# Мертвецы тоже люди

Елена В Грозовская

Молодая девушка Василиса приезжает в родной город после долгого отсутствия. Ее встречает любящая семья. Но кто знает, что скрывается за улыбками сестер и братьев? И сестры ли они ей? Возвращение домой - ловко расставленная ловушка, из которой бедную Васу может спасти лишь один человек. Время действия в романе: нулевые годы-наши дни. Место действия - Тбилиси, Москва и далекий остров. Здесь первые главы романа. Пишу. То что публикую, отредактировано, но, конечно, еще будут изменения.

Роман "Мертвецы тоже люди"

Елена Грозовская


==================================


Если вы человек курящий и курящий крепко, то можете представить себе, каково это без единой затяжки промучиться сорок восемь часов. Если же вы никогда не курили, то вам меня не понять.


Только вот что я вам скажу. Перелет от острова Исла дель Коко до Коста-Рики, оттуда транзитом из Сан-Хосе до Кубы, из Гаваны до Мадрида, из Мадрида в Москву занял у меня почти пятьдесят два часа.


Еще восемь часов без сигарет и без сна я бы не перенесла, поэтому из аэропорта взяла такси и направилась на Площадь Трех вокзалов. Там купила два билета в купе СВ на ночной поезд до Тбилиси.


Я стояла на открытой платформе и ждала скорый, который через час должен увезти меня в город детства. Злая, голодная, с сигаретой в зубах, отворачиваясь от неодобрительных взглядов почтенных старушек и любопытных носильщиков. Один из них, прыщавый отвратительно красными волдырями, двинулся было ко мне, растягивая на ходу рот в уродливой ухмылке, но я, предугадав его вопрос, хмуро бросила:


- Последняя сигарета, больше нет...


"Интересно, сколько человек может выдержать без сна? Двое суток? Трое?"


Мелкий, как бисер, колючий дождичек слизывал почерневшие апрельские сугробы и стучал по обглоданной, жухлой травке за оградой. Холодный вечерний морок захватил безлунную Москву и теперь наползал снизу, от мазутной гранитной крошки между рельсами, на здание вокзала. Он уже вполз на платформу и подобрался к ногам, забрался в манжеты лёгкого плаща и теперь нагло норовил залезть за спину и в вырез шелковой блузы.


Морок надвигался неотвратимо быстро. Он, как сказочное чудище, надеялся проглотить вечерний город и не оставить в нем ничего человеческого. Тьма съедала очертания зданий, деревьев, мостов. Лишь вокзальные огни, за которыми не было видно ни зги, горели монотонно и ярко, выхватывая из темноты скользкие рельсы, косматые лапы низких туч, предвещавших такой же пасмурный, дождливый день.


Выдыхая сигаретный дымок, я всё надеялась согреться, но пальцы на ногах застыли как будто бы в туфлях не было подошвы, и босые ступни стоят на ледяном асфальте. Стуча зубами, я поспешила в тепло зала ожидания.

От яркого света фонарей я щурилась и закрывала глаза.


"Нет, так не пойдет. Надо собраться, вспомнить о работе... о биологии... Отделы зоологии... сколько их там... двадцать пять или двадцать шесть? Может, и вовсе, двадцать четыре? Та-аак, посчитаем... Акарология, раз... арханология, два... апилогия, три... гельминтология, конхиология, мирмекология... это уже сколько? Кажется, десять... О, вот интересный раздел - оология... оофагия... оотека... оомантия... нет, это уже совсем не то..."


Сонные воспоминания о зоологии колдовским образом сливались в одну навязчивую и не связанную с ними мысль о том, что скоро я опущу голову на подушку в крахмальной, хрустящей наволочке, до глаз укроюсь верблюжьим одеялом в пододеяльнике с ромбовидной прорезью посередине и усну под треньканье чайной ложки в оловянном подстаканнике. Почему-то подстаканник представлялся мне непременно с изображением Спасской башни Кремля, одеяло атласным и синим, а ромб в пододеяльнике - с кружевами.


"С кружевами? Не может быть!", - дернулась я на жесткой скамье и открыла глаза.

Подавив зевок, взглянула на часы и охнула - все-таки уснула! Спросонья дико посмотрела на опустевшие рядом сидения и поспешила на перрон.

Состав уже подогнали. Двухцветно-зеленый трудяга электровоз с серебряными ободками на окнах упирался тупым, красным носом в платформу.


Проводница бодро топталась у входа в вагон.

- Вы одна едете в СВ? - спросила она меня строго.

- Одна, - шлепнула я посиневшими губами и проглотила сладкий зевок.


Проводница приторно-фальшиво улыбнулась:

- Гражданочка... тут пассажир, ему срочно нужно уехать, а билеты СВ в кассе закончились. Не возражаете, если он оплатит одно из ваших мест и поедет с вами?

- Возражаю, - отрезала я, и сон как рукой сняло.


Рядом с проводницей стоял верзила ростом с колокольню, в черном кожаном пальто до пят, в огромной кепке, надвинутой на глаза. Из под козырька на заросшей синей щетиной морде блеснули хищно, по-волчьи, глаза. Верзила ежесекундно шмыгал носом, переминался с ноги на ногу, сжимая в руках ручки двух гигантских чемоданов.


- Возражаю! Я хочу ехать одна! - взвизгнула я так, что у самой зазвенело в ушах.


Проводница опешила и растерянно вернула билет. Долговязый же схватил меня за руку и хрипло произнес с менгрельским акцентом:


- Одна и поедешь, девочка. Я уйду в другое купе, мне бы только чемоданы пристроить.

- С вами не поеду, - храбро пискнула я.

- Послушай, девочка, сколько денег хочешь за билет? Вдвое заплачу, слышишь!

- Пристраивайте ваши чемоданы в... в... в другом месте!

- Втрое!!!

- Пустите меня!


Верзила выпустил руку и скривился в презрительной ухмылке:

- Ишь ты какая... маленькая, а жадная. Посмотрите на эту королеву! Ты совершеннолетняя одна разъезжать? Товарищ проводник, проверьте у нее паспорт! - он повысил голос и посмотрел по сторонам, ища поддержки у толпы.


Откуда-то сбоку двинулась ко мне вторая черная тень в полупальто, в такой же огромной кепке, надвинутой на глаза. Внезапно я поняла, что проводница и эти двое заодно, и если я буду стоять, как истукан, то, возможно, мне сегодня вообще не придется никуда ехать.


Подозрительный второй уже протянул клешню к моему чемодану:

- Позвольте помочь вам...


"Прощай, атласное голубое одеяло с кружевным пододеяльником! Прощай, чай в подстаканнике с кремлевской башней!"


Я лихорадочно искала путь к спасению. На мое счастье к вагону подошла семья с детьми, и шустрый мальчишка шмыгнул между мной и подозрительным незнакомцем. Мне хватило секунды, чтобы кубарем взлететь по ступеням и из тамбура, давя ноги пассажиров чемоданом на колесиках, устремиться в купе.


За мной никто не гнался. И все же, я заперла дверь, задвинула щеколду, вынула из сумочки газовой баллончик и, пока поезд не тронулся с места наблюдала за подозрительными черными типами на перроне из-за задвинутой шторки в тонкую щель опущенного окна.


Под окном разговаривали на грузинском:

- Если сегодня не уедем, рассада может погибнуть.

- Нам бы только чемоданы открыть, проветрить её...


"Наркоторговцы! Траву перевозят, рассаду конопли! В чемоданах! А проводница с ними в доле!"


Я испуганно отпрянула от занавески, уверенная, что наркоторговцы обязательно найдут способ проникнуть в вагон.


"Надо было лететь самолетом. И покурить бы успела в аэропорту, и выспаться... и перелет всего три часа. Через восемь часов была бы уже дома".


За минуту до отправления драг дилеры вошли в поезд. Я замерла.


"Только бы не в соседнее купе! Только бы не в соседнее!"

Но мои мольбы услышаны не были. В проходе прогремели тяжелые шаги, с размаху шарахнуло в дверь, и в соседнее купе ввалились двое. Через тонкую стену мне была слышна их глухая возня и топот тяжелых ботинок. За стеной бухало, грохотало, падало, двигалось, шуршало, как будто бы слон устаивался на ночлег в детской кроватке. Но вскоре возня стихла, послышался довольный смех.


Я тревожно прислушивалась к доверительному рокоту голосов за стеной и, наконец, успокоилась и убедила себя, что наркоторговцам не до меня.


Один из них насвистывал нехитрый мотивчик "Сулико". Дрогнула дверь, и драг дилеры вышли из купе. Хриплый менгрельский голос отчетливо прозвучал в проходе:


- Рассада не пострадала, это самое важное. Теперь довезем без проблем. Повезло, что мужик с семьей не такой жадный оказался, как та сумасшедшая девчонка...

Второй прервал свист:

- Девчонка просто испугалась тебя.

Менгрел ухмыльнулся:

- Да я и сам себя боюсь, когда в зеркало смотрюсь.

- А она ничего, аппетитная...

- Кто?

- Девчонка. Я бы не прочь познакомиться поближе. Видел, какие глаза у нее? Зеленые, как у дикой кошки... рысьи. А губы румянее розовых лепестков.

Мингрел хрипло гоготнул:

- Да ты поэт. У тебя невеста есть, везунчик, а ты о другой думаешь.

- Нареченная... я ее никогда в глаза не видел. Только на фотографии... черно-белой... и той лет десять.

- Как же так, не видел? - удивился менгрел.

- А вот так. Она за границей живет постоянно. В Тбилиси сегодня вечером прилетает из Мадрида. Завтра мы и познакомимся, - наркоторговец опять засвистел "Сулико".

- И все же непонятно мне, как можно жениться, не глядя? На фотографии только лицо видно. А как же все остальное? А ножки, а ручки? А вдруг, у нее ноги жутко кривые или волосатые, или она хромая, или горбатая? - спросил менгрел товарища после вдумчивой паузы.


Тот не испугался страшной перспективы:

- Родственники нас сосватали в прошлом году. Невеста приходится мне дальней родней, сестра то ли семи, то ли восьмиюродная... Я о её существовании и знать не знал. Но родня невесты так настаивала, чтобы я с ней познакомился... золотые горы сулили, лишь бы пришел на нее посмотреть...

- Богатая невеста?

- Говорят, владеет собственным островом.

Менгрел присвистнул:

- Тогда можно прикрыть глаза и на кривые ноги, и на бородавки, и даже на горб...

- Я и сам не бедняк, Мгелико* . А уж теперь, когда дело выгорит, будем золото лопатой грести. Но понимаешь, друг, тут дело не в деньгах. Видишь ли... заинтриговало меня её семейство... С их слов, невеста сказочной красоты. Не девица, а царевна-лебедь.

- Врут поди?

- Откуда мне знать.

- Так, завтра смотрины, значит?

- Да, выходит, что завтра смотрины.

- А мне можно прийти?

- Перебьешься.


Снова раздался тихий, мелодичный свист, и я невольно подхватила мотив и еле слышно пропела старую грузинскую песенку:

"Розу на пути встретил я, в поисках уйдя далеко. Роза пожалей, услышь меня. Где же ты моя Сулико?"


Мгелико хрипло рассмеялся:

- Ладно, пойду в свой плацкартный вагон.

- Иди, сменишь меня через пять часов.


Свист удалился в соседнее купе, и в проходе стихли шаги менгрела.


Вопреки опасениям, никто меня не беспокоил. Через десять минут проверили билеты. Зашла проводница, сухо взглянула на пустующий диван. Цепко вглядываясь в содержимое раскрытого чемодана, оценила дорогие шелковые блузы и платья, задержалась взглядом на туфельках от Сальваторе Феррагамо, плаще от Барбарис, золотых швейцарских часах и спросила:


- Постельное белье брать будете?

- Хо. Дзалиан минда дависвено. Шеидзлеба мовцио?1

Не знаю, почему проводницу так потрясло, что я говорю на грузинском. Услышав чистый тбилисский выговор, она остолбенела и уставилась на меня с таким ужасом, будто чёрта увидела.

- Ра могивидат?2 - от ее взгляда мне стало нехорошо.

Проводница вышла из столбняка и вяло проговорила:

- Все в порядке, калбатоно... извините. Просто вы так посмотрели...

"Как я посмотрела?"

- Можно вас спросить? - начала она неуверенно.

- Ар шеидзлеба!3

- Я бы хотела объяснить... про тех двоих...

- Ес ме ар мехеба4, - перебила я женщину.


Проводница сухо поджала губы и положила на диван пачку с постельным бельем.

- Помочь вам застелить постель? - спросила женщина уже по-русски.


Я молча кивнула в ответ, и она в пару минут заправила простыни.


В это же время из соседнего купе, как по команде, в проход вышли пассажиры. С полотенцем на плече прошествовала в конец вагона дородная женщина. Пробежал знакомый мальчишка. Совсем рядом раздался знакомый свист, и наркоторговец встал в проходе у окна напротив. Он по-прежнему был в полупальто и в кепке, низко надвинутой на глаза и закрывавшей верхнюю часть лица. Проводница обернулась, спросила его про белье и вышла из купе, не закрыв за собой дверь.


Я испугалась, но наркоторгоовец отвернулся и смотрел в черноту за окнами. Грустную мелодию "Сулико" он свистел удивительно чисто, так что я невольно заслушалась и подняла глаза, когда свист стих. Незнакомец наблюдал за мной. Я не могла разглядеть его лица, мешал козырек кепки. Заметила лишь сочный, как печать, твердый рот, белый шрам на скошенном, породистом подбородке и кончик прямого носа.


В его облике я не чувствовала угрозы, скорее, наоборот. Наркоторговец, глядя на меня, покачал головой и прикрыл рукой рот и подбородок, чуть сдвинув кепку на лоб. Теперь мне были видны только его глаза.


Наглец, не смущаясь, пялился на меня. Он изучающе глядел мне в лицо, на блузу, на обтянутые юбкой бедра и все качал головой, словно не мог поверить, что я - это я. Признаюсь, никогда и никто больше не смотрел на меня так. Незнакомец, с нескрываемым восхищением оценивая каждый сантиметр моего тела, буквально пожирал меня глазами.


Если бы я прежде знала, что его взгляд так подействует на меня, то никогда бы не села в этот поезд, не приехала бы в Москву, не покинула бы свой остров. Лицо вспыхнуло, щеки залило краской, мне стало трудно дышать. Через минуту тело мое рдело под одеждой не хуже растопленной печки. На ватных ногах я поднялась и подошла к двери, чтобы закрыть ее. На мгновенье мы оказались друг от друга очень близко. Я почувствовала ответную волну жара и звериную силу от рук незнакомца.


А дальше произошло то, о чем приличной девушке стыдно говорить. Я обвила рукой крепкую шею наркоторговца и закрыла глаза, охваченная негой и томлением. Жгучий поцелуй накрыл мои губы, и я ответила. Мы, будто в танце, отступили в купе. Щелчок - погасла лампа, и наступила полная темнота. Еще щелчок - заперта на замок дверь.


Незнакомец будто с ума сошел. Он кусал мои губы и страстно рычал. Пылкие признания в любви, звук поцелуев и шорох срываемой одежды нежили мой слух, и вот мы обнаженные, плоть к плоти, припали друг к другу.


- Я девственница - прошептала я в последний момент.


Незнакомец, преодолев хрупкую преграду, застонал. Тяжело дыша, замер и снова застонал. От этого стона я восторжествовала и запустила руки в густые его кудри.

Я впала в состояние оцепенения, когда не отличаешь реальность от сна и пришла в себя от резкого толчка. Поезд остановился и наш споткнувшийся вагон резко качнуло. Сквозь щель в занавесках пробился белый луч фонаря на незнакомой ночной станции. Незнакомец стоял обнаженный, прекрасный, будто мраморный греческий бог в этом белом, узком луче и смотрел на меня. Лицо его оставалось в тени. Он тихо спросил что-то и, нагнувшись, протер носовым платком промежность, бесстыдно выставленную напоказ между моими широко разведенными коленями. В темноте я заметила, как в глазах любовника сверкнуло торжество, когда платок окрасился темными пятнами крови.


- Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ... - с чувством прошептал он непонятные слова. - Аз есмь моужъ тебе.


Незнакомец вновь лег на меня, и я целовала его жарко в шею и гладкие плечи. Он пылко принимал мои ласки и отдавал в ответ захлестнувший нас океан страстной любви.


Сон закончился, когда рассвет только вступил в битву с ночным мороком. Я открыла глаза. В граненом стакане дребезжала чайная ложка. Плотно задернутые, синие шторки еще сливались с квадратом черного окна, восточный угол которого чуть окрасился в сине-бирюзовые тона. Рядом спал незнакомец, прижимаясь горячими чреслами к пояснице. Рука любовника обнимала меня нежно и крепко. Как только я шевельнулась, рука пришла в движение, и шею накрыл жаркий поцелуй.


Я рванулась и вскочила с кровати.

- Что-то не так, краса моя ненаглядная? - незнакомец приподнялся на локте. Голос его звучал нежно и страстно.

- Всё не так! Вставай и убирайся! Мне нужно в туалетную комнату. Когда вернусь, чтобы духу твоего здесь не было.

Незнакомец опустил ноги на пол. В темноте я тщетно пыталась разглядеть его лицо.

- Что я не так сделал? - спросил он глухо.

- Тебе пора. Нам с тобой не по пути.

- Мне казалось, что последние три часа ты думала совсем иначе, - наркоторговец натянул брюки.


"Три часа! Господи!"

Незнакомец потянулся к выключателю.

- Не смей включать свет! Я не хочу видеть твоего лица.

Он опешил и остановился:

- Даже так... И имени моего узнать не хочешь?

- Не хочу. Мы больше никогда не встретимся.

- Понятно... Секс не повод для знакомства?

- Понимай, как хочешь, и убирайся!


Любовник искал в темноте ботинки. Наконец, нашел, сгреб в охапку одежду и шагнул к двери:

- Думаю, мы все же увидимся... и раньше чем ты думаешь.

- Никогда! - я с силой захлопнула дверь за любовником и заперла её.

Включила свет. В зеркале увидела свое перекошенное от злобы лицо.


"На кого я злюсь? На парня? На него-то за что! Это какая же я дура! С первым встречным! В поезде! Какой ужас!"


И все же я заметила, что лицо, смотревшее из зеркала неуловимо изменилось. Я знала, что мои рысьи глаза могут прибавлять или убавлять мне несколько лет в зависимости от освещения и настроения. Но теперь они искрились тем внутренним светом, который однажды зажечь в глазах женщины может только мужчина. Мой ночной любовник прибавил мне красоты. И как прибавил! Даже со сверкающими от злости, бездонными, очами я была прекрасна! В движениях появилось и впрямь что-то кошачье, то ли рысье, то ли львиное, мягко-грациозное и опасное одновременно.


Я, как рысь в клетке металась по купе. Скомкала и бросила в угол простыню, раздвинула шторки на окне. Некоторое время с ненавистью смотрела на узенькую полоску света у самого горизонта, преследовавшую ночной поезд.


Когда глаза устали от темноты, я устало поплелась к раковине и намочила полотенце. Как я не старалась смыть с себя следы любви, запах незнакомца преследовал меня. Даже вылив на себя удушливую смесь шанели и тоника, я чувствовла на коже прикосновение его волос и аромат пачули от гладких щек. Его запах был и диким, и пьянящим, как утренний морской бриз, как мусонный дождь, как пассат, как резкий запах таежного леса. В нем был нечто особенное, почти наркотическое, сводящее с ума.


Я прикрыла глаза и вновь представила нас вместе. Представила, как врываюсь в его купе, и все повторяется снова и снова.


"Это уже слишком! Что со мной! Наваждение! Надо бежать!"


Я, задыхаясь, резко опустила фрамугу окна, и в купе ворвался ветер. Он хозяйничал, гудел, свистел и с треском рвал синие шторки. Я закрыла окно, когда купе наполнилось незнакомым запахом терпких ночных трав, принесенным из степи. Холодный воздух остудил меня, заставил подчиниться другим чувствам. Я села на диван и покачала головой:


"Незнакомец... Это хорошо, что незнакомец. Он меня не знает, я не знаю его. Мы никогда не увидимся... Шанс встретиться с ним в городе один на миллион... Никто не узнает о нашем маленьком железнодорожном романе!"


"Ну а если парень растреплет о своем приключении дружку-волчонку! Пусть... Это ничего не изменит... Через месяц я уеду, и навсегда забуду этот случай..."

"Как же стыдно! Что на меня нашло! И с кем! С наркоторговцем! Почему я это сделала!? Неужели он околдовал меня? Одурманил?"

Я тщательно привела себя в порядок, оделась, скрутила матрац с простынями, собрала и застегнула чемодан.


"До прибытия поезда нужно незаметно выйти из купе и перейти в другой вагон. Уходя, уходи..."

"Скоро рассвет..."


* * *


Я выключила свет, облокотилась на подушку и бездумно уставилась в темный потолок. Вспомнила свою первую ночь на острове. Вспомнила, как лежала одна в огромном пустынном доме, в спальне с прозрачным, противомоскитным пологом, ограждающем меня от страхов тропического морока.


Тогда, после долгого перелета через Атлантический океан, через Саргассово и Карибское моря, я не могла уснуть. В темных углах дома чудились мне шорохи и крадущаяся поступь морских разбойников, а через открытое окно ветер доносил запах придонной тины с мелководья, в которой по ночам оживают призраки утопших моряков и коварных русалок.


Укрывшись до глаз махровым одеялом, я с ужасом наблюдала за огромными насекомыми, совокупляющимися за москитной сеткой. Электрический свет ничуть не пугал полчища сколопендр, разноцветных, ужасающего вида пауков и прочей насекомой нечисти, от вида которой страх быть съеденной заживо накатывал мерзкими, скользкими волнами, и ноги холодели в экваториальной жаре, как на осеннем московском ветру.


Мне казалось, что пережить ту ночь невозможно, что мерзкие твари со стен и потолка, стоит мне заснуть и приоткрыть во сне мой хрупкий покров, непременно проникнут под одеяло и там продолжат свое звериное, ненасытное совокупление.

Но я пережила и ту ночь, и все последующие.


Я улыбнулась, отгоняя ночные тени, и взглянула на скрученный матрас на соседнем диване. Тонкий запах пачули от подушки был куда сильнее вони придонной тины в моем воспаленном воображении.


"Успокойся... утро вечера мудренее...", - прошептала я.


За синей занавеской пищал одинокий, плененный комарик. Стакан с чаем исправно тренькал ложкой. За стеной по-прежнему насвистывали "Сулико". Свист действовал на меня странным, успокаивающим образом, как флейта индийского заклинателя змей на кобру. Я, впадая в сонное оцепенение, опустила голову на подушку с запахом пачули, и сон одурманил меня в считанные секунды.

------------------------


1 - Да. Очень хочу отдохнуть. Можно закурить? (искаж.груз.)

2 - Что с вами? (искаж.груз.)

3 - Нельзя! (искаж.груз.)

4 - Это меня не касается. (искаж.груз.)

----------------------------


Я вернулась в Тбилиси после девятилетнего отсутствия и долгих уговоров тётки. Когда из мутноватого окошка поезда я увидела, как изменился город, в котором прошли годы детства, настроение испортилось.


В детстве представлялся он мне зеленым островом, плывшим под синим, безоблачным небом. Я часто вспоминала заросли лозняка у крутых берегов прозрачной и прохладной Куры, домики-причалы, нависшие резными балкончиками над кривыми улочками, гнезда юрких ласточек-береговушек, шивших облака крупными стежками небесных ниток, акварельные волны гор, окружавших город со всех сторон.


Любимые горы как и много лет назад плыли в бессмертной, голубой дымке и ретушировали жемчужным, небесным отблеском облупившиеся стены уставшего жить города. За квадратом купейного окна проплывали бедные окраины, улочки Абанотуба;ни, веревки с застиранным турецким тряпьем, разноколиберные стаканчики крепости Нарикала и аскетичный шлем Армянской церкви, напоминавший мне теперь жестяную воронку для переливания кваса в бидон.


Кура по-прежнему несла маслянистые воды вдоль высоких, обрывистых берегов. Только теперь течение реки, желтой, как горчичный порошок, тяжелой, как глина и песок с ее берегов, не казалось мне прозрачным и теплым. Померещилось вдруг, что в тягучей глубине - могильная, непроглядная тьма, и слезинки лягушачьей икры стекают вниз по гладким листьям ракит, поминая кого-то, уснувшего там, в холодном омуте и давно обглоданного серыми рыбами да зелеными раками.


Я вздрогнула - проводница резко постучала и, ставя ударение на согласных, прокричала через дверь:

- Ми прибываем, калбатоно.

- Мадлобт, - поблагодарила я, открывая купе, подхватила чемодан и покатила его по узкому проходу в тамбур соседнего вагона.


На мгновенье зависнув на ребристой ступени поезда, я огляделась и увидела на перроне пеструю, как цыганский табор, гортанно приветствующую меня родню. Вся семья: дядя, тётя, двоюродные сестры и братья, их жены и дети - встречала меня, блудную дочь, неприкаянную сироту. Толпа колыхнулась ко мне, ладошки черемых, вечно-загорелых под южным солнцем племянников облепили коленки, и я, как не старалась держаться, моргнула несколько раз, прогоняя подступившие слезы. Щек коснулись губы ятровок 1. От их волос еле слышно пахло сладким медом и печным дымом.


"Гамарджоба!", - раздавалось со всех сторон.

Скрывая за улыбкой замешательство, я расцеловалась с родней, и мы поспешили к выходу. Тётя завоевала мою правую руку, крепко вцепилась в локоть и потащила по перрону. Невольно я украдкой оглянулась на поезд. К счастью, попутчиков из соседнего купе не было видно.


----------------

1 Ятровки - родные сестры и жены братьев друг для друга

-------------------


Все расспрашивали меня наперебой, лишь двоюродная сестра моя, Марья, молчала, таинственно улыбаясь. Она проследила за моим взглядом и даже понимающе покачала головой.


Такое странное поведение заставило меня внимательно к ней приглядеться. За годы, что мы не виделись, она ничуть не изменилась.


В тридцать три года Марья выглядела не старше меня. Лицо её поражало библейской, иконописной красотой. На полотнах вдохновленные художники рисуют такие фернамбуковые, спадающие кольцами на спину рыжие волосы, синие, в пол лица глаза, бархатные брови, убегающие к вискам, атласную кожу без единого изъяна. Сестра, гибкая, как змейка, плыла между двумя братьями, нежно касаясь их рыцарских локтей шелковыми, цепкими лапками с острыми ноготками, и не было ни одного встречного, который не смотрел бы им вслед, завороженный сказочной красотой этой троицы.


И все же, было в красоте сестры нечто холодное, застывшее, ледяное. Вероятно, не каждый мужчина отважился бы не то чтобы полюбить, но и заговорить с подобной пассией. Именно такие роковые женщины вдохновляют мужчин во времена смут и революций, и те готовы по взмаху руки прекрасных дульциней вырвать сердце каждому, на кого они укажут. Наверное, такие пассионарии могли бы стать родоначальницами нового этноса, и даже новой веры, если бы не их врожденная способность к самоуничтожению. Не удивлюсь, если Жанна Д"Арк выглядела так же.


Белая кожа Марьи была так бледна, что заморские "вайтсноу" позеленели бы от зависти. Впрочем, тогда мне показалось, что именно безупречное личико Марьи имеет легкий салатовый оттенок.


Я остановилась:

- Ра могивидат? Тквен пермкртали харт.1

- Тавс цудад вгрдзноб... Албат сицхе маквс... 2 - вздохнула сестра жалобно.

- Вай ме! С ней всё в порядке... Опять ты за своё, Мари! - тетя, крепко прижав к себе мою руку, потянула из холла вокзала на площадь, громко шепча на ухо семейные новости.


Не то, чтобы я не знала о событиях в семье, но мне было интересно услышать о них от тёти. Тётушка никогда не упрекала меня за долгое отсутствие. Да и чем тут попрекнешь? Когда на твоих глазах погибают мать и отец, разве захочешь пережить это еще раз в своих воспоминаниях там, где произошло несчастье. Забыть такое невозможно...


Но, спустя годы, боль от потери притупилась, и я отпустила ее бродить свободно по широкому кругу моей ойкумены.


Все девять лет тетя по-старинке писала мне длинные письма в университетскую общагу в Москву, затем в Цюрих, в маленький домик на живописной и чистенькой Флорхофгассе рядом с ETH Z;rich3. Потом в Болгарию, где проходила моя стажировка в серпентарии в городке Стара-Загора, в зоопарк стокгольмского музея Скансен и, наконец, в национальный парк на затерянном в океане острове Isla del Coco, где я работала последние два года в исследовательском центре.


На остров письма шли долго, через Коста-Рику. Почтовый катер прибывал по вторникам, и я, с горящими глазами и бьющимся сердцем отыскивала среди газет недельной давности прямоугольные усечённые конверты с русскими "Куда... Кому..." и марками с портретами улыбчивого Юрия Гагарина.


Однажды, утром в субботу, тетя неожиданно приехала ко мне в Цюрих. Мы не виделись два года и, открыв дверь, я не сразу её узнала. Передо мной стояла высокая, худая, как жердь, бедно одетая женщина. Бедняга так отощала, что поношенное, хотя чистое и отглаженное, некогда лучшее её голубое платье, висело на исхудавших плечах. Волосы в аккуратном пучке пестрели широкими полосками седины. Цветущая, средних лет женщина превратилась в старуху.


Лишь волевой, породистый подбородок и упрямый взгляд выдавали в ней прежнюю тётю Макошу. Даже в таком плачевном положении она "тянула" на мэршу какого-нибудь городка с тысячей-другой жителей и была похожа ли на изгнанную мать Кориолана.


Сердце рухнуло и перестало биться:

- Что случилось? Кто умер! - прошептала я, холодея лицом.

- Все живы-здоровы! - поспешила успокоить меня тётя.

- Господи, как же ты меня напугала! Свалилась, как снег на голову! Почему ты не предупредила о приезде?


Мы расцеловались и вскоре выяснилось, что деньги на билет тетя одолжила у соседки - директора мясокомбината, и по возвращению обещала отдать долг с процентами.

- Как ты получила визу, тётя?

- Мир не без добрых людей... У меня есть знакомая в визовом центре, я однажды помогла ей...

- Почему же ты не попросила меня? Я бы выслала приглашение и деньги на билет!

Тётя виновато посмотрела на меня и тихо прошептала, комкая в руках носовой платочек:

- Ах, Васочка, всё так плохо... Я не решалась... Не хотела тебя расстраивать... Знаешь, крыша в доме течет, а починить не на что. Электричество в городе включают ненадолго раз в день... Центральное отопление давно не работает, так что дом мы топим дровами в буржуйке... сами рубим в лесу, сами возим... Сварог хорошие ботинки Велесу отдал, он у нас единственный работающий в семье. На его зарплату все мы кормимся.


Я смотрела на тетю, холодея, и почему-то почувствовала злобу. А разозлилась я на квартирную хозяйку, госпожу Майер, сдававшую мне дом. Уж у нее то не течет крыша и хороших ботинок не меньше десятка.


На мой вопрос, сколько зарабатывает Велес, тетя похоронно свесила голову и ответила еле слышно:

- Если с лари перевести, то в месяц семь долларов... примерно. Я не говорила тебе, не хотела расстраивать... прости... но если ты не поможешь, дочка, нам не прожить. Нам впору камни грызть. Ты же все можешь, Васа... у тебя золотые ручки... помоги нам.

С тех пор каждый месяц я высылала тёте деньги. Их хватило и на починку крыши, и на ремонт дома, и на солярку для генератора, и на еду. И даже на покупку старого катера, на котором военврач запаса - дядя Хорсови теперь возил на рыбалку по Куре иностранных туристов. Иногда он ставил лодку на прицеп к старому "уазику" и уезжал на несколько дней: вниз по течению за Тбилиси, почти до Мингечаурских порогов.

-------------

1 - Что с тобой? Ты бледна.(Искаж. груз.)

2 - Я плохо себя чувствую... Наверное, у меня температура... (Искаж.груз.)

3 Швейцарская высшая техническая школа Цюриха

---------------

Вот и теперь тётя с воодушевлением рассказывала последние новости. Марья развелась с престарелым мужем, с которым жила в браке, по её собственным cловам, тридцать лет и три года (на самом деле, пять лет, что тоже не мало) и год назад вернулась на родину. Нового мужа при её красоте ждать долго не пришлось. К Марье посватался молодой и перспективный генеральный директор тбилисской электростанции, и скоро она вышла за него замуж.


Тетя долго рылась в сумочке и, наконец, откопала в лакированных недрах изрядно помятый снимок и протянула мне. Фотография показалась мне старой, черно-белой, но приглядевшись внимательно, я поняла, что она вполне современная, просто все предметы на фото не имеют цвета. Сухощавый мужчина лет сорока в белой сорочке и черных брюках, стоял на фоне черной вулканической скалы. Лица и волос почти не было видно за полями черной, ковбойской шляпы. Мужчина довольно улыбался и ловил что-то в сачок в черной, как лужа нефти воде. За скалой чернел силуэт особняка с куполом черной башни, занявшей на снимке половину пасмурного, серого неба.

Пейзаж на снимке производил зловещее впечатление. В облике мужчины, что удивительно, было что-то смутно-знакомое.


- Вай ме, тётя! Кто это?

- Ее бывший муж.

- Откуда это у тебя? - холодок пробежал по спине.


Тётя воровато оглянулась и жарко зашептала в ухо:

- Стянула у Марьи... Ты не выдавай меня. Она фотографию полгода в кармане таскала, никому не показывала. Я случайно карточку нашла, на полу в ее комнате лежала. Видно, обронила она... потом искала, но разве могла я такое вернуть? Сама посуди, я то думала-гадала, на кого она все время тайком любуется? Я уж такого красавца себе напридумывала, а как увидела, чуть чувств не лишилась!


- Разве Марья не сама бросила первого мужа?

- Да в том то и дело, что не она его бросила, а он ее выгнал. Марья мне призналась.

- А за что он её выгнал?

- Так она не говорит! Вай ме, вай ме! Может, тебе скажет? Старый хрыч ни копейки нашей девочке не дал при разводе. Это при его то богатстве!

- Откуда ты знаешь?

- Марья рассказала.

- Давно они развелись?

- Десять лет назад, а она то... бедняжка, все забыть не может старого хрыча...

- Я на свадьбе Марьи пятнадцать лет назад не была и "старого хрыча" никогда не видела, но на фото он не кажется дряхлым стариком.

Тетя горестно вздохнула:

- Это ракурс такой. Видела бы ты его в жизни - настоящее страшилище.

- Десять лет назад развелись? А вернулась сестра только год назад. Чем она все это время занималась?


Я вновь обернулась на Марью. Сестра вымученно улыбнулась. Цвет лица из нежно-салатового превратился в зеленый, так что теперь и водяной, без лишних разговоров принял бы кузину за свою близкую родственницу. Она резко остановилась, открыла рот, будто подавилась и неожиданно... громко рыгнула.


Родственники не удивились странной выходке, а я так просто остолбенела, но заметила, что цвет лица сестры в ту же секунду вернулся к обычному, безупречно-белоснежному.

- И давно это с ней? - шепнула я тете.

- Как вернулась от своего старика.

- Может, она... эээ... в положении?

- К сожалению, нет, - тётя упрямо поджала губы и тяжело вздохнула.

- А какие у Марьи отношения с новым мужем?

- Прекрасные. Живут душа в душу... вместе с нами. Не хочет Марья от нас уезжать. У мужа то - хоромы, а ей они не нравится. Уже полгода живут у нас в мансарде. Зять сейчас в отъезде... в Италии на биологическом Конгрессе.

- Муж Марьи биолог? Я не знала...

- Нет... вовсе нет. Он ищет какой-то редкий лекарственный препарат. Я писала тебе об этом, дорогая... давно еще полгода назад.


Я вертела головой по сторонам, рассматривая знакомые улицы. Город, как больной, переживший тяжкую болезнь, но уже поверивший в выздоровление, слабо шевелился в зеленой долине. На улицах горный воздух смешивался с печным дымом - везде топили дровами. На торце дома висел большой плакат с изображением Джоржа Буша-младшего.

- Что это? - отвлеклась я от семейных новостей.

Тётя зыркнула на президента из-под темных бровей:

- Власти решили переименовать Мелаанскую в улицу имени... сама видишь кого.

- А Буш разве умер? - удивилась я.

- Умер? Да что ему сделается? Наш главный грызун получил от него триста миллионов на борьбу с нашей бедностью, вот и выслуживается.

- Тише! - зашипел за спиной дядя Хорсови, - что ты так громко кричишь, Макоша? Прохожие оборачиваются... говори по-грузински!

- Я тридцать лет здесь живу, а все "тише, тише"! Что хочу, то и говорю - никому до меня дела нет... хочу на русском говорю, хочу на грузинском! - тетя крепко прижала к себе мою руку, будто боялась, что я сбегу.

Некоторое время шли молча, но вскоре тётя Макоша вновь улыбнулась:

- Почти пришли! Идёмте скорее к причалу!


Продолжение следует

9.09.2015, Москва