...Ведун-воевода Олеша со своими мездниками, пусть невеликой, но свечой прошел по жизни - важной в сумраке, но привычной едва заметной во всякий день. Пока не задули! Под кровом леса спят вполглаза, под кровом крыши, знал бы, что такое случиться - вовсе бы не заснул. Стрельнули с дерева, с огромной ели, на которой не нашли никого. Стрела вошла в заволочное оконце, отдернутое, чтобы впустить прохладу, и пригвоздила спящего к ложу.
Олеша спал на спине, и не открыв глаз, все понял - поскольку ему уже снилось и про ель, и про болт - арбалетную стрелу с разрезными насечками по всей длине, но отчего-то думалось, что такому не произойти в доме, ведь он, после того, как сон стал донимать, превратившись в вещий, на землю не ложился. Сон был про то, что убьют во сне. Делами занимался теми же, но ко сну угадывал оказаться под крышей, или, если не было такой возможности, чтобы ни одной ели! Обманывал судьбу, но не обманул. Если с болта снимать - живому не быть. Грани без яда, но рассчитаны на то, что истечёшь. Долгая смерть хуже быстрой, живому не быть, если болта не вынимать. Но смерть не снимает обязательств, если ты воевода. Велел, стрелы не трогая, вынуть байдачину - здоровенную доску, подрезать шкуру, на которой спал, да и так вынести с собой наружу. Тело сотрясалось под каждый удар топора - доску заклинило в изголовьях, Олеша морщился, а мездники, тревожно оглядываясь, делали что могли.
Земля многих переделала! Но случись природе их опять призвать, воины-сошники, с окрепшими от постоянной работы руками, железными спинами, неимоверной выносливости, складывающейся необходимостью работать от зари до зари, станут на переднем крае и окажутся лучшими. Опять и как всегда. Но не все время кров и хлеб защищать. Минуло бремя смут, когда у отдельного характера было не меньше прав, чем у того, кто их собрал. Но в те далекие времена, как это ни странно, как раз и складывались понятия справедливости: "сироты не обидь", "хозяйства, где хлеб-соль принял, не затронь, а надо, так и защити", и множества других, столь же ясных, из которых позже сложился Устав Земли. Сословие, не отказываясь от родовой памяти, осело где пришлось к месту, оставаясь по духу и мысли прежним, но удерживая прежние навыки, подкрепляя их, обычаями и игрищами...
Так случилось, что люди наполняют значением поступки других людей. Те, кто способен на Поступок, об этом значении не думают. Крови было немного, и уже запеклась - не пришлось заговаривать. Нужно было сделать дело. То самое, что откладывал, а здоровому делать не хотелось - не знал каким макаром подступиться, поскольку ждал отказа. Со случившегося понял - теперь не откажут! Послал за племяшами - Олешивичами.
* * *
Парило... Грозу ждали еще до обеда. Обманула! Наползающая чернота ушла стороной, только зря наломались, рвали пупки, сбрасывая копны в один общий одонок. Сметали кое-как. Последний стог от спешки завалился и, как ни правили, получился кривобоким, похожим на присевшую свинью. Но бросили как есть - у каждого нашлось что-то неотложное. А Олешевичи остались. И тут же зашла следующая, вытемнило. Сильно! Не так, конечно, как поздней осенью до снега, когда на дворе - "вырви глаз", но основательно, никак не по-летнему... Эта туча как бы навалилась.. Сперва прошлась над "низовскими огородами" - полив их с усердием (они давно заказывали и даже к рагана ходили с подношением), потом, с нахальства ли, развернулась на Коськово. Здесь замаливали, чтоб пронесла, но без усердия - как без усердия и работали - не вышли просохшее сметать в стога, когда пошли намеки, и вот мелкие копны, торчащие по всей горе, пусть не дружно, стали пушиться и взлетать одна за одной, рассыпаясь лентами, скручиваясь, творя хороводы. Туча наползала и ширилась, заняв половину мира, словно переломив его надвое, а отсюда принялась пожирать его еще быстрее. Прохладней не стало, поскольку заходила она не обычаем, не с уклонной стороны, а с восходной. Оттого-то лучи до последнего подныривали под нее, продолжали жалить землю, а прожаренная за день землица отдавала маревом.
Братья Олешивичи, все трое, как дометали, остались у стогов - обессилели. Какое-то время лежали прямо на скошенном, не чуя под собой стерни, но поднялись и поковыляли вниз, к озеру. Сил едва хватило только, чтобы добрести до края покоса и опять легли - надорвались, ясней ясного, все трое разом надорвались - такого еще не случалось. Да и быть не могло! Пусть близнецы, пусть не отличить, но разом? Яснее ясного, случился чей-то сглаз, проклятье навалилось - иного в голову и не приходило. Всякое бывает, а потому без испуга решили, что будут помирать...
Нет лучше, чем помирать с видом на озеро - чтоб красивше душе было, упорхнуть наслаждаясь. У кромки скошенного зеленая трава приятно приняла напеченное. Широкую полосу вдоль берега никогда не выкашивали, и скотину сюда не пускали, чтобы родники не уродовать, не навозить, да и много красивей, когда край озера, что под горой, в зеленой полосе.
И вот разродилось и здесь, запузырило сперва по озерной воде, потом и сушей, склоняя траву. И за стеной наползающего дождя уже не видно, ни озера, ни большей части деревни - маленьких коробок домиков с лоскутами огородов подле них. А воздух перед стеной стал на миг прозрачнее, будто увеличительное стекло, даже возможным сделалось рассмотреть, как под крышу открытого всем ветрам старого гумна собирается счастливая ребятня, ожидая, пока намокнет притертый желоб, спускающийся в отвал, где брали глину. Нет большей радости, чем съехать на заду по мокрому глиняному языку. Вот уже один не выдержал, полез, чтобы рискнуть первому, чтоб своим везучим тылом разбить, разгладить неровности...
Постепенно разогнались мыслями, как по наезженной, и поняли, что еще поживут. Что бы это ни было, а отпустило! Не по их души пришло. Не знали только, стоит ли радоваться. Степан высказал догадку, что помер, либо помирает их дядка-ведун, а Славка с Санькой согласно кивнули.
Дядька не раз говорил, что жить надоело, хотелось перемен, что братка, их отец, давно звал во снах - кормить зверей с рук... Говорить о смерти - ее приманивать. Значит, срослось. И теперь осталось решить - ждать вестей или собираться. Нет более сомнительной вещи на свете, чем жизнь.
...Дождь прошел густо, жирно, но недолго. Земля обороны не держала, но взялась возвращать воду паром - он собирался струйками и рваными шапками, наполнил лощины, густел и даже грозился наползти на склон, но внезапно стек, коснулся зеркала озера и расползся по нему. Озеро заволокло полностью, но вдруг расступилось! Пятно расширилось, с небес еще раз порхнуло, вжарило - уже остатком солнца - последним его всплеском, прежде чем оно закраснело, расширяясь, чтобы огромным блином окунуться в лес, в заречье. Но перед этим на мгновение над озером, полыхая всеми красками, повисла дуга "божьего моста"...
Вот говорят, нет большего чуда, чем восход и заход солнца. Но РА-дуга! Торжествуй, что не раз, не два, а много больше зрел в жизни это чудо! Торжествуй, не переставай дивиться, радоваться ему! - это ли не счастье?..
Братья плавали долго, молча. Держались рядом, время от времени подныривали, не замечая холодности воды. Озеро было большое, уже чувствовался "сгон" - слой теплой воды сорвало грозой - то и дело попадали в "окна", в которых шпарило ключами. В такую пору верхний слой основательно прогревался, и удовольствия плавать было никакого. И только если основательно поднырнуть, схватывало, бодрило, "дых заходится", и создавалось впечатление, будто обхватывала, сдавливала тело огромная холоднющая рука. А с нее прибывала сила, которую теряли...
Большая сила была у воеводы-ведуна Олеши! И силу эту он должен был кому-то из них передать. Выбрать преемника. Традицией - старшего из братьев. Но как решить - кто старший? В счет минуток рождения? Но никто не приметил, их перепутали и путали еще не раз. И даже назвав, путали, пока они сами не стали откликаться на имена: Славка, Санька, Степка. Когда-то была высказана шальная мысль, что назначит преемником всех трех, но люди не поймут и потребуют поединка. Ведь и в среде трех одинаковых всегда должен быть лучший. Но Олешевичи упрямо ничем не отличались. Если кто-то царапался, другие царапали так же. Характеры, казалось, тоже складывались ровные, но тяготение откладывало отпечаток, и дядька-ведун, заметив это своим внутренним взором, в шутку прозвал их Явь, Правь и Навь, никогда не путая. Можно ли определить, что важнее - Явь, Правь или Навь?.. Человек не может существовать без одной из них. Но их нельзя и сравнивать. Явь - жизнь, Навь - смерть, Правь - порядок. Отними одно, и миру не быть, человеку не быть, природе не быть. Не быть ничему!
...Всего ждали, но не того, что дядька велит стать горожанами - поступить в Университет!
/.../
То, что успел рассказать дядька, стерли с памяти до востребования. Есть этому делу особый гриб. Забирает! Нюхнешь - ой как забирает! Ближняя память куда-то уходит, а возвращается лишь, когда на столько нужна, что дальше - край. Некоторые, чтобы вернуть, так и делают, подходят к краю провала и угрожают себе, что прыгнут. Пугают закрома памяти. Перед тем как нюхнуть, еще раз вышли наружу и еще раз, но уже с подробностями объяснили мездникам, что те должны сказать.
Это поскольку ближняя память стирается вся, и можно позабыть не только секретное, во что дядька посветил, но даже то, что он помер. Это если дозу не рассчитать.
Гриб-память извлекли осторожно, стараясь не дышать, делали все расчетливо, как обговорили. Разделись наголо - память стирают и через кожу - тело тоже помнит, стали в круг на ровном, чтобы ничто не мешало, чтобы уронить гриб точно меж собой, а дальше ничего не помнили. Ясным было лишь то, что увидели, как затмение прошло: себя и гриб-память меж собой, который тут же накрыли посудиной. От непонимание - зачем это сделали, одевались хмуро, с подозрениям смотря в углы. Одежды подсказали, что идти в поход, но какой поход непонятно. И зачем перед походом память стирать? Вошли на воздух - мездники в сборе, и тоже по-походному.
- Что должны знать?
- Что воевода умер помните?
Переглянулись - кивнули, это помнили. Все трое.
- Как хоронили - помните?
Здесь пришлось покачать головами на стороны. Это уже стерлось. Так постепенно установили и рубеж. Оказалось, что знали и не знали ровно, получились близнецами и в этом. Хорошо ли быть, как один человек?..
Почему и как умер дядька, мездники не рассказали - на этом был запрет, их запрет - Олешивичей.
Не все то, чем кажется. Если выглядит как мкхот, пахнет как мкхот, думаешь о нем, что это мкхот - приносишь с собой в среде мкхотов, берешься разделывать, но нож скользит, снимая оболочку и - на тебе! - это Дурь-Семя опять тебя обмануло. Тебя - такого опытного. И приходится нести до реки, чтобы унесло подальше. На что и рассчитано. Дурь давно живет среди мкхотов, просчитало и характер людей. Рубить бесполезно, корни сидят глубоко, а само растение до крайностей живуче. Потому и желают ребенку, что отстаивает свою правоту, будь как мкхот, но не дурью семени!
Знания не пахнут, но и им, чтобы прижиться, понадобится река. Промыть и унести. Университетская система воспитания создана, чтобы, давая знания, удерживать и дисциплину, поскольку здесь собирает в один котел изгоев множества племен, привычкой кого-то недолюбливающих, кого-то презирающих. Того, кто способен ненавидеть - не возьмут, а прочее излечат. Сложность в том, что университет хочет сохранить и даже развить самобытность, а это порой противоречит прежнему. Братья-Олешевичи дали себе слово не просто изыскать того, кто пустил арбалетный болт, а покарать всю его родню - все племя. Не в стенах университета, поскольку дали слово не одному ему - дядка-ведун запретил мстить, пока не закончат. Порукой тому, чтобы не сорваться, стал гриб-память. Студенты присягают в том, что отныне их можно казнить "университетской правдой", этим отрекаясь от "мирской", племенной. Но если удастся вырваться за пределы стен, в силу вступает первенство обычай над законом. Обычаи земли, на которой оказался.
Человек растет и воспитывается подражанием. Это может быть подражание отдельных людей отдельным людям, и подражание народов народам. Племя, если оно здорово, либо стремится к этому, отыскивает и выявляет примеры годные для подражания, являющиеся для всех ориентирами и опорой. Племя сдавшееся невзгодам, находящееся в зависимости, кажет своим детям то, что диктуют захватившие над ним власть, боящиеся, что оно окрепнет примерами здоровыми и найдет опору в историях собственной славы... осмелится на богатырство.
"Когда же мечи свои притупились, хватали мечи татарские и бились снова..." - сказано о последнем бое Евпатия Коловрата.
Сто или даже триста на одного? Никак не удивительно. Завоевание России племенами, пришедшими из степей, примерно это собой и представляло. Не всем быть Ильями Муромцами, но историей нам оставлена память о не сдавшемся Козельске - "злом городе", когда малое число его защитников заставило застрять под ним многие тысячи - это наши Фермопилы, и сколь только в известной "ближней истории" их поразбросано! - но вам скорее расскажут про "злодеяния Ивана Грозного" при взятии Новгорода, города русского, забыв, что там всенародным вече, а значит - всеобщим согласием, была совершена измена России, а жители его, презрев веру и долг, всем скопом и землями русскими решили податься под крыло Литвы. И что деяние Грозного было не более грозным, чем принято к подобным случаям, а представляло собой, как оправдывали свои действия правители переменных времен, наведение "конституционного порядка", безусловно "царского разлива", но и методами устрашения в то время повсеместными.
Не следует бояться крови, но и купаться в ней не следует.
Три богатыря - три силы. Сила грубая, сила хитрая, сила точная. Они различаются. У Степки сила яростная. Неистовая. Без оглядки на последствия. В бою честности нет, как и в рассказах о нем, а потому сила Саньки во лжи - показывать то, чего нет, угрожать этим, но скрывать способности "последнего прости". Славка же лениво точен, лишнего движения себе не позволит, все заточено на результат...