличие от своего самого старого жреца, они опасались неумолимого могущества монголов, − со страхом ожидая того мгновения, когда глаза джизхангира взглянут в их сторону. Но боялись зря.

Отбирая все у половецких ханов, а их самих, с людьми, ставя в первые ряды своего войска, суеверный Саин-хан сурово запретил обижать шаманов, чтобы не настроить против себя чужих богов. А теперь, вот уже второй день, он готовился к встрече с прославленным прорицателем Газуком - хотел выслушать его мнение, о пророчестве, увиденном во сне хурхе Юлдуз, − но все откладывал. Тысячелетний колдун вызывал в его душе какое-то смутное беспокойство, и хан, незаметно для себя, снова и снова выискивал уважительные причины, чтобы перенести эту встречу на другой день. Но сегодня...

Батый незаметно вздохнул и оглянулся - не заметил ли кто случайно его, недостойное отважного батыра, поведение? Потом поднял голову и перевел взгляд на узенькую щель в горе, которая служила входом в пещеру Газука. Из этой норы, если верить тому, что плетут пленные половцы, колдун, вылетает каждую ночь в степь, обернувшись большой белой совой, чтобы оглядеть мир. Часовые и в самом деле видели на фоне неба какую-то огромную птицу, что пролетала над стойбищем...

(Этой ночью Арапша даже хотел снять ее стрелой, чтобы разглядеть вблизи, но вовремя вспомнил запрещение хана и опустил лук).

В темном отверстии будто блеснула пара глаз, и Саин-хан раздраженно дернул плечом. Вечером он неосмотрительно пообещал своей Звездочке, что сегодня она наконец увидит знаменитого колдуна, а хан привык соблюдать свое слово, даже сказанное просто так.

- Арапша, - молвил не оглядываясь, потому как знал, что верный охранник всегда рядом, - Юлдуз-хатун уже проснулась?

- Да, Повелитель... - услышал в нескольких шагах позади себя негромкий ответ охранника.

- Передай, пусть идет в мой шатер, а сам пошли нукеров на гору - за колдуном.

- Слушаюсь, Повелитель, - поклонился Арапша, показавшись на глаза, но на мгновение задержался, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

- Ну? - нахмурил брови хан, который не терпел никаких промедлений при исполнении своих приказов.

- А если он будет упираться? - выдавил из себя темник. - Могу ли я применить к нему силу?

- Будет опираться? - искренне удивился Бату-хан. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то станет противоречить воле джихангира. Такое и монгольским ханам не прощалось, а здесь - какой-то половецкий гадальщик. Но на вопрос Арапши он не нашел причины рассердиться. Напротив, - молодец, что помнит о запрете обижать жрецов. И прибавил твердо: - Это меня не касается... Хоть за конским хвостом волоките, но, чтобы сейчас же был здесь!

Проведя тяжелым взглядом Арапшу, хан ляскнул по морде жеребца, от чего тот недоволен фыркнул и дернул головой, - круто развернулся и исчез в шатре. Плохое настроение опять начало захлестывать его. А это значило: если сейчас же никто не развеселит хана, то вскоре прольется чья-то кровь...

Сев на сафьяновые подушки, Саин-хан погрузился взглядом в огонь костра и задумался. Поход начался удачно, невзирая на упрямое высокомерие Гуюк-хана и тайное неповиновение благосклонных к нему мелких ханов. Войско непрестанно двигается на запад, и все больше земель вытаптывают кони монгольских воинов... Даже норовистая Итиль вынуждена была подчиниться его воле, и вот шатер джизхангира стоит на ее правом берегу. Дальше - земли уруситов и булгар... С каждым днем все больше драгоценностей приходится пересчитывать и перевозить его юртджи. А уверенности в своих силах и твердости, необходимой каждому военачальнику, Саин-хан почему-то так и не достиг. Когда был рядом Субудай-багатур, он оживал и суровел, его поступки и приказы не разочаровали б и Потрясателя Вселенной; но оставаясь в одиночестве, - погружался Батый в водоворот досадных и тревожных мыслей. И тогда - лишь жестокая казнь, вид пролитой крови врага или предателя могли вернуть ему душевное равновесие. А еще - Юлдуз, его юная и нежная красавица-жена, своими сладкими ласками и милым слуху щебетом умела развеселить Саин-хана, вернуть покой его мыслям. Поэтому-то и шел он так часто в ее палатку, и оставался там на целую ночь.

Юлдуз... Звезда...

Полог шатра отклонился, и она вошла внутрь. Одетая в шелковую китайскую одежду, разрисованную пышными золотыми цветами лотоса, высокую бархатную шапочку, украшенную бисером, улыбающаяся и веселая, словно утреннее солнышко.

Увидев своего мужа и повелителя опечаленным и встревоженным, молодая женщина поклонилась до самого ковра, который устилал шатер.

- Доброго утра, мой любимый повелитель... - поздоровалась звонко. - Позволишь войти рабе своей? Мне сказали, что ты, о Счастье глаз моих, хотел видеть свою маленькую хатун?

- Заходи, Зорька, - мягко ответил Батый, и лицо его просветлело. - Присаживайся рядом. Вчера я обещал тебе показать половецкого колдуна... Страшного Газука... Того, который приснился тебе перед походом. Припоминаешь? Сейчас Арапша приведет его сюда. Посмотрим, и в самом деле достоин ли старик той славы, которая идет о нем между половцами. А заодно - поинтересуюсь, где обещанный конь?

- Но то был лишь сон...

- Сон моей хурхе достоин больше, чем все сказанное целой толпой чужих гадальщиков.

Молчаливые рабы поставили около ног хана низенькую лавочку, застелили ее белоснежным руном молодого барашка, а незаменимая И Лахе помогла хозяйке усесться на ней. И едва лишь Юлдуз примостилась удобно, прислонившись щечкой к мужней ноге, как сначала послышался конский топот, потом тяжелые шаги - и внутрь ворвался запыхавшийся Субудай-багатур.

Чтобы оправдать свою, достойную наказания, неучтивость, к ханскому жилищу, старый воин опустился на колени и коснулся челом пола.

- Куда ты так спешишь, учитель? - удивленно поинтересовался в аталыка Батый. - Случилось что-то?

- Прости, Непобедимый, - еще раз коснулся челом пола Субудай-багатур, - боялся, что не успею увидеть колдуна... Решил вечером осмотреть войско, и немного замешкался... Думал, он уже здесь...

- Что это ты так заинтересовался пророчествами? - улыбнулся хан. - Никогда бы не подумал, что в теле славного воина, опоры Потрясателя Вселенной и моего учителя, живет женское любопытство...

Субудай-багатур зарделся, но смолчал, − хан забавлялся. Он не хотел оскорбить старого воина, а за притворной насмешливостью пытался скрыть собственную нетерпеливость и непонятную тревогу. Поэтому Одноглазый Барс только еще раз поклонился.

- Хорошо, хорошо, - сказал Саин-хан, к которому уже вернулось хорошее самочувствие. - Садись рядом с нами, учитель, думаю, ждать уже недолго... Сейчас его приведут. А пока, попробуй этого удивительного шербета...

И в самом деле, вскоре донесся торопливый цокот копыт нескольких коней. Потом послышались звуки какой-то возни, и двое нукеров втащили в шатер высокого худощавого мужчину.

На его почтенный возраст указывали лишь длинные седые, даже будто серебряные, волосы, к которым очень подходила густая огненно рыжая борода и усы, − такого же медно-яркого цвета. Зато глаза, на его морщинистом темном лице, выражали одновременно и молодецкий задор, и зрелость ума. Держался загадочный колдун, как на свой тысячелетний возраст, на удивление осанисто, а в размахе широких плеч - до сих пор угадывалась большая физическая сила. Нукер толкнул его в спину, одновременно подставив ногу, и колдун поневоле распростерся ниц перед сапогами монгольского хана.

Некоторое время все присутствующие молча рассматривали его.

- Ты действительно тот, кого называют Газуком? - от имени хана спросил Субудай-багатур, а Юлдуз на всякий случай плотнее прижалась к ногам мужа и обняла их руками.

Колдун неспешно поднялся и молча кивнул.

- Не мотай головой, будто лошадь среди слепней! - громыхнул аталык. - Отвечай, когда к тебе, ничтожный червяк, моими устами обращается Покоритель мира!

Колдун с улыбкой взглянул на одноглазого воина, потом перевел взгляд на Саин-хана и вежливо ответил:

- Да, Повелитель, я именно тот, кого называют Газуком.

Голос у него был сильным и глубоким, больше подобающий мужчине в расцвете сил, чем древнему старику.

- И тебе тысяча лет? - сорвалось неожиданно с губ удивленной Юлдуз, что неожиданно осмелела, почувствовав доброжелательность в словах колдуна.

- Мне очень много лет, Нежный цветок из ханского сада... Столько, что считать их слишком скучное дело, даже если в это время на меня будут смотреть такие волшебные глаза, - поклонился молодой женщине Газук.

- То, может, ты вообще бессмертный, - ехидно поинтересовался Субудай-багатур, прищуривая свой единственный глаз, - старый болтун?

Тот кто хорошо знал Изуродованного Барса, понял бы, что он готовит старику смертельную ловушку, и нужно быть очень осторожным, чтобы не попасть в нее. Но Газук легкомысленно дал себя туда завлечь.

- Да, - ответил спокойно, не сводя глаз с Саин-хана. И было во взгляде колдуна что-то такое, от чего Батый недовольно поморщился и впервые, от начала разговора, отозвался сам:

- Это можно легко проверить, дерзкий старче... И тогда за слова придется отвечать. Ты не боишься?

Газук не ответил, вероятно, поняв, что перегнул палку и теперь его уже ничего не спасет. Но отказываться от сказанного не стал, и глаз не отвел. Не позволяла гордость...

В шатре залегла такая глубокая тишина, что можно было различить дыхание каждого из собравшихся. И только немой поединок взглядов продолжался дальше между монгольским ханом и половецким колдуном.

- Что ж, - вздохнул Саин-хан, - ты сам напросился... Я хотел всего лишь услышать твое пророчество, но теперь - не проверив правдивости твоих слов, - как смогу доверять всему дальше сказанному? Ведь так?

Ужас происходящего на ее глазах, дошел до сознания Юлдуз-хатун, и женщина тихонько ойкнула, жалея старика, но вмешаться не посмела. В то же мгновение Газук перевел взгляд с ханского лица на нее. И неожиданно мягко произнес:

- Благодарю за беспокойство, Весенняя Ласточка, и все не так страшно, как кажется... - А тогда прибавил, обращаясь к Саин-хану:

- Не сомневайся, Повелитель: у нас еще достаточно времени, чтобы продолжить беседу... Ты еще будешь иметь возможность услышать ответы на все вопросы, которые захочешь мне задать...

И говорил с такой уверенностью, что Батый даже заколебался на мгновение: стоит ли делать то, что замыслил. Но потом решительно мотнул головой и щелкнул пальцами.

На поданный знак к палатке сразу же вошел тысяцкий Арапша в сопровождении еще двух тургаудов.

- Убей этого мужчину, - приказал хан так обыденно, будто шла речь о мухе или жуке.

Арапша выхватил меч и занес над головой несчастного. Однако прежде чем острое лезвие коснулось шеи колдуна, тот успел поднять руку.

- Одно мгновение, мой повелитель!

- Что еще? - улыбнулся презрительно Батый. - Ты передумал поддавать испытанию свое бессмертие? Что ж, похвальная рассудительность... Но, к сожалению, запоздалая. Я никогда не изменяю своих решений. А кроме того, мне уже и самому стало интересно убедиться в правдивости разговоров о вечной жи...

На эти, полные издевательства, слова Газук ответил таким горделивым взглядом, что хан даже запнулся на полуслове.

- Не в том дело, о Мунке-Сал, - молвил совершенно спокойно. - Я хотел бы лишь просить, чтобы ты приказал воину не отрубать мне голову, а, к примеру, заколоть. Можно даже в сердце. А прошу об этом по единственной причине... Такая смерть меньше заберет времени на оживление, да и для женских глаз зрелище будет не столь отталкивающим. Вот и все...

Саин-хана, который уже приготовился выслушать какую-то побасенку, о том, почему именно сейчас нельзя убивать колдуна, и почему обязательно нужно подождать другого, более подходящего часа, например полнолуния или еще там чего-то, - поразило спокойствие Газука, и он только кивнул Арапше:

- Сделай, как говорит.

Воин поклонился, перехватил меч обеими руками, направляя острие в спину колдуна, подождал мгновение, но поскольку больше никто не останавливал его и не изменял приказа, сильно ткнул острием перед собой.

Колдун дернулся, когда окровавленное железо показалось из его груди на хорошую пядь, покачнулся и упал на колени. А после того, как Арапша вынул меча из его тела, Газук повалился набок и нерушимо застыл на полу, мертвый, будто обычная падаль.

Чуда, на которое тайком надеялись все, не произошло. Колдун расстался с жизнью как любой из смертных, разве что спокойнее и более дерзко. Без мольбы о помиловании и душераздирающего воя. Но этим невозможно было удивить Покорителя Народов. Приходилось видеть разное...

Саин-хан помолчал, немного сожалея о содеянном, ведь ему все-таки не удалось услышать желаемого пророчества, а тогда отозвался задумчиво:

- Он был тщеславен, но глуп. И если тысячи лет оказалось слишком мало, чтобы поумнеть, то и жил зря. А словам его цена не больше клочка прелой шкуры...


* * *


- Уберите это! - приказал рабам Субудай-багатур, заметив, что хан потерял интерес к мертвому гадальщику и, притворно весело, стал рассказывать какую-то небылицу Юлдуз-хатун. Пораженная бессмысленным концом прославленного шамана, женщина принужденно посмеивалась шуткам мужа даже не вникая в содержание сказанного.

Все в шатре хана пытались выглядеть беззаботными, хотя - ни притворно легкомысленный Саин-хан, ни покрытый морщинами и рубцами мудрый Субудай-багатур, ни юная Звезда - не желали смерти Газука. Напротив, - после пророчеств Бекки и Керинкей-Задан, они с нетерпением ожидали встречи с ним, надеясь получить ответы на все вопросы, которые так тревожили их этим летом. А славный гадальщик оказался самым обычным шарлатаном, сумевшем обмануть их всех. Коварством и хитростью заставил казнить себя легкой смертью, чтобы не выказать собственного невежества...

Больше других обманутым чувствовал себя Субудай-багатур. Надежды, которые он возлагал на прорицателя, не исполнились, и Саин-хан опять будет сомневаться в собственных силах, опять медля с походом. А зима уже приближается. Утренняя прохлада донимает все сильнее... И такую силу войска не прокормить теми запасами, что захвачены в половецких степях. Добыча слишком мала... Орде нужны богатые города с полными закромами зерна, конюшнями скота, много теплой одежды... Все это мог дать урусский край. Но выступать в поход нужно немедля, пока кони еще могут найти себе пропитание сами. Пока землю не устлали глубокие непроходимые снега...

Мысли аталыка были тяжелыми и невеселыми, но вдруг что-то заставило его вынырнуть из этих глубин, и он недоуменно оглянулся, еще не осознавая, что именно произошло. И только перехватив удивленный взгляд своего воспитанника, направленный на то место, где все еще лежало тело мертвого гадальщика, Субудай-багатур понял: твориться что-то невероятное.

Рабы, которым было приказано отволочь вон убитого Газука, - перешептывались! Бессловесный скот, который не осмеливался даже громко дышать и передвигался в шатре, как бесплотные тени, (так, что его и не замечали) осмелился заговорить. Открыть в присутствии Повелителя мира свой поганый рот! Пусть шепотом, но и этого было достаточно, чтобы заставить рабов сожрать, предварительно вырванные, их же собственные языки. Мало того - эти подлые создания, не выполнив приказа Субудай-багатура, кинулись прочь, будто испуганные курицы от тени ястреба.

Разгневанный такой дерзостью, хан, потемнев лицом от ярости, вскочил с подушек. Рукава его халата взметнулись двумя хищными крыльями... Но слова неминуемого и безжалостного приказа, что вот-вот должны были прозвучать, так и остались не произнесены... На него пристально глядел мертвый колдун! Глядел!.. И то был не стеклянный отблеск мертвых глаз покойника, а теплый человеческий взгляд. Твердый, серьезный и чуть насмешливый.

- Проклятие!

А в следующее мгновение, когда Газук пошевелил рукой и попробовал подняться, дико заверещали в один голос госпожа и служанка.

Губы колдуна кривились в болезненной гримасе. Он осторожно, чтобы не тревожить рану, провел рукой по груди, внимательно осмотрел вымазанную собственной кровью ладонь, попробовал ее на вкус кончиком языка. Довольно кивнул, каким-то своим мыслям и без посторонней помощи сумел подняться на колени. Потом, сделал еще одно усилие и, неуверенно покачиваясь, бледный словно смерть или дух ночи Иблис, выпрямился во весь рост. Здесь-таки, не сходя и на шаг с войлочного ковра, потемневшего от его же крови. А потом широко и весело улыбнулся.

- Вот и все доказательство, Повелитель мира, - промолвил спокойно, но в этот раз в его слова уже прозвучала насмешка. - Ты доволен им, или еще попробуем что-то, такое же веселое?

- Живой... - прошептал растерянно Саин-хан. - С пробитым сердцем... Значит, все-таки бессмертен! О, боги! Ваша милость безгранична... - Будучи, как все монголы, очень суеверным, хан, на всякий случай, сложил пальцы рук в фигуру, которая прогоняет злых духов. А к воскресшему колдуну обратился уже гораздо почтительнее. - Скажи, о тот, который зовется Газуком, ты человек или дух? А может, кровожадный мангус?

Хан говорил спокойно, но капли пота, которые выступили на висках, показывали, ценой какого напряжения дается ему эта безмятежность.

- Наши шаманы тоже много знают, но умереть и ожить, еще не сумел ни один... Бог, которому ты служишь, должен быть очень благосклонным к тебе. Надеюсь, мы не рассердили его своей неучтивостью? Ведь ты сам захотел продемонстрировать нам свое бессмертие.

- Не беспокойся, Повелитель, - поклонился уважительно Газук. - Боги не рассердятся. Ведь я служу самому Сульде. А Богу войны не привыкать к виду крови. Только, если твоя милость столь безгранична, позволь присесть недостойному даже стоять в твоем присутствии. Возвращение к жизни забирает много сил, а у моего старого тела их и так уже не слишком много...

Колдун вел себя так учтиво и угодливо, что очень скоро впечатление от неимоверного чуда стушевались в сознании Бату-хана, и он как-то неожиданно узрел перед собой умного немолодого человека. Больше похожего на факиха или имама, чем на коварного джина, − которыми матери пугают маленьких непослушных детей в монгольских юртах.

Хан хлопнул в ладони, и рабы, со страхом подсунули колдуну большую вязанку черных овечьих шкур, − напротив Батыя, но с другой стороны очага. Все-таки хоть какая-то защита от колдовства. Ведь всем известно, что только самые свирепые из джинов - ифриты могут проходить сквозь огонь, но и они брезгуют дымным пламенем.

- Подайте гостю кумыс, - прибавила от себя Юлдуз-хатун, заметив, что старик часто облизывает пересохшие губы. - Пролитую кровь, вероятно, также нужно возобновить?..

- Благодарю тебя, о Свежее Дыхание Ветра В Знойный Полдень, - искренне ответил колдун. - Это и в самом деле так...

Газук взял в руки большую пиалу и жадно выпил все до капли.

- Большое спасибо... - повторил, благодарно прикладывая ладонь к сердцу. - Теперь я готов служить тебе, Повелитель, приказывай.

'Что же, - взвешивал между тем Батый, - и бессмертный должен признавать силу монгольского войска. К тому же, недаром он просил не отрубать голову... Должна быть причина! А если отрубить? И сразу сжечь дотла? А пепел развеять по ветру, или распылить над бурной водой? Тело тоже можно сжечь... Кто знает, как тогда будет с воскрешеньем? Может, попробовать? Но тогда я опять не получу ответа на свои вопросы... Нет, лучше подожду. В конечном итоге, куда он денется? Прикажу - и мои тургауды приволокут этого бессмертного за конским хвостом - хоть в монгольские степи, хоть - в Московию. Или и к Последнему Морю. Между прочим, а если действительно волочь в такую даль, то смогут ли останки собраться вместе, дабы воскреснуть?..'

От этих мыслей Саин-хан почувствовал себя гораздо увереннее и милостиво кивнул головой, а тогда сказал, глядя в огонь:

- Ты так и не сказал, кем являешься в действительности...

- Я всего лишь человек, повелитель, - спокойно ответил колдун. - Старый факих, что тысячелетие тому обменял утешения и наслаждение плоти на бесконечное изучение мудрости, оставленное нам теми, кто жил века и века до нас. Спрятавшись от всего мира со своим учителем в безлюдную пущу, я изучал разные науки и набирался ума. То были благословенные времена. Я служил Сульде, и он щедро наделял меня силой. Птицы и зверье, травы и деревья - все подчинялось моей воле. Хоть я был лишь слугой у Богов, зато на земле не нашлось бы человека могущественнее меня. Но - ничто не вечно... Как оказался, это справедливо и в отношении Богов.

Бату-хан удивленно подвел голову.

- Да, Повелитель тумена туменов, - горько вздохнул странный старец. - Боги - тоже уходят. Их сила измеряется количеством людей, которые в них веруют.

Субудай-багатур недоверчиво покашлял.

- Неужели людей стало так мало? - удивился Бату-хан. − Мой славный дед, Потрясатель Мира, конечно, оставил по себе кровавый след, но много и выжило. К тому же, хе-хе, наши воины, старались как могли, увеличивая плодовитость покоренных народов...

- Хвала всемогущему Сульде! - воздел вверх руки колдун. - Женщины рожали щедро и постоянно. Народу в мире хватало с избытком, даже после того, как по нему кровавым потопом прошелся неумолимый Аттила.

- Кто это? - спросил Саин-хан, сурово насупливая брови.

- Этот воин водил свои войска этими степями, когда я был младше на несколько веков, - ответил Газук. - В память о нем осталось только имя данное реке. Итиль... Аттила... Но о нем, расскажу чуть позже, если будет желание слушать. Сначала - о Богах... - Он перевел дыхание, будто вздохнул. - Так вот: лет тысячу тому назад родился новый Бог. По разному его звали... Безымянный, Единый. Отличающийся от других тем, что собственного сына позволил убить людям, вроде бы во искупление их же грехов. В чем здесь смысл, я до сих пор не понял. Но не обо мне речь... Остальные боги поначалу со всего этого только посмеивались... А когда опомнились - оказалось, что сила его стала больше всех их вместе взятых. И хотели бы на старое повернуть, да не властные уже были ни над миром, ни даже над своей собственной судьбой.

- С людьми, которые имеют такого могучего покровителя, лучше не связываться, - пробормотал мрачно Субудай-багатур. - Тебе известно, где земли этого народа?

- Знаю, - кивнул головой Газук. - Но вся суть в том, что Единый не помогает своим последователям при жизни. Он ни во что не вмешивается, а только обещает, устами своих проповедников − наградить за все сполна, после смерти. В созданном им же Раю. Поэтому те, кого убедило его учение, умирают без сопротивления, в ожидании вечного блаженства.

- И не боятся, что их обманывают?! - удивленно воскликнул Саин-хан.

- Те, кто искренне верует, не боятся...

- Вероятно, кто-то из тех, которые заслуживают их доверия, вернулись после смерти и подтвердили обещания Бога? - допустил аталык.

- Насколько мне известно - нет... - ответил Газук.

- Тогда я ничего не понимаю, - пожал плечами Одноглазый Барс. - Неужели еще бывают такие глупцы?

- Именно поэтому давние Боги и просмотрели Безымянного. Они и на мгновение не допускали, что кто-то клюнет на подобные обещания.

Саин-хан немного помолчал, что-то взвешивая в мыслях. А затем отозвался тихо:

- Нет, я предпочту умереть счастливым, чем надеяться на счастье потом... Боги любят шутить. Спохватишься, а изменить уже ничего нельзя...

- Хвала Сульде! Он не ошибся в тебе, о самый Отважный воин мира! - низко поклонился хану Газук. - Ведь я здесь именно по его воле. И рад, что мы сможем прийти к согласию.

- Договориться? - удивленно переспросил Саин-хан. - Бог Войны хочет от меня какой-то услуги?

- Еще бы, - вмешался, хитро прищурив единственный зрячий глаз, Субудай-багатур. - Вспомни, о Непобедимый, что сказал этот раб. Сила богов в количестве тех, кто верит в них! И именно здесь ты можешь оказать Сульде огромную помощь!

- Я не проповедник! - надменно распрямился юный джихангир. - Я - воин!

- Да, Мунке-Сал, и не какой-нибудь! - поторопился вступить в разговор колдун, предпочитая, чтобы Саин-хан узнал о соглашении именно от него, а не от своего аталыка, который похоже, уже обо всем догадался. - И именно поэтому ты, как никто другой, можешь сократить численность сторонников Единого. А давно известно, что порой меньше врагов лучше, чем - много друзей...

Джихангир пристально глянул на Газука и медленно кивнул головой. Такое он понимал.

- Правда, это мне подвластно да и не противоречит славе воина... Хотя, предпочитаю убивать тех, кто вздымает против меня оружие, нежели тех, кто отдается на милость победителя. Зачем портить собственное добро?

- Мудрые слова и достойные Повелителя мира, - опять поклонился Газук. - Рабов и не нужно убивать. Достаточно тех, которые погибнут в битве. Тем более, что когда твои воины узнают, кто поддерживает их в бою, то число сторонников Сульде вырастет и без проповедей...

- Следовательно, - опять вмешался аталык, - если мне не изменяет память, речь идет о соглашении... Саин-хан будет уничтожать сторонников Единого и туменами своих воинов будет увеличивать число тех, кто станет поклоняться прежним богам, это понятно. А что предлагает за это джихангиру монгольского войска всемогущий Сульде?

Субудай-багатур был воином, и поэтому все невероятное, волшебное, хотя и очевидное, вызывало у него подсознательное сопротивление. Он верил степям, резвому скакуну, острой крице в руке... Верил в победу и смеялся, когда видел ужас в расширенных зрачках врага. А все эти гадальщики, бессмертные колдуны, старые и новые боги, были ему непонятные и − подозрительные. И если бы не непреодолимая тяга его ученика к разным пророчествам, то Субудай-багатур уже давно приказал бы перетопить их всех одного за другим, а богатства, выманенные у других легковерных, - разделил бы между преданными воинами. Но Батый хотел их слушать, и приходилось с этим мириться.

Субудай-багатур украдкой поглядел на юного джихангира и тихонько вздохнул... Все же, внуку далеко было до деда.

- Скажу... - лицо колдуна остепенилось, взгляд сделался пустой и темный, будто вода в глубоком колодце. - Но сначала немного пророчества. Ведь вы именно для этого меня позвали.

Газук возвел руки вверх и промолвил уверенно и твердо:

- Могучий и непобедимый Саин-хан покорит все народы, на которых упадет взгляд его глаз. Его слава сравнится со славой Чингисхана, а имя - веками с ужасом и почетом будут вспоминать те, чьи родители погибнут под мечами монгольских воинов, а их невесты и сестры станут рожать черноволосых, скуластых и смуглых незаконнорожденных детей. Зачатых на утеху победителей.

- Значит, мне покорится весь мир? - едва сдерживая возбуждение, восхищенно произнес Саин-хан и бросил быстрый взгляд на своего учителя, будто приглашая его радоваться вместе. - И я смогу напоить своего скакуна водой из Последнего моря? Сумею исполнить мечту деда?

- Это так, Острие меча непобедимых воинов, - медленно ответил колдун. - Войско твое годами будет продвигаться на запад, и не найдется силы, которая сможет противостоять ему. Что же касается всего мира, то он слишком большой... Но конь твой из Последнего моря напьется.

- Эти слова приятно слышать, - отозвался после недолгой молчанки юный хан. - Ведь, - он немного замялся, - ты сумел убедить нас, что заслуживаешь доверия... Благодарю! Больше никакие сомнения не будут тревожить мою душу. И если имеешь еще что-то добавить, говори... Я слушаю.

Газук снова уважительно поклонился и, не подводя глаза, произнес:

- Я буду счастлив, если ты соизволишь принять один совет, повелитель...

- Совет? - немного удивился Саин-хан. - Я выслушаю его. И, обещаю, если он будет не хуже услышанного раньше - то обязательно воспользуюсь...

Газук перевел тяжелый взгляд на Юлдуз-хатун, и та невольно жалобно пискнула.

- Этот совет станет в то же время и благодарностью тебе, о самый Мудрый, − за обещанную помощь Богам.

Джихангир слегка поморщился, но должен был признать, что дар, преподнесенный Богами, не унизит даже чингисида.

- Волшебный Цветок уже рассказывал тебе, Повелитель, сон о белоснежном коне, который приснился Керинкей-Задан? - неожиданно спросил колдун.

Юлдуз-хатун еще раз изумленно ойкнула и заслонила себе рот хрупкой ладошкой. Газук и в самом деле был большим колдуном, если знал о том небольшом обмане.

- Вижу, что рассказывала... Это хорошо. Мне проще будет объяснить суть подарка... Такой конь есть в действительности, - продолжал дальше Газук. - Далеко отсюда, в Карпатских горах, стоит он в своем волшебном стойле под надзором когда-то могучей славянской богини - Морены. Оставленный там еще с тех пор, как в тех горах погиб предводитель гуннов Итиль-хан, о котором мы раньше вспоминали... Конь совсем застоялся, потому что вот уже несколько веков седло воина не касалось его спины...

- И все же я ничего раньше не слышал об этом славном хане... - перебил колдуна Батый. - И это мне не нравится!

- Тогда слушай, - легко согласился Газук. - Гора, которая возвышается над твоим шатром, названа именем его отца, хана Урака. Восемь веков тому Аттила-хан, воин, душой и телом, отказался стать зятем Духа реки Итиль. Потому что, хотя и любил его красавицу дочку, не мог согласиться с тем, что до самой смерти будет вести оседлый образ жизни. А с благословения Бога войны оседлал его боевого коня. Все гунны пошли тогда за ним, и много земель повиновались могучей руке непобедимого полководца. Но, презренная в своих чувствах, покинутая перед самим венчанием невеста смогла отыскать его и у подножия Карпатских гор... Оборотившись на прекрасную пленницу-княжну, она заколола непобедимого в бое воина на брачном ложе... А со смертью хана остановился и поход гуннов... Впоследствии этот народ совсем исчез с лица земли, перемешавшись и слившись с океаном побежденных и покоренных им же племен... А конь − остался без хозяина... И если Саин-хану, внуку Темуджина, удастся оседлать его, то... - Газук перевел дыхание и прибавил немного спокойнее:

- Клянусь своим бессмертием, Бату-хан, к твоим ногам склонится Вселенная! А Сульде желает тебе этого, как никому другому.

- В Карпатских горах? - переспросил Батый, потрясенный словами колдуна. - Что ж, когда юрты моих воинов раскинутся у их подножия, я найду коня Бога Войны. Мои 'непобедимые' и 'бешенные' Субудай-багатура отыщут его, даже если придется перебрать эти горы камень за камнем. А славянская богиня? - спохватился вдруг. - Как ты ее назвал? Морена?.. Она, согласится отдать коня мне, или придется брать его с боем?

- Согласится, повелитель! Более того, Сульде сам оседлает его для тебя, когда наступит время...

- Но почему боги не подвели этого коня Чингизу?! - таки не стерпел Субудай-багатур, который давно уже хотел об этом спросить. Жизнь научила его, что самый страшный враг тот, который поет сладкие песни, а острый кинжал прячет в рукаве, и верить можно лишь тому, у кого нет возможности добиться успеха без твоей помощи. - Прости, Непобедимый, но пока я не пойму, почему Боги предлагают внуку то, чего не предлагали деду, я не стану советовать прислушаться к их словам. Неужели, силы Единого так выросли за неполные тридцать лет?

На это нескрываемое недоверие Газук лишь улыбнулся и поклонился старому воину.

- О повелитель, с такими мудрыми и дальновидными советчиками, как Раненый барс, ты завоюешь мир даже без волшебного коня. Замечание твоего аталыка мудрое, потому я охотно объясню... Дело в том, что Богам дано видеть в душах смертных. И Чингизу не предлагалась помощь, потому что он не сумел бы, да и не захотел бы платить за нее.

- Но-но! - сурово прикрикнул Саин-хан. - Не забывайся! Разве дед был воином и полководцем, хуже меня? А тем более, какого-то Аттила...

- Каждое слово твое, о Мунке-Сал, золото, - уклонился Газук. - Но я не о том... Твой славный дед покорил Поднебесную империю. Миллионы людей! А сколько убил? То-то... Да и сторонники Единого на Западе, а не за Большой стеной. Боги были благосклонны к Чингизу, но ожидали именно тебя! И, чтобы развеять ваши сомнения, прибавлю еще... Единый Бог исчезнет, а могущество вернется к Богам давним лишь после того, как Чаша слез перельется через края. А кому же еще, славный потомок Священного правителя, наполнить реки, которые вливаются в это море?

- Согласен, - кивнул аталык. - Это я принимаю. Чингиз и в самом деле предпочитал брать выкуп, чем устраивать кровавую резню... Но объясни мне еще одно... Почему Саин-хан должен идти за тем конем сам? Почему Боги просто не приведут его сюда? Ведь именно в их интересах - как можно раньше начать победоносную войну...

- Что ж, можно поговорить и об этом, - согласился Газук. Он уже давно поднялся и, разговаривая с ханом, нетерпеливо похаживал по юрте. Конечно, это было достойно наказания - как проявление неучтивости к Правителю, но сегодня на это никто не обращал внимания. Даже Субудай-багатур, что всегда ревностно требовал соблюдения всех традиций. - Дело в том, что конь Бога Войны - не просто магическое животное, − такой себе, волшебный талисман. Нет! Это - сама Смерть! И на право оседлать ее, нужно сначала заслужить. Саин-хан должен проявить себя и как воин, и как полководец. Недостойного конь убьет прежде чем он протянет руку к уздечке... Даже если стремя избраннику будет придерживать сам Сульде!

Субудай-багатур потрясенно молчал и только изумленно переглядывался с Саин-ханом, не зная, верить услышанному, или нет. А когда, наконец, оба обернулись к Газуку, то увидели, что по старому колдуну и место застыло.

- Где же он? Аталык! Юлдуз! - воскликнул ошеломленный джихангир. - Куда девался колдун?!

Но молодая женщина так же удивленно смотрела на пустую юрту и кучу шкур перед очагом.

- Арапша!!!

Охранник ворвался в палатку с обнаженным мечом, но остановился, словно вкопанный, растерянно и ничего не понимая глядя на хана.

- Где старик!

Но Арапша лишь глазами мигал.

- Ты что - отходил от палатки?!

- Нет, повелитель! - побледнел тот. - Как можно?

Саин-хан задумался.

- И из палатки никто не выходил?

- Лишь белая сова вылетела... Нужно было подстрелить? Я сначала хотел, но, как можно, без приказа?

Хан кивнул головой.

- Что ж... Вероятно, он все сказал, что велели передать мне Боги... Оседлать Смерть?! Страшно... Но может ли быть большая честь для воина?! - произнес задумчиво. А потом прибавил, обращаясь к Субудай-багатуру.

- Вот что, учитель, кажется мне, что все-таки пришло время отправляться дальше? Поднимай тумены. Мир заждался меня! И еще... - джихангир неуверенно хмыкнул, - ну..., оставьте припасов для шаманов Хоходой-Моргона или что?..

- Слушаюсь и повинуюсь, - подхватился на ноги старый воин. - Не беспокойся, повелитель...

- Вот и шевелись. Запрягай свою железную колесницу... Земли урусов распростерты перед нами, словно девственницы, которые уже созрели за время, минувшее от похода моего деда.

− Хвала Богам! - воскликнул Субудай-багатур.

−Да! Клянусь, я утолю их жажду горячей кровью! И пролью ее столько, что как бы Им не захлебнутся в ней!