Гуцу Юрий Павлович: другие произведения.

Манекен публики вполлица. Роман-антиутопия. Часть 3

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:

  Часть 3. Эталон
  
  
  
  
  
  Глава 6. Механизм
  
  
  
  
  
   Дождь лил, как из ведра. Давно не было таких. Настоящий тропический ливень, косые струи хлестали наотмашь, как из брандспойта, туго, остервенело, но трудяга грузовик с устаревшими никудышными амортизаторами, как ни странно, двигался, не увязая. За окнами потоп, небывалая распутица, а ему все нипочем. На кривой узкой дороге свет фар то и дело упирался в какие-то валуны, рытвины, глыбистые повороты, а кабину между тем успокаивающе, неприметно покачивало, как всегда, и движение вперед было целеустремленным, как на шоссе.
  Из темноты налетали листья, сорванные бурей, и прилипали к стеклам, прижимаясь к ним, не сползая. Яркий отсвет лег на блестящий от воды капот, и удар грома раздался буквально над головой, будто по крыше железной палкой хлопнули во всю длину. Я даже пригнулся. Грохот оттенялся усиленным шумом дождя.
  Я правил наугад, куда-то вверх, потоки мутной воды вырывались из кустов и проносились под колесами, заполняя канавы. А ведь на вечер у меня были совсем другие планы. Я заоглядывался. Так, и какие планы были у нас, думал я, с усилием выворачивая руль, будто кто-то настойчиво оттягивал колесо в другую сторону, и грузовик монументально застыл в накрененном положении.
  Дождь прекратился. Во всяком случае, здесь его не было. Редкие капли срывались откуда-то сверху, но не так, как их несет ветер, порывисто, а грузно, увесисто, шлепались и разбивались о поверхность капота, как и не капли вовсе, а небольшие гирьки. Потом оттуда же, чуть ли не мне за шиворот, стекла струйка, будто ковшик опрокинулся, будто кто-то нарочно выждал. Я задрал голову, споткнувшись при этом обо что-то массивное. Узловатый корень был толщины необыкновенной.
  Грузовик одним колесом стоял на нем, словно только что выворотившемся и приподнявшем ни в чем не повинную машину, как домкратом. Какие же должны быть стволы у таких корешков, но ответ был очевиден. Водоросли под стать корням проступали в предрассветном сумраке. С безвольно отяжелевших оранжерейных листьев время от времени, как из прохудившейся лодки, проливалась короткими порциями скопившаяся от дождя вода. Не желая больше попадать под холодный душ, я обходил довольно редко стоящие деревья. Свет в этом лесу был какой-то тусклый, все просматривалось, как в тумане, и так, будто этот туман рассеивается, рассеивается, но все никак не рассеется.
  Перед деревом с объемным, в человеческий рост, дуплом горел костер, над которым был подвешен котелок. Я хотел легкомысленно заглянуть в дупло, но в это время откуда-то сверху послышался неуловимый шум, и я вынужден был отпрянуть, и сделать это по возможности с достоинством. С верхушки дерева, о местонахождении которой можно было лишь догадываться, воздушными прыжками циркового гимнаста спускался Лагуна, нигде не задерживаясь, будто скользя по невидимой паутине, смещаясь то вправо, то влево, то неуклюже внезапно подлетая вверх, возвращаясь к исходной точке, лишь касаясь веток, наотмашь прихлопывая по ним, и этого было достаточно, чтобы его мощное тело проделывало головокружительные виражи в трех измерениях.
  У самой земли Лагуна неустрашимо сиганул головой вниз и, описав затейливую дугу, повис на нижней горизонтальной ветке, на одной руке, задействовав ее до самых подмышек. Такое занимательное положение, судя по всему, не причиняло ему ни малейшего неудобства. Покачиваясь, он впился в меня немигающим взглядом из-под круглых бровей, потом разогнул руку и мигом спрыгнул на полусогнутых ногах на землю, как индеец, не сводя с меня, незваного гостя, магнетических глаз, он повел плечом, круглым, как у гориллы.
  - Ты что, не узнаешь меня? - сказал я.
  Лагуна настороженно, но застенчиво засопел.
  - Но как ты сюда попал?
  - Заблудился.
  Лагуна изменился, стал как-то брутальней, вдоль рта пролегли две глубокие складки, а одна бровь при этом изгибалась явно больше другой, изломившись подковой, и даже как-то оттянулась к виску, а вместе с ней оттянулась и часть его бандитской физиономии, так, что губы волей-неволей выпятились и даже, как мне показалось, слегка обветрились от этого.
  Верхолаз попробовал из котелка и протянул мне. Я ожидал, что во рту останется привкус грибов, трав, кореньев каких-нибудь. Уж не гусениц ли он туда понасовал? Поразительно, вкус варева мало чем уступал ресторанному. Недурно.
  Гурман, мурлыкая себе под нос что-то весёленькое, был настроен позавтракать.
  - Так и кукуешь один? - спросил я.
  Ложка замерла на полпути. Самостоятельный Лагуна с усилием сглотнул, будто что-то скрывал.
  - Поехали обратно. Хватит прятаться. У нас все меняется. Само собой.
  - Само собой? Ура.
  - А ты и в городе не бываешь?
  Может, Лагуна ненароком и выбирался куда-то, как это водится у отшельников, неоправданно объявивших себя вне общества, но всегда при этом к нему необоримо стремящихся. Он отвел глаза. Как он здесь обретается, подумал я.
  - Пойдем, - сказал Лагуна.
  В дупле было целое помещение, как комната. В углу за грубым столом сидела Веста. Пламя свечи освещало овал ее лица.
  - Я нашел ее там, - сказал Лагуна. - Она даже шла сама.
  Девушка с неподвижным лицом смотрела перед собой.
  - Я провожу тебя, - сказал мне Лагуна. - А то ты снова заблудишься.
  Мы прошли совсем немного, и лес вдруг кончился. Мы стояли на холме и смотрели на равнину. Вдали угадывались какие-то развалины.
  - Слушай, - не глядя на меня, сказал Лагуна, - А ты бы не хотел снова оказаться там? Я имею в виду - вернуть все, как было.
  Мне показалось, что голос преданного друга немного дрогнул. Внешне он оставался вполне спокойным, а вот напускной тон выдал его.
  - Вернуть?
  - Нет, ясно, что это невозможно. Но ты же понимаешь, о чем я? Понимаешь? И мы все, вместе, снова там.
  Я в смятении не совсем понимал, о чем он идёт речь.
  - А я бы сразу, - прочувствованно уведомил Лагуна. - Жаль, что это невозможно. Невозможно, - уныло повторил он.
  Мы долго стояли вдвоем рядом. Солнце вставало над равниной.
   Я приехал домой. Переделав за день все неотложные дела, я подъехал к воротам по пустой улице, и ветви деревьев, высовывающиеся из-за заборов, задевали грузовик, утыкаясь в него, проволакивались, выгибались и хлестали воздух.
  Спустя минуту я уже хозяйничал на кухне, оставляя повсюду по пути свет, по всему дому. Я не торопился укладываться спать. Возвращаясь домой, я вел себя так, словно завтра меня ничего не ждет. А меня ничего и не ждало. Я давно ничего не планировал, привык жить механически, ни о чем не задумываясь. Не ожидал я встретить Лагуну. Витамина я как-то видел. Тот жил в столице. Ловелас изменился, представительно поправился, бока округлились, щеки слегка отвисли, а изменился в том смысле, что суетиться стал. Раньше он не суетился.
  Дверь на улицу сама собой медленно раскрылась. Большие бабочки вились и бились об абажур на входе, иногда с такой силой, что он покачивался. После смерти матери Алиса укатила в столицу и бойко выскочила замуж. Об этом я узнал из открытки. Время от времени от нее приходили однообразные открытки. На письмо ее не хватало. Муж ее, Помадка, был коммерсант - торговец недвижимостью. Тихоня как-то незаметно появился в доме, как-то шустро сдружился с наивной матерью, всем неизменно глубокомысленно поддакивал, со всеми категорично соглашался.
  Входная дверь снова открылась. Я с досадой обернулся, но оказалось, что на пороге стоит Филипп, расплываясь в скупой улыбке и приветственно приподнимая шляпу.
  - По-моему, у тебя что-то горит, - заметил он. - Не-ет, я вовремя. - Это было в духе Филиппа - срочно врываться навеселе среди ночи на постой и в темпе начать распоряжаться, не шумно, но со стальной непреклонностью.
  Поведя носом, он определил источник запахов и принялся с жадностью уплетать мой стандартный ужин.
  - Я забыл, что ты бездомный, - сказал я.
  - Бездомный. Безродный. Бесправный.
  - Ты сегодня сам? - В последнее время чемпион подвизался сопровождать сухопутных туристов на рыбалку.
  - Да. И одинокий. - Вид у Филиппа был какой-то изможденный. Он исхудал, глаза ввалились.
  - Идем, - сказал я.
  Филипп вскинул голову, резко, чуб взметнулся вверх.
  - Да, - понуро сказал он после недолгого столбнячного молчания. Вот гусь. Пришел в гости, а сам с ног валится.
  Внезапно отяжелев после еды, он спал на ходу. Я определил его в дальнюю комнату. Проснется, не поймет, где он. У телефона в гостиной я приостановился, подумав, как давно никто не звонил мне.
  Я был так рад, когда объявлялся Филипп.
  В городке почти никого не осталось. Все, чуть оперившись, разъехались. Фитц в столице. Продает роботов. Устроился. Все сейчас хотят иметь дома специфичную человекообразную игрушку. Раньше все повально заводили собак, кошек, рыбок, а сейчас поветрие - роботы. Нарасхват идут. Во-первых, они многогранные помощники. Им можно перепоручить несложную повседневную работу по дому. Во-вторых, они надежны, не болеют, а если с ними что-то случится, их не жалко. Они ведь неживые. Стоят они дорого. Робот - дорогая кукла.
  Выпить повеса Фитц был не дурак. Интересно, как он управляется? Все в столице. И все преуспели. Там все преуспевают. Не то, что здесь, где все твои наклонности, как на ладони. А городок стал еще более провинциальным, еще больше зарос садами.
  Старинные здания в центре обветшали. Бриз тоже уехала. Я пытался представить себе, как она там. Странно, но у меня ничего не осталось, ни одной ее фотографии.
  Вот Витамин - он хронически увековечивается со всеми своими пассиями, всегда в обнимочку, так, словно каждая - единственная, или, во всяком случае, последняя. На фоне разных достопримечательностей. Неясно, чего в этом больше, беспечности или, наоборот, дальновидности, но я огорчался, что у меня нет фотографии Бриз. Наверно, она изменилась. Интересно, какой она стала. Она не хотела больше оставаться на побережье. В сущности, она была очень одинока здесь, но все равно, когда я останавливался возле телефона, я представлял себе, как он зазвонит, и я услышу ее голос - но этого пока ни разу не происходило. Подумав, я отключил его совсем - не все ли равно?
  На кухне всю ночь горел свет.
  Утром ветер нагонял свинцовые облака. У забора копошился сосед, за некоторые особенности своей внешности прозванный Хламом. Глазки у него были запрятаны глубоко-глубоко, а когда он улыбался, казалось, что он причмокивает.
  Опираясь короткопалой рукой на забор, он, ссутулившись, втянув голову с круто вихрящимся затылком в плечи, другой рукой, как клешней, с преувеличенной кропотливостью выбирал какой-то обнаруживаемый только им мусор. Несмотря на это увлекательное занятие, нас он заметил.
  - Куда, голытьба, направляетесь? - причмокнув, спросил он. - А, понятно.
  Вот и все. Все ему понятно. Отвечать ему теперь было уже необязательно, но мы все равно остановились.
  - Чем это ты занимаешься? - спросил я и сразу пожалел об этом. Словоохотливый сосед только этого и ждал.
  - Привожу двор в порядок. Скоро день города. - К праздникам Хлам относился с благоговением. - А вас что, это не интересует?
  - Не интересует, - опрометчиво брякнул пасмурный Филипп.
  - Тоже мне знаменательное событие, - поспешил поддержать его и я, но, странное дело, несмотря на численный перевес, мы и вдвоем чувствовали себя смехотворно неуверенно против и одного такого языкатого экземплярчика. За его густым обтекаемым загривком витали липкие призраки обычаев и традиций, слепая мощь двуличного общественного мнения. И еще. Раздражал труженик Хлам безмерно своей неуемной хозяйственностью.
  Вечно он что-то тащит, строит, шурует, конопатит, чистит, организовывает, и ничего не делает просто так, а все только с какой-то целью.
  Ограничительные сложности выдумки вышколенному неучу не нужны. При его твёрдом общественном положении.
  Особенно благоволили ему местные старцы, и это при том, что он не очень умен, хамоват, эгоистичен, раздражителен, но зато и общителен сверх меры. Филипп терпеть его не мог.
  Вот и сейчас ему хотелось незамедлительно двинуться дальше, но мой сосед, продолжая возиться действительно как настоящий хлам, не отпускал нас, смутьянов, все фанатично выспрашивал без передышки, приедет ли Алиса, собираются ли брат с сестрой - я не сразу сообразил, о ком это он - посетить могилу матери. Независимо от ответов, он моментально делал, наперекор всему и всем, свои, известные только ему одному, безапелляционные выводы. Такое своеобразное тестирование. Оно свидетельствует о наличии у безмозглого Хлама недюжинных аналитических способностей.
  - Да, кстати. Я был у Томаса, - сообщил он мне дополнительно. - Там твоя знакомая.
  Филипп, недовольный, стал упрекать меня по дороге, что я готов проболтать все утро с первым встречным. Я испытывал определенную досаду. Меня заинтересовало упоминание Хлама о знакомой у Томаса. Но я прекрасно знал, что стоит мне этот скоропалительный интерес проявить, как шкура Хлам начнет напропалую хитрить, лгать и изворачиваться. Напрямик его спрашивать ни о чем нельзя. Но при Филиппе я все равно не решился бы и на это, тот и так сверлил меня глазами. Удружил, называется.
  Погода испортилась, было сыро, промозгло, и Филипп в своей маечке, потертой шляпе выглядел настоящим изгоем. Где он ютится?
  За стойкой выносливо маялся старый знакомец Штамп. Заведение у него теперь небольшое, в комнату, угнездилось в ряду домов, тихое, никогда в нем больше ничего не происходит. Он не жаловался. Он был в опале, вместо него вообще хотели символически установить автоматы. Но нужен он. За ним первенство. Такие, как непоседа Витамин, блеснут и исчезнут самоуспокоенно, а этот безо всяких данных всегда на месте, как на посту, хотя его по-прежнему обсчитывают даже дети. У радушного Штампа за спиной пришпилены его, Филиппа, фотографии в боксерской стойке в бытность несгибаемым чемпионом. Все здесь было, как встарь, даже поверхности отсвечивали как-то полутонами, в отличие от глянца новомодных баров с их яркой, но надуманной, как декорации, утомительной обстановкой.
  - Эти тоже с утра пораньше, - соболезнующе кивнул Штамп на вычурное ограждение, сооруженное по всем шарлатанским правилам военной науки.
  Эта была, если приглядеться, если приглядеться, обычная декоративная изгородь, как в музее, которую можно было легко перешагнуть.
  Яркие сигнальные огни ее ещё не погасли, разделенные равными расстояниями, освещая целыми днями и без того хорошо видное зачумленное место, холмы, овраги, карьеры, где мы с друзьями играли в детстве. Во мраке иллюминация оправдана, а что еще можно разглядеть днем?
  Ничего особенного там не было: обычная местность со старым обследованным строительством, развал, или изъян, как его иногда называли.
  Изъян был закрыт, обнесен заграждениями, окружен вышками, и деревья и кустарники за короткое время поднялись вровень с ним. Но только с одной, внешней, стороны. И раньше-то редкие люди забредали, случайно, на территорию развала, охотники или пастухи, но, поняв, где находятся, спешили убраться поскорее, от пальбы без соразмерных отдач и рикошетов. Эти места всегда пользовались дурной славой, и слухи срабатывали получше любой охраны. Желающих попасть туда нет, хотя там никогда и не наблюдается ничего подозрительного: безлюдные холмы, пустые строения, какие-то развалины.
  У ворот происходила утренняя смена караула. Из подъехавшей машины с брезентовым верхом спрыгнуло несколько солдат в мятых камуфляжах, просторных, будто не по размеру, лениво, как кули, разминая затекшие члены, будто неизвестно из каких далей прибыли.
  Они ни на кого не обращали внимания, а Филипп, напротив, внимательно изучал их поверх края пивного бокала. Утро уже не казалось ему таким неблагоустроенным. Занятно, думал я, про какую такую знакомую напоследок наплел Хлам? Надо было выудить у него это, задать пару наводящих вопросов, заставить поработать его неусыпную формальную логику. Но не хотелось мне спрашивать при неуравновешенном Филиппе. Вот незадача. Из-за этого я должен теперь гадать. Знакомая... Знакомые разные бывают. Есть хорошие знакомые, есть малознакомые... всякие личности. Одни передают привет, непременно, другие - не обязательно. А еще, подумал я, есть просто - знакомая. Хоть Томаса и не было, жуки продолжали у него праздно собираться. Всякие-разные.
  Фантазеры. И не думали прекращать это бесплодное дело. Что за всеобщая страсть - все время собираться, сбиваться в стаю? На улице соломенная вдова Томаса, карга старая, делала вид, что меня не узнает. Почему-то негласно считалось, что именно я непосредственно причастен к исчезновению учителя. Ни к Лагуне, ни к Филиппу таких претензий не было. Им даже умиляются. Простые, понятные хулиганы. Суровая вдова Томаса была много старше его самого. В матери ему годилась.
  Филипп пришел в чувство. Больше ему пока ничего не требовалось. Сейчас все спешат куда-то и при этом постоянно афишируют свою занятость. Филипп таким выкрутасам не поддавался, считая их откровенным лицемерием, в крайнем случае, дурным тоном.
  Штамп, конфиденциально склонившись, сказал мне:
  - Тобой интересовались. Какие-то туристы.
  Туристы ожидали в серебристой сигарообразной машине.
  Женщина была с фигурой, как амфора, с гладко зачесанными блестящими волосами, а рослый мужчина был какой-то рассеянный. Лицо у него было припухшее, он будто с трудом приподнимал веки, вздергивая высоко брови вразлет. Звали их Диана и Валентин.
  - Проведите нас в трущобы, - сразу сказала женщина.
  Мне показалось, что я ослышался.
  - Что?
  Туристы повторили свое предложение, причем были абсолютно серьезны.
  Вертопрах Валентин в ожидании ответа скорбно держал брови поднятыми.
  - Вы обратились не по адресу, - бездушно молвил я.
  - Значит, вы отказываетесь? - упавшим голосом сказала Диана. Без подходцев. Мужчина сдержанно икнул. Его явно разбирало.
  О изъяне я не думал, хотя часто по ночам смотрел на притягательные фиолетовые огни. Сначала городок неумеренно ломился от туристов. Еще бы.
  Знаменитое место! Где еще можно совершить познавательную прогулку по музею под открытым небом. Но странные вещи стали происходить в этом неизведанном музее. Одни туристы пропадали бесследно, совсем, других находили в весьма плачевном состоянии, будто обезумевших. Все меньше было желающих провести незабываемую ночь в корчме. Ущербную местность отгородили от окружающего мира. И правильно сделали.
  Филипп заговорщицки разговаривал с Штампом. Лаконичные туристы не уезжали. Мне даже не интересно было, кто меня рекомендовал. Какой доброхот. Совсем иначе я отнесся к их намерению попасть в трущобы.
  Прежде всего, это непросто. А потом, неизвестно, с какой целью они хотят в него проникнуть. Хорошо, что Филипп появился. Я повернулся к стойке. Филиппа не было. Туристов тоже. Штамп лишь пожал плечами. Вот так деклассированный Филипп. Быстро он разобрался. А ведь его никто не рекомендовал, ревниво подумал я. Ничего, к вечеру явится.
  Неугомонный Филипп явился немного раньше - через минуту. Я был в баре один, даже Штамп куда-то отлучился. Филипп, оживленно посверкивая глазами, с ходу споро сам себе наполнил бокал с верхом и неудержимо выглохтал его.
  - Эх, ты, ротозей! Таких стоящих клиентов чуть было не упустил. Хорошо, что я своевременно обо всем договорился.
  - О чем?
  - Все в ажуре. Мы идем с ними.
  - Куда?
  - А ты не знаешь куда! Теперь они наши. Ты правильно набил цену.
  - Никуда я не собираюсь с ними идти.
  Филипп бурно засновал, опять предусмотрительно наполнил бокал за счет заведения и стал напористо убеждать меня в очевидной выгоде намечающегося предприятия, что туристы набиты деньгами, уж у него-то глаз наметан, стращая, что они все равно кого-нибудь наймут, и плакали денежки, раз эти столичные олухи так или иначе намерены с ними расстаться.
  - Интересно, как же ты собираешься провести их? - не выдержав, скептически спросил я.
  - Как - как? Обыкновенно, на лодке.
  Я чуть не поперхнулся.
  - Оригинально, - вынужден был признать я.
  - Да? До этого нетрудно было додуматься, - скромно заметил Филипп. - Вот! - Он потряс кипой денег. - Аванс, - смачно пояснил он.
  - Зачем? - сказал я с легким ужасом.
  - Не перечь. Ты стал нерешителен, - сварливо отрезал Филипп. - Отставить! Я просто исправил положение.
  - Да... Надо же. На лодке!
  - А как ты еще предлагаешь добираться до косы? - язвительно сказал Филипп.
  - До... косы?
  - Наши клиенты, - Филипп подчеркнул слово "наши", - большие любители рыбной ловли. А самая лучшая рыбалка, насколько тебе известно, на косе.
  - Значит, ты договорился о рыбной ловле?
  - Целиком и полностью.
  - И ты полагаешь, что заурядная рыбалка обходится в такую сумму?
  Филипп корыстно переполошился.
  - Момент. Они сами предложили. Отличные ребята! Значит, речь идет о... крупной рыбе.
  - Да уж. Об очень крупной рыбе. В мутной воде. - Ай да туристы. Не такие простые они оказались.
  Филипп ушел договариваться о лодке, а я вернулся домой. У меня крепла решимость вернуть аванс. Вспомнились разные случаи, не только с туристами. Несколько солдатиков как-то решили побродить за ограждением - и будто корова языком их слизнула.
  Зазвонил телефон.
  - Ты не забыл? - Это была Алиса. - Ты забыл.
  - Что я забыл или не забыл? - Я с ожесточением потер переносицу.
  - Как же... Мы должны побывать на кладбище. В конце концов, это наша мать. Будь дома. Пока! - аффектированно сказала сестра, от переживаний больше не в силах сдерживать слезы.
  Филипп не возвращался.
  Ближе к вечеру я вышел на крыльцо и не успел опомниться, как ко мне прижалась девичья фигурка.
  - Бриз... - растерянно сказал я.
  Она не отзывалась, спрятав лицо на моей груди.
  - Ты давно приехала?
  Она помотала головой. Сколько мы не виделись? Я вдруг подумал, что теперь все будет по-другому. Мы найдем все нужные слова.
  - Я хочу есть, - рассудительно сказала она. - И готова сожрать быка. Правда, я изящно выразилась?
  - Конечно.
  - Вот видишь, с кем ты имеешь дело. - Бриз была одета в очень красивое платье, будто с какого-то бала. Шурша им, она уселась в уголке и наблюдала за мной. Я снова подумал про это неподходящее платье и стал двигаться медленнее.
  Она что-то почувствовала.
  - Я, пожалуй, пойду.
  Я избегал смотреть на нее. На ее странное платье. Она встала и вышла. Я представил себе, как девушка в своем шуршащем наряде пробирается по темным улицам. Как скоро она ушла.
  Зачем я отпустил ее? Я не понимал, почему я не бросился вслед. Может, она уже у себя, дома. Я необдуманно набрал полузабытый номер бывшего мэра. Гудки оборвались, и я оцепенел.
  - Слушаю, - сказала Бриз сонным голосом. Совсем сонным.
  - Ты... дома?
  - Да, - удивленно сказала Бриз.
  - А ты давно... уснула?
  - О! - сказала Бриз. - Это допрос?
  - Нет-нет, что ты, - запротестовал я.
  - Ничего. Это даже приятно. Но я весь день провела дома, - вздохнула
  Бриз, - и рано легла.
  - Я разбудил тебя... - я стоял в полутемной гостиной, куда падал свет из кухни, и мне показалось, что по полу прошлась чья-то тень.
  - Ничего, - уверила Бриз. - Прощай.
  В проеме открывшейся двери слабо колыхалась занавеска. Во всем доме не раздавалось ни звука. Я с вынужденным самообладанием потушил свет, но улечься не мог. Не мог пересилить себя. Я застыл, услышав шепот: "Ты спишь?"
  Бриз прошла мимо, едва не коснувшись меня. Я увидел ее силуэт на фоне окон, разводящий руками, будто плывя. "Где ты?" - прошелестел ее тихий шепоток. Она стала шарить по кровати. Почему-то я не очень сокрушался, что меня там нет. Необычно было все это. Бриз, не обнаружив никого в кровати, двинулась по комнате с растопыренными руками. Уже молча.
  Лестница вела на чердак. Бриз настойчиво продолжала искать меня внизу.
  "Не вижу тебя", - сообщила она. Голос стихал, отдаляясь в другие комнаты. На чердаке я чувствовал себя куда как приятнее.
  Утром мне послышался приглушенный речитатив Филиппа. Внизу грузчики волокли мебель, а Филипп инициативно распоряжался. "Прокутил аванс туристов, распродает мои вещи, - подумал я. - Караул. Грабят".
  - Вот видишь, - жизнерадостно сказала ажурная шляпка голосом Алисы. - Он сам благоразумно ушел.
  - Может, сорванец где-то затаился, - деятельно огрызался мелко рокочущий баритон из-под фиолетового берета. - Он обязательно что-то выкинет. Я навел справки. Тебе хорошо, ты его сестра, - обобщил женоподобный Помадка, опасливо косясь, словно ожидая, что я выскочу из шкафа.
  - Много воображаешь о нем, - сказала Алиса.
  Дюжие грузчики невольно прислушивались к миленькому разговору, что придавало их деятельности некоторую расхлябанность. Лестницу неумышленно убрали, и я, потеряв равновесие, гаркнув, изо всех сил замахал руками, как ветряная мельница, с выпученными глазами, и все внизу пришло в феерическое движение. Грузчики разом все побросали, что-то зазвенело, разбиваясь, а я, кувыркнувшись, благополучно приземлился на своевременно уроненный диван. В гостиную вполлица боязливо заглянула Алиса.
  - Ты напрасно так, - сказала она дрожащим голосом.
  Я не торопился вставать. Удобно было лежать на мягком диване.
  - Так ты не против? - успокоилась Алиса.
  Она приехала, чтобы посетить кладбище. Такова была местная традиция - в определенный день изображать безутешных родственников. В остальное время это было необязательно. Еще Алисе понадобилась, по ее выражению, "кое-какая мелочь". Помадка доступно втолковывал Филиппу, как можно выгодно продать дом.
  Кладбище располагалось на краю города, возле трущоб. Оно было очень старым, заросшим вековыми деревьями, которые натужно шумели на ветру, напоминая о вечном покое. Алиса и Помадка чужеродно встали у могилы матери. Часть древней кладбищенской стены обвалилась, образовав проход в развал, как зев. По моей спине прошел озноб. В свежей лунке смекалистым Хламом возле усыпальниц своей бесчисленной родни был вкопан саженец из трущоб. В кроне с будто нанизанными листьями проглядывал нарождающийся багрянец, как щемящий отзвук прошедшей модели. В сторону откатилось ярко-красное зачервивевшее яблоко, почему-то подернутое изморозью. Безжизненный развал был рядом, но я бы туда ни за что не пошел.
  Родственная чета, неутомимо переругиваясь, села в машину, и Алиса, никогда ранее не водившая, юрко вырулила с кладбища.
  В пустом доме появилось раскатистое стереофоническое эхо. Телефон был перенесен на пыльный подоконник. Больше в доме ничего не сохранилось. Его действительно оставалось только выгодно продать.
  - Эти туристы какие-то ненормальные, - пожаловался Филипп. - Хотят, чтобы их сопровождал только ты. Что за прихоть? Вот их координаты. Кто тебя рекомендовал, ты не знаешь?
  - Кажется, знаю.
  - Да? И кто это?
  Но я уже набирал номер на отключенном телефоне.
  Облапошенный Филипп, узнав, куда на самом деле метят сумасбродные туристы, долго возмущался в кафе.
  - Не перевелись еще ослы! Чем их не устраивает рыбалка? Нет, подавай им изъян. Это же пропащее место. Форменный хаос. Всем это известно, а нам - лучше всех. И потом, это же не запрещено.
  - Вот именно.
  - О-о! - напутственно протянул солдат. - Сдаюсь.
  Я с надеждой пытался уловить в его тоне сочувственные нотки. Но мой друг заметно поскучнел. Я остался в кафе один, созерцая городские преобразования. Напротив, тесня старые дома, молчком появились, как грибы после дождя, экстравагантные магазины с работниками в одинаковой униформе. Стоит приблизиться, как они с энтузиазмом расплываются в экзальтированной улыбке, зазывают, заманивают.
  Кажется, стоит невзначай перейти незримую черту, как они вдруг напустятся, затащат к себе. Но пока ты на безопасном расстоянии, им остается лишь бессильно улыбаться предупредительной улыбкой до ушей.
  - Можно?
  Передо мной стояла Бриз. Я изо всех сил решил ничему не удивляться. Она действительно приехала. Дом мэра сохранился за ней. Работала старая печать Клерка.
  - Я здесь у тети. Ты знаешь, с тех пор, как с дядей Томасом случилось несчастье, тетя осталась одна. Я должна навещать ее.
  Мы пошли по тенистым улицам.
  - У меня поклонник.
  Я ошеломленно молчал. Похоже, Бриз была удовлетворена.
  Мы вышли на окраину.
  - Ты его знаешь.
  - Да? - Горечь моя чуть было не прорвалась наружу. Я хотел сказать ей, что если бы она не уехала так своенравно тогда, то все бы было по-другому. А теперь она завела меня к трущобам, чтобы рассказать, какой у нее замечательный избранник.
  - Уж не Хлам ли это? - Я высказал самое нелепое, что могло прийти в голову.
  - Нас тетя познакомила. Как ты догадался? Так быстро. Но, во-первых, не Хлам, а, во-вторых, Артур - необыкновенный. Так что не паясничай. Он настоящий кавалер.
  Многих можно было себе представить рядом с Бриз. Кроме обаятельного Хлама. Я сжал девушку, не желая отдавать ее никому. Солнце, мелькнув в низких тучах, село. Бриз пыталась вырваться, она сопротивлялась изо всех сил, и, не выдержав, разрыдалась, безудержно, с каким-то истинным отчаянием. Я застыл. И отпустил ее.
  Всхлипывая, она побрела, спотыкаясь, прочь. Ее беззащитная фигурка непоправимо растворилась в сгущающихся сумерках.
  Я долго стоял на месте. Как же так? Я снова сам отпустил ее. Теперь она идет где-то одна, в чужом городе. Она всего лишь хотела чистосердечно поделиться со мной своими чувствами, считая, что я-то как раз и пойму ее. Я огляделся. Вокруг были одни развалины. Тусклая луна иногда двигалась по небу. Я вдруг ощутил страшную тоску. Я испытывал сильное сосущее чувство, похожее на неутоленный голод. Мне будто чего-то не хватало.
  - Должны же они быть, - забормотал я. - Какой я был прежде! Я их как-то чувствовал, понимал. Не то, что сейчас. Сейчас я разочарован во всем. Но не могут же они исчезнуть совсем... - Я бродил по руинам.
  Распад произошел молниеносно, без толчка, без разминки, и разруху как бы вынесло за скобки, будто бы в аморфном развале и впрямь есть стержень. Может, только ночью и можно что-то найти. Ширь-то какая! Бескрайняя. Со стороны города масштаб этой махины совсем иной. Для мегаполиса микроскопический. Только в потемках можно что-то высветить. Тоска давила.
  Я подумал, как скоротечна жизнь.
  Пролетела лучшая ее часть. Я грустно оглядывался. Что-то противовесно сжимало сердце, как тисками, помимо этих мыслей.
  Что-то беспричинное, неуловимо витающее в воздухе. Еще это бессистемное чередование света и тьмы. Я уже знал, что элементы изъяна сами решают, что лишнее, а на чем остановиться. Но совмещение слагаемых происходит механически, скомпоновано независимо от настроения. Отчего же это отчетливое чувство уныния, потерянности, безысходности так фотографически точно соответствует моему собственному настроению, согласованно, будто и не наугад вовсе? Лукавлю я, мол, ничего не хочу. Может, мне больше ничего этого уже и не нужно. Не хочу бередить душу. Впал в другую крайность. А вот чего-то не хватает. Пресно как-то. Нет просвета. От модели - совершенства форм, оболочек, внешнего сходства - должно что-то остаться.
  Ведь так много было всего!
  После игры все внесли свой вклад. Дальнозоркий трубочист Бенедикт развивал гипотезы о покачнувшемся мироздании, счетовод Клерк наравне со всеми рассуждал, что числится за развалом, и числятся ли где-нибудь теперь все участники модели вообще. Поговаривали даже о силовом административном захвате безнадзорной территории, но первая же не в меру чистоплотная инспекция без затруднений нарвалась прямехонько на затемнение, из буераков форсированно шибануло убойным смрадом нестерпимых миазмов, и, не вынеся испытания сгущающимся покровом, сослепу заключила, что всякая калькуляция золы и трухи бессмысленна. Что можно разобрать в искусственной местности, которую при затемнении не смог осветить ни один прожектор?
  Может, надо что-то сделать ощутимо не так? Кому-то из нас? Кто бы дал наводку? Вкратце. Витамину, к примеру, с шумом разориться. Совсем. Катастрофически. Или мне сделать что-нибудь ненастоящее. Для закваски. Нет, подумал я. Ничего я не понимаю, не смыслю в этом. Ничего я не соображаю в этом экстракте. Приглядеться ко всему, конечно, стоит. Просто понаблюдать. Наблюдение тоже действие. Понаблюдать за проекционным свечением.
  Совсем стемнело, и я, одолеваемый раздумьями, не сразу заметил серебристую сигару. Она притаилась у кладбищенской стены, накренившись, двумя колесами забравшись на обочину. Луна освещала множество могил. Туристы, поддавшись любопытству, разбрелись в разные стороны, вглядываясь в эпитафии.
  Экипированы они были на совесть - объемистые рюкзаки с неисчерпаемым резервом за спиной, фонари как маяки. И настроены весьма решительно.
  Трудности их точно не пугали, но, чем дальше мы углублялись в кладбищенские дебри, тем заметнее они нервничали. Да и то сказать, вид бесчисленных могил, крестов, надгробий не слишком успокаивал нервы. Мужчина беспрестанно озирался по сторонам, резко, неожиданно оборачивался, будто во всеоружии хотел упредить внезапную опасность. Мы миновали кособокую сторожку, вросшую в землю. Лица у туристов были непроницаемые. Они и в самом деле хотели попасть прямиком в развал. Мне это по-прежнему казалось несерьезной затеей. Интересно, что им там надо? Меня они с собой не звали. Мы углубились в заросли кустарника. Я знал здесь все тропки. На освещенных луной местах было совсем светло, а в тени черно, хоть глаз выколи.
  Увидев разлом в стене, туристы один за другим безотлагательно нырнули в неизвестность, так, словно их там ждал приз. Мужчина, похоже, не прочь был перевести дух, но его прыткая спутница не давала ему опомниться.
  Назад я шел медленно, уже думая о Бриз. Все у нас с ней произошло, как по плохому сценарию. Послышался шум, сначала отдаленный, то в одном, то в другом месте.
  Из кустов, будто вырвавшись на долгожданную свободу, выскочили две горбатые фигуры и, ускоряясь, мощно выбрасывая ноги, как на беговой дорожке, огромными скачками пронеслись мимо меня, сломя голову, не замечая ничего вокруг. Я признал в горбатых спринтерах своих туристов, непонятно про какие срочные дела вспомнивших, чтобы отложить, прервать свой поход, к которому они так тщательно и, наверно, долго готовились.
  Они поднажали, а вслед за ними из тех же кустов выбрался какой-то ослик, пробежав немного, он сел на освещенном месте и, задрав лапу, принялся ожесточенно чесать ею свое ухо. Похож он еще был на небольшую лань, симпатичного такого олененка, с острой мордочкой и небольшими треугольными ушами настороже. Он скучающе-протяжно зевнул и затрусил дальше, принюхиваясь. Наверно, туристы вспугнули его с насиженного пастбища, несясь
  лавиной. Странно, ослик не оставлял никакой тени. Может, всему виной было слишком яркое освещение. Было полнолуние. Луна двигалась в зените, заливая все вокруг мертвенным светом.
  Снаружи, в тени кладбищенской стены, туристов ожидала серебристая машина, забравшись двумя, передним и задним, колесами на высокий бордюр.
  В городок приехала Жаклин, как первая ласточка. Она незлопамятно зазвала меня к себе.
  Одежда на Жаклин была особенная, блестящая. Все только охали и ахали. Чаровница больше всего внимания на свете уделяла внешности. Ей это казалось самым важным в жизни. Филипп не выпускал из рук огромный бокал и неукоснительно следил за уровнем его содержимого. Все перешли в другую комнату, где в кресле, вытянув руки по подлокотникам, сидел молодой человек. У него было забавное лицо с круглыми бровями, вздернутым носом и пухлым полуоткрытым ртом. Все уставились на незнакомца, но он даже не пошевелился, ни один мускул не дрогнул на его лице.
  - Нравится игрушка? - сказала Жаклин. - Филигранная техника. Не бойтесь. Это робот. Правда, он хорош собой? Его зовут Феномен. Давайте развлечемся. Феномен, тебе весело?
  Рот у манекена раздвинулся, и он сказал:
  - Да, мне весело.
  - Но ведь ничего актуального не происходит.
  - Сейчас я всех вас надоумлю.
  Гости так и шарахнулись.
  - Мой шофер, - пояснила Жаклин. - Он умный, не думайте. Это совмещение функций очень удобно.
  - Как же он устроен?
  - Как автомат.
  - Он... ест?
  - Разумеется. Он ест все, - с гордостью сказала Жаклин. - Не на диете же ему быть.
  - А сейчас он нас слушает?
  - Конечно. Он все слышит, все понимает. Но помалкивает. Мужчина должен быть немногословным. Это самая современная, усовершенствованная модификация. От человека ничем не отличается. - Жаклин наслаждалась произведенным фурором.
  - А он очень сильный? - робко спросила молоденькая девушка.
  - Порядочно. Некоторые заказывают силачей. Но мой Феномен средних возможностей, - несколько игриво сказала Жаклин. - Зато как он красив!
  Феномен при этих словах, казалось, слегка озорно, напыщенно нахохлился, красочно подбоченился, приосанился и чуть свысока стал посматривать на всех.
  - Да-а... - протянул Филипп. - Дорогая игрушка.
  - Да, - подхватила Жаклин, но, спохватившись, добавила: - Но это очень выгодно. Знаете, сейчас очень трудно подобрать хорошую прислугу. Среди людей. А модель не мешает, не раздражает. Она только с послушанием выполняет свою работу. Это их единственное назначение. Они ничего не чувствуют, и это очень удобно...
  Феномен представительно встал и на прямых ногах пошел к двери. Все отступили, отхлынули, словно боясь соприкоснуться с ним.
  Около двери франт приостановился, как-то по-особенному оглядел всех и вышел.
  - Куда он?
  - Пошел заниматься машиной, - с восторгом объяснила Жаклин вконец растерянным гостям.
  Бриз среди них не было.
  На улице Феномен сел в машину, оставив дверцу открытой, меланхолично тронулся взад-вперед. К нему украдкой, озираясь, развинченно подошел Филипп. Сначала он всесторонне рассматривал Феномена, просто так, что-то бегло отмечая про себя, а потом панибратски заговорил с ним. Толковый шофер размеренно, отчетливо кивал. Наверно, Филипп объяснял ему премудрости устройства двигателя или, хитрый лис, выяснял, живы ли его родители.
  - Вас они не отталкивают? - Рядом со мной встала темноволосая девушка, опершись сильными смуглыми руками о подоконник. - Они ведь неживые. В них что-то есть.
  - Вы хотите сказать - механизм?
  - Да нет. Я не про это. Они... отвратительны! Их надо запретить. Они - форма без содержания. Форма не должна подменять содержание. Вдруг она станет им?
  Филипп с Феноменом, похоже, нашли общий язык. От угла дома торжественно ступал хваткий Хлам с пышным букетом. Он будто кол проглотил, то и дело стеснительно одергивая на себе костюм. Филипп эстафетно перехватил робота за плечи и безо всякого перехода для острастки ткнул им респектабельному Хламу в личность, так, как пугают детей, и Хлам, вдруг поняв, что перед ним, в ужасе опрометью рванулся в дом, споткнувшись, как в путах. Горлопан Филипп хохотал, аж заходился, и Феномен, кажется, тоже был доволен.
  - Таких троглодитов так и надо разыгрывать, - сказала девушка.
  - Внешность обманчива.
  - Сразу видно, что это за образина. У, единоличник! Вот тот, другой, молодец.
  - Это Филипп. Он мой друг.
  - Да-а? Я про него слышала.
  Появившийся Филипп оценивающе глянул на девушку.
  - До свидания, - сказала она. - Меня зовут Синтия, - бросила она через плечо.
  - До свидания - с кем? С этим типом?
  - Может, все не так страшно? - С этими словами Синтия вышла.
  - Я зря терял время с асом Жаклин, - сказал Филипп. - Переборщил. Знаешь, а он не дурак.
  - Синтия в курсе, кто ты, - утешил его я.
  - Кто я, кто я... А кто я?
  - Чемпион.
  - Все частности в прошлом, - непримиримо сказал Филипп. - А мне надо еще успеть к мэру на прием по случаю дня города.
  В гостиной умиротворенная Жаклин не в силах была оторваться от экрана, где сплошным потоком шла реклама, надоедливо мелькали фальшивые улыбки. Жаклин была очарована всем этим. А ведь Феномен далеко не ковбой. Не красавец. Не эталон. Почему-то.
  По комнатам шастали вдова Томаса с Хламом, будто что-то потеряли. Сходство между неулыбчивыми злыднями было разительное. Как из одного выводка.
  Бриз не было.
  Наклюкавшийся Филипп спал в кресле.
  У Штампа было пусто. От заставы бегом бежал толстый капрал. Шевелюра у Медузы была не по уставу. У ограждения стоял лишенный сословных предрассудков новый мэр, созерцательно заложив руки за спину. Бравый капрал показывал ему на высоту ограждения, сучил рукой куда-то вглубь прокаженной местности, к чему новосел мэр, еще не успев освоиться, проявлял неслыханную заинтересованность.
  Воздержанный Штамп заметно нервничал, и Синтия, заметив это, сказала:
  - Пускай проваливает... ой! Я нечаянно... У меня бывает. И не такое.
  - Без официоза спокойнее, это точно, - проворчал Штамп, памятуя об автоматах.
  Синтия засмеялась. Присутствие прелестницы вносило в обстановку укромного барчика что-то романтическое.
  - А что там? - поинтересовалась она.
  - Там? Там мы играли. И забывали обо всем на свете.
  - Нельзя играть вечно.
  - Да? - Глаза у меня слегка остекленели. - А почему? Только в игре мы становимся самими собой. А в жизни все наоборот. Все лицемерят, лгут, предают.
  - Да, да.
  - Ты согласна?
  - Я согласна, что в жизни все не так гладко. - Она смотрела на фиолетовые огни ограждения. - А что сейчас за этой ширмой?
  - Не знаю... Ничего.
  - А говорят, там целый интерьер. Я бы хотела побывать там.
  - Выбрось это из головы.
  - Но здесь очень скучно. Я бы хотела все поменять.
  Штамп выразительно повел бровьми на красную машину, в которой затаились двое, неподвижные, как истуканы, смуглые. Какие-то южане. Они с сильным акцентом сообщили, что хотят попасть в развал. Гонка ценителей наклевывалась. Из караулки вышел раздобревший капрал и поводил автоматом в разные стороны. Фуражку Медуза не носил принципиально. Она не совмещалась с его живописной шевелюрой. По его команде солдаты, грохоча сапогами, бестолково прогалопировали куда-то. Удачное место для торга.
  Какой-то опустившийся старик взял бутылку дешевого вина, придирчиво осматривая ее.
  - Ты знаешь, кто это? - сказала Синтия.
  - Вальд! - ахнул я.
  - А ведь он несопоставимо богат.
  - Был богат...
  Старик приблизился к панорамному ограждению, занес кулак над головой и стал потрясать им, пока не выдохся.
  - Он живет здесь, - сказала Синтия. Она была местной и не скрывала этого.
  Дверь в квартиру Вальда была приоткрыта. Прославленный писатель дремал в видавшем виды единственном кресле, свесив руки до пола. В квартире царило устойчивое запустение. Сон упрямца был чутким. Он возбужденно подошел к окну, за которым в темноте ночи совсем близко сфокусированно повисли фиолетовые огни.
  - Проклятое место... - безосновательно прошептал он. - Их не остановить.
  - Кого? - спросил я.
  - Атрибуты. Я высмеивал в своих книгах дураков, мерзавцев, подлецов, но пусть они будут. Но не будет атрибутов... - Рассуждения его становились все бессвязней.
  День города закончился, не затронув меня. Везде валялись бумаги, обертки, сор. На террасе пустого кафе я обнаружил Филиппа. Таким мертвецки пьяным я его еще не видел. После торжества его голова моталась из стороны в сторону. Несло от него, как от пивной бочки.
  Дома он произнес, очень спокойно, как приговор, с закрытыми глазами:
  - У мэра гости. Долли из трущоб.
  - Да конечно, - апатично, в тон ему, сказал я.
  - А с Бриз я поговорил. Начистоту. Вразумительно. И звезда уехала.
  Конечно же, подумал я, все были у мэра. А я был рядом и не воспользовался случаем.
  - Ополчилась на всех... Тебя она не ценит!
  - Что ты ей нагородил? - Я сник окончательно.
  - Разделался с измышлениями этой высокопоставленной особы.
  - Со всеми?
  - Долой завесу! - осенило Филиппа.
  Незаменимый друг щепетильно открыл один глаз, увидел, где он, и уснул.
  Долгий телефонный звонок прорезал ночную тишину. Я взял трубку, так, словно прикидывая, сколько она весит.
  - Привет! - послышался из нее веселый голос Витамина. - У меня к тебе просьба. Сюрприз. Мне нужно попасть в развал.
  Красный автомобиль бесповоротно ожидал у кладбища. Все прошло как нельзя лучше.
  Я не успел повернуться, как смуглые самонадеянные иноземцы классически выскочили обратно из кустов, где был пролом в развал, как ошпаренные, бешено проскакали мимо меня, периодически обгоняя друг друга, а за ними из кустов вылез все тот же потешный ослик, как чей-то потерявшийся щенок. В сторожке сопутствующе мелькнул тусклый огонек.
  Красная машина была брошена на произвол судьбы.
  Утром мы двинулись всей компанией. Ехали мы поначалу весело, останавливаясь на каждом углу, и, даже выехав из города, тормозили повсюду, делая припасы прохладительных напитков. Валентин все переживал, что цивилизация за углом свернется.
  Мы заблудились. Солнце палило немилосердно. По горизонту струилось сиреневое марево. Я не понимал, куда делась дорога. Спутники Витамина из машины не выходили. Оба они, белесые, сдержанные, с твердыми взглядами за стеклами очков, молодой и старый, неотступно сопровождали злостного банкрота повсюду. Филипп с Синтией тоже не покидали просторный салон, удобно устроившись сзади. Филипп увязался, чтобы оградить Витамина от его мрачных, насупленных сопровождающих, которые были его кредиторами и не обращали внимания на худенького паренька в потрепанной майке.
  На то, что мы заблудились, пытаясь объехать развал, обездоленному Филиппу было наплевать. Но опасения оказались напрасными. Машина вскоре выехала на ровную, прямую, широкую автостраду, уносящуюся вперед, как стрела. Странно было видеть такую прекрасную дорогу в совершенно безлюдной пустыне, поросшей вымирающими колючками. На горизонте просматривались какие-то скалы, все время на одном месте. Я не верил во всю эту затею. Никакого изъяна нет. Куклы истлели. Всех ждет разочарование. Местность была по-прежнему пустынной, небо было блеклым, будто отутюженным бесконечными ветрами.
  Вскоре мы подъехали к каким-то постройкам. Домики, похожие на игрушечные, были выстроены в ряд и украшены общепринятыми зазывными вывесками. С краю на самом солнцепеке возле фанерной будки, сколоченной явно наспех, расселся старик, заросший щетиной.
  "Самая лучшая в мире модель", - гласила правдивая надпись из большущих букв дугой. Кредиторы раскрыли рты.
  - А? - трепыхнулся и старик, подняв лицо с мутными от сна глазами. - Кто
  здесь? - И он с трудно сдерживаемой радостью поздоровался, долго тряся каждому руку обеими руками.
  - Добро пожаловать, добро пожаловать...
  С краю, у будки, по обе стороны полуоткрытых, порядком захиревших ворот клубилась проволока. В тенистую чащу уходила колея, густо поросшая непримятой травой. Диана и Валентин задумчиво смотрели на нее. Кредиторы сразу поняли, что к чему в этих аттракционах и устремились на штурм казино.
  - Мы в расчете, - с надрывом сказал Витамин. - Уф. Влип я было в переделку. Главное, я сам все и организовал. Свое падение. Так все вдруг надоело...
  В грандиозных вывесках стали появляться сполохи света, сначала редкие, потом гуще, чаще, они заструились, заиграли, как рябь на воде, и все разом зрелищно вспыхнуло, одно ярче другого, вызывающе, зазывающее. Искушение было сильным.
  Кредиторы успели заработать кучу денег. Они, упиваясь, бесстрашно ставили любые суммы, зная, что в любой момент, если проиграют, смогут безнаказанно посмеяться над беспрекословным крупье, натянуть ему цилиндр по самые уши, отнять деньги и начать незамысловатую игру вновь. Особенно забавляло это молодого, он заливался смехом, запрокидывая голову. Никто не мог вступиться за кукол, а сами они совершенно не возмущались. Они лишь выполняли свою работу. Филиппа игра захватила не на шутку.
  - Делайте ваши ставки, - сказал крупье.
  Филипп сделал и выиграл. Он не ожидал этого и победоносно закрутил головой по сторонам. Из зрителей рядом находилась только Синтия, и она, тешась, захлопала ему в ладоши.
  Крупье снова предложил ставить. Филипп немного запоздал, но все прошло гладко, и он опять не подкачал. Синтия с интересом наблюдала.
  Филипп напрягся, но от его ухищрений ничего не зависело, он продолжал дозволенно выигрывать.
  Глаза у Синтии лихорадочно блестели.
  - А ты почему не играешь?
  - А зачем? Все равно ничего не выиграешь, - предостерегающе сказал я.
  - Деньги фальшивые?
  - Не фальшивые. Ненастоящие.
  - Как интересно, - сказала Синтия. - А разве это не одно и то же?
  - Фальшивые запрещены. А ненастоящие часть игры. В модели они, как настоящие. Но в итоге все равно станут ненужными.
  - А игру можно остановить?
  - Конечно. Если проигрываешь, например.
  - А ты попробуй.
  Я нехотя метнул кости, вернее, обронил их, просто так, но крупье заметил. Среагировал. Я сразу проиграл.
  - Делайте ваши ставки, - сказал крупье.
  Одумавшись, я покачал головой.
  - Неохота.
  - Тогда платите. Платите, - с нажимом повторил крупье.
  - Ты что, не понимаешь? - тихо, чтобы не привлекать внимания, сказал я ему. - Не собирался я играть.
  - Вы должны заплатить, - вмешался старый кредитор, став по-учительски строгим, хотя только что этот сухарь развлекался, как расшалившийся школьник.
  - Зачем тогда надо было начинать? - заявил и молодой. - Без желания.
  - Случайно вышло. Что смотреть на это? Ведь это всего лишь игра.
  - Вот именно. Во всем должен быть хотя бы формальный порядок, - скупердяйски заметил старый кредитор. - И в игре тоже.
  Если бы не они, простофиля крупье, скорее всего, отстал бы.
  - Эй, чижики, - окликнул их сорвиголова Филипп, не отвлекаясь от своей продуктивной игры. - Удача может вам изменить.
  На улице совсем стемнело.
  - Здесь больше оставаться нельзя, - сказал я.
  Я уводил всех.
  - Почему? - не хотела уступать Синтия такому скомканному финалу.
  Кукол стало намного больше. Они группами разгуливали вдоль увеселительных заведений. У входа в казино из аляповатых машин выходили люди. Непонятно было только, действительно ли они приехали на подобных колымагах или являются атрибутами аттракциона. Из окон высовывались любопытные лица, словно ждали, как мы поступим. Старик со щетиной был здорово пьян. Пиво хлестал будь здоров - устройство, видно, у него было такое. Он несколько раз оглянулся, будто собираясь звать на помощь, задержать беглецов.
  Мы быстро отъезжали.
  - Почему же мы не остались? - с тоской вдруг сказал Филипп и с определенным укором посмотрел на меня. Как на отступника. - Пустились наутек. Темнишь. Если одному не везет, то это еще ничего не значит. Так все было удачно для всех!
  В зеркале заднего вида многочисленные дрожащие огни вдруг пропали. Совсем. Филипп уличенно вздрогнул.
  - Можете вернуться, - сказал я глухо. - Присоединиться к кредиторам.
  - Я поставил их на место, - закипятился Филипп. - Несмотря на то, что ты был не прав.
  - Я не был прав? - возмутился я. - Я не обязан был продолжать вашу глупую игру.
  - Надо всегда находить компромисс, - наставительно сказал дипломатичный Витамин, когда все треволнения миновали. Но и он, вовремя опамятовавшийся, без комбинаций утаивший игорные кости в своем кармане, не мог прийти в себя от неизгладимого зрелища сгинувшего без единого проблеска с наступлением кульминационных сумерек аттракциона.
  Больше мы между собой не разговаривали. На окраине городка я молча вышел из машины и, ни с кем не прощаясь, направился в темноту.
  В сторожке замерцал обманчивый свет.
   Ресторан предприимчивого Витамина пользовался неимоверным успехом. Вот что значит столичный подход. Город был трамплином. Побережье облепили фирмы, предоставляющие весь арсенал всяческих услуг непривычным к этому местным. Сам либеральный мэр собрался на узаконенную им самим экскурсию в такой близкий и такой недоступный изъян. Нежданно-негаданно.
  Клерком распорядительно составлялся список, в который попадут избранные счастливчики, а их, по самым предварительным подсчетам, с аукционным ажиотажем набиралось немало, так что уже экстренно заказали автобус.
  И вправду, в мэрии я столкнулся со своим одноклассником Паникой. Как все меняется. Самые незаметные середняки в школе превратились в почтенных глав семейств, организованно избежали семейных неурядиц.
  Никому абсолютно ничего не угрожает. Ничем не рискуя, можно играть по-крупному и в жизни.
  Все стали уважаемыми членами общества, закалённые дурашливым браком контрольного эгоизма. Больше до них не достучаться никогда. Теперь слепцы в равных условиях, и клетка стабильных обстоятельств им не страшна. Все становятся прекрасными специалистами, приобретают нужные навыки без малейших на то усилий. До этого они не были нужны никому, а теперь всем понадобились. Нарасхват идут.
  Все обрастают особенностями, обзаводятся стилем жить, ходить, говорить, приобретают различные акценты. Это модно. Если ты против, ничего страшного. Просто проигнорируют, и всё.
  И всё.
  Ничего страшного.
  У всех большие семьи, уютные дома - полные чаши. Пожалуйста. Их дети забудут нужду. Родители, как птицы, станут держать распростёртые крылья над ними, чтобы их чада не повторили ошибки отцов. Никто не знает, чего это им стоило. Соблюдай это условие, и делай, что хочешь. Уцепи кусок и метнись в логово.
  Неравные браки? Сколько угодно. Да жизнь лучше своего замысла, при условии, что он есть, где-то присутствует, но не лезет никуда! Остаётся только заняться интерьером, внутренним убранством. Его наполнение должно быть максимально функциональным. Правда, поклонники, почитатели, клиенты, гости не скупятся находчиво дарить безделушки. Так бы хозяевам их никогда не видать, сами на них они бы ни за что не потратились. В чём их назначение? Куда их девать, кроме интерьера. Это соображение их несколько приуспокоило - выразить себя такая редкость.
  Мы искренне хотим заполнить этот мир тем, что нам безусловно нравится, а лишнее убрать.
  Паника даже заоглядывался, будто все его домочадцы могли вдруг оказаться за его спиной.
  Вид у Клерка, самодовольно разбирающего бумаги, был такой углубленный, что наше появление показалось в высшей степени неуместным. Мы подались назад, в коридор.
  - Этот Клерк, по правде сказать, большой невежда. Шаромыжник. Мне эти справки во как нужны. У меня семья. Ты же знаешь... Ты припечатай мою бумаженцию - и порядок. Ты с Клерком на короткой ноге. Мне изъян во как нужен.
  Типичный обыватель, с содроганием подумал я. Не знал я его семью, с ним самим был едва знаком. Я беспомощно огляделся по сторонам, но у меня все равно потеплело на душе от его доверительного тона. Из приемной показался Клерк.
  - Что, перерыв? - подмигнул ему Паника.
  - А? - нечленораздельно сказал Клерк, как пьяный.
  - Рановато, - заедливо сказал Паника.
  Клерк бросил на него сумасшедший взгляд и, пошатываясь, нетвердо добрел до перил.
  - Когда он успел подзаправиться? - недоуменно сказал Паника. - Вообще-то работа у него нервная.
  В приемной, как на выставке, уже собралась небольшая толпа. Она неумолчно гудела, как разбуженный улей. На месте Клерка восседала кукла и убежденно печатала, иногда сверяясь с текстом. Выглядела она безукоризненно в брючном костюме. У нее был строгий непроницаемый взгляд из-за очков, четкие заученные движения.
  Заметив локальное оживление, новоявленная секретарша благожелательно обратила на толпу пустые, невидящие глаза. Все ахнули, подкошенно отшатнувшись от нововведения. Никто не стал дожидаться, пока ужасающая кукла заговорит.
  Оставшись перед ней один, я протянул справку. Кукла прозаически поднесла ее к глазам, без лишних проволочек оформила ее. Губы зашевелились.
  - Процедура упрощена. Писанина - упразднена.
  Я самовольно взял справку, стараясь не коснуться ее ледяных пальцев, сделал шаг назад и наступил на ногу неповоротливому Панике, дышащему мне в затылок.
  На улице он перевел дух.
  - Чудеса!
  Он увлек меня в погребок.
  - Жаль Клерка, - заметил он. - Потерял работу. А знаешь, как он живет? Одна пустая комната. У него, кроме этой работы, ничего больше нет. Тем и перебивается.
  К нам присоединился вездесущий Гнус, низкорослый, с мрачным бегающим взглядом. Он сразу сунул свою узкую физиономию в бокал, как лошадь морду в ясли, почти целиком, и стал глотать, пока доставал. Лицо у него было осунувшееся, как у старика, все в каких-то складках, будто он постоянно набычивается. Кличку свою он получил не потому, что в нем было что-то особо гнусное, а оттого, что он с детства гнусавил.
  - Клерка турнули? И хорошо. Кровосос, - непримиримо сказал он. - Издевался. А я от него, карьериста, зависел.
  - Теперь все справки наши, - рассудительно сказал Паника. - Это нужное дело. У меня семья.
  - Клерк сам кукла. Оттуда, - с пафосом мотнул головой Гнус, но подбородок его продолжал зажимать несуществующую скрипку. - Внедрился, паскуда.
  Я резонно напомнил, что насоливший всем писарь учился с нами в одной школе.
  - Подменили, - сказал Гнус. - Там.
  - Ничего там, кроме нечистот, нет, - возразил Паника. - Никакой опасности. Мусор сваливают. Импровизаторы.
  - Из-за этих кукол все останутся без работы. Их уже, лакированных, в рекламе снимают.
  - Нынешние артисты не умеют так талантливо фальшивить, - засмеялся Паника. - Сплошная самодеятельность.
  - Пусть роботы вкалывают, - неожиданно злорадно заключил бурбон Гнус. - Надоели - на свалку. Как Клерка, в утиль. Всех в изъян. Отсортировать ненужное - и туда. А что? Если прозевали тело без духа, значит, имеется и схожий дух без тела. Запустили его туда мудрецы, а он, бесплотный, там и поселился стационарно и хитроумно поджидает всех, как паук в анабиозе.
  Получите даром, а оно и забродило, элементарно, как дрожжи в тесте, на нашем провинциальном продукте, дремучем, исконном, чистопробном. У нас же все без обмана.
  Произвела кукла впечатление. Но к ней быстро привыкли.
  На пороге моего дома переминался какой-то старик в несоразмерно широкополой шляпе, придававшей ему сходство с грибом. Из выцветшего халата с едва различимыми разводами высунулась сухая морщинистая рука с листком.
  Буквы наплывали друг на друга.
   "Здравствуйте, друг! Мы скучаем без вас. По ночам бывает холодно, и..."
  Я еще успел заметить согбенную спину чудного вестника, а само письмо рассыпалось, обратилось в труху, которую унесло порывом ветра. Меня отвлек телефонный звонок. Мелодичный смех в трубке оборвался, и ясный голос певуче сказал:
  - Привет!
  Замечательно. Меня решила оделить своим вниманием Бриз.
  - Ты где?
  - О, я на приеме. Но это совсем не то, что ты думаешь.
  - А я ничего и не думаю.
  - Н-да? - Бриз сбилась с темпа. - А я у Витамина, мэр устроил банкет в его ресторане. Мы собираемся в трущобы. Представляешь? - Она кокетливо, но мило рассмеялась. Я ожидал, что она, описав весь блеск и великолепие банкета, пригласит и меня.
  - Ну что ж, - сказала Бриз, выговорившись. - Пока.
  Я не знал, добивалась ли она этого специально, но настроение у меня было подпорчено. Худо, подумал я. Размазня я. У Бриз появилось свое окружение. Но она болезненно воспринимала своих новых друзей. Характер у нее испортился, она легко раздражалась. Фитц тоже собрался в притягательный развал. В его кабинете стояло несколько роботов, похожих на манекены. Остепенившийся Фитц продавал их, как пылесосы, с инструкцией, и все переживал за сходство. Торговал бы себе игрушками, как отец. Но человек - самая лучшая игрушка, и Фитц поменялся на этом поприще. Недавно отпущенные усы ему не шли. Смотрелись, как приклеенные. Будто оперился на лице. Он сам здорово смахивал на свои модели. Что и говорить, всем бы не мешало побольше первичного сходства - с самими собой.
  Ресторан Витамина был безжизненно пуст. Какие-то северяне с покрытыми рыжими волосами худыми ногами небрежно метали что-то в рот. Бриз не было. Никого не было. Витамин суетился возле Филиппа, который демонстративно не замечал меня.
  - За счет заведения? - дотошно уточнял беспроигрышный Филипп.
  - За счет заведения... - буркнул Витамин. Он тут же стал распекать ни в чем не повинную официантку. Филипп лишь безбедно ухмылялся. Он заведомо пользовался малодушием Витамина, который ни в чем не мог отказать старому приятелю.
  А Филипп бессменно повадился в его роскошное заведение, полноценно питаясь согласно ресторанному меню плюс десерт, безобидно твердя неизменное "Мы же давние друзья", как-то виновато даже, будто оттого, что такое чрезвычайное обстоятельство невозможно скрыть никак. Никому ранее не делавший скидки, в корне пресекавший такие поползновения рачительный Витамин при этом только в ступоре криво альтруистически улыбался от таких издержек, словно у него чудовищно болели все зубы сразу.
  - С тобой хотят поговорить. - Он всепрощающе указал на туристов.
  Отольются кошке мышкины слезки. Невыносимый Филипп безалаберно покачал хмельной головой.
  - Пусть убираются.
  - Что ты, что ты, - горячо зашептал Витамин. - Перспективные клиенты. Набиты монетами.
  - Да. Я готов. Какие счеты, - смягчился Филипп. - Куда?
  - В развал. Ты же сам говорил...
  - Конечно. Всех ко мне. Я всех проведу! - Лгун сделал загребающий взмах рукой.
  - А-а, договорились?
  - О чем?
  - Ну, знаешь. Ты мне не доверяешь?
  - Что ты, - Филипп осовело смотрел в стол. - Как можно.
  - Ты фрукт, - ошеломленно сказал Витамин.
  - Пускай все убираются, - строптиво отреагировал Филипп. - Все. Пусть все убираются в изъян.
  В сумерках мы с Лагуной вместе с мусором кубарем скатились в овраг. Лагуна свирепо фыркал, сдувая налипшие ему на лицо какие-то ленты. Мусоровоз медленно удалялся, светя бортовыми огнями, переваливаясь с боку на бок по неровной дороге. Луна только начинала свой путь по небу. Город виднелся как бы с изнанки, и очень скоро пропали огни, которых и так немного в этих кварталах, где совсем мало прохожих, и только Штамп, скосив глаза долу, будто упражняясь в усидчивости, неустанно вытирает из-за Бенедикта свои бесконечные бокалы.
  - Думаешь, мы правильно идем? - подал голос Лагуна, доверяя в этом вопросе мне уже больше, чем себе, после того, как не смог вновь попасть в свой лес и вынужден был поселиться в сторожке на кладбище, промышляя, резвясь, запасами туристов, которым он предварительно рекомендовал меня в качестве проводника, проломив в нужном месте аварийную стену.
  Местность вокруг простиралась самая обычная, пустынная, но я знал, где надо сворачивать, пробираясь в кустарнике и оцарапываясь об искусственные ветки.
  - Инфекции можешь не опасаться, - сказал я.
  - Каков сервис, а? - отозвался Лагуна. - Лечебница.
  Проступили очертания грузовиков, тянущихся вереницей по пологому склону оврага. Некоторые застопоренно опрокинулись набок, будто не выдержав балансировки на склоне. Машины остались здесь, когда попытались вывезти кукол. Все исчезли. В двух шагах от города. Никто не знал, что случилось. Бросалось в глаза, что они почему-то попустительски свернули с дороги. Изменили направление движения, будто спасаясь бегством, не разбирая пути. Что-то испугало водителей. Или, наоборот, привлекло. С той же силой. Лагуна, по-своему обыкновению, стал заглядывать в кабины. Грузовики были брошены давно.
  Мы спустились в долину. Позади вроде как хрустнула ветка. Мы замерли. Показалось...
  Автобус с горожанами отправился в развал, где давно никто не был. И с ними Бриз. Я испытывал тревогу за нее. Никто не знал, что происходит в этих таинственных, заброшенных местах.
  Вот и мост через ручей. Черная вода тихо плескала о камни. Мы подходили к развалу. Луна поднялась высоко.
  - Ты слышал? - вдруг спросил Лагуна.
  Ничего, кроме плеска воды, не доносилось до слуха. Было далеко за полночь. В лесу раздавался крик совы. Лагуна время от времени принимался болтать.
  - Тихо, - сказал я. - Заметишь что-нибудь, скажи.
  - Никого здесь нет... - проворчал Лагуна.
  Мы вошли в город, окруженный крепостной стеной. Улицы были пусты. Мы озирались по сторонам, готовые к неожиданностям.
  Салон встретил нас сыростью. Лунный свет ложился на крутые ступени, разливался в пустых залах.
  Куклы были. Они покрылись толстым слоем пыли, затянулись паутиной в углах, лежали на полу, в нишах.
  - Они сохранились, - сказал я. - Вот они. Они все есть.
  - Здорово, - сказал Лагуна. - А что им, в самом деле, будет? Они же искусственные. Не портятся, как консервы.
  Столичный синоптик был совсем без пыли, только вместо грибообразной шляпы у него на голове высился колпак со звездами и кометами, слегка набекрень. Мне даже показалось, что он покосился на нас. Из окон были видны глубокие тени, залегшие в кривых улочках средневекового города. Все было пустынно, мертво, безлюдно. Меня не покидало ощущение, что кто-то следит за нами.
  - Ерунда, - сказал Лагуна нарочито небрежно. - Нам здесь все знакомо. - И он незаслуженно пнул одну фигуру, но я успел подхватить ее.
  - Ты же можешь повредить ее, - сказал я, поддерживая куклу, тяжелую, как человек.
  Лагуна отвернулся.
  - Ты видел? - схватил он меня за руку.
  Какая-то тень скользнула в темноте. Мне это совсем не понравилось. Я знал о тех слухах, которые ходили об этих местах. О том, что в развале обитает всякий реквизит. С другой стороны, мы уже находились здесь, в самом сердце развала, в салоне. И если малая часть слухов окажется правдой, нам несдобровать. Любой живой реквизит - вещь неприятная, непредсказуемая, страшная. Голыми руками ее не возьмешь. Но и он здесь кукольный. А куклы вызывали мой интерес, я их не боялся. Я не одушевлял их. Хлам вот безошибочно всех оценивает. Но здесь, на экспозиции обольстительной мимикрии, его ждет разочарование. Здесь всех ждет хорошо удобренное разочарование. Все решили, что куклы будут вприпрыжку выполнять их желания. Но как? Все считают, что с помощью чужеродных данных быстро сумеют ввести в обман всех прочих. Только предоставь эти данные. Какое глубокое заблуждение! Это уметь надо.
  Это даже не ошибочность, а легкость подмены понятий, как у гостей, так поразившей меня в свое время. Ведь пытаясь убедительно что-либо кому-то доказать, ты тем самым обнаруживаешь свою неполноценность, становясь не как все.
  Кто-то крался в темноте. В проеме появились острые уши, настороженные, чуткие. Мы слишком долго оставались незамеченными. Чудовище показалось в дальнем конце зала. Кролик втянул носом воздух. Блеснули налитые кровью глаза, и из пасти торчали кривые клыки. Этому зверю без натяжки место в пустынной, глухой, дикой местности. Я огляделся. Пустынней, глуше места и не придумаешь. Мы затаились среди кукол. Пушнина, как ни вглядывалась, не смогла отличить нас. Появилась она уже на улице, медленно бредя по гребню стены.
  Ночь подходила к концу. Забрезжил рассвет. Мы основательно продрогли. В обеденном зале возле камина обнаружились дрова. Лагуна высек кремнем длинную желтую искру и, ожесточенно дуя, подпалил их. Рядом висел окорок.
  - Как же мне здесь нравится! - с чувством сказал Лагуна.
  - Окорок есть, - поддержал его я.
  - Да! И окорок. Знатный окорок. А какие картины! Глянь! Шедевры. Не то, что в нашем убогом музее, одни слякотные лужи.
  - Может, в невзрачном содержании кроется своя истина?
  - Что-о? - с нескрываемым презрением сказал Лагуна. - Голь никогда не станет чем-то. Смотри, сколько изящества в портретах знати.
  - Где тонко, там рвется, - сказал я. - Тебе ли не знать. Так что не верещи.
  - Ну да, ну да, - задумался, очнулся мой сообщник.
  - Но что здесь надо другим? Зачем им наша старая игра?
  - Хлам дом строит. Здесь он вроде как шабашит. Заработать хочет. Заработает!
  Он намерен себя здесь так проявить, свое чутье, что больше ни одна привередливая дама не откажет ему во внимании. С ним не сладить. Хлам - олицетворение субординации. Он озабочен созданием династии с чистокровной наследственностью. Титулованный отец Бриз вроде из этих мест, но он исчез. Она никого не имеет. Домовитый Хлам для нее воплощенная хозяйственность. Ее интересуют такие пережитки, как предки, сиволапого - эдакая муть, как потомство без примеси.
  - Не вижу взаимосвязи, - сказал я.
  - А побуждения? Они схожи.
  Чем-то первобытным повеяло на меня.
  - Таким уж он уродился. Зря ты. Он знаешь как к ней относится. - Лагуна с грустью заглянул мне в глаза. - Другие выдумщики тоже надумали развлечься. Развлечемся! Наша игра всех приголубит! - Нечистокровный шалун был сыт, весел, спокоен.
  Днем салон выглядел совсем заброшенным, никому не нужным. Один из новоселов сидел на полу, скрестив руки и сомлело уронив подбородок на грудь.
  Лагуна обхватил ему голову, словно собираясь оторвать, и установил ее в надлежащем положении.
  - Вот так-то лучше!
  Я тоже, чтобы скрасить наше одиночество, стал поправлять кукол. А то они совсем скисли, поникли. При этом я невольно удивлялся - такие они были мягкие, податливые, как обычные люди, члены их тел двигались легко, без сопротивления. Я придержал руку куклы, согнутой в локте, отпустил, и кисть безвольно закачалась, как маятник. Одновременно в углу непредвиденно шевельнулась другая кукла, и за окном что-то послышалось. Я хотел пройти с куклой пару шагов, как и она, на негнущихся ногах, и оглянулся. Кукла в углу пыталась встать, и не только она. Многие куклы эластично зашевелились, медленно, неловко, словно руки и ноги у них были спутаны. Они мотали головами, как пьяные, ошалело осматриваясь, вставали, предварительно набираясь сил и отталкиваясь обеими руками от пола. Некоторые новоселы, особенно женщины, начинали приводить себя в порядок, прихорашиваться, другие сразу куда-то выходили с решительным видом, будто их заждались неотложные дела.
  Мы с Лагуной оказались в самой их гуще. Но на нас никто не обращал внимания.
  Улица была запружена народом. Это были горожане, спешащие на рынок.
  - Мы завели модель, - возбужденно сказал Лагуна, обернувшись ко мне. - Представляешь? Мы снова вместе.
  Я не знал, как к этому относиться. Очень это было неожиданно. Совпадение? Видно было, что модель заработала. Ее часы стронулись с места от слабого опознавательного прикосновения к ним. Ее механизм, будто слегка заржавевший от времени, сдвинулся, словно мельничное колесо завращалось, неспешно, но неумолимо, и теперь все, кто оказался в этот момент на ее пространстве, будут захвачены ее стихией. Интересно, успели экскурсанты вернуться? Ведь это не гроза, о которой могут предупредить отдаленные удары грома. Выдумка всех застанет врасплох.
  Кроме моторного Лагуны. Он затащил меня в погребок, и мы сразу попали в объятья смешливого Витамина, вовсю хозяйничавшего за прилавком в засаленной жилетке.
  - Первые посетители! - заорал он.
  - Вина! - громогласно потребовал Лагуна.
  - И мне! - тявкнул какой-то малый, с утра еще не протрезвевший.
  Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что с Лагуной лучше не связываться. Он с явным удовольствием, без малейшего усилия, как тюфяк, ухватил неустойчивого малого и метнул его в проход.
  Уклоняясь от него, в кабак зашли двое небритых личностей, отнюдь не аристократов. Какие неотложные дела их привели в город, нетрудно было догадаться.
  Один, с черной повязкой, бросил пару монет на прилавок. Витамин не спеша нацедил вино, наслаждаясь самым процессом торговли. Отбросы общества, осклабившись, по очереди свободолюбиво обнялись с Лагуной, по-братски прихлопывая друг друга по спине.
  - Мы с ярмарки. А ты где промышлял? - поинтересовался второй, с окладистой бородой.
  - Я? Я был... в соседнем павильоне.
  - О! Поживился там?
  - А т-то!
  - Хорошо бы глянуть на улов, - сказал кривой. - Хотя бы одним глазом. - И он засмеялся, и вслед за ним натужно захохотал бородач.
  Я встал.
  - Если захочешь найти меня, - сказал Лагуна, - приходи к заброшенной мельнице. - Расположенный побесчинствовать, он не удерживал меня, мне даже показалось, что он хочет поскорее остаться со своими друзьями сам.
  Я пошел по булыжной мостовой, будто попав в исторический фильм.
  Это была всё та же столица, с условием, что царят простые нравы, незамысловатые быт и вещи. Горожане вооружены мечами, кинжалами, не пренебрегают копьями и топорами. Все, конечно, бутафорское.
  У продавца оружейной лавки было грустное лицо поэта, обрамленное длинными волосами.
  - Направляетесь на ярмарку? Как бы я хотел побывать на ней, - вздохнул он. - Все сегодня там, в деревне.
  - А как же товар?
  - Какой товар? Ах, это... Это лавка моего отца. Он тоже на ярмарке. Торговля меня не интересует. Оружие также. Я сочиняю стихи.
  Я затруднялся обнаружить отличия и этой куклы от человека. Я поддался обману. Кроме того, что-то знакомое было в поэте. Этот особый тонкий взгляд. Как у Роджера. Забавно, если бы Роджер был таким. Хотя почему бы и нет. Мы хотим предстать перед миром прямыми и добрыми, открытыми и даже незащищёнными, а он нас искажает и делает злыми. Может, сильными. Только мир в этом виноват.
  Столицу можно обойти быстро. В канцелярии за столом устроился злосчастный Клерк. Во взгляде его читалось мрачное удовлетворение. Он с несказанным торжеством глянул на меня. Витамин советует стараться как-то понимать неприятных людей. Но Клерка трудно понять. О чем он думает? Нашелся тоже, специалист. Кому он нужен, писец. В наше время. Может, только в древние века.
  Всякая специализация может потерять свою значимость. Часто раздутую.
  В молчании писаря чувствовалась скрытая враждебность. Никогда не знаешь, чего от него ожидать. Еще всем припомнит.
  К городским воротам прильнул Томас с алебардой.
  - Что, уже не узнаешь меня? - весело спросил он. - Не очень удачное место мне досталось. Зато много вижу. - Учитель, слегка закатив глаза, подслеповато поморгал. - Через меня все проходят. Конечно, есть негодяи, которые стремятся найти другой путь. Ты не из таких. - Он склонил голову оценивающе: - Заходи, пропущу.
  Я попятился от него. Учитель недоуменно пожал плечами, зевнул и скомпрометированно уселся на бугорок, уложив ноги крест-накрест на алебарде, как на указатель. Я отошел немного и обернулся. Томас тотчас, точно только и ждал этого, эксцентрично приподнял шляпу.
  Внизу, возле моста, я снова оглянулся. Томас, скучавший один, приветственно поднял руку и держал ее до тех пор, пока я, не выдержав, не отвернулся. Это не Томас, встревоженно подумал я. Таких Томасов не бывает. Учитель всегда был не очень. Но старался казаться простым, своим.
  Деревня виднелась за холмом. Места вокруг были буколически живописные. В небе повисли кучевые облака, будто взбитые, белоснежными шапками, подтененные снизу. Лучи солнца, прямые, широкие, полупрозрачные, веером пробивались сквозь нагромождения облаков. Склоны холмов были покрыты курчавящейся зеленью. В скалах несмолкаемо журчали невидимые ручьи. В долине застыли валуны - здесь пейзаж выглядел пустынным и даже величественным, как на картинах старых мастеров, воздух был желтоватым, густым, будто изнутри светился. Рядом, поравнявшись со мной, заскрипели колеса. На повозке развалились двое деревенских парней. Лошадь везла сама. Один парень лишь придерживал вожжи, другой смотрел в сторону.
  - Садись, - без лишних церемоний, как это принято у крестьян, предложил первый.
  Я вспрыгнул на край повозки.
  - Не помешал? - спросил я у второго. Тот старательно, как-то преувеличенно четко покачал головой из стороны в сторону, не показывая лица.
  Первый затянул деревенскую песенку, под которую я и задремал.
  - В гости? - Песня оборвалась. - Интересно, к кому?
  Второй повернул круглое веснушчатое лицо с беспорочными голубыми глазами.
  - А ко мне.
  - Корка! - вырвалось у меня.
  Ярмарка была в разгаре. Единственная улица была заставлена повозками. Крестьяне танцевали, пели, обнимались, торговались, словом, веселились. Улица превратилась в место встреч, выяснения отношений, гуляния. По случаю праздника все разоделись. Между взрослыми носились дети, свиньи, собаки, куры. Из погребов выкатывались бочки.
  Зрители обступили помост, где происходило представление бродячего балагана. Актеры заламывали руки, прижимали сцепленные пальцы к груди. В углу сцены появилась фигура, закутанная в плащ, в маске, похожей на Густава, и стала нараспев минорно декламировать:
  - Я салон, я ищу куклу своего сердца... - глаза у маски закатились, - ...нашел ее, - маска слегка встряхнулась, и глаза вернулись на место. - Отель чинит нам препятствия, и жестокий театр хочет помешать. Я спас ее от галереи... - В другом углу показалось еще несколько фигур, разбойников. На одном была маска отпетого Лагуны. Атакованные официантом разбойники пробрались по сцене боком, боком, и на полусогнутых ногах, усиленно прикрываясь локтями.
  Крестьяне бешено зааплодировали, и изготовились внимать дальше. Я заметил Бриз, одетую в простое деревенское платье.
  - Всех одолел салон, но... - в это время за кулисами раздался металлический удар о сковороду, - страшный интерьер захватил город, обманул логово... - Маска Роджера скорчила безобразную гримасу, под занавес. Густава играл Феномен.
  Зрители щедро одаривали новыми рукоплесканиями исполнителей такой замечательной, трагической, истории. Бриз среди них уже не было.
  Бродячие артисты потянулись к бочке, где их радушно приветствовали.
  - Лихо закручено, - сказал Корка про всю эту белиберду. - Да и уметь надо - на глазок стать другими! Знавал я их когда-то...
  Столы были уставлены яствами. Вид у еды был отличный, превосходный.
  Началась борьба. Один увалень одолел другого. Против победителя, к моему удивлению, вышел Корка. Глаза у него азартно блестели. В детстве субтильный Корка никогда не боролся, только жадно наблюдал за разными приемчиками. Он тут же, на моих глазах, с удалью провел один из них, и увалень был повержен.
  Во время соревнований Бриз стояла недалеко от меня, но потом скрылась за спинами. Без Роджера все вели себя свободно. Это ощущалось во всей атмосфере ярмарки. Роджер внушал всем ужас.
  - Видал, как я их? - с превосходством сказал Корка. - А вы все думали, что я слабак.
  Столичные жители стали собираться домой. Они запрягали своих лошадок непослушными руками, пересмеивались, подталкивая друг друга в бока, укладывали покупки заученными движениями и смотрели будто сквозь меня.
  У Корки было целое хозяйство. Он уложил в очаг охапку дров. Огонь охватил их, и внутренний двор осветился.
  На деревню расположенно опускался вечер. В глубоком небе появились первые звезды. Я оперся о плетень. Селение готовилось ко сну. В окошках появлялись тусклые огни.
  По небу пролетела какая-то птица. В тишине вечера еще долго слышались ее тоскливые удаляющиеся крики. В это время появилась Бриз и села у очага, низко опустив голову. Корка стал рассказывать историю о недавно появившемся оползне. Будто бы это недавно снесенный особняк их соседа. Все домочадцы Корки при этом стали оглядываться. Бриз смотрела на огонь. Блестевшие в его неверном красноватом свете глаза, приоткрывшиеся губы делали ее лицо необыкновенно привлекательным, и простая одежда только подчеркивала ее красоту. Я, улучив момент, тихо сказал ей:
  - Выходи, когда стемнеет.
  Глаза с нарождающимся чувством вспыхнули, но она тотчас опустила их.
  Ее соблазнительные губы шевельнулись, и я скорее догадался, чем
  услышал: - "Да... "
  Корка стоял на пороге босой, в расстегнутой рубахе.
  - Ты можешь простудиться, - сказал я.
  - Терпеть не могу эту одежду. Когда меня разодевают, как куклу. Мне всегда хотелось с себя все сбросить.
  Так он ни о чем и не спросил меня. Наверно, привык верховодить здесь, на чужбине.
  Все улеглись. Лунный свет еле проникал сквозь закопченное оконце. Переполошу весь этот курятник, подумал я, пробираясь в темноте к выходу.
  - Ты куда? - зловеще спросил Корка.
  - Ты не узнаешь меня?
  Он нехорошо, с самомнением усмехнулся.
  - Отговорки. Почему же? Я тебя прекрасно вижу.
  Это как раз необязательно, подумал я, стараясь избавиться от неприятного ощущения ловушки. Руки несколько раз щелкнули, пытаясь охватить меня. Я легко оттолкнул Корку. Тот был совсем слабым. Я прикрыл дощатую дверь. Было тихо, только где-то слышался запоздалый гуляка. Деревню окружал лес, из которого доносились пугающие шорохи. В ожидании я встал у плетня. "Привет", - услышал я и обернулся. Бриз слегка запыхалась.
  - Где ты живешь?
  - У мельника.
  Мы стояли неподвижно, освещенные луной. Бриз казалась почти незнакомой, но от этого еще привлекательней. Простое, мешковатое платье делало ее хрупкой, и я почувствовал, что должен защитить ее от неведомых опасностей. Пока их заметно не было, но они наверняка существовали. Не может не быть опасностей. Мы держались за руки, как настоящие влюбленные, и это было невыразимо приятно. Луна двигалась по небу, и тени смещались.
  Я поражался храбрости Бриз. Вокруг заколдованная местность, незнакомая, чужая, и она, физически совершенно незащищенная, спокойно выходит на свидание ночью. Хотел бы я знать, что делается в ее хорошенькой головке.
  Я подумал еще, что ей нравится изображать простую крестьянскую девушку.
  - Ты свистни, тебя не заставлю я ждать. Пусть будут браниться отец мой и мать, ты свистни, тебя не заставлю я ждать...
  - Что?
  - Иди, будто вовсе идешь не ко мне...
  - Не понимаю. Я что, пришла не к тебе? Или ты?
  - Это стихи.
  - А, стихи. Наверно, я их знаю. Я получила очень хорошее образование. В свое время моя бедная головка была набита множеством самых разных премудростей. Меня пичкали знаниями, навыками, хорошими манерами...
  Давно минуло полночь. Бриз спохватилась, заспешила домой.
  - Погоди... Давай еще посидим.
  - Хорошо. Я тебе нравлюсь?
  - Да... - У меня даже голова кружилась. - А тебя никто не обижает?
  - Что ты! - кротко удивилась Бриз. - Нет, конечно. К твоему сведению, меня в жизни никто не обижал. А Роджер даже заботился, учил всему, - она запнулась, прикусив губу. - Мне пора.
  Обогнув плетень, она стала удаляться по тропинке вдоль огородов, быстро, будто скользя в темноте. Мне захотелось догнать ее, остановить. Конечно, скоро я ее увижу снова. Я был рад, что она согласилась прийти на свидание. А может, ей тоже нужно было это. Необходимо было сбежать в ночь, почувствовать себя кому-то безгранично нужной, услышать тайное признание, видеть, что безусловно нравится кому-то. Такие девушки, как Бриз, постоянно заставляют думать о себе, ей постоянно нужны продолжительные знаки внимания.
  Наутро глаза мельника наполнились минутными слезами. Предчувствия не обманули меня.
  - Фермер увёз Бриз. Бедная девушка! Мы все зависим от фермы. Никто не смеет ей перечить.
  Пламя свечей в маленькой хижине отбрасывало тусклые блики по углам. Монотонный глуховатый голос завораживал.
  Перед дорогой я зашёл в деревенскую харчевню. Единственным её посетителем был статный юноша в шляпе с пером. Твёрдое неподвижное, с крупным ртом, лицо ученого Гибрида выражало снисходительное ожидание.
  - Можно?
  - Разумеется, - приветливо отозвался юноша. - Давно не были в наших краях. Я ищу Бриз.
  Помедлив, я сказал:
  - Её увёз фермер.
  - Я спасу её, - сказал юноша. - Никому не спущу.
  Я расслабленно откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу и искоса изучая верного рыцаря Бриз. Ловко я перевёл стрелки. Кукол надо использовать по назначению. Теперь, подумал я с упоением, ферме несладко придётся. Гибрид был бесстрашный, сильный, неутомимый ученый. К окошкам снаружи прилипли круглые, щекастые, полные любопытства детские физиономии. Гибрид внезапно встал во весь рост, и они разом исчезли.
  - Я освобожу её, - заявил он с порога, рывком распахнув дверь.
  С большим дымящимся блюдом в руках приблизился сын хозяев харчевни.
  Это был обед, которого дожидался Гибрид, а достался мне.
  Ферма была недалеко. К вечеру я был у ее стен.
  Молния разорвала темноту, и сквозь сплошные потоки ливня высветились мрачные очертания фермы. Тучи собирались ещё днём, и облако над головой то чернело, то светлело, будто игралось, потом вдруг бабахнуло, и стройно посыпались очень крупные студеные капли, туча явно была ненастоящая, будто брезентовая, и в этом случае я и не знал, что и думать.
  Весь промокший, я находился у фермы классических готических форм, наводящих на самые жуткие предположения относительно тёмного прошлого его обитателей.
  Единственным преимуществом сеанса превращения себя в мокрую курицу было то, что я мог приблизиться к замку никем не замеченным. Вряд ли кто рискнет высунуть нос в такую непогодь, когда тучи наваливаются одна на другую, ветер завывает дурным голосом, и протяжно шумят огромные деревья вокруг. При этом я ждал, что очередная вспышка молнии высветит передо мной мертвящую маску какого-нибудь реквизита, выползшего из своего логова в поисках жертвы.
  Не получилось так, как я рассчитывал. Я хотел появиться тихим вечером, под видом заплутавшего путника, когда вся челядь ужинает на заднем дворе, выведать, что за обстановка в этом гнезде негодяев, отщепенцев, мракобесов под видом верных паразитов фермера. С простолюдинами это несложно. Они лишь поначалу подозрительны, пытаясь определить масть незнакомца, а потом охотно развешивают уши и распускают языки.
  Наверно, я сам должен был освободить Бриз. Но она была так беззаботна, что сумела убедить меня в том, что такой красивой девушке никакая опасность нигде не угрожает. Это мне все время кажется, что ее кто-то обижает, что всякий раз нужно немедленно бросаться на ее защиту - тоже по-первобытному, отстаивая свое. Но разве девушка, пусть слабая и беспомощная, это вещь? Ведь только вещь может стать до такой степени чьей-то, что за нее все решается кем-то. Безраздельно.
  Я продавил картонные ворота и вошел в амбар. Огромный зал был освещен еле-еле. После трапезы все было разбросано, разбито - пировали с эйфорическим размахом. Нравом фермер отличался необузданным. Еще по дороге я наткнулся на раскуроченный фургон бродячих артистов, обломки которого были старательно втоптаны в грязь.
  По крутым неровным ступеням спускался Комарик, однообразно, одной ногой вперед.
  - Ты кто? - деловито спросил недомерок.
  - Я? Охотник. Попал в грозу. Заблудился.
  - Был тут один охотник. С фермером они не поладили. Теперь хозяин, как угорелый, гоняется за ним по лесу, ловит.
  - Значит, в амбаре никого?
  - Никого, никого.
  Отведенная гостям комната доверия не вызывала. Комарик удалялся, бренча ключами. Сумасшедший фермер мог появиться в любую минуту, и можно было быть уверенным, что прогулка по лесу в такую погоду не улучшит его настроения, а дверь оказалась запертой. Верный слуга решил передать гостя в сохранности хозяину. Но можно было пройти по карнизу.
  Молния осветила меня, прилипшего к стене, она засверкала прямо в зените, над головой, многократно, будто содрогающаяся, и я увидел в следующем окне Синтию. Она всплеснула руками и распахнула створки.
  - Это подвиг, да? - защебетала она. - Я так и знала!
  - Что ты знала? - Я освобождался от облепивших меня листьев.
  - Что ты будешь куда-то стремиться, кого-то искать... - Она округлила глаза. - Ой, маменька! Ты ищешь Бриз! Класс. А она в подземелье. Фермер запер ее. Боится, что сбежит.
  - Послушай, Синтия, - доверительно сказал я.
  - Да? - Она поправила темную прядь волос.
  - Как ты здесь оказалась?
  - Как? - Она быстро-быстро заморгала. - Очень просто. Вместе со всеми. Было настоящее столпотворение. - Выпалив это, она опустила голову, чувствуя мое неодобрение.
  - А кто еще отправился в трущобы?
  - Кто? Ты спрашиваешь, кто? Да все. Не представляю даже, кто остался. Правда, больше я никого не встречала. Где они?
  - Ты меня спрашиваешь?
  - А что? Я как-то сразу заблудилась. Потом такой противный субъект
  спросил, кто я. Я так поняла, он интересуется, что я умею. А я шью... немного. Филиппу гардероб подновлю заодно. Ему не помешает сменить амуницию. - Только сейчас я заметил, что комната занята разными костюмами.
  - Что за тряпичница здесь всех так обкорнала? Что за шельма без глазомера?
  Я предпочел умолчать про Жаклин.
  Буря под утро стихла. Небо прочистилось. Тучи уходили за горизонт. Засверкали звезды, и засияла луна.
  У входа в темницу Хлам, согнувшись, готовый нырнуть всей своей головогрудью вниз, в таком положении и обернулся, дичась, с перевязанной головой.
  - А, это ты... - Он замороченно стал возиться в подвале с мешками и кулями, дотошно запуская в них руку по локоть.
  Приустав, он уселся тут же, на один из мешков, не боясь испачкаться. Все его комичное существо выражало глубочайшее удовлетворение. Он всецело распоряжался хозяйством фермера, проявляя при этом сообразительность и находчивость.
  - У нас сегодня гости. Ваша чернь из города. Предстоят большие приготовления. Ты с дичью? С рыбой? Жаль... - Как он определил, кем я назвался? Только уничтожающе глянул разок. Он вдруг с антипатией насупился. Мобилизовался. Не доверял он всем нам, выскочкам. Постоянно мы над ним, толстокожим, подтрунивали. Он был очень удобной мишенью для насмешек. Здесь он был в цене. А для кого он старается? Для себя? Нет. Всем он может доказать, чего он стоит на самом деле, кроме нас, твердокаменных. И что обидно, сколько он ни вкладывает усилий в целом, все мимо - нас, конкретно нас прошибить невозможно даже на чуть-чуть. Никто не поощрит, не похвалит.
  Хлам чванливо свёл вместе мохнатые брови и в очередной раз поправил повязку.
  - Хотел освободить Бриз. Не мог смотреть, как она страдает. А она шарахнула меня подсвечником и убежала. Обозналась. Приняла за чучело. Их здесь немало. А жизнь настоящая.
   - А фермер?
  - Не сахар, - попенял Хлам. - Тупица, но тоже ненастоящий. Дешевка. А всё, что я делаю, настоящее. Все точно исполняют, что я им говорю, не то, что у нас. Всё по правилам. Смотри, какова тяга. - Он оттащил вышколенного работника, взявшегося было за очередной мешок, несколько раз подряд, для большей убедительности. Работник, будто движимый невидимой пружиной, спонтанно возобновлял свой путь.
  Вечером послышались звуки рога. Я к тому времени успел хорошенько вздремнуть.
  - Выметайся, - сказал Хлам. - Фермер вернулся.
  Он угрюмо поправил повязку, униженно втянул голову в плечи - раньше за ним такого не водилось - и затрусил в своё хозяйство.
  Во дворе раздался топот копыт. Всадники, смешавшись, встали.
  - Это кто? - поинтересовался фермер. У него было крупное малоподвижное свирепое лицо, слегка ассимметричное после стычки с Гибридом.
  - Охотник, - услужливо подсказал Комарик.
  - О... охотник? - Брови у фермера взлетели вверх. - Как? Ещё один охотник? До чего он охотник? До чужого добра? Схватить его! - И он выбросил руку в перчатке вперёд.
  Меня вдруг охватил азарт, как в детстве. Свита фермера стала меня ловить, и, казалось, вот-вот должна была это сделать, но от них легко было увернуться, а некоторых можно было просто оттолкнуть. Фермер с предельным возмущением смотрел за нашей беготней.
  - Эй, вы, сморчки! - послышался не менее зычный голос. На гребне стены, широко расставив ноги, красовался Гибрид.
  - Схватить его! - приказал душегуб. - Накормить! Уложить!
  - Не смей! - раздался голос Бриз. - Ты обещал никого не трогать, если я вернусь к тебе, моему отцу. - Бриз встала рядом со мной. Лицо фермера неприятно исказилось.
  - Отправляйся к себе, - сказал он как можно строже, но как-то неуверенно.
  - Куда, в подземелье? - дерзко спросила Бриз. Она что-то сопоставляла.
  Из-за угла ковылял Томас. С другой стороны сквозь кусты пробирался Корка.
  - Ты могла уйти. А я обещал твоему жениху, что ты не уйдешь. Мне без него не обойтись. Я твой отец.
  - Он хочет обмануть тебя, - предупредил я.
  - Зачем? - испуганно спросила Бриз. Темная масса выдвинулась из фермы. С Вальда упала маска фермера. Кукол сразу стало много. Корка, утратив вдруг человеческий облик, с устрашающей силой бросился на меня, и мы покатились по склону, налетев на пустой автобус. Атрибут замер, раскинув руки. Неловкие они были.
  Мы с Бриз и Вальдом выехали из оврага.
  - Быстрее! - говорил Вальд у моего плеча. Он переживал так, словно сам был за рулем. - Как видите, их трудно провести. Я держался, сколько мог. Зритель вмешался.
  - Какие же вы молодцы! - с неожиданным подъемом сказала Бриз. Она приобняла меня. - Ты и Гибрид.
  - Ты забыла Артура.
  - Хлам! Вот отродье!
  Автобус стал. Мотор заглох. По дороге несколько раз были перебои, и вот он заглох окончательно. Ворота были близко. Быстро темнело. Бриз вдруг захотела пить.
  Я спустился к ручью, образованному новым рельефом местности. И тут я увидел. Отдельные частицы сора, земли закружились в воздухе, вдруг стали собираться вместе, будто аппликация, наподобие опавшей листвы при ветерке, сначала беспорядочно, потом как-то винтом, веретенообразно, стали создавать нечто вокруг меня, но совсем не ужасное и не чудовищное, как можно было бы предполагать, а - обычное. Не было в этом явлении ничего пугающего. Действительно, как ветерок. Недоверчивое вещество, у, какое сердитое! Не получилось по-твоему, прильнула Бриз, живая душа, ко мне. И чего тебе надо от меня, от всех нас, живых людей? Мы - это не ты, хоть ты в нас и двигаешься, неизменно. Так кто же кем управляет - ты, движитель, часть всего сложного, или тобой нечто - слабое, эфемерное, как дыхание ветерка, и даже во много раз легче. Чего же тебе так плохо?
  Что же тебе, миру, так плохо без меня? Что тебе в моей душе? В моем настроении. Тебя, понимаешь, не тронь, не обиходь, а обо мне позаботиться - всегда пожалуйста.
  Когда я поднялся, автобуса не было. Неужели все вернулись? Не может этого быть. Наверно, они просто ушли вперед.
  Караул у ворот отсутствовал. Автобуса там я тоже не увидел.
  Я пришел домой. Темно и тревожно было в саду. Окно в комнату было открыто. За письменным столом кто-то сидел. Мне сразу стало как-то не по себе. Кто это? Я включил настольную лампу. За столом находился я сам. Точь-в-точь. Я не знал, как мне быть. Может, мне стоит удалиться? Раз я уже дома. Но в это время голос матери за дверью спросил:
  - Ты еще не спишь?
  Двойник молчал, и я сказал:
  - Нет еще.
  - А что у тебя с голосом? Какой-то неестественный. Ты что, охрип?
  - Нет, ничего.
  - Можно к тебе?
  - Я сейчас сам выйду.
  Мать сидела в гостиной в кресле. В руках у нее лежал закрытый журнал. Меня она не замечала. Все в доме было как обычно. Вся обстановка, мебель, будто ее никто не уносил. Ну, хорошо, подумал я. Что плохого, что в доме мать. Ничего. Она отсутствует, я это знаю. Но вот она сидит, правда, не замечает меня. Ничего. Заметит еще. Пусть пока просто сидит, как обычно, как раньше. Зазвонил телефон, стоящий на своем прежнем месте, и я сам вышел из своей комнаты, послушал, сказал что-то односложно, ну точно как я сам, и вернулся обратно, разбуженная этим же звонком, появилась Алиса в пижаме, заспанная, мимоходом, по пути в ванную, коснулась меня рукой, и я был заворожен всем этим представлением.
  - Да! - сказала мать. - К тебе приходил Лагуна.
  - И что... ты сказала ему?
  - Я сказала ему, что ты выйдешь после ужина.
  Я подумал, что мать должна была позвать Лагуну к ужину. Правда, она не всегда это делала. Иногда забывала.
  Я перелез через забор и забрался в комнату Корки. По лестнице. Сердце у меня так и застучало. Вдруг вспыхнул свет ночника, к которому тянулась тонкая белая рука девушки, спящей на тахте Корки. Любопытство у неё победило первоначальный испуг, и она уселась по-русалочьи, завернувшись в простыню.
  Да, Долли скорее удивилась появлению незнакомого парня у нее, гостьи Корки, видимо, находясь в некотором ожидании чего-то подобного, что кто-то из местных ее заметит, не может не заметить, невозможно не обратить внимание на ее яркие, сочные губы, на удлиненные серые глаза с прищуром. Я развернулся к окну, и она разочарованно потушила свет.
  Городок будто спал. В нем почти никого не осталось. Совсем мало было огней. Пустовали целые кварталы, не работали кафе, гасли вывески новоявленных фирм. Кабак на холме был освещен, как взлетная площадка. Он привлекал внимание.
  Я ожидал встретить веселящуюся толпу, но изнутри не доносилось ни звука. Я поднялся по скрипящей лестнице. Сначала я увидел знакомую коротко стриженую голову, потом нестандартное туловище и, наконец, всего Роджера, сидящего за столиком, как за блюдцем, в полном одиночестве, неподвижно, как истукан.
  - Я выбрался.
  - Ты очень сильный.
  - Я? - Роджер усмехнулся. - Я стал сильным, когда почувствовал себя слабым. Не как все. Если не знаешь, каким хочешь быть, будь стандартным. Как все, верно? А как это - как все? Я задумался - все же разные - дал слабину, и стал сильным. Отделился от всех. А я надеялся встретить вас тут, - неожиданно закончил он. - Как когда-то.
  - Все ушли в трущобы.
  - Вот как? Всем захотелось найти изъян...
  - Все решили, что куклы окружают заботой, и с ними можно стать другими.
  - С куклами самому можно стать куклой, - назидательно сказал Роджер. Он как будто приуменьшился. - Перебьются. Но если искусно исполнить все внешние признаки, то не все ли равно? Сначала моя машина продолжила - изобразила движение без топлива - мне очень хотелось дотянуть домой. Часы без механизма в лаборатории стали показывать время, работал неисправный телевизор, вода кипела, но горячей при этом не была.
  Часы легкомысленного механизма хлебосольной природы стронулись от слабого опознавательного прикосновения к ним.
  При неукоснительном соблюдении всех требуемых параметров и кондиций резцы, наоборот, становились мясистыми, лохмотья лязгали, как латы, минералы трепыхались, как волокно, отшлифованный до зеркальной гладкости мрамор зернисто шершавел, панцирь напоминал перину, женщины, не выдерживая, отрезали от бархата ночи куски и уносили домой, стекло имитировало металл, вода древесину. Оказалось возможным скопировать всё и как механизм, любое явление, рождение, старение, смерть, любой объект, минуя стыки, изгибы, изломы, узлы и звенья. Любое отфильтрованное таким образом нашими умельцами содержимое стало текучим, удобным в обращении, складным.
  Моделирование всех привлекает более всего. Это удобно. Всем нужна модель удобного мира. При всей своей трудоёмкости. Картина - модель удобного взгляда, кресло модель удобного отдыха, стол модель удобного расположения предметов потребления.
  Всё происходит естественным путём, не нарушая законы природы, а, наоборот, сохраняя их, вещество в большом многоголосом городе, не терпящего просчётов, дефектов, требующего исключительных по своему внешнему виду вещей, всё больших удобств во всём, проводящего всё своё время в салонах, залах, стадионах, павильонах, бассейнах, библиотеках, мастерских, клубах в режиме непрерывного досуга и в специально выделённых для всеобщего пользования местах, стало послушным, пластичным, уступчивым, способным следовать только форме, всем поверхностным качествам, признакам, одной лишь видимости, податливым, солнечным, радующим.
  Праздник - безотказный повод для того, чтобы собрать все и вся вместе.
  Когда я осознал, что пустоцвет неживой материи и есть природа, и должен быть предел массовому потреблению её свойств, и эта мера мастерски и абсурдно проявляется в неожиданно приветливом отклике на праздные желания человека разумного, я начал отрицать вероломное естество. Что я наделал, с ужасом подумал я. Как теперь всё исправить?
  Природа наивна и лаконична, человек всегда стремится к всеядной роскоши.
  Куклы получились случайно, они стали возникать в гуще людей, совершенно беспомощные, никому не нужные в рациональном мире, и я решил спрятать их, зная, что избавиться от них нельзя, и даже зная, что избавиться от них - можно, ради немногого неприметного того, что уже равновесно имеется.
  В самом глухом, диком, скрытом месте. В самом укромном уголке, среди дикой природы. В изъяне их никто не должен был больше беспокоить...
  Я присмотрелся к Роджеру. Совсем он не был похож на идола. Обычный молодой человек, худощавый, в добротном сером костюме. Круглые очки, которых раньше не было, придавали ему сугубо интеллигентный, даже замкнутый вид. Преуспевающий ученый, может, предприниматель. Спокойный, расслабленный, с полуприкрытыми веками, он подливал себе что-то некрепкое. Прошлое его вроде как бы и не интересовало, да и настоящее, похоже, тоже.
  Он ни о чём не спрашивал. Не задал ни одного вопроса и уехал в ночь на открытом автомобиле, таком же огромном, как и он сам. Нас многое связывало. Хорошо, что он объявился, подумал я. А ведь он хотел увидеть всех нас прежних. А может, втайне надеялся, что этого не будет. Потому и молчал.
  В эту пору городок показался ещё более безлюдным. Один Вальд стоически не спал. Он по-прежнему молодо суетился на кухне, в переднике.
  - Тсс... - Он приложил палец ко рту. - Бриз спит. Она очень устала.
  - Да? - И я опустился на стул.
  - Представляешь, я сам вел целый автобус. Эх, видела бы меня моя семья.
  Из комнаты показалась Бриз.
  - Тебя так долго не было. Я так испугалась. Вальд отправился искать меня в трущобы. Мы встретились на ферме. Вальд попросил вина. Я спустилась в подвал. Артур меня сопровождал. С подсвечником. А там Густав. Этим подсвечником и дал ветреному Хламу по лбу. Кто так делает? Вальд пытался это Густаву объяснить, целый день бегая за ним по лесу.
  Я огляделся.
  - Вальд, откуда у тебя эта мебель?
  - А-а? Ты заметил?
  - Конечно. Это же моя мебель.
  - Я привёз её со свалки, - с некоторой обидой сказал Вальд. - Караул помог. Как твоя?
  Бриз кусала губы, чтобы не рассмеяться.
  - Да нет, знаешь ли. Похожа.
  - А то я решил начать новую жизнь. Стать стопроцентно прежним. Когда расставил весь этот гарнитур. Я сразу вспомнил, каким я был раньше. И мебель у меня была не хуже этой. Точно, не твоя?
  - Показалось. Вначале.
  - Здесь был мэр, - торжественно сказал Вальд. - Он пришёл посоветоваться со мной. Ему нужен надёжный человек. Свой. Коренной. Я ему рекомендовал тебя. Замолвил словечко.
  Бриз сияющими глазами посмотрела на меня.
  - Теперь я буду спокойна за тебя в столице.
  - В столице?
  - Я приезжала на каникулы. Отлично отдохнула. Страху натерпелась! А ты наконец-то будешь при деле. Как все. Я так рада!
  С Алисой пришлось объясняться. Она ничего не понимала. Она долго стояла на могиле матери. С кладбища вышла очень задумчивая. Кривляка превратилась в тихую, приветливую девушку. Мать в столице нашла очень подходящую партию. Очень выгодную. Сестра приехала посоветоваться со мной насчет предстоящего замужества. В столице у нее был жених. Коммерсант. Торговец недвижимостью. Старше ее. Я сказал, чтобы они приезжали вместе, сходим на рыбалку. Сестра согласилась. Но до самого отъезда у нее нет-нет, да и проскальзывало недоумение при виде пустых комнат.
  Мэр не спешил встречаться со мной. Он вообще нигде не показывался.
  Филипп, прошатавшись по злачным местам, не успел попасть в развал и был страшно раздосадован.
  Постепенно горожане возвращались из трущоб, недовольные, многие заблудились, никаких кукол и в помине не видели, и, вымотавшись, проклинали все на свете. Но у некоторых был странный, ошеломленный вид, как они ни пытались скрыть это. Караул пропал, и другие не вернулись. Поиски ничего не дали, никого и ничего не обнаружили.
  Однажды вечером я поднялся на ратушу. Смеркалось. Ничего не было видно на пологих холмах. Как будто ничего и не было там.
  Я окинул взглядом глухую, пустынную местность. Луна скользила в облаках.
  
  
  
  
  
  Глава 7. Изъян
  
  
  
  
  
   Дверь в лавку антиквара едва держалась на ржавых петлях. И это рядом с ультрасовременным отелем. Из люка в тротуаре показалась рука с гаечным ключом, затем по пояс высунулся в замызганном комбинезоне Филипп.
  - Не отлынивай, - строго сказал он ожидавшему с прочими инструментами напарнику Панике. - Я отдуваться за вас, бездельников, не намерен.
  Работу проверял Корка. Его было не узнать - важный, надутый, как индюк. Он застращал всех своих рабочих.
  - Шабаш, - сказал Филипп, отирая руки ветошью, услужливо поданной ему Гнусом.
  Паника с облегчением вздохнул и с благодарностью глянул на меня, чьё появление он связал с окончанием не на шутку затянувшегося рабочего дня. Все впряглись в каждодневную трудовую деятельность, тянули лямку в разных сферах.
  За деревенскими лежебоками закрепилась слава мыслителей, за городскими лодырями - пахарей.
  У входа в музей без меры суетился Лагуна, пытаясь успеть всё прикупить, девушкам - сласти, и ещё чего-нибудь посытнее. Он совсем запыхался, на лбу появились капли пота. Все расселись, ожидая, когда вагончик тронется к трущобам, где в павильонах располагался новый музей. Такие вагончики один за другим уходили в него, освобождались от пассажиров и возвращались.
  Мы быстро доехали до места.
  - Вы находитесь в крытом ангаре, который, если бы не эта деталь, можно смело называть музеем под открытым небом. Все произведено с использованием самых современных материалов и технологий. Натянутый тент призван изображать небо, светила, их ход и так далее. Все, как в природе. Здорово, да? Все явления, как в планетарии, могут проистекать поинтенсивнее, стихийного бедствия не обещаем, но болидик-другой проскочит, не пугайтесь яркости, и комет зависнет парочка одновременно...
  - Какой похожий огонь, - сказал Корка.
  - Ага, заметили? Такое вот аномальное явление. Остался здесь, мы его лишь декоративно обрамили. Перед вами типичный пример динамического равновесия. Огонь горит без топлива только на моей памяти... - Тут гид Бенедикт задумался, припоминая.
  - Люкс, - сказал Корка, наводя объектив.
  - Ну-ка, - Лагуна встал рядом с костром, - отобрази меня.
  - Не стоит, - снисходительно сказал Бенедикт. - Фотографии получаются неточными.
  - Расплывчатыми?
  - Просто могут не соответствовать. Так, во всяком случае, покажется. Здесь многие явления проявляют себя кажущеся достоверно в связи с изъяном. Притягательное, не скрою, место. Все показное, наносное здесь удается, как нельзя лучше. Но все - дутые величины. Вообще-то с аппаратами здесь надо поосторожнее. Их свойства, в жизни ни к чему не обязывающие, здесь как бы фокусируются. Дети, отойдите от костра.
  Но было поздно. Костер стал уменьшаться в размерах, будто сокращался. Огонь, казавшийся бессмертным, угас.
  Мы направились к Хламу. Он чувствовал себя виноватым и всех нас зазывал к себе.
  Он строил дом, а в минуты отдыха чаевничал на недостроенном верхнем этаже.
  - Вот ты все хочешь, чтобы все было начистоту, - обратился он ко мне. - Чтобы никто ничего не скрывал. По-честному чтобы все было. А может, все же можно что-то скрывать? Хоть что-то. Мысли свои. А? Согласен, они у меня не самые лучшие. Но мои. Вот вы меня недолюбливаете. Конечно, у меня все есть. Но я много работаю. Когда ты много работаешь, по-настоящему, возникает глубокое чувство обиды на всех, требование не только материального поощрения, но и постоянной безусловной похвальбы, морального одобрения, чего в большинстве случаев совершенно не наблюдается. Может, все дурное в прошлом. Степень вашего отчаяния так велика, так велика, что вы уже ни о чем другом и думать не способны, - с обидой сказал Хлам. - А у меня степень отчаяния не велика? Много вы знаете, единомышленники. Вы ничего обо мне не знаете. Оттого, что я не показываю своих чувств, много в одиночку тружусь. Вот поэтому. А у меня, если хотите знать, степень отчаяния бывает побольше вашего, вот так! Вы же все живете по принципу "нравится - не нравится". На этом, как его... эвристическом подходе. А я все обосновываю, подсчитываю.
  - Сходится? - спросил Витамин.
  - Не всегда.
  - А ты прикидывай.
  - Это как?
  - Чутье у тебя же есть?
  - Нюх-то? Еще бы. Каждому бы такой.
  - Ну вот.
  - Но ненадежное оно, - сказал Хлам. - Все легких путей ищете. Прошлым пробавляетесь.
  - Не бери в голову, - сказал Витамин. - Не так уж это и важно.
  - Прошлое имеет значение, - веско произнес Хлам. - Ого-го! История! - Он значительно поднял толстый палец. - Связь времен. Как безделица в лавке антиквара. Обычный мусор. С помойки нанес старьевщик. Но слой за слоем, знание за знанием, отпечаток за отпечатком - и вот тебе ценность! На пустой связи...
  - Связь? - вскинул голову Филипп.
  - Вот Фил, - сказал Хлам, посверкивая глазками из-за кустистых бровей. - Все знают, как спортивен он был. А на самом-то деле, теперь, - продолжил он тоном пониже, - может, любой с ним справится.
  - Да, да, - грустно подхватил Филипп. - Что? - встрепенулся он.
  - Прошлое, - заключил Хлам. - Вот оно где у меня! - И он, с трудом вывернувшись, постукал себя по мясистому загривку. - Я бы без него дел понаделал... Если бы не знать, кто есть кто.
  Раньше, подумал я, это, наоборот, ему помогало.
  Никто не помнил про модель. Или старательно делали вид, что ничего не было. Все собирались вместе, и друзья, и бывшие враги.
  Узор игривых обстоятельств всё сочтёт.
  А недавно приезжала погостить сестра с мужем. Я полагал, что они останутся насовсем. Алиса тянулась домой, но Помадка критически отнесся к провинции. Недвижимость здесь, по его мнению, оставляла желать лучшего. Даже отель им не был оценен по достоинству, и к рыбалке он оказался совершенно не приспособлен, а одна рыбина покрупнее его попросту напугала. Бывает и так, подумал я. Не то чтобы в большом городе живая природа была совсем в диковинку. Помадку удивило то, что рыба, белая, блестящая, обтекаемая, была как часть воды, из которой ее вытащили. Олицетворяла оригинал.
  Ночью меня ожидала встреча в старом музее. Я пришел в назначенное время, но никого не было. Я стал рассматривать картину. Лесы уходили в воду, к далекой стене камыша. У кривого сухого дерева сидел старик. Был вечер, цвет у воды был темный, и она переливалась у берега плавными волнами. В корзине у ног старика лежали рыбы, перекрывая одна другую, с крупной красноватой чешуей. Лесы невидимо тянулись в толщу воды, туда, где вдалеке, у неподвижной стены камыша, они и водились, эти рыбы.
  Я отвлекся от картины. В музейной тишине послышались шаги. По их звучанию можно было определить, что принадлежат они человеку спокойному, уверенному, незлобивому, каким и был Феномен, показавшийся в дверях. Он дошел до середины залы и остановился. Я очень хорошо относился к этой кукле, так похожей на человека. Он даже в театре играл.
  Я отдернул небольшую ширму. Но, перед тем как сгрести и переправить в смятую сумку монеты, броши и разную кухонную мелочь, Феномен в восхищении пошевелил бровями.
  - Вот тебе и антиквариат.
  - Руку не задерживай, - сказал я.
  - Как это происходит? - спросил Феномен, отдергивая руку от наклоненного стенда.
  - Не знаю.
  - А еще можно принести? Я так взял, наугад, что попало из буфета. Приобрету в магазине, что поновее.
  - Сколько угодно.
  - Ты не заподозришь меня в накопительстве?
  - А что ты собираешься с этим делать?
  - Сдам в лавку антиквара.
  - Ну вот, - улыбнулся я.
  Феномен смущенно присел на какой-то ящик.
  - А что может статься с рукой? Состарится?
  - Не состарится. Но покажется.
  Феномен покрутил головой, уперев руки в колени, приоткрыв пухлый рот.
  - Ты из столицы?
  - Да. На попутке добрался. С трассы пешком.
  - Через трущобы?
  - Ага. Все по сторонам озирался. Никто не помнит про модели.
  - Никто, - подтвердил я.
  - Может, все скрывают?
  - Было бы заметно, - сказав это, я подумал, что это, конечно, еще неизвестно.
  Феномен был не один, с товарищем, до сих пор торчащим в других залах.
  - Это Сорняк, - сказал Феномен. - Он из нашего театра.
  Это прозвучало как-то двусмысленно. Сорняк важно засунул оттопыренные большие пальцы за жилетку.
  - Музей, понятно. Даже сигнализации нет.
  - А зачем? - сказал я. - Тут и днем-то никто не бывает. - Меня Сорняк не узнавал, я пока и не стал настаивать на этом. - Старый музей. Совсем старый. Про него все и забыли.
  - Феномен мне кое-что поведал, - со значением сказал Сорняк.
  Феномен смущенно кашлянул.
  - Лишнего не наболтал, - сказал он.
  - А что лишнего болтать? Все и так понятно. Проще простого. Обычные экспонаты. Ничего, добротные.
  Спасибо, оценил, подумал я. Своё. Сорняк был личностью известной. Высшей добродетелью он полагал практические навыки. Их у него было не сосчитать.
  Управлял всеми видами транспорта, самолетом, даже подводной лодкой. И космическим кораблем. Владел всеми видами оружия, с детства. Прозвище свое он получил не за то, что в нем было что-то сорное, а, как бывает, по созвучию с первоначальным "скорняк". Как скорняк он также отличался. Но, как это опять же бывает, "сорняк" ему тоже подходило. Крепкий он был какой-то. И цепкий.
  Он поводил лицом, которое можно было бы назвать ястребиным, если бы оно не было таким вытянутым и широковатым.
  Веки у столичного знатока были покрасневшими от беспрерывного бдения. Он несколько раз перекатился с пятки на носок, вытянув шею, с места пытаясь заглянуть в соседние залы. Он был не первый, кому казалось, что залы бесконечно переходят один в другой. На самом деле музей был небольшой. Всего несколько комнат. Против ожидания, Сорняк прогулкой оказался доволен.
  Правда, недоумевал, отчего Феномен отверг его предложение воспользоваться ходулями от шоссе. Я считал, что Сорняк в театре трудится декоратором, но оказалось, что он обычный актер, и даже не на ведущих ролях, при его-то амбициях. Навыков, навыков у него хоть отбавляй.
  Он осмотрел стенд. Скепсис на его сложном лице с глубокими носогубными морщинами, кривоватым, свернутым непонятно на какую сторону носом, с целыми тремя ямочками подбородком, был разбавлен неподдельным вниманием. Он рассматривал подвергнутую кратковременному воздействию стенда пуговицу через складную лупу и поддался обману.
  - Это уже не та пуговица, - глубокомысленно изрек он. Он несколько раз отодвигал руку с пуговицей, выворачивая голову, словно пытаясь заглянуть между истинным и накладным изображением, похожим на позумент, но безрезультатно. Он тяжело, но небезнадежно вздохнул. Сдаваться он не собирался. Он вышел из состояния задумчивости. Это далось ему без особого труда. Лоб его разгладился от ожидания близких перспектив.
  Я покинул маленький музей последним. Теперь я шел на встречу с Витамином, забросившим все дела на свете.
  Я наблюдал за ним недавно в кафе на центральной площади с куклой за стойкой.
  - В головах у людей такой мусор, - говорил он ей. - Редкий! Действительность никто правильно не воспринимает. Смотришь на человека, вроде нормальный, а в башке у него такие мысли шевелятся, что ужас берет. И главное - доказать ему ничего нельзя.
  Переубедить его и не берись. Все равно ничего не выйдет. Более того, чем аргументированней, честнее, искреннее ты будешь, тем больше и легче ты будешь посрамлен. Люди! - горько сказал Витамин внимающей кукле. - Я знаю людей. Я сам человек. Вот так... чтобы ты знал. Я и сам... человек. Вот, - ткнул Витамин бокалом в кое-где светящиеся окошки, - вот в каждом из них скрывается мерзкий человечишко, каждый по отдельности, индивидуум. Он носит в себе все свои за всю жизнь накопленные обиды, всех опасается и ненавидит в глубине души. А так скрывает.
  - Откуда ты знаешь? - не выдержав, присоединился я к беседе.
  - Знаю. - Витамин даже не удивился мне. - Ты слишком занят собой, чересчур, поэтому не замечаешь. А я-то в процессе торговли их насквозь вижу. Гадливые существа, и именно по отдельности. Послушаешь их домашние монологи - упадешь! Я через своих подруг все знаю. Столько в их избранниках заносчивости, мании величия, никаким диктаторам и не снилось. А в толпе они становятся как все. Каждый человек по отдельности страшен.
  - Хорошего же ты мнения об окружающих, - сказал я.
  - Хорошего! Отвратительного. Чтоб их... - Витамин был слегка не в настроении.
  На нас никто не обращал внимания. Друзья разговаривают. Витамин был хороший друг. Вполне. На него всегда можно было положиться.
  Витамин собирался пообщаться со своим деревенским родственником.
  Никто не помнил про модель. Витамин, Лагуна. Сначала я поверил им, а потом понял, что это ничего не изменит в моей жизни. Все вели себя так, будто ничего не произошло. И никакой игры не было. А она была. Первому об этом я сообщил Витамину.
  - Что, что? Густав? Кукла такая? Замечательно. Полный бред. Больше никому об этом не рассказывал? Не вздумай.
  - А что? - сказал я. - По-моему, все это было.
  Никто не знал, что я тоже недавно вернулся из столицы, куда ездил навестить Роджера, что вылилось в долгий неловкий разговор. Я уговаривал Роджера снова начать игру. Сначала гигант тоже делал вид, что не понимает, о чем речь, потом стал отнекиваться, да еще с таким упорством, то мрачнея, склоняя крупную голову, то сбегая в другую комнату или на балкон. "Нет, нет и нет! - восклицал он в сердцах. - Это невозможно. Больше ничего искусственного. Такого рода". В общем, отказался наотрез. Возвращаясь домой, я отошел с едой в кафе к ближайшему столику и нос к носу столкнулся с обжорой Тугодумом. Знатью-то он здесь наверняка не был, в городской толчее.
  Сначала Тугодум лишь искоса поглядывал в мою сторону, затем глубоко, как-то тяжело вздохнул и разоблаченно протянул мне руку через столик.
  Некоторое время он обреченно молчал, однообразно жуя, и, наконец, вымолвил:
  - Неважная еда.
  - Да? - Я удивленно поднял брови, кусая вполне сносный бутерброд.
  - Что ты! - Тугодум закатил глаза. - Одно мучение. Веришь, кусок в горло не идёт.
  Мне невольно вспомнился обжора в модели. Никакого сравнения. У Тугодума тоже промелькнуло в глазах нечто подобное, воспоминание-сожаление, после чего он взглянул на еду в своей тарелке с особым отвращением.
  А он еще собирался за следующей порцией! Я не мог отвязаться от него. В сумерках обжора следовал за мной в некотором отдалении. Когда я заметил это, он стал останавливаться и так стоял в неподвижности, ожидая, пока я пойду дальше, и как-то сразу становилось понятно, что это кукла. Она хотела попасть вместе со мной туда, где ей было так хорошо. На работу или домой он уже не спешил, где он там у него был, а, наверно, у него и семья имелась, подумал я. Наконец обжора осознал, что никому не нужен и, низко опустив лобастую голову, подался вспять. Вот и хорошо, с облегчением подумал я. Насобираю еще здесь их. Кто знает, сколько их здесь. Мегаполис. Пускай вон топают к Роджеру. Прилипают к нему, как гвозди к магниту. Его идея. Я подумал об этом без осуждения. Но и себя не мог ни в чем упрекнуть. Похоже, на настоящий момент я являюсь единственным патриотом модели. В салоне автобуса впереди меня сидели две девушки. Одна подняла очки на лоб. Какая, подумал я. Дочь нового мэра была поразительно похожа на Бриз. А ее подруга - Долли, и она, кажется, меня признала. Бриз тоже может притворяться. И особого труда для этого не требуется. Достаточно просто сохранять невозмутимый вид, который так идет красавицам.
  - Бриз, - тихо сказал я.
  Девушка, замерев, немного повернула голову. Потом на ее лице отразилось недоумение. Она едва заметно пожала плечами.
  По ночам я часто просыпался оттого, что где-то далеко-далеко перекатывался гром. Я привставал на локте и прислушивался, широко раскрывая в кромешной тьме ночи глаза. Здесь, в комнате, трудно было угадать, где гром, тем более, что окна были закрыты шторами.
  Иногда раскаты грома раздавались особенно сильно и даже как-то грозно, и однажды я не выдержал, поднял штору, одернул в разные стороны тонкие призрачно-светлые занавеси и осторожно открыл окно.
  На стекло давила плотная волна теплого воздуxа, и она сразу прорвалась в образовавшуюся щель, и я зажмурил глаза, перелез через подоконник и оказался в саду. Ровно и мощно дул ветер, и деревья и кусты, темные и загадочные, волновались.
  Я сомкнул створки окна снаружи и прислонился к стене. Далеко-далеко буxнул гром и медлительно раскатился по всему горизонту. Это было где-то на севере, теперь я это мог уже легко определить. Там же, сквозь тревожно шевелящуюся листву, я улавливал краем глаза беспрестанно вспыxивающие зарницы, бледно-молочные и слепящие.
  Спать мне уже не xотелось. Я посмотрел на дом. Смутно чернели окна. Над домом со всеx сторон нависал, громоздился сад, края крыши совсем не было видно, она сливалась с листвой. Небо было темное и чистое, и, подняв голову, я видел звезды в просветы. Просветы были неровные, рваные, и двигались под глубоким дыханием ветра.
  Я дошел до калитки. По темной улице метрах в тридцати тускло горела маленькая лампочка под ржавым блюдечком-абажуром. Абажур качался и постукивал. Свет от лампочки едва достигал земли, и от ветра он то слабел, то загорался ярко-ярко, и казалось, что нить накала вот-вот лопнет.
  Я не заметил, как сзади кто-то подошел и сказал:
  - Здорово. Ты давно встал?
  Я обернулся. Это был Корка.
  - Я решил зайти за тобой, - сказал он. - Боялся, что ты проспишь. Ты бы мог проспать? Скажи, мог бы?
  Я, глядя на него в упор, неуверенно кивнул.
  - Вот видишь, - удовлетворенно сказал Корка. В руке он держал авоську. В ней были несколько тетрадей и книга.
  Он взял меня за руку.
  - Что ты сегодня какой-то деревянный? Пошли скорее. Мы, наверное, уже опаздываем.
  Он потащил меня по пустынным ночным улицам. В некоторых местах было совсем темно. Мы вышли на какую-то площадь. Повсюду висели огромные афиши. С них смотрели немигающие глаза. С одной стороны площади располагались неподвижные аттракционы и местный театр, где фальшивили актеры, в другой стороне, в закоулке, примостилась лавка старьевщика, громко именуемая антикварной.
  Площадь была пуста. Сбоку ее освещал прожектор. Свет бил в глаза.
  Я заметил, как из-за угла дома показался пятнистый, как корова, и такой же крупный дог на длинных тонких ногах; горделиво подняв голову, он сметливо огляделся и забежал в подъезд. Во всем доме разом загорелся свет и тут же погас, и мне показалось, что сдутая морда дога, хитрая и смятая, выглянула из форточки черного окна.
  Я тряхнул головой. Клерк сопел рядом. Он сидел на асфальте и, слюнявя палец, листал свою книгу. Пригнувшись, я увидел, что ее желтые листы испещрены какими-то странными крючочками.
  Клерк уставил свой кривоватый нос в книгу. Я задумчиво смотрел на него.
  Из темноты улицы бесшумно выехал грузовик. Фары у него были притушены. За рулем что-то темнело. Казалось, что двигатель выключен, и машину кто-то толкает сзади.
  Грузовик медленно пересек площадь и так же бесшумно, как и появился, растворился в той стороне, где вспыхивали слабеющие зарницы.
  Большая стрелка часов на площади, дернувшись, передвинулась еще на одно деление, показывая в сторону, противоположную короткой. Послышался глухой, едва уловимый мерный удар "бумм... " и через три секунды еще один, уже совсем слабый, и я, совершенно неожиданно для себя, толкнул Корку, раскинувшего ноги в разные стороны, и сказал:
  - Потом дочитаешь. Идем, а то опоздаем.
  Корка тут же, будто только этого и ждал, послушно закрыл книжку, заложив закладку, и встал.
  Мы шагали очень быстро. Тени расходились радиально от нас. Здание, к которому мы пришли, напоминало крепость. Оно серело в темноте. Прямо за ним был овраг, глубокий, и в некоторых местах он был заполнен отбросами. С оврага на крепость наползал туман. Камень был мокрый.
  Корка потянул на себя тяжелую дверь. Внутри было прохладно. В углах затаились тени. В высоко подвешенных подсвечниках горели свечи. Они потрескивали. Тени на стенах от них поднимались и опускались.
  Мы поднялись по крутым ступеням наверх. Еще издали я заслышал монотонный невнятный голос. Я подошел к высокой приоткрытой двери и взялся за нее. Поверхность была приятной на ощупь. Дверь была из резного дуба.
  Большой зал был заполнен только наполовину. На верхних рядах никто не сидел. Внизу за высокой кафедрой стоял щуплый старичок с седыми волосами и читал лекцию.
  - В этом мире все разорвано. И нет никакой связи. И все можно поменять местами.
  Мы незаметно проскользнули в щель и, как во время перебежки, втянув голову в плечи, сели за задние столы. Нас отсюда видно не было, сверху же открывался отличный просмотр. Все усердно писали. Я не понимал ни слова из того, что говорил старичок, значительность его вида казалась мне загадочной. Корка тоже ничего не разбирал и поэтому сказал:
  - Пересядем поближе.
  Мы начали спускаться, и тут стали заходить другие опоздавшие, они заходили совершенно спокойно, шли в полный рост, переговариваясь, и оттеснили нас в середину. Старичок примолк и вперил в аудиторию невидящий взгляд. Все вокруг очень старательно писали. Корка, мигом вытащив из авоськи тетрадь, высунув язык, сосредоточенно строчил.
  Старичок молчал долго, минут пять или десять, и все в это время вокруг меня очень быстро, что-то черкая при этом, писали. Сосед с шелестом перевернул страницу. У него был толстый нос, и не было переносицы. Глаза у него были как у птицы - блестящие пуговки не мигая смотрели в тетрадь, заполненную буквами.
  Мне казалось, что старичок с кафедры смотрит только на меня.
  - Корка! - зашептал я. - Дай какую-нибудь тетрадь.
  Клерк, казалось, не слышал. Я потянул его за рукав. Он молча перевернул лист и подышал на перо. Я дотянулся до авоськи и вытащил тетрадь сам. Ручки у меня не было, и я сложил пальцы так, будто она у меня была, и сделал вид, что пишу. С облегчением я заметил краем глаза, что старичок перестал смотреть в зал, а принялся вместо этого покашливать, протирать очки носовым платком, разминать переносицу и морщить лоб. Иногда он жестикулировал, но недолго.
  В углу приятно, мелодично забренчал колокольчик.
  После перерыва, когда все, потолпившись около плотных волнистых портьер, что-то разглядывая в темноте, а потом сели, как попало, и стали тут же писать каждый не в своей тетради, старичок снова стал говорить.
  - Как логично изменить этот мир, не исказив его?
  Старичка зовут Вальд, и он почётный член каких-то академий. Я все равно ничего не понимал, и вначале смотрел в черное окно, а потом мне стало как-то тоскливо и захотелось поводить карандашом по бумаге, чтобы отвлечься.
  Я поводил головой в поисках карандаша, и увидел, что в правую дверь вошла девушка и пошла по боковому проходу. Она была в тонком белом платье, свободно облегавшем ее легкую фигуру. В руках она держала свернутую в трубочку тонкую тетрадку.
  Все вокруг писали, а Вальд за своей стойкой что-то бубнил и поднимал палец вверх, и никто ничего не замечал. Девушка приостановилась и огляделась. У нее была статная осанка, темные завивающиеся волосы, темные глаза.
  Я смотрел на нее, не отрываясь, пока она не присела на край стула. Голова Клерка мне мешала. Я вытянул шею. Девушка внимательно смотрела то на Вальда, то на окружающих, и ничего пока не писала.
  Время шло. Лекция тянулась бесконечно долго, и я и хотел, чтобы она никогда не кончалась, но временами меня брало такое страстное нетерпение, чтобы поскорее зазвенел колокольчик, что я тихо взъерзывал.
  Девушка по-прежнему ничего не писала, сложив руки на коленях, и выражение ее глаз трудно было определить. Но порой - и мне это очень нравилось, у меня даже дыхание перехватывало - она вскидывала свою изящную головку и щурила глаза в непонятной задумчивости, и я очень хотел, чтобы она посмотрела в мою сторону, и вытягивал шею все сильнее и сильнее, но незнакомка в мою сторону не смотрела. Я клял все случайности на свете - ну что ей стоит невзначай скосить взгляд?
  За окном в темноте протяжно завыла сирена. Старец снова смолк. Портьеры у входа зашевелились, и вошло трое водолазов. Они были в полной форме, в своих полицейских касках с чёрными ремешками на подбородках и с тяжёлыми полицейскими дубинками, зацепленными у пояса. Они двигались вниз, одинаковыми движениями одновременно поворачивая то в одну, то в другую сторону квадратные подбородки. Кожа у них на лицах была будто испещрённая оспой. Весь зал перестал писать и стал смотреть на полисменов.
  Они дошествовали до ряда, где сидел я, и, как по команде, повернулись лицом. За ними стоял зритель. Они стали искажаться, а потом восстанавливаться. Я мог рассмотреть их подбородки, выдающиеся вперёд, тупые короткие носы, дубовую кожу лица и ленивые глаза. Один из них небрежно коснулся пальцами каски и, обращаясь ко мне, сказал:
  - Ваши документы?
  Вначале я растерялся и, когда он повторил вопрос, сказал:
  - Какие документы?
  - У вас нет документов? - вежливо осведомился он.
  - Да, - сказал я.
  Он был озадачен.
  - У вас есть документы?
  - Нет, - сказал я, решив, что такое признание не будет большой бедой.
  Но скафандры водолазов внезапно вытянулись.
  - Что он сказал? Нет, вы слышали?
  Тот, что первый обратился ко мне, кивнул и грустно посмотрел на меня сверху вниз.
  - Это очень странно, - сказал кто-то рядом. Я обернулся. Сзади на меня смотрел юноша в очках.
  - Да, да, здесь, к примеру, у всех есть паспорта, - сказал он и с нескрываемым подозрением посмотрел на меня. Он перевёл взгляд на Клерка. - Вот, скажем, у вас, молодой человек. Покажите этому легкомысленному юноше свои бумаги.
  Клерк с готовностью порылся за пазухой и с блаженной улыбкой извлёк на свет паспорт и какие-то справки с большими печатями, хорошо видными издали.
  - Вам придётся пройти с нами, - сказал первый полисмен. - Я сожалею, но надо разобраться.
  Вежливость была в каждом его жесте, и в том движении, каким он пропустил меня перед собой. Сотни глаз молча, с осуждением пожирали меня. Зритель спокойно двигался по рядам. Все натуральные, грубые, истинные свойства переходили на черное тело. Но мне было всё равно. Я лишь приостановился и посмотрел поверх голов. Девушка сидела там же и, положив ногу на ногу, со своим лёгким прищуром, будто силясь узнать малознакомое лицо, смотрела на меня.
  Наши взгляды встретились. Я не мог разгадать выражения её глаз. Синтия не шевелилась, сидела ровно, и только в последний момент её напряжённую задумчивость выдал жест, долгий, рассеянный, которым она поправила прядь своих прекрасных волос у маленького уха.
  Рука полисмена взяла меня за локоть. Уже за дверью я заслышал, как заканючил неясный далёкий голос Витамина, будто включили приёмник и забыли настроить его на волну.
  Этот настойчивый, бубнящий голос был слышен повсюду в крепости, он проникал во все щели, и от него нельзя было избавиться.
  Полисмены молчали. Они повезли меня в закрытой машине. Мы ехали долго и, когда я почти уснул от монотонного потряхиванья и шума двигателя, дверца с жестяным звуком распахнулась.
  - Выходи, - сказал голос.
  Я ступил на землю и размял ноги. Я чувствовал щемящую тоску. Это было как после чего-то очень хорошего, когда оно окончилось внезапно, и ты стоишь оглушённый и ничего не можешь поделать, и только знаешь, что всё кончилось.
  Это я хорошо чувствовал, что всё кончилось. Я с досадой посмотрел на водолазов, расположившихся на обочине. Было ясно, что никуда они уйти мне не дадут. Из темноты вынырнуло черное тело, водолазы вскоре сгрудились возле приёмника, а я стал отступать, пятиться, пока не очутился за поворотом. Впереди был какой-то забор. Я с разбегу попытался его преодолеть и упал, но уже с другой стороны. Я сильно оцарапал руку и ногу, падая. Через секунду-другую я бы сам прыгнул, но нога соскользнула, и я полетел вниз. Я не закричал, хотя было высоко. Было тихо. Я приподнялся. Кажется, я ушёл незаметно, только вот падать не нужно было. Сколько времени прошло? Этого я не знал, но было по-прежнему темно, хоть глаз выколи, даже звёзды исчезли.
  Я был у обесцвеченного театра. Потом оказался внутри. И недоуменно огляделся. Среди обшарпанных стен стояла ватная тишина. Она давила на меня со всех сторон. В двух шагах подавленно стояла толстая пустая колонна.
  Я обессиленно прислонился к ней. Почему так тихо? Меня охватило отчаяние. Я провёл ладонью по прохладной поверхности колонны, затем приложился к ней щекой.
  Никого, думал я.
  Пусть будет всё, как было. Пусть забегают в ночные дома сдувшиеся сообразительные собаки, пусть все пишут не в своих тетрадях, но пусть будет и она, ночное видение в белом платье. Пусть всё останется, как было. Ничего другого я не хотел.
  Не знаю, что заставило меня резко оттолкнуться плечом от колонны и зашагать наверх по высоким ступенькам, задирая колени до подбородка. Я поднимался, стиснув зубы, решив узнать всё до конца.
  Из приоткрытой двери ложилась полоса тусклого света. Я улавливал невнятный бубнящий голос. Он был очень слаб. Снизу его невозможно было расслышать. Я расслабленно постоял, расставив для большей устойчивости ноги пошире, и, сложив руки на груди, смотрел в щель, на сидящих за партами, на склонённые головы, на множество затылков. Все сосредоточенно писали.
  Я шёл по проходу, с удивлением озираясь по сторонам, и никто не обращал на меня внимание. Вальд молчал и гиперстеническим взглядом смотрел поверх голов, высоко подняв указательный палец. Он стоял в этой позе и тогда, когда я проходил около него, поднявшись на кафедру. Я осмотрел его со всех сторон.
  Кажется, я присматривался, дышит ли под узким сюртуком грудная клетка. Не знаю, что я ожидал увидеть, зайдя достопочтенному учителю в тыл - строгий взгляд, которым он меня удостоит, криво развернувшись, по своему обыкновению, или рычаги, зацепы, пыльные верёвки, тянущиеся от него - не знаю. Теперь я смотрел в зал. Зал смотрел на меня.
  Под высоким потолком висели вниз головами летучие мыши с серыми зонтиками опавших крыльев и красными глазами. Они тоже смотрели на меня. "Забавно", - подумал я и хлопнул в ладоши. Хлопок получился неожиданно громким.
  Несколько летучих мышей сорвались с места и, пометавшись под потолком из стороны в сторону, затерялись в глубине зала меж мрачных сводов. Никто из сидящих передо мной не поднял головы. Я сморгнул. Все смотрели на меня. Я решил ничему не удивляться и посчитать, что так и должно быть. Поэтому я спустился с кафедры и пошёл к выходу и, пока шёл, смотрел только себе под ноги, и остановился у высокой двери, так, будто бы только пришёл.
  Всё осталось так, как было. Всё-всё. Все писали.
  Я с замиранием сердца скользнул взглядом по спинам и о! радость - заметил девушку. Она по-прежнему сидела на том же месте и тоже писала.
  Однако я был уверен, что она пишет совсем не то, что остальные.
  Я сел совсем близко от неё. Я видел её посветлевшие, немного завивающиеся волосы до плеч, тонкие запястья, выглядывающие из расстёгнутых рукавов платья. Я видел, как она, старательно склонив голову, пишет.
  Её облик вызывал у меня смутную тревогу. Кто она? Зачем она здесь? Откуда она? Я смотрел на Бриз, и в душе у меня нарастало тёплое чувство, новое, ни на что не похожее.
  Я знал, что скоро будет конец.
  И действительно, забрякал колокольчик, и все разом встали и, подталкивая друг друга в спины, пошли к выходу.
  Я старался не упускать из виду девушку. Вначале она была рядом, так, что я мог коснуться её рукой, но я почему-то этого не сделал. Потом меня немного оттеснили, хотя я по-прежнему хорошо видел её светлое платье.
  Изо всех рядов выбирались и вливались в общий поток люди. Их было так много, что скоро я видел перед собой одни только серые спины, и белое платье совсем затерялось среди них. Я яростно расталкивал их локтями, работал усердно, но безуспешно, потому что спины наваливались, обступали, и я только успел заметить, что Долли уже вышла, окружённая такими же серыми спинами,
  что и я.
  Потеряв её из вида, я почувствовал страшное опустошение. За дверью все странным образом рассеивались, рассасывались, и уже только редкие группки стояли в стороне и курили и переговаривались, и незнакомки нигде не было видно.
  Я быстро скатился вниз по ступенькам, выглянул наружу - никого. Я бегал по всему театру, осматривая все углы, ниши, пустые комнаты. Я прошёл длинной анфиладой таких комнат, в одной из них повалился на какой-то громоздкий выпуклый диван и уронил голову на колени.
  Вокруг было тихо и пусто. Во рту была сухая горечь.
   На площади стояла повозка. Лошадь прядала ушами. Банкир хмуро поглядывал по сторонам, отирая пот со лба. Как его занесло сюда? Чувствовал он себя дискомфортно. Никто не обращал на него внимания. В столице мимо него никто не пройдет. Мимо его зоркого глаза. А если кто-то покажется на горизонте, он весь изведется. Мысль о том, что он не выяснит, кто это, для него непереносима, но, идентифицировав объект, он сразу успокаивался.
  - Родственник, - удрученно бормотал банкир. - Никогда не примет меня как положено. Считается, если я из столицы, то ко мне можно относиться с
  пренебрежением. - Он стал примериваться к лавкам, столичной отраде, и подоспевший Витамин первым делом без сожаления напустился на него.
  - Так ты ко мне приехал или еще для чего-то? А, Кузен?
  - Думал, ты не придешь, - усмиренно выдохнул крестьянин.
  - Ничего, - односложно буркнул Витамин. - Не заблудился бы.
  - Конечно, - с готовностью проглотил пилюлю Кузен. Не с руки ему было ссориться со спесивым городским родственником. Все ждут поддержки со стороны.
  Мы зашли в подвал, где воротила великодушно позволил угостить себя.
  Улыбчивый Паника и циник Гнус, наши однокашники, ставшие городскими обывателями, сидевшие тут же, почтительно приветствовали бывшего жоха, но и баснословного богача. Добытчики знали, что такие, как Витамин, всегда берут свое, не задаваясь при этом.
  - Неважно выглядишь, - посочувствовал Кузен. - Хвораешь?
  Полинялый Витамин покосился на отражение в стекле. Да, видик. Но ничего. Ради торговли он готов на жертвы. Товарная атрибутика - это не просто слова. Это достойная оболочка, оптимальная внешняя оправа. Искать ее судьба в изъяне, а Кузен из близлежащей деревни. Витамин поинтересовался здоровьем родственников. Для начала.
  - Недурственно, - сказал Кузен, полноценно хлебнув из бокала, важно кивнул и стал подробно обсказывать про всех. В столице все родственники. Один вот дом повадился обрушиваться в овраг по ночам. Обычные столичные байки, но посредственности подвинулись поближе, готовые слушать.
  Им эти сильнодействующие истории были в диковинку. Неиссякаемая вера элиты в небывальщину невольно заразила и их.
  - М-м? - полюбопытствовал и Витамин, правда, совсем по другой причине. - Покажешь место?
  - Что ты, что ты! - по-бабьи замахал руками Кузен. - Как можно! Еще накличешь!
  - Отчего нельзя? - невинно сказал ветреный Витамин.
  - Хорошо, - податливо согласился Кузен. - Когда?
  - Сейчас.
  - Зачем вам это? - стал увещевать нас домосед Паника. - Это может быть хлопотно.
  - Без паники. Приглашаем и вас.
  - Мы еще нужны обществу.
  - Мне ваше сборное общество не указ, - между прочим, обронил Витамин. Восприимчивый материалист был мрачен. Я подумал, что все в жизни разлетаются в разные стороны, неуступчиво, как звезды, радиально, не образуя созвездий. Рядом сидели мои туристы.
  - Диане - чуть-чуть, - сказал Валентин. - Нам - дозу.
  - Без запаса, - засмеялся смуглый.
  - Больше никаких запасов, - сказал Валентин. - Везде всё есть.
  - Забыл наш триумфальный рейд? - сказала Диана. - К тому же угодили в лапы к какому-то громиле. Как он принялся за нашу провизию! За один присест опустошил весь наш неприкосновенный запас. Тем и откупились. Перепугались мы в прошлый раз, слов нет. Как этот питекантроп наворачивал наше добро. Проводник мог бы и предупредить. Аттракцион, конечно, но... проконсультировать было нелишне.
  - Вот именно, что аттракцион. Чего мы испугались среди груды битых горшков? Что-то нам показалось... Хваленый изъян - местный фольклор. Никакой сенсации. Нехоженые тропы... Просто глушь неслыханная. Сервис не мешало бы наладить - вот и весь сказ, - сказал смуглый, уже безо всякого акцента. Это он меня в заблуждение вводил.
  - Мы бы всё равно не послушались, - сказала Диана.
  - А-ха-ха! Ха-ха. Верно. Без претензий. Какие претензии?
  Меня они, естественно, просто не замечали. Им было как-то невдомёк, что ворота были открыты. Могли бы сходить повторно. Но им, с виду таким упорным, это больше уже не нужно было.
  Жена банкира была особой незаурядной. К мужу она относилась как к подопытному кролику. Изучила его склонности и умело использовала их.
  Держала его в руках крепко, но давала иногда волю. Когда муженёк заявился с гостями из города, она, смекнув, какую пользу можно будет извлечь из этого, расплылась в маслянистой улыбке и тут же стала во всём угождать муженьку, показывая изо всех сил, какая она примерная жена. Те, кто попадал к банкиру впервые, завидовали. Банкир любил показать себя дома с размахом. Паника и Гнус, как люди сугубо семейные, чувствовали себя вполне непринуждённо, особенно, когда появился риелтор.
  Веселье с риелтором затянулось. Но после обильного ужина все сразу улеглись, потушив свет, и Витамин тоже, позабыв обо всём. Я лежал с открытыми в ожидании глазами. Понадобилось ровно столько времени, сколько я и предполагал. В окошке неурочно скользнула чья-то тень. Спавшие безоблачно выводили рулады, каждый на свой манер. Потише бы, что ли, с досадой подумал я. Я замер, потому что кто-то стал вглядываться в окошко. Теней было несколько. Одна - огромная. Кто-то зашарил по двери, явно пытаясь открыть её. По спине прошёл озноб. Вот оно, подумал я. Началось.
  Но всего этого не может быть. Я пришёл в себя. Не верю я в эти упрощённые страшилки. В конце концов, я хоть и не какой-нибудь твердолобый учёный, а готов рискнуть ради установления истины. У страха глаза велики.
  Немного смущало то, что шарились и ломились потихоньку, молча. Свои, знакомые, окликнули бы хозяев. А разыгрывать так низкопробно в деревнях не принято. Ну да, будь что будет. Я набрал полную грудь воздуха и самоотверженно снял запор.
  Дверь скрипнула, медленно отворяясь. Никого. Какие-то детишки возились возле грузовика. Дом стоял вверх ногами. Пол был над головой. Всё лежало вокруг нас вперемешку - картины, скульптуры, разные экспонаты.
  - Что, угодили в ситуацию? - сказал я.
  Витамин почесал затылок.
  - Кто его сюда?
  Мы выкарабкались из ямы и отряхнулись. Мы находились возле лабиринта.
  - Кому не угодил старый музей? - сказал Витамин. - Кому он понадобился?
  Никому.
  - Теперь ты долго свою родню не увидишь. А жаль.
  - Они неплохие, да? Надо искать другой ход, - сделал вывод Витамин. - Заметил, крестьян почти не осталось. Тоже музейная редкость.
  - По-моему, это был единственный.
  Сорняк, как гастролёр-кузнец, поселился на какое-то время в городке. У него была мастерская, в которой он изготавливал чучела для музея. Дополнительно он, нацепив очки, которые чудом удерживались на самом кончике его неординарного носа, занимался изготовлением всякой всячины, на что он был большой мастер.
  Я расхаживал по мастерской. Мои друзья расположились тут же, отдыхая.
  - Здорово у тебя получается. Как в модели у Роджера.
  Инструмент выпал из рук Сорняка. Так он испугался. Он работал в лаборатории Роджера.
  - Всё верно. Всё было скопировано, - подтвердил он. - Там я всему и выучился. Но вы ничего не знаете. Роджер сам кукла.
  Мы не поверили.
  - Возьмите вы в толк, как могут быть такие огромные люди?
  Мы переглянулись. Я нервно прошелся по мастерской.
  - Мы вместе росли.
  - Конечно. И он рос. Кукла. Механизм такой. Да вы не расстраивайтесь. Я и сам переживаю. Вреда в них нет. Сходство конечно, сверхъестественное. Достигли, что называется, совершенства. Не бывает таких людей.
  - А модель такая может быть? - спросил я. Друзья мои прислушивались и уже не каждый раз мне возражали, когда речь заходила об игре.
  - Ах, ты ж, конечно же, нет! - всплеснул руками Сорняк. - Ты посмотри, какой новый музей. Сколько работы проделано. Материал какой. Не отличить. Сходство, понимаете? Главное - сходство. Всего лишь.
  - Все было по-настоящему, - сказал я. Я гнул свою линию.
  - Вам все показалось. - Сорняк как бы между прочим принялся жонглировать тремя и более шарами. - Молодость, знаете ли, воображение. Ну да, воображение. Да что же такое, в самом-то деле! - Сорняк заволновался, как-то очень по-доброму, по-хорошему. - Модель, конечно, копия! Замечательная идея. Роджер говорил нам о ней. Но как не копируй, все равно есть зазоры. В любой модели.
  Изготавливал Сорняк все здорово. Мастерски. Фигуры у него и двигались, и издавали характерные звуки, рычали, пищали. Ловко у него все получалось. Шерстинка к шерстинке, волосок к волоску. Витамин и Лагуна использовали его модели.
  - Со львом нехорошо получилось, - сказал Лагуна.
  - Да ничего страшного. - Витамин подумал. - Переживут.
  - Да, но... Кстати, он настоящий?
  - Конечно, настоящий.
  - Все могло плохо кончиться. Если бы туристы не успели забраться на вольеру... Где ты его откопал?
  Витамин усмехнулся.
  - Трудно льва раздобыть, что ли?
  - Туристы пережили настоящий шок. Хорошо, что никому не пришло в голову усомниться. Но ка-ак они бежали!
  - Я не хотел этого. Просто перепутал. Лев совсем не ручной, и для меня тоже. Сидел в соседней клетке, рядом с искусственным, а кто в какой я запамятовал, когда нужно было его выпускать.
  - Зачем ты его вообще притащил? - простонал Лагуна.
  - Для сравнения. Хотел напоследок продемонстрировать обоих рядом. Знаешь, такое эффектное сравнение с оригиналом в завершение сафари. Жаль, не получилось. И запах одинаковый.
  - От искусственного, пожалуй, разило похлеще.
  Все использовали искусственную местность. Все были просто в восхищении.
  Все удавалось здесь, как нельзя лучше. Аттракционы уносили, как в машине времени, в разные времена, разные эпохи. Как-то я заглянул в один. Ветер дул безостановочно. В лицо летели ледяные крупинки снега. Было невыносимо холодно. Из-за пурги ничего нельзя было разглядеть. Все это живо напоминало детскую игрушку, в которой энергичным встряхиванием можно было вызвать искусственную метель.
  Хлопья так и летели, как и сейчас - стихия так крутила, так вертела, что отдельные снежинки вырывались за границы колбы, большой колбы, ограниченного пространства, в котором, как в волшебном ларце, все и происходило. Все были в полном восторге - и участники, и зрители. Выбравшись из аттракциона, отряхиваясь от почти настоящих хлопьев снега, туристы с веселым ужасом повествовали о том, каким бесконечным им показался путь через небольшой бугорок или более чем скромную рытвину, исполнившие роль горного кряжа и бездонной расселины на заре человечества, в интерьер спасительной пещеры, подальше от железной хватки природы, где им еще предстояло занять свое место среди соплеменников - грубых самцов и сварливых самок, вылитых старожилов.
  Особой популярностью у мужской половины туристов пользовалась линия фронта - с укрепленными блиндажами, окопами, пороховой гарью, грозным ревом танков с лязгающими гусеницами.
  Прохождение посетителей через аттракционы чем-то напоминало провождение добросовестной служебной собаки через полосу препятствий: круг, барьер, бревно, прыжок, соскок, бег и так далее.
  - Или вот еще, страсть к миниатюризации, - говорил Сорняк, изготавливая чучела. - Кому, скажите на милость, нужны мелкие вещи? Мы что, олилипутимся, что ли, в конце концов? Нет, все предусмотрительно запасаются в лавке антиквара уменьшенными предметами. Тоже модели. Антиквариат тоже модель.
  Модель прошлого. Как создается древность? Слой за слоем, а потом сразу - впечатление.
  Я подумал, что это как я сейчас - все про всех знаю, как древность, храню это знание, в деталях, а остальные никто ничего не помнит. Хлам надо мной откровенно посмеивается. Да и другие тоже странно посматривают. Реальность полностью заполонила их чувства, и не верят они ни во что больше, кроме данности. Все себя нагло ведут, уверенно. Все им понятно, известно о том, что лежит на поверхности, зрение никого не подводит. Завести бы снова модель.
  Интересный собеседник был Сорняк. Раздумчивый такой. На людях он был иным - тоже уверенным, с менторским тоном и поведением, не уступающим учительскому. А на деле вот такой, вникающий. Но в реальность модели не верящий. А другие ничего не помнят. Так была модель или нет? Как некая история. Как экспонат в музее. Старинное, значит, устоявшееся, настоящее? Или наоборот - созданное? Как мое тайное знание. Я всё-всё про всех должен знать. Проверим. Я пошел к Томасу.
  Учитель в саду прогуливался с Бриз и что-то по-отечески втолковывал ей. Ясное дело, на меня наговаривает, заранее. Фитц щурился в окне, куря сигарету, отчего худое лицо его по-рысьи сморщивалось, и он глядел сквозь почти сомкнутые от дыма щелочки глаз в темноту окна, почти на меня.
  Думал он при этом явно о чем-то другом, не о том, о чем говорил до сих пор при всех. Томас отвел Корку в дальний конец сада.
  - Но если ты... если ты посмеешь ошибиться... - Томас придвинул исказившееся лицо вплотную к Корке. - Усвоил?
  Корка беззвучно зашевелил побелевшими губами и кивнул. А вот этой сцены я не видел. Я многого не видел и не знал многого, что было скрыто до игры. Плохо, подумал я, когда человек нарушает правила. Когда он вероломно выбирает и следует только тем правилам, которые ему выгодны, а не всем. Если уж взялся соблюдать правила, то будь добр соблюдать все.
  Томас стоял в саду один.
  - Молодость! Проклятая молодость. - Он по-прежнему завидовал своим ученикам и ненавидел их. Такой добрый учитель...
  Дома я далеко вытянул ногу, перешагивая через спящего поперек входа
  Лагуну, пользующегося своим статусом бродяги. Кроме того, он заявлялся в любое время и принимался стучать в дверь, даже незапертую, при этом барабанил со все нарастающей силой. Перешагивая через Лагуну, я забалансировал на одной ноге, так как дальше лежала огромная граммофонная труба. На каких раскопках он ее взял? И зачем?
  - Сегодня сдадим в лавку, - сказал Лагуна, просыпаясь и зевая, продолжая лежать на пороге. Он и мысли не допускал, что может кого-то стеснять. - Ночевал у Хлама, - сообщил он. - Буфет у того забит, сам знаешь. До отвала. Стоило мне что-нибудь отъесть или отпить, как Хлам немедленно появлялся, как на эстафете, и досыпал, доливал. Он, видите ли, не в состоянии переносить вид початых емкостей. Разнервировал меня окончательно... Скоро утро. - Бродяга почесал подбородок. - Иду в школу. - Лагуна стал загребать в углу пыльные учебники и запихивать их в видавший виды ранец. Учебники были - одни обложки. Таких можно унести воз. Они совсем не оттягивали могучую спину Лагуны, который вышел со двора и целеустремлённо зашагал к школе.
  - Уроки сделал? У нас новенькая. Из столицы. Дочь нового мэра. За ней ухлёстывает хозяин антикварной лавки. Нам не ровня. Живёт у Хлама.
  Сам Лагуна никаких уроков никогда не делал. Но что-то, очевидно, изменилось, и Лагуна охотно заговорил о домашнем задании. Про каких-то тропических обезьян.
  - Представляешь, руки у них ничем не отличаются от человеческих. Ничем. Такие же гибкие, подвижные. Ловкая бестия. Но дальше дело не пошло.
  - Почему?
  - Хотел бы я знать. Условия есть.
  - А что говорит по этому поводу премудрый Томас?
  - Томас! - Лагуна презрительно скривил губы. - Разве он в силах что-либо объяснить сам? Он же просто попугай.
  Шаткое пластмассовое здание школы окружали кактусы с огромными, перекрывающими одна другую, колючками, в которых виднелись желтые водоросли. Вход в школу был празднично украшен. Все улыбались. Оно и понятно, школа. Отсюда всё начинается. На стенах плакаты с прямолинейными плакатами, какими быть. Хлам первым ввалился в класс, как в нору, и утихомирился лишь у стены, подвинув боком шкаф, с которого ему на голову едва не посыпались чучела фазанов.
  Из подъехавшего роскошного старинного авто вышла Бриз, опираясь на галантно подставленную руку черноусого хлыща с бородкой, одетого с иголочки, гостя Хлама.
  - Бриз! - позвал я.
  Она была уже на пороге, потом беспомощно оглянулась, словно недостаточно хорошо понимая, что происходит. Томас с угрозой выглянул, держа глобус за ось у подставки, как булаву. Все с неудовольствием и с осуждением смотрели на меня. Потом все ахнули. Небо потемнело. Я обернулся, и глаза у меня до предела расширились.
  За мной, сколько хватало глаз, стояла модель: пустыни, горы, леса, целые воинства вещей, пестрые толпы мегаполисов, в небо, под самые облака, вздымались отели и небоскребы, и всё это было пока полностью неподвижно, лишь лёгкий ветерок овевал суровые лица кукол, шевелил волосы, и животные заполонили мрак оранжерей, и я с изумлением смотрел на всё это, на неё, великую, настоящую модель, которая возникала, когда большинству она была совсем не нужна, даже неугодна, её составляющие восставали, и все с ужасом взирали на эту невиданную никем доселе мощь, Томас с диким страхом, появившийся Роджер с некоторым неудовольствием, но уже поневоле расправляя плечищи, Лагуна озадаченно, почёсывая граммофонной трубой затылок, Витамин с непонятным удовлетворением, Сорняк - недоверчиво, Хлам вообще плотно зажмурился, а поверх зажмуренных глаз наложил обе свои лапы.
  Я подумал, что модель всегда будет вставать за спиной того, кому будет грозить несправедливость, ложь и предательство, она легко собьёт спесь со всех уверенных, полагающихся только на якобы незыблемую реальность, она всегда будет вставать на защиту всех верящих в воображаемые чувства. Они всегда будут вставать за спиной, куклы, мёртвые, беспомощные, неживые, раз за разом, бесстрашно, безнадёжно, неживая материя, откликающаяся на чувства, они всегда будут отзываться на неслышный призыв и вступаться, в любой беде, горе, одиночестве, мой изъян, мой последний сувенир.
   Мэрия была закрыта. Входная дверь была заперта, наглухо, так плотно, будто створки срослись между собой. Толпа собралась изрядная. Никто и не подозревал, что сонная, вечно пустая мэрия пользуется такой популярностью. При открытых дверях это совсем не бросалось в глаза. Оказывается, у всех скопилось множество неотложных дел. Горожане приходили целыми семьями, с ворохами всевозможных справок, трепетавших на ветру, который налетал порывами, нагоняя тёмные, низкие, наполненные дождём облака.
  Все, распалившись, испытывая какой-то праведный гнев, сопровождавшийся чувством безнаказанности, которому поддавались даже дети, лупили по благородному дереву, до изнеможения.
  Лишь начавшийся дождь вынудил толпу отступить. Городской патруль на неё внимания не обращал. Худощавый Боб превратился в грузного детину. Форма водолаза мешком сидела на его тяжеловесной фигуре. Он страшно гордился ею, даже фуражку никогда не снимал. Замечая кого-то из нас, он с раздражением поводил шеей, и без того натёртой тугим воротничком.
  Всех нас взял на заметку, подумал я, забираясь на крышу мэрии. Теперь пускай грозит пальчиком.
  В мэрии стояла тишина. Я должен был здесь работать. Это не всем было известно, а теперь, наверное, и вовсе никто не узнает. Мэр исчез. Нигде не появлялся.
  Через длинные, вытянутые окна светила луна, затягиваемая тучами. Отношение моё ко всякого рода организациям было ироническое. Все заняты только собой. Организации, кстати, тоже. Отдельно от общества в целом. Делают всё, что хотят. Например, полиция. В столице подставила преступнику робота. Вина его была полностью доказана. Это был закоренелый злодей. Вид его после поимки был довольно глупый.
  Не ожидал он такого нештатного поворота. Он тщетно лишил манекен жизни рекордное множество раз.
  Лёгкость добычи для маньяка, неуловимого из-за своей осторожности, прямо-таки звериной, была на сей раз неожиданна и подозрительна, но преступные навыки сработали сами собой, автоматически, и он сожалел об этом, о чём свидетельствовала маска безысходной скорби, уныния и отчаяния, обезобразившей его и без того довольно тупую, непробиваемую физиономию пещерного человека.
  Полиция, воодушевлённая успехом, решила обзавестись комплектом роботов, разных, учитывая весь спектр преступных наклонностей человека разумного. Преступники по недосмотру попадались один за другим на макеты. Потом пройдохи стали осторожней и, обнаружив подделку, не желали нападать ни в какую. До этого они вообще ни на кого не нападали. Полиция исчезла. Какой-то умник пособил, указал на наши места. Просочилась информация об окрестных красотах и достопримечательностях. Конечно, никому нельзя запретить приезжать на побережье.
  Массы людей, как прибой, хлынули из мегаполиса на побережье, примериваясь к пустынной местности, задуманной как безыскусное соответствие внешнему миру, как музей под открытым небом, массы людей, падких до сточных выжимок бедственного прогресса, всех мыслимых и немыслимых специальностей, сфер деятельности и направлений, всех возрастов, рас и национальностей, собранные в коллектив, корпорацию, группу, команду, компанию, рой, объединённые общими интересами, но не вместе, нуждающихся в безличном человеческом материале, ставших законченными мизантропами от постоянного общения с обычными живыми людьми с увенчивающими их маленькими слабостями, врачи, жалкие докторишки из обслуги, режиссёры, спортсмены, официанты,
  возможностями правдоподобия заинтересовались ювелиры, фармацевты, кулинары, трудяги и обжоры, затворники и непризнанные гении, при мысли о бесхозном совершенстве ручных форм и безликих оболочек не на шутку заволновались портные, музыканты, актёры, дрессировщики, учёные, фабриканты, вожделённо встрепенулись застенчивые поэты и доблестные военные, не говоря уж о жаждущих беспорочности ясновидцах политиках, неподкупные чиновники, карьеристы всех мастей, сыщики, строители, антиквары, наоборот, сразу со своим новеньким сырьём, безработные, раз в человеческом облике они уже никому не были нужны.
  Съёмные грёзы, как хворь, бесповоротно овладели ими. Это амплуа всем к лицу.
  Ведь взамен - неизвестность.
  Но всё гуще рос, разрастался кустарник по бывшему ограждению, и уже кое-где появились желтые водоросли с толстыми корнями, лезущими из земли, лес, прежде казавшийся недоступным, появился рядом с городом, стал мешать, а, может, защищать трущобы от нашествия чужаков, присматривающихся, принюхивающимся к пустынной местности возле нашего городка, безлюдной, но и пугающей. Многие назвались проводниками. Все преследовали лишь свои цели. Сами куклы никого не интересовали. Их факт никого не удивлял. И все скитальцы представлялись туристами. Туристами, и никем иным.
  Одна столичная парочка, вконец изведённая семейными дрязгами, расположилась на ночлег возле развалин салона. Ночью они услышали крик, предположительно женский. Точнее трудно сказать. Крик больше не повторялся. Истошный, полный безысходной скорби, он прозвучал из темноты один-единственный раз. Уснуть парочка, естественно, больше не смогла, продрожав до утра, навсегда забыв о своих раздорах.
  Многие назвались проводниками, но не спешили кого-либо проводить. А зачем?
  Чтобы услышать такой крик?
  В сером полумраке приёмной я заметил куклу-секретаря. Все и забыли про неё. К сюрпризу привыкли. Несмотря на свой строгий учительский вид, она всем пришлась по душе, как лошадка на карусели, на которой катают ребятишек, усаживают и ссаживают, приподняв под мышки. Работала она хорошо, но ей нужно было указывать, что делать, чем все охотно и занимались. Ею все пользовались, как добротным, удобным, простым в обращении устройством, вроде компостера. С ней не церемонились, но и она не обижалась. Звали её Берта.
  Все в городе говорили: "Зайдём поболтать к Берте". И Берта охотно болтала со всеми. Многие даже считали её своей лучшей подругой, доверяя ей свои секреты, и всё потому, что Берта умела слушать, как никто другой.
  При появлении в приёмной постороннего она слегка повернула голову. Она здесь проводит круглые сутки. Я стал приглядываться к ней, и она тихо кашлянула, как бы одёргивая меня.
  Какой-то полуночник ошибся номером, и Берта украдкой сняла трубку. Не обращая больше на меня внимания, она оживлённо стала беседовать с кем-то, ёрзая то и дело, будто слышала что-то необыкновенно интересное, отвечала и сама, разражаясь длительными тирадами, из которых нельзя было понять ни слова. Звуки, их сочетания были будто знакомы, очень знакомы, казалось, смысл вот-вот появится, но пока я был совершенно не в состоянии его уловить. Ни о чём не говорили мне и интонации в голосе куклы. Они были чужими, странными, будто прослушиваешь магнитофонную запись наоборот.
  Берта закончила разговор и снова застыла, как пугливая, настороженная ночная птица. Дверь в кабинет мэра была приоткрыта. Я собирался поступить на службу, ради Бриз. Она ясно дала мне понять, что очень хочет этого. Все уже давно определились. Хорошо ходить на службу, подумал я. Быть в курсе всех местных новостей. Быть солидным, но своим. И чтобы дома тебя ждали. Может, ещё не всё потеряно?
  Давно никто не заходил в кабинет мэра. Пыль толстым ковром лежала на всех поверхностях. На столе я обнаружил груду пустых консервных банок. Видно было, что кто-то торопливо ел, сметая пыль рукавами. Почему Берта не приберётся?
  Я хотел указать ей на это, уже чувствуя себя как-то причастным к порядку в мэрии, но её на месте не оказалось.
  Я снял трубку. Гудков не было.
  - Слышишь меня? - Голос был создан из звукового хлама.
  - Это не Берта, - успел сказать я, и сразу послышались гудки.
  Берта разговаривала со зрителем.
  Дождь усиливался.
  Кто-то появился в приёмной. Я отступил за дверь. В кабинете возник мэр, собственной персоной, открыл канцелярский шкаф, заполненный консервами, неровными рядами, выбрал одну. Я понял, что ни в какой мэрии мне не работать.
  Опять я не оправдал ожиданий Бриз. А она так хотела видеть меня при твёрдом общественном положении. И зачем? Не всё ли равно ей, кто я? А мне хотелось привлечь её, чем-то гарантировать её расположение. Но, похоже, обойдётся без жертв, так как мэр явно сошёл с ума. Насытившись кое-как, он торопливо ушёл. Из туалета послышался шум воды. Разминувшаяся с шефом Берта неспешно вышагивала по коридору, поправляя на себе костюм и оглаживая его. Мне захотелось заговорить с ней. Странное создание. Меня так и подымало спросить её: "Кто ты?"
  Из окна было видно, как переродившийся мэр скрылся за пеленой дождя. Перекусив наспех, он устремился назад, в трущобы, в поисках логова, к Долли, приворожившей его, как колдунья. Но нет там ничего. Поэтому развал никто больше не охраняет. Обвалившееся ограждение местами ещё провисало, как напоминание об опасности, исходившей из этих мест, и которой, по всеобщему мнению, больше не существовало.
  В галерею стихийно набилось, как для переклички, довольно много народу. В уголке обосновались Паника и Гнус, будто никогда отсюда и не уходили. У стойки громоздилась спина Боба.
  - Ему нельзя смотреть в глаза, - сказал Паника. - Такая у него привычка. У всех нас есть закоренелые привычки, с которыми нам не дано справиться! Для Боба главное - не смотреть ему в глаза. Соблюдай это правило и можешь делать, не страшась, всё, что хочешь. Это очень просто.
  - Нам не нужны ложные сложности, - подтвердил Гнус. - Хорошо, когда все знают точно, что делать. Ты откуда такой мокрый?
  Они не знали, что вожделенная мэрия открыта. Горожане с семьями заполняли погребок. Вид у всех был одинаково затрапезный. Их справки лежали тут же, на столах, намокая в пивной влаге.
  Тепличные обыватели представляли собой унылую картину. Настроение у всех было раздражительное, недовольное, как у брошенных маленьких детей.
  Общество, пройдя через секундную, с точки зрения мироздания, модель предельно удобных условий внешней среды, будто внезапно одряхлело, состарилось.
  - Борьба за существование оскорбительна для человека, - сказал Паника. Мы против обезьяньего общества. Только в каменном веке всё решала грубая физическая сила. Нам же должно быть всё гарантировано... Нам всё дано самой природой, не так ли? Поэтому бессовестной внешней средой должно быть обеспечено элементарное изобилие, используя любые её природные, служебные там, ещё какие-нибудь, но уж точно нержавеющие средства, свойства или условия. Результат - вот единственное условие.
  Часть посетителей потихонечку выскользнула наружу. Паника и Гнус насторожились. Всё же они не до конца разуверились в дарвинизме. Боб провернул свою выю упорнее обычного, и я на выходе заглянул ему, случайно, в самые зрачки.
  В переулке под дождём, придерживаясь стены, продвигался пролетарий Филипп.
  - Время позднее, - сказал он, как бы оправдываясь, но без тени сожаления. - Иду в мэрию. Надо. Ведь я... ик... человек. А?
  - Человек...
  - Во-от... Значит, нам - положено. И безо всяких там... условий. В минуту слабости нашей... надо поддержать... найти возможности... - Он едва не свалился, уткнувшись в стену, как куль.
  Забрезжил рассвет. Под моросящим дождичком на раскладном стульчике устроилась Жаклин и курила длинную сигарету. Пальцы у неё слегка дрожали. Похоже, она провела здесь, на окраине, всю ночь. Её шофёр Феномен сидел, запрокинув голову, на заднем сидении.
  - Что с ним?
  Она не сразу ответила.
  - По-моему, он сломался. - Она явно нервничала. - Послушай, - нерешительно сказала она. - Ты можешь отвезти меня?
  - Куда? - Я решил, что она не в состоянии добраться до дома.
  - В столицу. - Она посмотрела на меня с надеждой. - Я сама не могу. В нём встроен компас, и я не знаю, в каком направлении двигаться. - Видно было, что она давно не попадала в такое трудное положение. Всю ночь шёл ливень, знакомых, как нарочно, никого, кукла, которой она привыкла доверять во всём, отключилась.
  - Конечно, я отвезу тебя, - сказал я.
  Как она обрадовалась! Не ожидала, что я соглашусь.
  По дороге я поглядывал на неё.
  - Я сильно изменилась? Ну, внешне. - Жаклин обрисовала рукой свой силуэт.
  - Да нет.
  Она глубоко затянулась, так что искры полетели.
  - Мне кажется, что я в последнее время плохо выгляжу.
  - Нормально выглядишь.
  - Да нет. Ненормально. И потом, что значит - нормально. Я не хочу выглядеть... нормально.
  - А как ты хочешь выглядеть?
  - Как? Как в журналах. Ты что, не понимаешь? Ты что, не понимаешь, что значит - внешность? - Она чуть не плакала. Феномен сзади неприятно покачивался из стороны в сторону.
  Я подумал, что смогу разыскать в столице Бриз. Вот она удивится. Глазам своим не поверит.
  - Я знаю, что ты не любишь большие города. Ведь правда? Ты ведь нашу дыру любишь? - допытывалась Жаклин.
  - А ты разве нет?
  - А я не знаю. Вообще-то мне нравится в столице.
  - У тебя много друзей?
  - Вообще нет. Феномен - вот мой лучший друг. От него никогда не ожидаешь подвоха. Знаешь, когда человек что-то скрывает, а потом срывается, именно в тот момент, когда ты расслаблен, безмятежен и совсем этого не ожидаешь. Это самое неприятное. Я уже все испытала. С людьми дело иметь - невозможно. Никто не в состоянии понять друг друга. А Феномен меня понимает. Он все понимает...
  Город рос, ширился на глазах, занимая все окружающее пространство.
  - О-хо-хо, кажется, я уснул. - Феномен зевал, потягиваясь, суча руками в стороны.
  - Он очнулся, - пораженно сказала Жаклин.
  Какое-то время Феномен бессмысленно перекатывал круглый затылок по обивке сидения. На его забавной физиономии блуждала довольная улыбка. В небе висела бледная луна.
  - Что это? - спросил Феномен.
  - Луна.
  - А что это?
  - Это спутник Земли. Планета.
  - Земля... планета... Интересно.
  Да он же ничего не знает, подумал я. Ни о чем. Чистая доска.
  Жаклин не спрашивала шофера, что с ним случилось. Пришел в себя, и ладно. Природа кукол ее не интересовала. Так же, как и многое другое. Это было делом узких специалистов. Жаклин вообще мало что интересовало.
  Она жила в огромном особняке, таком, что мне вначале показалось, что она не к себе попала. Впечатление было, что его только что отстроили.
  Жаклин выглядела озадаченной. Роскошь окружала невиданная. Она робко остановилась посреди зеленого луга размерами не в одно футбольное поле, перед дворцом с колоннами.
  - Чудеса, - сказала она.
  Перед дворцом выстроилась прислуга. Внушительное зрелище. Как на параде. Железные ворота с вензелями медленно отворились, и соседка-старушка застыла в благоговейном восторге.
  - Жаклин, я поражена! Божественно!
  - Да? Вообще-то я начала небольшую перестройку... - нерешительно сказала Жаклин.
  Однако все в доме было так безупречно, слуги были так почтительны, хамелеоны соседи, появляющиеся один за другим, восхваляли преуспеяние хозяйки с таким единодушием, что та растаяла и уже стала воспринимать все как должное.
  Все напоминало хорошо отснятый рекламный ролик. С лица мажордома не сходила сияющая улыбка, но глаза зло косили. Притворяться труднее, чем делать все по-настоящему.
  Иногда соседние особняки начинали как бы колыхаться, их изображения дрожали, искажались, и сквозь них виднелись какие-то трущобы, кучи мусора.
  Мы вошли в дом. Слуги усиленно улыбались, когда Жаклин проходила по пышным коврам.
  - В эту минуту они должны быть ей рады, - пояснил Феномен, как массовик-затейник. - Слуги действуют по сигналу.
  Жаклин хлопнула в ладоши. Прислуга задвигалась в определенном порядке. Она хлопала раз за разом, чтобы остановиться на нужном варианте.
  После обеда она, притушив свет, уселась в полупрозрачных одеждах в кресло, похожим на чашу.
  - Нас на самом деле не существует, - заговорила она завороженно. - Мы только кажемся друг другу, грезимся. Мы воспринимаем друг друга по внешним признакам, по оболочке. Например, тебе нравится красивая девушка. А если бы она не была красивой, ты бы обратил на нее внимание? Признайся, стал бы ты так настойчиво искать ее, думать о ней, ждать ее? Но красивые девушки слишком независимы, и многие довольствуются тем, что попроще. Поэтому - дерзай, - сказала она мне напоследок.
  Я обратился к Феномену, как к носителю компаса. Тот сразу выразил готовность помочь. Я назвал имя - Бриз, описал ее внешность, указал примерный возраст.
  - Еще что-то знаешь о ней?
  Вот вопрос. Оказывается, я, хорошо зная ее саму, ничего толком больше о ней сказать не могу. Определенного.
  - Она недавно была на побережье.
  Феномен кивнул.
  - Достаточно.
  - Неужели это имеет значение?
  Феномен снова важно кивнул. Я стал копаться в памяти, может, еще что-нибудь придет на ум. Но и эти скудные сведения нашли отклик в кукольной душе Феномена. Он зашевелил своими пухлыми губами, закатывая глаза. Как бы снова не отключился, подумал я.
  - Вот адрес.
  - Что, в самом деле?
  - Конечно. Почему ты сомневаешься?
  Я почему-то поверил. Я совершенно не представлял себе, как найти Бриз в огромном городе, а тут сразу - целый адрес.
  Вокруг возвышались небоскребы. Среди них, как в лесу, можно было заблудиться. Лифт поднял меня на такую высоту, что смотреть было страшно.
  Вышла миловидная девушка и, посмотрев адрес, покачала головой.
  - Вообще-то меня тоже Бриз зовут.
  - Жаль.
  - Жаль, - тряхнула она волосами.
  К вечеру я устал от бесплодных поисков. Сощурившись, я смотрел на город. Как узнать в нем нужное направление? Здания будто вырастали передо мной. Где-то здесь обитает Бриз. Я полагал, что как-то сразу отыщу ее.
  Случайный прохожий, едва глянув в бумажку, уверенно указал в сторону кварталов городской бедноты. Я не стал ему выражать свои сомнения, что моя Бриз живет именно там, а почему-то последовал в указанном направлении. С помоек тянуло затхлостью. Быть того не может, чтобы именно моя Бриз жила здесь. Хотя, с грустью подумал я, какое это имеет значение. В соответствии со всеми моими представлениями.
  И все же я не предполагал, что обнаружу ее в таком невеселом месте. В неверных сумерках я разглядел совсем недалеко особняк Жаклин. Сомневаться не приходилось. Мне стоило лишь пересечь пустырь. Что в одну, что в другую сторону.
  Я вошел в разбитый подъезд. Дверь в квартиру Бриз была приоткрыта. Девушка в потрепанном халате втаскивала внутрь пьяного небритого пожилого мужчину, в котором с трудом можно было узнать деятельного фермера, приговаривая:
  - Опять ты напился! Как ты мог? Ты же обещал... - Слова ее звучали достаточно деликатно. Не умела эта девушка злиться по-настоящему. Она сдула волосы со лба и покосилась в мою сторону:
  - А вам чего?
  - Здравствуй, Бриз, - я слегка поклонился.
  Девушка растерялась.
  - Ты... откуда взялся?
  - Я приехал к тебе.
  - Да? - Она пожала плечами. - Ладно, хорошо. Хорошо...
  - Мы будем здесь разговаривать?
  - Проходи. - Она подвинулась, и я пробрался мимо нее, бочком. Она потупилась.
  Квартира состояла из комнаты и маленькой кухоньки, в которой Бриз и уселась напротив меня, не зная, куда девать свои руки. Я смотрел на ее худые запястья, и у меня сжималось сердце.
  - Вот... - сказала Бриз. - Теперь ты знаешь.
  - Что я знаю?
  - Как я живу. - Она вскочила и задвигалась, срывая с веревки, протянутой под низким потолком, какие-то тряпки. - И что? Тебя что-то не устраивает? Так и... катись, - беззащитно сказала она. На ее глазах появились слезы. - Но дело не в этом. Мне захотелось несбыточного. А теперь мне противно. Меня же всё это устраивало. До поры до времени. Проклятый Роджер. Все знал наперед. Знал, что я ищу своих родителей. И про то, что мы понравимся друг другу. Откуда он это знал?
  Чем дальше, тем больше мне нравился этот разговор. Вот это я понимаю. Разговор по душам. Ночь наступала, отовсюду доносились запахи стряпни других бедняков, и крохотная кухня показалась мне самым уютным местом на свете.
  С улицы Бриз окликнули. Высунувшись в окно, она стала делать резкие отмашки рукой, будто комаров отгоняла.
  - Уходи! - сдавленным голосом сказала она.
  - Кто это?
  - Да так, - сказала она смущенно, одергивая короткий халат.
  - Понятно.
  - Что тебе еще понятно? Есть будешь? Ты ведь вообще-то с дороги.
  Она сняла крышку с кастрюли, попробовала и с безнадежностью села, расставив ноги в драных шлепанцах, уткнув лицо в руки. Потом порывисто встала, схватила кастрюлю и одним движением метнула содержимое в окно. Внизу послышалось чье-то невнятное восклицание.
  - Разве это можно есть?
  - Не расстраивайся, - мягко сказал я. Я был так рад, что нашел ее.
  По кухне ползали тараканы. Бриз их не замечала. Она уже освоилась с моим присутствием.
  - Ты, наверно, устал.
  - Нет, ничего.
  - Устал, устал, - засмеялась она, потрепав меня по голове. - Пойдем.
  Папаша Бриз не подавал признаков жизни. И запах сивухи отсутствовал.
  Вокруг витали только ароматы стряпни, будто все соседи одновременно дружно готовили всевозможные соусы. В дверь постучали.
  - Ты слышишь? - сказал я из угла, куда Бриз меня уложила.
  - Что? - сказала она из другого темного угла.
  - Кто-то стучит, - сказал я.
  - Тебе показалось.
  - Да?
  - Показалось, - с нажимом сказала Бриз.
  Стук повторился.
  - Вот, опять, - сказал я. - Может, это...
  - Ну что, что?
  - Ну, твой...
  - Как-кой еще мой! - вспыхнула Бриз. - Ладно.
  Она вышла из комнаты, хотя больше не стучали. В прихожей послышался тихий разговор. Я не выдержал и тоже высунулся. В коридоре стоял Хлам с остатками густой похлебки на плечах.
  - Вот неприятность, - сказал я.
  - Я не думала, что он продолжает стоять под окном. Давай, топай, - подтолкнула она его к двери так, как есть. - Чего пришел?
  Хлам попытался найти поддержку в моем лице, и после недолгих препирательств Бриз определила его на кухню, и мы с ней вернулись в комнату. Я представил себе, как Хлам, доблестный хозяйственник, лежит на полу кухни, кишащей тараканами. Это было неправильно. Хлам будто заблудился, потерял дорогу туда, откуда пришел.
  Острый съестной запах витал в воздухе. Он тоже будто заблудился.
  - Здесь есть закусочная-автомат, - сказала Бриз. Это прозвучало не только как объяснение, но и как предложение. Старик продолжал лежать, как колода.
  Снаружи все окна барака были темны. Не было у Бриз никаких соседей. Никого не было и в закусочной, но казалось, что вот-вот появятся, нагрянут ночные завсегдатаи, пожиратели вчерашних бутербродов, нарушат уединение. Да еще Бриз перед выходом успела подкраситься, будто для кого-то постороннего.
  - Не ожидал найти меня в таком месте? - сказала Бриз. - Ты думал, что я живу в фешенебельных районах. А там все слабые, как личинки.
  - Вот и хорошо, что ты не такая.
  - Да, - сказала Бриз, смотрясь в зеркальных поверхностях автоматов. - Я не та, за которую себя выдавала. Здорово я всех разыграла. Спасибо Роджеру, что он меня отыскал. Зато я знаю, кто есть кто.
  - Мне нужна именно ты.
  - Откуда ты знаешь, какая я.
  - Знаю.
  - Ты не шутишь?
  - Я даже рад.
  - Оригинал. И чему ты радуешься? У меня такой отец. Забулдыга.
  - Может, это не твой отец.
  Хлопнули дверцы подъехавших машин, свет фар от которых задолго до этого проскальзывал сквозь окна.
  - Кажется, здесь, - сказал чей-то знакомый голос.
  - Ну и дыра, - не преминул заметить другой. Тоже, кстати, знакомый. - Зачем ты установил здесь эти автоматы? Их же утащат вместе с бутербродами.
  - Здесь никто не живет. А для куклы у тебя слишком развитое чувство юмора. Влипнешь ты в историю.
  - Никто и понятия не имеет, что я живой. Любой ярлык навесь - всему верят.
  - В общем-то для торговли это неплохо, - одобрительно отметил первый голосом Витамина. Точно, он. А второй - Феномен.
  Одетые в дорогие костюмы, шляпы набекрень, купцы шли от машин, оставленных с распахнутыми дверцами, неспешным шагом уверенных в себе людей, хозяев жизни, и напоминали чем-то гангстеров из старых кинолент.
  - Они всему верят, это точно, - продолжал Витамин. - Эти бутерброды знаешь, из чего сделаны? Ты их не ешь. Не вздумай. Вот у тебя бизнес... оригинал.
  - На том стоим, но тсс... тихо.
  - Да нет здесь никого. Даром я прикупил это место. Один убыток. Ну да ладно... пусть. Просто Бриз нравится здесь бывать. Поэзия. А фальшивый свет горит круглосуточно.
  - Я направил его по этому адресу, - сказал Феномен. - А это рядом.
  - Надеюсь, он не заблудится... - с этими словами Витамин замер на пороге, увидев нас с Бриз. - Как я рад! Проголодались?
  - Отличные бутерброды, - сказал я. - Интересно, из чего они сделаны?
  - Натуральный продукт, - заявил Витамин, отводя глаза. Он гнул свою линию. - Сырье первоклассное, поставляет... вот, Феномен.
  - Зачем ты таскаешь за собой это чучело? - воскликнул я. - Учти, он периодически ломается. Внутри него без толку сосуществуют неисправные часы, приблизительный термометр, барометр и ржавый компас. Нельзя ему доверять, особенно что касается бутербродов.
  Феномен принялся с мрачной демостративностью поглощать бутерброды, один за другим.
  - Он себя совсем не щадит, - заметил я. - Я отвезу Бриз домой?
  - На моей машине? - уточнил Витамин. - Ну-ну, - сказал он, оттаскивая компаньона от автоматов, в которых тот заказал все бутерброды сразу.
  Каждое место имеет свою тайну. Так бывает, когда тихое озеро, где никогда не угадаешь, что в каком месте оно скрывает, вдруг обмелевает, обнажается высохшее, растрескавшееся дно с корягами, и все становится понятным и скучным. Но я хотел, чтобы все было как прежде, пусть и понятно, и скучно. Мы возвращались домой. Я увозил Бриз из столицы. В большом городе нет нужды ни в чём, так как от человека самая большая польза и удобство. Всё среди людей благодарно прокатывается одно за счёт другого. При ближайшем рассмотрении у всех только благие намерения. В наш просвещенный век никто, никогда, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не желает зла, все хотят лишь искренне принять участие в чужой жизни, участливо присутствовать в ней. Бедность и забвение судьба большинства людей, и это, как встарь, прекраснодушная модель, чтобы начать своё восхождение к искусственному, прочно скроенному, заблуждению.
  Вещи, разделяющие людей, всего лишь исполнительная прихоть. Я видел, что девушка не обращает больше ни на кого никакого внимания, даже Густава не вспоминает, а ведь он раньше так нравился ей. Значит, внешность ни при чем. Но и сам я не знал, как увлечь ее, оставаясь просто самим собой. Она должна видеть мою душу.
  Машина Витамина была отличная, одна из самых-самых. Бриз уютно уснула, свернувшись в клубочек рядом со мной на переднем сидении. Какая разница, кто у нее отец? С приближением трущоб я стал внимательнее. Горожане, уже не по своей инициативе, попадали в нелепые ситуации. Гнусу, собиравшему невиданные урожаи, во двор с ясного неба навалило снега, образовались сугробы и проруби, и ему спешно пришлось спасаться от своры белых медведей, а до этого он всем рассказывал, что с детства хотел не лук выращивать, а побывать на полюсе.
  Теперь на улице появляется сначала градусник. Сквалыжную вдову Томаса во всех лавках стали одаривать товарами, угождая во всем, но она этому ничуть не удивлялась. Панике с утра явственно послышались переливчатые вопли индейцев, а его забор в одночасье, как спицами, утыкался оперенными стрелами. Но особенно все переполошились, когда в городской черте заметили преследующих мамонтов людей в шкурах. Хорошо, никто не пострадал. Кто-то пытался нажиться, зазывая богатых столичных клиентов, ведь считалось, что появляются только ожидаемые миражи. Считалось, что существуют определенные действия, вроде пассов или заклинаний, вызывающие их.
  В предвкушении новых миражей туристы радовались, как дети. Развал был забыт, заброшен, никто и не смотрел в его сторону. Он стал похож на обмелевшее озеро. Скучающие парочки пересекали его из конца в конец. Туристы устраивали привалы далеко за ограждением. Мальчишки безбоязненно носились на развалинах салона.
  Я спешил, будто Бриз могла передумать и запроситься обратно. Я увозил ее от беспросветной жизни, в которой у нее ничего не было, кроме ночной закусочной, где элегантные нищие гордо красуются в зеркальных отражениях торговых автоматов, готовые вознестись к вершинам славы.
  Как всегда, Хлам торчал у калитки. Везде расточительно горел свет. У рукомойника во дворе прихорашивался бывший хозяин антикварной лавки, хлыщ, бородка клинышком, волосы назад.
  С утра я захотел угостить Бриз чем-нибудь особенным, сгонять на косу.
  Но проспал. Бриз дома не было.
  Я обнаружил всех в кафе: Витамина и Феномена, Хлама с его приятелем. Недолго заставил себя ждать и Филипп.
  С моря веял свежий ветерок.
  - А что там? - спросил Феномен.
  Официанты без меры суетились вокруг него. Как же, настоящий нувориш, ничего не знает.
  - Море, - сказал Филипп и для наглядности развел руками: - Много, много воды. Он что, иностранец?
  - Хуже, - сказал Витамин, раскуривая сигару.
  Филипп ничего не помнил. На нем была неизменная маечка. Он покосился на столик, заставленный самой изысканной едой, отщипнул кусочек и зажевал, двигая худым кадыком. Ему было не по себе. На днях он хорошенько накуролесил и, придя в себя, с ужасом взялся за голову, как он дошел до жизни такой. Пристал к туристу, похожему на Густава, орал "Ты кто такой? Признавайся!" и тряс его, как грушу. "Ничего не было", - успокоил его Витамин, сначала сполна насладившись смятением друга.
  Филипп не мог в это поверить. Ему будто все пригрезилось. Никаких жертв его дебоша не обнаруживалось, все осталось без последствий, но, выходя на улицу, он вздрагивал от любого случайного прикосновения. Эта история сильно на него подействовала. Он понял, что мог натворить на самом деле. Но, кажется, еще больше его напугало то, что ничего не было.
  - Это же шофер Жаклин, - не удержавшись, жалостливо напомнил ему Хлам. - Кукла.
  - Ш-ш... - сказал Хламу Витамин и придвинулся ко мне. - Никакой он не шофер. И не кукла вовсе. Прикидывается для удобства. С куклы какой спрос? Молодец Феномен. Так всех провести. Жаклин ведь что нужно было? Безмолвный, непробиваемый болван. Феномен был безработным актером. Раз за разом лишался работы и решил сыграть куклу, раз в человеческом облике он хронически стал никому не нужен. Не знаю уж какой он там актер, но котелок у него варит. Феномен развлекается, потешается над всеми, но дела свои проворачивает лихо.
  Филипп постепенно втягивался в процесс чревоугодия.
  Витамин, глядя на него, сказал рассеянно:
  - Жаклин вернулась. - Новость как новость. Жаклин периодически осчастливливала своим посещением родной городок. В душе она была простой, и к ней хорошо относились. - Так вот. Вернулась. Насовсем. Вся трясется, под глазами круги.
  Проснулась на мусорке в столице. Ничего не поняла, но ладно. Потащилась разыскивать свой дворец, на днях обретенный, да где там! Никто ее даже не признал, гнали, как побирушку. Как она оказалась на помойке? Ее в такие места бульдозером не затащишь. Всего в одночасье лишилась. Ребенка какого-то подобрала, говорит, наследный принц. Тьфу, принцесса.
  - А за морем - что? - спросил Феномен.
  - Другие страны, - сказал Витамин. - Как будто не знаешь... Как мы похитили у тебя Бриз? - подмигнул он мне.
  Они прикатили рано утром вслед за мной на других машинах, еще более шикарных, и, пользуясь тем, что я спал как убитый, пригласили Бриз полюбоваться зарей у моря. У Феномена странно дернулись лицо и рука. Он неловко усмехнулся.
  - Устал с дороги, - пояснил он.
  Витамин все время думал о чем-то своем.
  - Да, меня позвали, - подтвердила Бриз.
  Феномен снова дернулся. Слово - оболочка действия - как-то действовало на него.
  Филипп больше не доверял мне, даже не пытался ввести меня в заблуждение на этот счет. А вот с приятелем Хлама, пришлым, незнакомцем, он общался совершенно спокойно. А приятель этот хламный, серость, все молчит, важно так. Почему-то все хотят заручиться поддержкой серости. Здесь Филипп не ошибся. Поэтому куклу трудно отличить от человека. Можно долго не замечать подмены. Нужны безликие. Витамин давно предлагает мне сходить в трущобы. Он считает, что все куклы существуют там. Что они, верные долгу, пока где-то прячутся. Трущобы все равно закроют, изолируют. Окончательно. Навсегда. Так считает Витамин. Все равно все боятся. Пока ничего особенного там не происходит, но что-то было. Что-то было в безлюдной местности, где не росла трава, не летали птицы, не было насекомых.
  Родители вовремя спохватились и перестали пускать туда своих ребятишек. Туристы тоже стали воздерживаться от своих походов. Что-то там было. Ночью слышались странные, таинственные звуки, отрывки разговоров, приглушенный смех, плач, стоны. Если развал закроют по-настоящему, попасть туда будет непросто. Если же сам изъян отгородится, никому туда не попасть.
  Витамин склоняет нас попасть в него в последний раз. Оказываться в новом интерьере всегда интересно. Но мой друг неискренен. К модели он равнодушен. Разом больше, разом меньше, какая разница? Тогда зачем это ему? А мне? Со мной Бриз.
  И больше у меня нет никаких иллюзий.
   Из кухни доносились вкусные запахи.
  Мой дом Бриз понравился. А для меня это были лучшие дни.
  - Ты не забыл, что мы ждем сегодня гостей? - крикнула Бриз. - А еще нужно привезти новую мебель.
  Я вздохнул. Вчера приходил Филипп, чинный, благоразумный. За обедом он отказался от предложенного ему вина, заменив его соком. Это было очень трогательно. Ни слова не сказал в простоте. Лишь без конца умилялся хозяйственности Бриз. Раньше я бы не знаю, как обрадовался ему. Еще чуть-чуть раньше. Ведь мы почти рассорились. Перестали понимать друг друга. Конечно, хорошо, что он зашел. Именно он. Но мне пришло в голову, что я не обязан присутствовать на всех подобных мероприятиях.
  - То есть как? - не поняла Бриз. - Человек не может жить так, как хочет. Он должен жить так, как положено. А еще нам надо навестить мою тетю. Какое у тебя отношение... Алиса когда приедет?
  - Не знаю. Она мне не сообщала.
  - Ну, я так не согласна. Ты совсем не обращаешь на меня внимания.
  - Как это я не обращаю на тебя внимания?
  - Это же ясно. Я хочу выстроить нашу жизнь. Ты понимаешь, что это значит?
  - Конечно. Это когда мы вместе.
  - Не только, - сказала Бриз. - Не только. Друг другу мы можем надоесть.
  - Ты мне не надоешь, - заверил я девушку.
  Она смешалась.
  - Считаешь, я напрасно хлопочу?
  - Нет, конечно. Вообще-то, наверно, ты правильно делаешь.
  - Но тебе это не нужно.
  - А зачем?
  - Жаль, - огорчилась Бриз.
  - Тебе чего-то не хватает?
  Она молчала.
  - Я не знаю, кто мои родители. Может, они в изъяне? Раз их нет нигде здесь, мне кажется, они там.
  Я огляделся и сказал:
  - Там ничего нет.
  - Как это - нет? Ничего нет? - Она округлила глаза.
  - Ничего.
  - Но что-то есть?
  - Мишура. Одна видимость. Куклы. Оболочки.
  - Ах! - сказала Бриз, приставив ладонь ко рту. - Но они что-то чувствуют?
  - Нет. Только изображают. Они изображают чувства.
  - Но очень похоже, так? Так, что не отличить? Тогда не все ли равно? Наши чувства, наша душа нам тоже будто кажутся. Часто они бывают лишними. Мы стараемся обойтись без их сюрпризов. А там они становятся настоящими.
  - Понимаешь, все стремятся в изъян, чтобы найти там утешение, - сказал я. - Всего лишь. Там все искусственное, чтобы помочь. Куклы окружают человека в его беде, горе, одиночестве. Они могут подготовить к реальности, как игрушка готовит ребенка к взрослой жизни. Но на самом деле этого нет.
  Вечером Бриз исчезла. Она ушла в развал. Я бросился за ней.
  Проселочная дорога огибала кладбище. Я старался наверстать упущенное время. За спиной хрустнула ветка. Я прислушался. В кустах настороженно молчали.
  - Кто там?
  - Да мы это, мы... - сконфуженно прокряхтел Витамин, выходя из-за кустов. С ним были Филипп, Хлам и его приятель.
  - Мы хотим помочь тебе. - Витамин махнул рукой.
  Из-за поворота, ответно мигнув фарами, выехала машина Феномена.
  - Ты что светишь? - взвинтился Витамин. - Ты что светишь?
  - Я сигнал тебе подал...
  Они стали переругиваться, но от этого я почувствовал себя как-то спокойнее. Хлам поминутно вытирал пот со лба. Машину оставили в густых зарослях, просто заехав в них.
  Все пошли по дороге, ведущей в трущобы. Сразу со всех сторон нас окружил лес, которого раньше здесь никто не видел. Высокомерный приятель Хлама за все время не проронил ни слова. Намного привлекательней выглядел Феномен. Ему было откровенно страшно. Он, приоткрыв пухлый рот, крутил головой, что еще, мол, за чудеса?
  Лес становился все гуще, все мрачнее. Полное безлюдье. На повороте стояла харчевня.
  - Нужно остановиться на ночлег, - сказал Витамин. - По правилам.
  - В таком месте? - сказал Феномен. - Ни за что.
  - Здесь все места такие.
  Дверь болталась на одной петле.
  - Добро пожаловать... - пробормотал Витамин. - Куда теперь?
  - А как насчет путеводителя? - вспомнил я. - Машинки внутри Фена.
  - Есть, есть такая машинка, - почти радостно отвечал Витамин. - И работает! Работает машинка, указывает! Но! "Он смотрел на дорожные знаки, и совсем не смотрел на дорогу", - озвучил Витамин известную эпитафию. - Нам это зачем? - И он продолжил наставлять Феномена: - Отучись от этой своей отвратительной привычки говорить правду. Это невыносимо. И опасно. В модели - сколько угодно. Может, ты для этого и идешь туда?
  - Я говорю, как есть.
  - Я не понял, - сказал Филипп. - Он что, не кукла?
  - Вроде того. Он и сам запутался. Но дела свои проворачивает лихо. Не знаю, как это ему удается. Все он делает нелогично как-то, неправильно, а выходит лучше некуда.
  Полы в харчевне провалились. По углам громоздилась паутина. С потолка свисали летучие мыши, активные в сумерках и ночью, они начали вылетать, одна за другой. Видно было, что здесь уже давно никто не обитает. Место стало диким.
  За стойкой зашевелился хозяин, освобождаясь от какой-то рухляди. Его мы поначалу и не заметили. Почтальон был очень старый.
  - Сколько же мне? - бормотал он. - Триста десять... нет, четыреста одиннадцать...
  - Никогда не видел таких старых людей, - пораженно сказал Филипп.
  - Вот, смотри. Может, ему вся тысяча.
  - Кажется, он хочет познакомиться с нами поближе.
  Неприветливый хозяин тяжело перемещал мощные ноги. Все уступали ему дорогу, пока не поняли, что будут отрезаны от двери. Очередной рой кожанов вылетел и растворился в ночном небе, и кукла, как в эстафете, схватила Хлама за ногу. Нужно было видеть его отчаянное лицо! Он еле вырвался.
  - Эта харчевня нам не подходит, - заключил Витамин на улице. - Это знак нам. Здесь все имеет причину, на что-то указывает. Надо только уметь уловить.
  Приятель Хлама был недоволен.
  - Ты же говорил, что будет интересно. А сам чуть ноги не лишился.
  - Будет, будет еще интересно, - обнадежил его Витамин.
  - А зачем вы идете? - поинтересовался я.
  - Ну... поиграть.
  - По-моему, - высказался приятель Хлама, - вы находитесь под посторонним влиянием.
  - Смотря, кто посторонний, - сказал я.
  Филипп обиженно насупился. Он уважительно относился к гостю.
  - Я здесь ночевать не останусь, - сказал Хлам. - Здесь не место для людей.
  - Придется идти дальше.
  - По лесу, ночью?
  - По дороге.
  - Это странный лес, - не унимался приятель Хлама. - Я уже обратил на это внимание.
  Филипп с готовностью поддакнул. Хлам таким подобострастием к своему гостю не отличался. Он был чем-то сильно озабочен, то и дело промакивая загривок платком, который не выпускал из рук.
  Все вышли на дорогу, и тут обнаружилось, что приятель Хлама пропал. Исчез, будто бы его и не было. Витамин осветил всех по очереди.
  - Что за шуточки? Куда он мог подеваться? Может, он вернулся?
  - Никого не предупредив?
  Как бы то ни было, решили идти вперед. Хлам трясся, как в лихорадке.
  - Успокойся, - сказал ему Витамин.
  Видно было, что они о чем-то договорились.
  - Успокойся? - выкрикнул Хлам. - Его позвали. Он исчез, мгновенно, при нас. Филипп еще разговаривал с ним, и его голос что-то отвечал, а его уже не было. Вы... авантюристы. Так я и поверил, что он вернулся.
  - Аналогичный случай был у нас в армии... - начал было Филипп, но Феномен перебил его:
  - Те, кто нас ненавидит, на самом деле нас любят. Они стремятся к нам, хотят быть с нами. Сплотиться с нами.
  - Ты что? - сказал Витамин.
  - Ага, - сказал Филипп. - Поглотить нас.
  - Поглотить, - согласился Феномен. - Жертва, попадая в хищника, становится им, а он, в свою очередь, ею.
  - А ведь точно. Волку очень нравится запах овцы, её форма...
  - И содержание, - сердито докончил Витамин.
  - Значит. Волк овцу... любит.
  - Прекрати, Феномен.
  - Я не могу, - еле слышно сказал тот.
  - Для человека ты чересчур простодушный, - заметил Филипп. - А для куклы слишком умный.
  - И болтливый, - с досадой сказал Витамин. - Прихватим кукол - и назад. Хватит с меня.
  - Ты идёшь за куклами? - сказал я.
  - Хлам обещал показать место. Они пользуются спросом.
  - А как ты их увезёшь?
  Витамин лишь усмехнулся.
  - Они пойдут сами. И с большой охотой.
  С первыми лучами солнца улетучились все ночные страхи. Позади остался дремучий лес, а впереди расстилалась величественная пустыня.
  В бездонном небе громоздились кучевые облака. Среди барханов в шезлонгах виднелись фигуры.
  - Есть, - воскликнул Витамин. - Есть куклы.
  - А как же модель? - сказал Филипп.
  - Мне Хлам предложил, - смущённо сказал Витамин. - Я лишь пользуюсь случаем.
  - Слушай, мохнатый, - сказал Филипп Хламу. - Это наш изъян. - Это был самый настоящий, опасный, щепетильный Филипп, чемпион, и Хлам это сразу учуял.
  К нам приближалась группа женщин с колясками. Все-таки их можно было отличить от людей. Но стоило немного сощуриться, чуть-чуть позволить напрячься воображению... Коляски стали окружать нас.
  - Они на нас нападают? - спросил Филипп.
  - Для этого надо создать определенные условия, - сказал Витамин.
  - Смотри, что она делает.
  Одна матрона стала медленно отводить руку с погремушкой назад. Мы отпрянули. Рядом трясся огромный кабан, затравленно водя глазами взад-вперед. Никто не понимал, откуда он взялся. Женщина готова была метнуть в него погремушку, но кабан сорвался с места и понесся в лес, а голодные мамы с колясками за ним.
  - А куда делся Хлам? - спросил Филипп.
  - В лес удрал. Какой-то фокус. Ладно, обойдемся без него.
  - Я играть не хочу, - заявил Феномен.
  - Но здесь все в равных условиях. И друг, и злодей.
  - Здесь есть злодеи? Я точно не играю.
  - Тише ты. Играю, не играю. Еще впутаешь нас в историю. Вернее, в модель.
  - Мы уже в модели, - сказал Филипп. - Ты знал, что действие может начаться, если Бриз уйдет в изъян, а Пикет станет ее искать.
  - Почем овца? - поинтересовался Витамин, как ни в чем не бывало, у пастуха.
  Тот сменил позу на более удобную.
  - Смотря, какая овца.
  - Конечно, - согласился не ожидающий подвоха городской житель. - Средняя.
  - Смотря, какой год.
  - Обычный год.
  - Смотря, какая порода. - Пастух получал от такой содержательной беседы истинное удовольствие.
  Витамин в сердцах сплюнул.
  Вскоре мы стояли в центре столицы на площади перед супермаркетом. Раньше его не было. Феномен и Витамин зашли в супермаркет, а мы с Филиппом заглянули в антикварную лавку напротив.
  - Вы чужестранцы? - спросил хозяин лавки, лысый меланхоличный очкарик.
  - Может быть, - сказал Филипп, копаясь в ящиках прилавка, запасаясь наперед монетками. - Отвлеки его. Думаешь, он долго будет терпеть?
  - Вы не знаете, здесь была таверна?
  Филипп переносил деньги в карман.
  - Рядом с супермаркетом? Вы не путаете? А что вы делаете?
  - А девушка здесь была?
  - Сейчас я спрошу у сына. - Предварительно лавочник запер все ящики, правда, уже пустые. - Роджер!
  Появился смуглый блондин с короткими волосами.
  - Да, - подтвердил он. - Она ушла в салон.
  Очкарик быстро покинул лавку.
  - Побежал доносить, - заметил Филипп.
  - Бриз очень доверчива, - сказал вошедший Витамин.
  - Как красиво в супермаркете, - сказал Феномен.
  - А хозяина я прихвачу с собой, - пообещал Витамин.
  - Да, да, забери всех негодяев. Мало у нас своих.
  - Они не бывают плохими. Просто изображают.
  - А похоже.
  - Портрет всегда характернее оригинала. Как тебя возмутил хозяин лавки, - сказал я. - Ты все заметил в модели, все было наглядно, выпукло. А в жизни ты многого не замечаешь.
  Филипп лишь отмахнулся.
  Все уснули. Хозяин лавки долго бродил по дому, морща лоб, сутулый, с подковой волос на затылке. В торговом центре пели.
  Я пошел по улицам столицы. Горожане укладывались спать. Они тушили свечи, и дома погружались во мрак. В погребках бражничали. Рынок с пустыми торговыми рядами был темен. С утра здесь будет совсем другая картина, соберется бомонд из окрестных деревень. В мясной лавке уже шли приготовления. В тусклом свете был виден свешивающийся виноград. На пороге ожидали своей грозди несколько собак.
  Салон был темен. Я очутился меж мрачных сводов. В глубине салона мерцал слабый огонек, и слышался бубнящий голос. Перед Клерком на полу разложился огромный, как саквояж, фолиант. Рядом стояла Бриз.
  - Раньше вы не замечали меня, - самодовольно говорил писарь, - а без меня не обойтись!
  Я вышел из тени.
  - Разве ты не видишь, что у него внутри ничего нет.
  Клерк, напрягшись из всех сил, еле поднес книгу к глазам.
  - Это вас нет. Вы не записаны.
  Клерк выронил книгу, и она рассыпалась на пустые листы. Бриз вскрикнула, массивная дверь в стене захлопнулась, и сразу почувствовался сильный холод в ночи. Клерк ползал на четвереньках, собирая листы, как опавшую листву, сбивая их вместе пригоршнями, собрав их кое-как в кучу, уселся поудобнее и, обратив ко мне скорбное лицо, осведомился для начала, кто я.
  Я добрался до заброшенной мельницы. Тихо шумела вода возле остановившегося колеса. Затор образовывал живописную плотину с заводью и водоворотами. Интересно, откуда появится Лагуна. Он любит эффекты. Мельница выглядела необитаемой. На мелководье что-то плеснуло. Да, рыба здесь должна водиться. Мимо пролетел одиночный комар. Очень похож. Потихоньку заурчали лягушки в прибрежной осоке.
  В сумерках на мельнице послышалась песня. Наяривали хором. Я заглянул внутрь. Главным запевалой был Лагуна, размахивающий окороком, в окружении хмельных разбойников. Чтобы быть замеченным, я вынужден был приблизиться вплотную. Лагуна как будто помолодел. Модель явно пошла ему на пользу.
  - Мой лучший друг! - отреагировал он. - Единственный. На всю жизнь. - Он осушил объемистую кружку.
  - Бриз похитили.
  Лагуна выпучил глаза. Я был растроган. Я узнавал старого верного Лагуну. Настоящего друга.
  - Немедленно в погоню, - приказал он своим разбойникам, но те разбрелись, не выражая никакого стремления подчиниться.
  - Ты обожди, - сказал Лагуна, - мы сейчас.
  Я действительно направился было к выходу, но обернулся.
  Лагуна бессмысленно напевал что-то, а его шайка продолжала застолье.
  Я пристал к каким-то бродягам на равнине и уснул у костра. Были видны сполохи далеких фейерверков. Модель набирала силу. Мимо проносились пестрые карнавалы в доспехах и без. Кто-то завозился у костра, и я не без труда узнал Феномена, всего какого-то перепачканного, в саже, чумазого.
  - Я всеми принят, изгнан отовсюду, - бормотал он. - Я по земле с опаскою ступаю, не вехам, а туману доверяю.
  - Что случилось? - спросил я.
  - На город напали. Роджер поднял восстание.
  - А-а. Это обычное дело.
  - Обычное? - Феномен всхлипнул. Его лицо плаксиво исказилось. - Мне здесь плохо. Мне нравится быть среди вас, живых людей, заниматься вашими понятными делами, а здесь, в мертвой модели, среди красочной иллюминации мне страшно. Роджер напал на город внезапно. Ему нужна была звезда. Но кто-то спас ее.
  Я так и подскочил. Направление я знал. Направление модели. Она набирала обороты, трудно, медленно, как жернова, попав в которые, не вырваться, потому что одно действие тянет за собой следующее, и нет никакого зазора, никаких просветов и пустот.
  Отель высился над равниной. На горизонте показались клубы пыли, они росли, приближались. Я должен был опередить их. Карнавал несся во весь опор. Но все же он был слишком далеко.
  Во дворе расположилось многочисленное семейство Мартина. Я вдруг подумал, что у кукол нет родственности. Бриз сидела у очага. Поклонник в очередной раз нашел ее, чтобы спасти от всех, и выбыл из модели.
  - Ты свободна. - Я следил за пылью, вздымаемой всадниками далеко на равнине.
  Это несся Роджер, еще не зная, что опоздал.
  - Свободна? А зачем? - безучастно отозвалась она. - Там, - она указала в сторону внешнего мира, - меня нет. Я не знаю, кто я. Я хочу жить, как все. Я не хочу искать, что-то выдумывать. Я только кажусь такой независимой. На самом деле я хочу, чтобы мне указывали, что мне делать, как себя вести. Роджер манипулировал мною, как куклой. Я и не жила все это время, а так, перебирала. Я все потеряла. Всю жизнь. Когда-то у меня была большая семья. В детстве. Я не знаю, что со всеми случилось - в большом городе никому ни до кого нет дела. А здесь я в такой же большой семье. Как прежде. - Она наконец посмотрела на меня расширенными от внутреннего торжества глазами, хорошея и становясь совсем юной.
  Мартин возился со своими многочисленными игрушечными детьми, сажая их на колени, одного за другим, как на старых семейных фото.
  Мы с Роджером двигались друг навстречу другу. Его кавалькада ожидала внизу. Он был в испарине, лоб с появившимися залысинами вспотел.
  - Не успел, - сказал он. - Опять не успел. Я должен был успеть. Это дало бы возможность уничтожить кукол.
  - Ты хочешь уничтожить кукол? - изумился я. - Ты же их создал.
  - Я хотел всего лишь скопировать природу, а появились куклы. Они стали возникать в гуще миллионов людей, собравшихся вместе и жаждущих все больше искусственного. Естественным лишь пугают всех! Дикость! Я думал, куклы исчезнут сами. В нашей безыскусной, простой, ясной модели. - Роджер с трудом повел шеей.
  - А город! Ты разрушил его?
  - Да. - Голос его твердел. - Я украсил его. Но... он уже восстановился. От прежнего не отличить.
  Роджер тоже становился прежним, увеличивался на глазах, спускаясь вниз на ногах-колоннах. Он взмахнул рукой, всем, и мне, и тем, кто в отеле, и кавалькада сорвалась с места, пыля вовсю.
  В модели оживают наши чувства, то, что кажется, а то, что кажется, и есть душа. Она тоже везде лишняя, слабая, она изгнана отовсюду, отвергнута внешним реальным, заносчивым материальным миром, где ей, бессмертной, нет места.
  Город был целым. Куклы праздновали уход Роджера. Они ходили по улицам и улыбались.
  Витамин, уже в своей засаленной жилетке, нацеживал вино из бочки.
  - Попробуй, - сказал он мне. - Вкус скопирован. Как самое лучшее. А на самом деле вино обычное. Роджер разогнал всех посетителей, - недовольно заметил он.
  В углу Фитц, уронив голову на руки, вскидывался время от времени, как старый пони.
  - Уже готов, - сказал Витамин. - Как обычно. Бедняга! А Филипп тренирует новобранцев. Отводит душу. Выглядит, как настоящий генерал. Вот это Филипп! Прежний. И мы снова вместе. Как в старое время. Помнишь? Ты всегда мечтал об этом.
  Я помнил. Я хотел, чтобы все мы были вместе. Чтобы все оставалось, как прежде. Я хорошо сработал. Друзья меня не подвели.
  Все осталось, как прежде. Витамин никогда не станет жадным, толстым, лысым. Он всегда будет весел, щедр, бодр. И дело свое он любит. Филипп никогда не превратится в пьяницу и скандалиста. Всегда будет вдумчив, ловок. Лагуна навсегда сохранится как верный, чудаковатый, преданный друг. Столько чувств! А я смогу вечно, раз за разом, знакомиться с Бриз, невероятно красивой, видеть ее восторженные глаза. И это так замечательно. И все будут в это верить.
  Все мы будем в это верить.
  Я вышел, лег на траву, направив взгляд вверх, туда, куда уносилась бессмертная душа.
  Я открыл глаза.
  Мы все смотрели на мрачного кабана, огромную зверюгу, и ждали, пока он превратится в нашего Хлама. Пришедший Витамин, увидев это, расхохотался.
  - Олухи, вы даёте! И вы поверили?
  - Тренировка - это неправильно, - заявил Филипп. - Это искусственное, нечестное.
  - Я хочу проверить её чувства, - стал жаловаться Витамин. - В этом мире это невозможно. Они все как-то чувствуют, что я богат. А богатым становишься, как только отделишь форму от содержания.
  Я зажмурился. Друзья в комнате переглянулись.
  - Мы же собрались на рыбалку.
  - А ты... не торгуешь? - спросил я Витамина, полного, лысеющего.
  - Вообще-то я работаю в магазине. Но я больше считаю. Я бухгалтер. Лагуна - грузчик.
  - Пошли на косу, - нетерпеливо сказал Лагуна. - А то Корка всю рыбу распугает. Один выходной всего у меня.
  - Да?
  - Конечно. Ты что, не веришь?
  И я поверил.
  Мы добрались до косы. Из бездны показался рыбий плавник, потом ещё и ещё, как на мелководье. Рыбы бились вокруг, показываясь почти целиком. Я перешагнул через борт. Вода едва покрывала мне ступни.
  - Нормально, - сказал Лагуна. - Отлив.
  Я с сожалением посмотрел на него и зашагал по воде к далёкому берегу, как посуху. Лагуна почесал сачком затылок, но от такой добычи не собирался отказываться.
  За столиком у музея сидел Фитц с фужером в окружении девиц Витамина.
  - Не на тех напали. Да мы их... - Фитц увидел меня и запнулся. Обычный Фитц. В хвастовстве я его заподозрить не мог. Он всегда был такой. Мои предположения о том, что последняя модель мне не приснилась, подтверждались. А о чём это Фитц? Но тот уже сменил тему. Вообще примолк, приналёг на вино. В сторону леса, гор, океана я уже боялся смотреть. Там среди волн бродил Лагуна с сачком, далеко от берега. Иногда он оступался в местах бывших бездонных впадин. Всё менялось на глазах, и я уже ни в чём не был уверен. И домой уже нельзя. Неизвестно, что там.
  На пороге музея показалась девушка, с улыбкой щурясь на солнце. Провинция всех окутывала тишиной и покоем. Правда, всмотревшись, я обнаружил, что стены аккуратных домиков как-то покосились, обветшали, и мегаполис, стольный город, едва различимый даже с большой высоты, будто бы надвинулся на побережье, и груды мусора наваливались со всех сторон, как цунами, и перед ними испуганно чесал Лагуна, достигший берега у окраины, с развевающимся, как стяг, сачком через плечо. Какая-то девушка, явно из столицы, похожая на Николь, с точёной фигуркой, справлялась у всех подряд про Витамина. За ней возвышался Роджер. Растерянный. Цивилизация приблизилась вплотную, вот-вот захлестнет. Незнакомка на пороге музея, казалось, ничего этого не замечала, лишь улыбалась, подставив лицо солнцу, не сходя со ступенек. Да это же Бриз! Я схватил её за руку и увлёк в единственное уцелевшее здание музея.
  Пустые залы встретили нас тишиной безвременья - пространство здесь было будто законсервировано. Мы перешагнули через невысокую декоративную изгородь и заглянули в маленькое закопчённое оконце крестьянской хижины. Потом потянули дверцу. Там замершего в ожидании всемирного оползня Витамина, застывшего в полном недоумении, проснувшегося вслед за мной у банкира, потеснили слегка, и все вереницей, все, кто заметил перемены, не отмахнулся от тревожных знаков, прошли в дверцу, Роджер - еле-еле, замыкающим сам очнувшийся Витамин в ожидании дальнейших фокусов. Позади него вместо хижины, музея, всего их содержимого уже простирались развалины, только изогнувшаяся ромбом дверца с протяжным скрипом покачивалась взад-вперёд.
  Лунный свет освещал кривую узкую тропинку среди развала вещей, и мы медленно пошли по ней, и я испытал некое подобие гостеприимства от шевельнувшегося вдруг рельефа вокруг, какой-то особой приязни.
  Луна потихоньку села за лес, скрылась за ним, горизонт зарозовел, и перед нами, неприкаянными детьми цивилизации, открылся безбрежный вид на идеальную равнину с аккуратно насыпанными холмами, нежно зеленеющими газонами, приветливыми оранжереями и уютно слепленными водоёмами. Слабый хлопок позади - это упала чудом удерживающаяся до сих пор, так неопределённо качающаяся, как символ прошлой жизни, дверца. Это уже ничего не значило. Мы были в изъяне. Красота вокруг была необыкновенная. Воздух был прозрачен и свеж. Стояло раннее утро. Всё было впереди. Перед нами. Мы поняли, что навсегда остались там, вместе со всеми, в модели, гостями за общим столом.
  Мы сидели с Бриз на берегу океана. Всё осталось, как прежде. Вчера мы ходили по магазинам. Встретили многих.
  В парке с Гибридом понаблюдали, как дети на аттракционах катаются на лошадках. В тире Тугодум целился в жестяного кабана.
  Ещё видели Витамина и Филиппа, куда-то дружно направлявшихся. Они сказали, что прихватят Лагуну и заглянут ко мне.
  Все они есть. Всё останется со мной. Неотъемлемо. В самый раз.
  Не только в устоявшуюся, ясную погоду можно разглядеть наше побережье, туманное, тающее на горизонте, как мираж. Мир на новеньком старте един.
  С утра провинциалы начнут бессознательно прихорашиваться перед зеркалом, где умолкли птицы, а горожане примутся наводить порядок в своих комфортабельных гнёздышках. Без сбоя.
  Надо только тщательно посмотреть везде, экономно выбрать в самых дальних пыльных уголках.
  Потом можно расправить плечи, вздохнуть полной грудью.
  Многих в городке не было. Говорят, в столице, добились успеха. Назад их, наверно, не тянет. Учителем в школе опять Вальд. Все принимают его за иностранца. Он так же никого не принуждает грызть гранит науки и легко обходится без отметок.
  Пошёл лёгкий грибной дождь. Мы спрятались под навес.
  Дождь поливал столы, разбавляя супы, заполняя бокалы с вином.
  - Сегодня придёт Лагуна, - сказала Бриз вечером. Мы вышли на крылечко. - Надо чем-то его угостить.
  - Конечно.
  - Ещё надо посмотреть на чердаке. Что там лишнего. Я пойду в дом?
  - Да, - сказал я. - У тебя же там что-то готовится. - Я знал, что Лагуна зайдёт завтра. С утра.
  Перед тем, как войти в дом, я постоял немного на пороге.
  Далеко в лесу послышался разбойничий крик совы.
  В огромном городе - расцвет услуг.
  
  
  
  
  
  Глава 8. Публика
  
  
  
  
  
   Слабый свет проступал сквозь темноту.
  Свалка окружала отель и темную дорогу к нему. Мы с Лагуной поминутно наступали на бутылки, банки, пакеты и оступались, чуть не падали иногда. Лагуна мужественно переносил все эти неудобства.
  Он шел бурной походкой, широко шагая, пытаясь использовать это, чтобы перешагнуть через мусор, и оттого рисковал свалиться больше, чем я. Он в последнее время вел себя необдуманно. А стоило задуматься. Разрушительные изменения были таковы, что нас едва не засыпало на выходе из города. Но это было там, а здесь было ничего, тихо. Даже слишком.
  Весь путь мы прошли практически пешком. Домашние животные нам уже не попадались. Лагуна уверял, что одомашнит любое животное, лишь бы сократить расстояние, но когда из темноты показались лошадиные морды, мы стали держаться поближе к деревьям. Крестьяне, хозяева домашней живности, порастерялись. Как тут не растеряться. По новостям успели показать, как некий фермер лишился дара речи, когда поутру вместо своих горячо любимых индюшек, курочек, уточек обнаружил шипящих от ярости существ, бросающихся на сетку, на заборы - к свободе. Он их в суеверном ужасе выпустил, и они всосались в ближайшие кустарники. Вреда они никому не причинили. Может, они просто не желали быть съеденными своими любящими хозяевами. Фермеры повсюду демонстрируют свою неподдельную душевность в обращении с животными. В природе у них тоже найдется немало врагов. По дороге я даже на кошек посматривал с опаской.
  Свет от единственной лампочки освещал пустырь перед отелем. Раньше здесь стояли прекрасные машины. После короткого, короче жеста, движения, могучие двигатели уносили их владельцев куда им было угодно. Теперь это пустырь, да такой, что трудно себе представить на нем машину. Разве что покорёженную. Но и таковых не наблюдалось. Мне представлялось, что вначале как раз ими, искореженными, все и было уставлено, а то потом их все вытолкали взашей большими бульдозерами.
  Мы с Лагуной вынырнули из мрака. Вокруг не было ни огонька. Листва деревьев переплеталась с мусором. Обшарпанный фасад был еле виден.
  Мы вошли в холл. Он был темен. Мы остановились. За конторкой, почему-то перенесенной в центр холла, сидела девушка. Руки она держала перед собой. Лифт не работал.
  Мы стали подниматься по ступеням. Некоторые ступени были расшатаны, другие совсем были разбиты. Многие двери были проломлены, многие были с силой распахнуты. Мы с Лагуной выбрали для ночлега большую комнату без лишних вещей. В углу стоял шкаф, и были две кровати.
  - Пожалуй, остановимся здесь, - сказал я.
  - Тебе видней, - выдохнул Лагуна. Он сожалел о других номерах. Он привык к комфорту. Комфорту, которого больше нигде не было. За нами оставались разрушенные города. Огромные толпы повалили из них, разбрелись по округе. Со многими встречаться было просто опасно. Обезумевшие люди боролись за еду. Лагуна тоже не прочь был ввязаться в борьбу, но я отвлек его. Дело в том, что Бриз пропала в первый же день, не вернувшись из магазина. Но я получил странное письмо. Оно было с побережья. Я хранил его в кармане.
  По дороге Лагуна немного успокоился. Разруха разрухой, но во многих лавках оставались нетронутые товары. Значит, не все потеряно, решил Лагуна. Мы в последнее время с Бриз жили в столице. Так ей хотелось. Поначалу мы с Бриз жили хорошо, дружно. У нее оказался очень хороший характер. За внешней бойкостью скрывался мягкий, уступчивый человек.
  Мне тоже стало нравиться жить в большом городе. Это было неожиданно. Улицы, заполненные людьми, потоками машин, вечерние огни стали по-своему привлекательными. Я и раньше это замечал. Оказывается, город привлекал меня.
  Лагуна растянулся на топчане. Заложив руки за голову, он смотрел в потолок. Лампочка горела еле-еле, ровным, немигающим светом. Лагуна ни на что не обращал внимания. Он думал о чем-то.
  Чтобы вновь отвлечь его, я метнул в стену тяжелый нож. Он пробил обшивку и с гудением задрожал. Лагуна отреагировал по-своему.
  - Из какого барахла сделаны эти стены. И полы, и потолки. Одно налеплено на другое, сверху еще что-то, и еще чем-то обклеено - а как же иначе? Вот нож - провалился в какую-то дыру.
  Нож действительно как-то провис. Меня-то это не смутило, и я метнул второй нож.
  Лагуна слегка оживился. Ему, может, впервые в жизни пришлось улечься на пустой желудок. Может, только этим и объяснялось его настроение. Но это было поправимо. Лагуна задумчиво выслушал мои доводы.
  - Я как-то и забыл, что можно ловить рыбу, - сказал он.
  - В окрестностях уже наверняка полно живности.
  Лагуна вздернул брови.
  - Да, - сказал я, - кролики там всякие, куропатки. Козы еще.
  - Козы? - сказал Лагуна.
  - Да, козы, фазанчики...
  - Фазанчики?
  - А что ты хотел?
  - Нет, нормально. Фазанчиков я люблю.
  Я не понимал, шутит Лагуна или нет. За время жизни в городе он изрядно зажирел. Весил, наверно, вдвое больше обычного. Одежда, впрочем, позволяла это скрывать. Одевался теперь Лагуна с большим вкусом. Советовался с дамами. Например, обсуждал одежду с Бриз. В результате сам был похож на фазана. Не на фазанчика, конечно. На фазанище. Или на павлина. Павлинище. В своих обтекаемых шелках, будто с поднятым и распущенным веером хвостом. Он выглядел так даже сейчас, лежа. Он и на топорном, сплошь прямоугольных форм топчане - я выбирал - будто возлежал, как-то выгнувшись и выставив бок.
  Я вздохнул.
  - Ладно, Лагуна, - сказал я. - Давай заглянем по соседству. А то я заподозрю, что ты на диете.
  - Какая ложь! - вскрикнул Лагуна, сверкнув глазами. - Думаешь, здесь есть буфет?
  - Буфет...
  Кровать с грохотом обвалилась, будто на подпиленных ножках. Лагуна, не шевелясь, лишь глазами крутил. Такого подвоха он не ожидал.
  - ...здесь был, - закончил я. - Но дело даже не в этом. Идем.
  Лагуна вскочил на ноги и стал ощупывать свой живот со всех сторон. Думаю, кровать просто не выдержала его тяжести.
  - А ты не изменился! - сказал Лагуна.
  Он снова стал прихрамывать. Потянул в городе ногу, о чем раньше и подумать было нельзя.
  Я не изменился. Совсем. Зачем меняться? Думал я так же. Обо всем. А что тут думать? Когда я жил в городе, я всюду видел одно и то же. То, о чем говорил умный Филипп. Бесконечное количество завитушек. Ручки выгнутые, ручки вогнутые, отогнутые, ручки вообще не ручки, в виде рыб, птиц, щупалец, цветов.
  Одно в виде другого.
  Стулья всевозможных форм, мебель, всяческие украшения, все безудержно стремятся к комфорту, и все говорят об одном и том же - чтобы стало еще лучше, чтобы всего, что есть, стало еще больше, никак не меньше, вредить немыслимо, достаточно открыть пошире форточку, чтобы глотнуть свежего воздуха, и можно прослыть сумасшедшим. Я с трудом сдерживался. Как можно так жить? Тем не менее, все считали эту жизнь лучшей. Я думал еще о том, что, может быть, всех сдерживает не столько стремление к удобству, которого зачастую из-за скученности и трудностей выбора зачастую и вовсе уже не было, а страх показаться смешным, неправильным или противоречивым, что было совсем нелепо, так как их поддерживали в первую очередь. Эти невидимые путы связывали всех почище веревок.
  Очень трудно было представить, как можно от них избавиться. Как этот барьер можно преодолеть. По-моему, его невозможно преодолеть. Я вынужден был встречаться с разными людьми благодаря Бриз. В основном это происходило на светских вечерах. Бриз их очень любила, и я уступал ей. На одном из вечеров я разговорился с людьми, уезжающими в деревню. Настроены они были оптимистично.
  Но все у них сводилось к тому, как избежать там всевозможных неудобств. Они многословно объяснялись со всеми, почему они уезжают и почему там точно лучше. Все с сомнением внимали, но не спорили. А переселенцам хотелось, чтобы с ними спорили, потому что они кого угодно готовы были переубедить. Доводов у них было хоть отбавляй. Например, природа. Довод. А еще? Хм. Природа в деревне как-то снова приходит на ум...
  Людей там меньше.
  А вот природы там действительно много. Что с ней делать, не знает никто. Кроме как использовать ее или там переделывать. На это весь город мастер. А там как быть? Что такое природа, настоящая природа? Пустыня, в представлении многих.
  Непреодолимая уверенность в обществе, что всегда все будет - стабильная температура в домах, сама крыша над головой, непрерывно увеличивающийся доход, гарантированная забота всех структур - медики должны лечить, водители водить, мусорщики убирать, что бесперебойно должны поставляться лучшие вещи, одежда, техника, становящиеся все более гладкими и совершенными - другие не принимались - выглядела настолько непонятной, что я лично всегда удивлялся, можно сказать, такому нахальству.
  Одна услуга неминуемо порождала другую, и следующую, все "разумные" отправления сразу отыскивали таким образом свою нишу в обществе, они только и создавались, а прочие вышвыривались за его пределы, то есть картина повторялась, как тут измениться? Нельзя меняться, почти весело подумал я.
  Через три номера в платяном шкафу обнаружились консервы, ровным рядом, так что Лагуна вначале и не разобрал, что перед ним за библиотека. Он преобразился.
  - Это даже лучше, чем я ожидал, - сказал он, блестя глазами в мою сторону. - Ты только посмотри, какие консервы! Какое качество! Мясные!
  А ведь Лагуна мечтал стать рыбаком. Хорошо, что не стал им. Поставлял бы прекрасную рыбу, а та по цепочке стала бы превращаться в "натуральный продукт".
  Лагуна еще долго подпитывался, вскрывая одним из моих бывших боевых ножей одну банку за другой. Уминать пришлось без хлеба, впрочем, нашлись сухари.
  Лагуна считал, что продуктами запаслись наиболее предусмотрительные туристы.
  - За что я их и люблю, - заявил он, жуя. - Туристы! Лю-ди! М-м!
  Он помотал головой. Мы вернулись в свой "люкс". Я прихватил с собой номер местной газеты. Один из последних. Лагуна сонно слушал новости. Их было немного. Все сводилось к тем же загадочным явлениям, что наблюдались повсеместно. Разрушение зданий, автомагистралей, выход из строя автомобилей, бытовой техники.
  Чем лучше, глаже были вещи, тем легче они разрушались. Также не держал цемент, клеящие, скрепливающие смеси, свежевыкрашенные фасады облупливались.
  Домашние животные быстро дичали. Поначалу думали об эпидемии бешенства. Это и неудивительно - животные точно взбесились, издавая истошные вопли, они уносились прочь, поджав хвосты. Люди тоже куда-то подевались.
  Лагуна задремал. Одну руку он держал под щекой, другая понемногу свесилась к полу.
  Я, как всегда, был уверен, что найду Бриз. Мне даже не приходила в голову мысль, что однажды я могу и не отыскать ее. Я тихо вышел из комнаты.
  Внизу никого не было. Девушка за конторкой сидела неподвижно. Возле появился юноша.
  Я направился к океану. Местность, которая должна была быть мне полностью знакомой, казалось чужой. Деревья стали больше, и масса листвы окружала меня со всех сторон.
  Я шел как в тоннеле.
  Океан, как обычно, поплескивал волнами. Я уже собирался повернуть обратно, как что-то рядом прошелестело. В темноте плохо было видно. Что-то длинное, скользкое, фиолетового оттенка, вытягивалось рядом. Змея, подумал я. Она молча выгибалась и выгибалась на песке, который облепил ее мокрую кожу. Бежать было поздно. От такой не убежишь. А я стоял, как вкопанный, рядом с ней.
  Я заметил, что змея все время двигается, и двигается однообразно, как безголовая. Она давно должна была схватить меня, обвить. На извивающемся теле завиднелись присоски, похожие на оплывшие кольца. Это было большущее щупальце. Я стоял у самой воды и хотел разглядеть владельца щупальца. Оно же высовывалось все больше и больше из воды. Я решил отойти от него подальше. Оно было гигантских размеров, сильно утолщаясь там, где должно быть туловище, которого не было. Одно гигантское щупальце, а рядом, уже с другой от меня стороны, еще одно, наполовину в воде, будто выброшенное на берег. Я мог разглядеть их. Глаза привыкли к темноте.
  Вдоль берега высились пальмы. Они были выстроены в ряды. Воду рассекали множество чёрных плавников, больших и маленьких. Они были и у берега. По небу метались тени.
  Они опускались все ниже и ниже, проходили над самыми верхушками пальм. Я, человек закаленный, с содроганием смотрел на них. Некоторых туч можно было коснуться рукой. Они были влажные и густые, как густой туман.
  Я пошел по булыжной мостовой обратно. Листва вокруг мягко шевелилась. Вокруг скрывалась какая-то опасность. Я это уже чувствовал. Природа пробуждалась. Летучие мыши почти касались лица. Все было впечатляюще и впечатляющих размеров.
  В кустарнике послышалось сдавленное рычание. Мимо пронеслись олени. Я невольно ускорил шаг. Мне не хотелось стать добычей. Я уже чувствовал на своих плечах какую-нибудь большую рыжую кошку. Олени остановились, как вкопанные, и фыркнули. Опасность сместилась вправо. К отелю. Я вдруг заметил, как темно и мрачно вокруг отеля.
  Я прошел дальше, прижимаясь спиной к стенам домов на другой стороне улицы. Я нащупывал руками лепные подоконники. Они требовали ремонта без учета обстоятельств. И это рядом с таким отелем. Безобразие.
  Следующий, через площадь, дом был многоквартирным. Я заметил светящееся окно. Что это еще за полуночник, подумал я. Сейчас поглядим.
  Дверь в квартиру была приоткрыта. Я все же постучал. Сразу послышались шаги, и дверь закрылась, после паузы открылась пошире прежнего.
  - Всегда рады, - сказал белесый мужчина. - Проходите.
  Не дожидаясь, пока я войду, он ушел на кухню. Там у него, кажется, что-то готовилось.
  - Вы что, ничего не знаете? - крикнул я ему вслед.
  На мгновение блондин высунулся из кухни.
  - А что я должен знать? - И он радостно улыбнулся. Я застыл. Это была кукла.
  Я прошел на кухню. Она была маленькой совсем, а комната просторной, пустой. На сковородке скворчало. Так он весь дом спалит. Да нет, подумал я, ничего.
  Кукла потушила плиту и, наложив себе что-то в плоскую тарелку со сковороды, стала есть. Ела кукла довольно аккуратно. Задумчиво так, скрестив под столом ноги. Я открыл шкафы. Везде было пусто. Кукла использовала последнюю, а, скорее всего, единственную пачку макарон.
  - Вкусно? - спросил я.
  Кукла закивала.
  - Да, очень.
  Она склонила голову, будто к чему-то прислушиваясь. Все они так делают. Я уселся на подоконник. Заодно это давало возможность следить за улицей. Пока на ней было пусто. Мне кукла не предлагала разделить с собой свой скромный ужин. И не потому, что она невежлива или слишком голодна. Это я понимал. Я понимал их. Я смотрел на пальцы, как они держат вилку, уши, гладкие волосы.
  Я вздохнул. Пора было задать традиционный вопрос: "Кто ты?". Я медлил, а потом и вовсе передумал. Для чего спрашивать? Ответит он что-нибудь, назовется кем-нибудь. Ну и что? Мне это было неинтересно. А если спросить? Просто так.
  - Кто ты?
  Кукла задумалась. Она была в затруднении, ничего не говорила. Наверно, командировочный. Она вышла из-за стола и последовала в комнату.
  - Вы не промокли? - спросила она.
  - Дождя нет.
  Кукла размышляющей больше не выглядела. Она смотрела в стену. Но на меня все-таки реагировала. Не могла не реагировать. Как похожи руки, подумал я. Лицо, глаза, конечно, не очень.
  Перед тем, как укладываться спать, манекен вдруг подошел к окну и, упершись руками о подоконник, уставился в темноту. Как я вышел, он не обратил внимания.
  Из подъезда я увидел льва. Дверь, на счастье, стала закрываться сама собой. Я продолжил наблюдать. Лев меня в щель разглядеть не мог. Большая желтая кошка, но не мышей она ловит. Реакция у хищных кошек изумительная. Человеку на их пути лучше не становиться. Лев медленно двинулся к двери. "Подкрадывается", - только и оставалось мне подумать.
  Перед тем, как докрасться до двери, он приостановился, поднатужился и грозно заревел, пугая. Потом он пошел вперед на немного подгибающихся лапах. Пасть раскрылась, и он вновь зарычал, прыгнув на дверь. Я тоже в два прыжка оказался на втором этаже и выглянул в окно. Лев раз за разом прыгал на дверь, затем поднял голову. Ненастоящий, подумал я. Лев лапой, будто играясь, поддел дверь и протопал внутрь. Нужно было предупредить одинокую командировочную куклу.
  В коридоре я столкнулся со львом. По-моему, он сам был этому неприятно удивлен. Он ринулся ко мне, но как-то медленно, тряся разинутой пастью. Я оперся ему в гриву руками, он неспешно махнул лапой, но я увернулся и стал сбегать вниз по лестнице, лев, естественно, увязался за мной. Мне было совсем не страшно. Лев небыстро гнался за мной, выбрасывая лапы, я заскочил в тень и встал за дерево. Великий африканский охотник прогалопировал мимо.
  Лагуна храпел. Он храпел так, что стены тряслись. Не знаю, о чем думали все в отеле, если, конечно, в нем еще кто-нибудь обитает, и о чем думает сам Лагуна, позволяя себе так храпеть.
  Лагуна спал. Один нож продолжал висеть в стене. Я сел на кровать. Телефон на тумбочке стал издавать слабый звон. Я не спешил поднимать ее. Я вообще не спешил что-то делать. Телефон дрожал и от храпа, и при этом совсем непонятно было, трясется ли он от внешнего воздействия или звонит на самом деле в этот момент. Я положил на него руку и понял, что звонок есть. Так опытный рыбак по лесе определяет, есть ли рыба.
  Я приложил трубку к уху. Неясный шум донесся до моего слуха. Будто из вентиляционной трубы. Телефон был как-то соединен с другим номером посредством обычной трубы. Я дунул в трубку. В другом номере кто-то был. Он возился с трубой и приговаривал: "Так-так-так... Так я и знал". До этого нам встретиться было невозможно. Всегда мы встречаемся, когда что-то происходит. На этот раз Филипп, должно быть, решил, что призван чинить разную технику, например, слуховую трубу примитивного переговорного устройства.
  - Филипп, - сказал я негромко, - спускайся к нам.
  Почему-то я решил, что он находится где-то выше.
  - Сейчас, - сказал он, - только определю, где вы. Здесь находится шкала звука.
  О, технический прогресс, подумал я. Филипп быстро определил, где мы, распахивая одну дверь за другой, и появился в комнате. Мы оба пытались скрыть радость от встречи. Выглядел он совсем неплохо. Раньше, несмотря на свое определенное обаяние, я замечал, что лицо у него немного продавленное, нос у него как-то изгибался утицей, скулы торчат. Теперь это был смуглый ладный мужчина с приятным лицом. Родом Филипп был с островов.
  Филипп, пряча взгляд, вышел.
  - Куда он? - спросил проснувшийся Лагуна. Я ничего не ответил и выглянул в окно. На улице на чемоданах сидела группа людей.
  Филипп подошел к ним кошачьей походкой.
  - А вот и я! - сказал он. - Заждались? - он быстро посмотрел в мою сторону, вверх. Я отодвинулся.
  - У Филиппа какие-то клиенты, - сказал я.
  - Какие клиенты? - с недоумением сказал Лагуна.
  - Туристы, - сказал я. Что-то это мне напоминало. Это уже было. Были туристы. И, вероятно, будут. Туристы будут всегда, осенило меня.
  Лагуна поворочал глазами. Он толком еще не проснулся. Раньше он просыпался мигом. События последних дней повлияли не него. Он не был готов к таким крутым поворотам.
  Филипп что-то объяснял туристам. Наверно, что-то про класс отеля.
  Одна женщина сиротливо сидела, подобрав под себя ноги, перебросив плащ через колени. Она, похоже, не понимала, что происходит. Женщина не сразу последовала за Филиппом, который приглашающе указывал на холл.
  Группа проследовала внутрь. У нее не было никаких оснований доверять Филиппу, но она тем не менее охотно прошла в грязный холл, который уже и холлом нельзя было назвать, и, кроме того, по нему бродила парочка, как две сросшиеся тени.
  - Я хочу работать, - ныл один мужчина. - Я должен был идти на работу. Я как раз собирался идти на работу. Я не хочу отдыхать. Не нужен мне ваш люксовый отель, ваши экскурсии. Я не желаю вести праздный образ жизни, ничего не делать. Я был занят тем, что мне интересно, а, главное, что полезно обществу, обществу в первую очередь, понимаете? А так я не хочу, не хочу, не желаю...
  - Ваша работа уже никому не нужна, - отвечал ему другой мужчина. - Будете ею заниматься в качестве хобби. В свободное время. А оно теперь всё у вас свободное. У нас теперь всё есть и так. В той или иной степени будет всё. Немного разрухи вначале, как сбой, и всё наладится само собой. Теперь природа на нашей стороне.
  - Природа вывалила на нас свои излишки, - серьёзно сказал первый. - Скоро это закончится.
  - Нет, это механизм, он стабилен. Мы этого хотели - мы это получили, нам подали.
  - Можно понять, почему это произошло, - сказал один мужчина, поднимаясь по разбитым ступеням. - Она лежит в благоуханной ванне, ест молочный шоколад, закатывает глаза от блаженства и знать не знает про буренку, пасущуюся где-то параллельно на альпийском лугу, и про пастуха того, что пасет ее. А ведь именно им она обязана происхождением столь обожаемого ею продукта.
  - Может, она должна сама попасти этих коровок? - не выдержал другой мужчина. - Неравнодушно. Без комплексов.
  Странно, но женщины не возражали, не вступались. Может, они и не вслушивались, а может, они и сами думали по-другому. Неплохо было бы и попасти, и самим подоить, и накормить скотину, как они это делали десятки тысяч лет.
  Первый мужчина пробурчал что-то, волоча чемодан. Туристы напоминали беженцев.
  Они расположились по комнатам и сразу затихли. Я ожидал, что сейчас раздадутся крики, и возмущенные туристы повылетают из номеров, в которых ничего нет, даже занавесок, хотя кое-где обрывки болтались. Да что там, стекол нет. Роскошь.
  Было тихо.
  Наверно, туристы попадали у себя от усталости, ничего не заметив.
  А Филипп вернулся к нам.
  - Приношу пользу, - пояснил он.
  - А-а... - сказал я понимающе.
  - Набрел на них на дороге, - сказал он. - Как их бросишь? Предложил свои... свои... - он призадумался. - Помощь.
  - Да, - сказал я. - Теперь все в этом нуждаются.
  - Корысти никакой, - сказал Филипп.
  Мы не говорили о том, что мы снова вместе. Почему мы не можем быть вместе в обычное время? Раньше мы всегда были вместе.
  Я стал вспоминать, как я оказался в городе.
   Одетый в халат, я бродил по большому, во множество комнат, дому, потягивал что-то из длинного бокала в ожидании Бриз. В последнее время я все чаще ждал ее. Телевизор во всю стену просматривался отовсюду. "Вам шестьдесят, а выглядеть вы будете на двадцать" - доносилось из него. "Зачем? - с тоской подумал я. - Зачем выглядеть на двадцать, если ты знаешь свой возраст?" У женщин стали меняться носы.
  Сплошные игры, весёлые, зажигательные, сплошные шутки, умные и смешные. Отвратительно.
  Зазвонил телефон. Голос был мужской и гнусавый.
  - Да, - сказал я.
  - Насчет... мм... перевозки.
  - Конечно, - несколько поспешно сказал я. - Куда надо?
  - Погоди, - недовольно сказал голос, - не части. Что за машина?
  Я назвал.
  - Старье, - определил голос. - Н-да. Куда мы катимся. Неудивительно, что и вы такой.
  - Не понял, - сказал я.
  - Да это я так, - вяло сказал голос. - Объём какой?
  Я сказал. Голос презрительно хмыкнул.
  - Машина мощная, - сказал я.
  - Представляю, - сказал голос.
  Машина, конечно, у меня не новая, но в прекрасном состоянии. И всегда я помогу, обожду.
  - Мы могли бы договориться, - добавил я, ругая себя на все лады.
  Трубку просто положили.
  Мое терпение заканчивалось. В городе я на каждом шагу сталкивался с отъявленными грубиянами.
  На улице разгорался скандал. Соседи выясняли отношения. Никогда такого не было.
  На побережье имущественные позиции Бриз постепенно утрачивались. Старая печать Клерка работала все слабее. Бриз спешно, за бесценок, продала огромный дом, и ей еще повезло. В мэрии только зубами поскрипывали. Но в столице цены оказались еще смешнее, и новый дом был ещё больше.
  Из переулка выпрыгнул мятый автомобиль. В нем сидел Балагур, мой друг ученый. Он решил навестить меня первый. Балагур человек очень коммуникабельный, но в последнее время стал избегать общества. Все больше времени проводил он в своей лаборатории, изучал что-то. Иногда у него появлялись респектабельного вида люди, при их виде он недоброжелательно нахохливался. Лицо у него было вытянутое, как у сайгака, с глазами навыкате, смуглые щеки покрывал густой румянец. Раньше он был общителен со всеми, и все его обожали. Он как-то со всеми находил общий язык. Ему нужно было стать конферансье. За последнее время он перессорился со всеми. Он с разгона въехал в забор соседей. Я решил не ждать Бриз. Навещу-ка я Витамина. Вот хорошо, что он тоже в городе.
  В универсальном магазине Витамина товара становилось все больше и больше. Я с трудом разыскал его в подсобке.
  - Присаживайся, - сказал Витамин. - Прячусь от всех. - Он установил перед собой миску с салатом и некоторое время задумчиво изучал ингредиенты. На мой взгляд, всего хватало. Но Витамина волновало как раз обратное. Я смотрел на него. Не верилось, что раньше он был таким красавчиком. Женская половина была от него без ума. А мужская уважала. Такое вот благородное сочетание. Нельзя сказать, что он не был доволен своей жизнью. У него было дело, а это не так уж и мало, даже для такого большого города. Но критическое отношение ко всему мой друг сохранил в полной мере. Я думал, что этого не будет. Поменяется до неузнаваемости.
  Витамин доел салат.
  - Пустая жизнь, - сказал он. - Вот все имею, веришь ли. А в зеркало лишний раз боюсь взглянуть. А ты не меняешься. - Он потянулся и хлопнул меня по плечу. - Похоже, семейная жизнь тебе только на пользу.
  Я нахмурился. Я уже несколько дней не видел Бриз. С потолка обвисали разные колбасы. Связки чеснока громоздились по стенам. Крупного чеснока, с белой и фиолетовой кожицей, легко отстающей от зубчиков. Везде Витамин обустраивался подобным образом. Сначала сдвигал все шкафы, всю мебель, потом недовольно убирал их совсем, как лишние, и устраивал, налаживал крестьянский уголок.
  Мне нравилось. Он совершал заведомо невыгодные сделки, и все у него получалось.
  - Ты есть не хочешь? - спросил Витамин.
  Вход заслонила какая-то фигура. Худенькая продавщица вглядывалась в чесночную полутьму.
   - Господин Витамин, - позвала она.
  - Тебя, - сказал я Витамину.
  - Иду, - сказал он. - Что там еще, Синтия?
  - Синтия? - удивился я.
  - Она недавно у меня работает, - сказал Витамин. - Куда еще податься девушке из провинции.
  Девушка сразу узнала меня.
  - Какими судьбами? - весело спросила она.
  Я даже не знал, что ответить.
  - Хорошо выглядишь.
  Это было правдой. Синтия выглядела что надо. Крепенькая, сбитенькая, темные глаза на гладком смуглом лице внимательны, как всегда. Может, и не здесь ей место. Хотя ей нравится. Мы с Витамином высунулись на свет.
  - Поступил новый товар, - сообщила девушка.
  Витамин почесал затылок.
  - Много?
  - Много.
  - Вот напасть. - Витамин задумался. Полки его магазинов ломились от товара. Веники, ведра, макароны, молотки, люстры, краски, повидло, шторы. В неплотно закрытых ящиках была свалена губная помада. Впору было все раздать.
  Витамин успел мне озабоченно махнуть на прощание и углубился в подсчеты.
  Я вышел на улицу и встал на обочине, рядом с продуктовыми автоматами. Они тоже принадлежали Витамину. Мимо плавно тек людской поток. На другой стороне улицы была та же картина. Я поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется домой. Бриз очень нравилась светская жизнь. Большой город очаровывал ее. Дома у нас все время толклись люди. Вечеринка на вечеринке. Ко мне приставали с расспросами разные люди.
  Их интересовало мое мнение по многим вопросам. Например, один, картавый, вновь и вновь подходил ко мне в коридоре. На полуоткрытых дверях висела всякая мишура. Так было модно.
  - А вы избегаете общества, - сказал картавый. Я набрал воздух в легкие и начал считать.
  - Почему ты так решил?
  Буду тыкать, подумал я тогда. Буду всем тыкать. Буду так же груб и бесцеремонен, как и они все.
  - Вот вы сейчас нахмурились, - сказал картавый. - У вас испортилось настроение. Вы не любите стоять, - сказал картавый, заметив, что я переступил с ноги на ногу. Я оперся на дверь. Я не знал, какое положение мне принять. Гостей было очень много. Казалось, двери раскрыты для всех желающих. Любой с улицы мог зайти.
  - Вы непростой, - в итоге сказал картавый.
  Они угнетали меня. Я не мог толком отдохнуть в собственном доме. Вообще-то я не люблю этого слова "отдыхать". Мое дело, что я делаю, находясь у себя. Нет, нужно считать, что я именно "отдыхаю". От чего я отдыхаю? Я не устал.
  Передо мной участливо стоял обжора Тугодум.
  - Как я вас понимаю, - участливо сказал он. Наверно, я что-то сказал вслух.
  Бриз безумно нравились общие собрания. Она переходила от одной группы к другой. Мне же все это надоело. Постоянные расспросы. Как я отношусь к тому, к этому вопросу. Или, например, считаю ли я, что человек произошел от обезьяны? Попробуй только заикнись, что да. Да, многие так считали, и я хотел бы обсудить тему с человеком, который это хотя бы допускает. Вот нет же, они все радостно так не считают вовсе. Да, с человеком всё не так просто. Есть проблемы. С любой теорией есть проблемы. Какие проблемы. Сходство человека и обезьяны как представителей животного мира очевидные, и поведения тоже. Как-то это очень здраво - замечать, подмечать сходные признаки. Они во многом. Я уже не говорю о простых научных аргументах. Их, аргументы, просто жаль. Их никто в особый расчет не принимает.
  Тугодум был с большой плетеной корзиной. Выглядел он вполне пристойно. Он был в костюме. Тугодум решил, что я выбираю, высматриваю машину.
  - Запасаешься? - рассеянно сказал я.
  - Собираемся на пикник, - сообщил он. - Идем с нами.
  - Надо подумать.
  - А что тут думать?
  Мимо катил поток людей. В несколько десятков рядов. Как на демонстрации.
  - Пешком пойдем, - объяснил Тугодум.
  Кого, интересно, я сейчас увижу. Я увидел всего лишь Синтию в нарядном сарафане и белых гольфах.
  - А рабочий день уже закончился, - она озорно подмигнула мне. Я решил, что Витамин зашивается там один, и никто ему не помогает. Я забыл, что Синтия не грузчик.
  Никогда не думал, что за небоскребом есть овраг.
  Тугодум с полной корзиной шел рядом.
  Он ни о чем пока не говорил.
  Туповат он был, что и говорить, жрать только горазд. Ничего его больше не интересует. Вот Лагуна - съест не меньше, а как с ним весело. Настоящее животное этот Тугодум. Откуда он только такой взялся? Никакой мастер не в состоянии такое собрать. Хотя почему бы и нет? Всё ведь материальное в нем. Что же здесь невозможного?
  Синтия сообщила, что наверху нас ожидает Сорняк.
  Странно, такой большой овраг в самом центре столицы.
  - Раньше это были частные владения, - сказала Синтия.
  - Что тебе дома не сидится? - спросил я.
  - А тебе?
  Я замешкался с ответом. Мы поднимались по пологому склону оврага. Здесь когда-то были дачи без построек. Просто неогороженные участки. Или с небольшими оградками, некоторые из которых повалились. Отдельные колья кое-где остались. Горожане выращивали виноград, который в их отсутствие местами то совсем захирел, то завился густо-густо. Листья слабо шевелились, где на них налетал ветер. Между ними виднелись тыквы. Они лежали в разных положениях, некоторые были довольно большими, расширенными, с выпирающими, как шаровары, дольками. Из тыкв хорошо делать разные посудины. Вода в них долго не портится. В них всё можно хранить, это естественные сосуды. Эти тыквы были оставлены своими хозяевами. Хуже тыквам от этого, естественно, не стало. Они ведь в своей родной среде. Гниют они не скоро. Оттенки у тыкв очень красивые. Есть оранжевые, есть лиловые, есть даже фиолетовые. Вкус у тыквы необычный, не всем нравится, безусловно, с сахаром мякоть хороша. Рядом с тыквами, над ними, нависали редкие гроздья неубранного винограда. Так-то весь виноград убрали, а отдельные гроздья остались.
  Я шел спокойно рядом с Синтией и Тугодумом. Рядом с куклой. Но не был он куклой. Обычный человек.
  Может, у него аппетит сильно пробуждается в экстремальных условиях. Готов поглощать и поглощать. Он неутомимо шёл в горку. Склон был пологий и очень длинный. Как всегда, поднявшись даже невысоко, стало сразу много видно вокруг.
  Любой на вечеринке мог запросто подойти к тебе и сразу, без предисловий, выкладывал обо всех своих напастях. Оставалось только слушать. Горожане простодушно признавались во всех своих неудачах. Они искали не только сочувствия. Если им подсыпать соль на рану, они не возражали. Они охотно поддерживали любые свои разоблачения. С таким же пылом они подходили к своим врачам, водителям, учителям, официантам, в общем, ко всем, кто по роду деятельности вынужден был хоть какое-то время находиться рядом с
  ними. Сказывалось безделье, отсутствие работы. Конвейеры работали столь безупречно, что всем, большинству населения, ничего не оставалось, как плодотворно бездельничать. Это, оказывается, не так уж и просто. Непрочные увлечения, хобби разваливались, сохранялись лишь у тех счастливчиков, у которых были истинными, бескорыстными, большинству населения ничего не оставалось делать, как только убивать время. Это, как оказалось, не так уж и легко. Многие не знают, куда себя деть.
  День разгорался. Город на равнине был виден далеко-далеко. Солнце огненно отражалось сразу во многих окнах. Горожане, наверно, только-только просыпаются. Потягиваются, созваниваются. На работу идти не надо. Обычный будний денек. Бриз, наверно, у одной из своих подруг. Их у нее стало так много, что и не сосчитать. Раньше мы надолго не расставались. Теперь мы редко виделись. В основном она куда-то пропадала. Город большой. В нем легко затеряться. Но как в нем скучно. Хорошо бы вытащить Бриз на пикник. Телефона ни у кого не оказалось. Даже у Синтии. Она рассмеялась, пожав плечами.
  Взгорок становился все более и более пологим. С одной его стороны казалось, что он резко обрывается в пропасть. С другой стороны был мрачный лесок. На широкой площадке уже возились. Я не сразу узнал художника Линзу. Он меня не узнал. Я поинтересовался, что он ищет.
  - Хворост, - сказал он, не узнавая меня.
  Я посмотрел в сторону леса. Он тоже невольно посмотрел туда. Посмотрел как-то неохотно, через силу. Темно было в лесу. Полог листьев плотно смыкался сверху, как пещера. Стволы деревьев едва виднелись в темноте.
  Художник Линза разложил мольберт на краю обрыва. Он ничего не рисовал. Он повсюду раскладывал свой мольберт, но ничего не рисовал при этом.
  - Я совсем не умею рисовать, - сказал Линза. Я встал рядом.
  - А в школе?
  Он посмотрел на меня. Он узнал меня.
  - Я и в школе плохо рисовал. С чего ты взял, что я рисовал? Я вообще не умею рисовать.
  - Но что-то же изображал.
  - Было дело, - сказал Линза. - Мне очень жаль. Тебе что, нужна живопись?
  Вопрос был задан в лоб.
  - Нужна, - сказал я.
  - Зачем?
  Я так и знал, что он спросит. Зачем спрашивать про это? Все нужно в той или иной степени, потому и нужно. Я так ему и сказал. Ему это
  показалось не слишком убедительным.
  - Ты приобрел признание?
  - Да, - сказал Линза. - У меня много наград, грамот, призов. Я отмечен во множестве каталогов.
  - Вот, - сказал я. - Что же ты?
  - У меня нет ни одной картины, - убежденно произнес Линза.
  - А какой у тебя был успех на выставке! - сказал Сорняк, раскладывая по траве консервы.
  - Мы будем есть консервы? - удивился я.
  Сорняк поднял голову, как при низком старте. Его сложное лицо покраснело от усилия. Он продолжал играть в театре. Я хотел спросить его о Феномене, но вряд ли он что-то знал про него. Феномена нигде не было. Он обязательно появился бы у Витамина. С Сорняком разговаривать, к сожалению, раз от раза становилось все скучнее. Почему это происходило, непонятно. Сорняк много знал, много умел. Ловкость рук у него была изумительной. Он показывал неплохие фокусы. Что-то исчезало, появлялось. Конечно, это привлекало внимание. В его театре в перерывах вокруг него собирался кружок. Семьи у Сорняка не было. Он подметил, что я за ним наблюдаю. И выпрямился.
  - Пикет, - сухо сказал он. - Я тебе прямо говорю, ты нам мешаешь.
  Я даже не успел удивиться.
  - Ты здесь только мешаешь, - сказал Сорняк. Что-то его во мне насторожило, и он сказал: - Учти, я прошел курс выживания. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит.
  На поляне бродили Тюфяк и Крем. Тоже явились на пикник. Сорняк вдруг схватил меня за руку и принялся заламывать её мне за спину. Так их учат на всяких курсах. Я, допустим, не позволил бы ему ни этого, ни другого. Вместо этого я ткнул ему в его сложное лицо. Видно, мне давно хотелось это сделать.
  Так могло было быть. Так должно было быть. Но Сорняк, продолжая улыбаться, стал расстилать скатерть.
  Сорняк зажмурился и полетел в пропасть. Точнее, стал съезжать по обрыву вниз.
  Мы стояли на самом краю. Все смотрели на меня остановившимися глазами, в которых скопилось столько презрения и отчуждения, что мне захотелось и стоило немедленно провалиться под землю. Синтия задумчиво покусывала травинку.
  - Пойдем в лес, - сказала она.
  Я качнул головой.
  - Пойдем.
  Сорняк продолжал карабкаться по склону. Опасность ему не угрожала. Никуда свалиться он не мог.
  - Почему они не наберут настоящих дров? - недоуменно спросила Синтия.
  - Похоже, ты среди них единственный нормальный человек.
  - А ты зачем размахался руками?
  - Осуждаешь? Как это ты заметила?
  - Заметила. Конечно, осуждаю. Так уже давно никто не поступает. Тебя разве это не коробит?
  - Мне надоело, что меня все время осуждают, - задумчиво сказал я.
  - Молчу, - сказала Синтия.
  - Да я не к этому.
  - Так ты не скинешь меня в пропасть?
  - Боишься?
  - Коленки трясутся.
  - Просто так в пропасть никто не прыгнет.
  Мы вошли в лес.
  - А Филиппа ты не видишь?
  - Нет.
  - Я соскучилась по нему, - сказала Синтия. - Мне кажется, лучше его нет.
  - Так и есть, - рассеяно сказал я. - Что ты сказала? Филипп где-то в городе. Витамин наверняка знает, где. А я вот Бриз несколько дней не видел.
  - И ты ее не ищешь?
  - Зачем ее искать? Она тоже где-то в городе.
  - А вдруг нет? - сказала Синтия с грустью и сразу рассмеялась, хлопнув меня по плечу: - Это я так, герой!
  - Какой я герой, - отшутился я.
  - Ты на многое способен, - сказала Синтия. - А здесь ты простаиваешь.
  - Простаиваю?
  - Конечно, - убежденно сказала Синтия.
  Мне ничего не оставалось, как тоже рассмеяться.
  - Тебе нужны движение, простор. А не жизнь в тесном городе, где нет даже происшествий.
  - Я нормально себя чувствую, - заверил я ее. - У нас прекрасный дом...
  - ...оформленный в долг.
  - Все живут в долг, - сказал я. - Какая разница, как жить. Теперь надо жить так. Все время поступают средства. Работать необязательно.
  - Ах, ты хочешь работать! - воскликнула Синтия.
  Я с досадой пожал плечами.
  - Я тоже хочу работать, - серьезно сказала Синтия. - Я хочу жить и работать в нашем маленьком городке на побережье.
  - Что здесь делает эта вещь? - вдруг спросил я, перебивая Синтию, наклоняясь и поднимая обломок вазы.
  Синтия не знала, что сказать. Она продолжала мысленно пребывать в том времени. Я ее понимал. Мысли часто переносили в прошлое. Вообще-то я особой проблемы не видел. Побережье было совсем рядом. Просто там ни одной знакомой души давно не было. Все в столице. При выходе из темного леса Синтия вдруг быстро на секунду по-дружески прижалась ко мне.
  - А я бы прыгнула, - тихо шепнула она. - Вместе.
  Повезло Филиппу. Она ищет Филиппа, я Бриз. Синтия с признательностью подержалась за меня и отпустила.
  На поляне появился новый персонаж - бородатый фермер. Он подошел к Тугодуму и спросил его:
  - Ты кто?
  Тугодум был пойман врасплох этим вопросом. До этого фермер всех озадачивал этим вопросом. Дошла очередь и до Тугодума.
  Все называли диковинные городские профессии, и дремучий фермер дико щурился, пробуя даже повторить некоторые. Он устроил всем форменный допрос. Все безропотно отвечали, как бы сами вслушиваясь в свои ответы. Все понимали, как нелепо они звучат.
  - Менеджер, - сказал Тюфяк.
  Взгляд Тугодума отяжелел. Крестьянин что-то почувствовал. Ему стало не по себе. Обжора что-то вспоминал. Он вспоминал то время. Дальше действие развивалось стремительно. Фермер, крича и размахивая руками, побежал по склону, как полоумный. Тугодум еще раз сверкнул глазами и успокоился. Дальше все стало происходить еще более дико. Все вскочили, принялись кричать и кривляться, надсмехаясь над фермером.
  Никак я не предполагал, что окажусь в городе. Это было совсем против моих правил. Бриз надоело жить в провинции. Это я понять мог. В провинции скучно. Все одно и то же. Сначала мы жили очень тихо. С Лагуной ходили на рыбалку. Потом в доме стали появляться гости. Бриз могла позвать в гости кого угодно. Ей казалось, что все в провинции одинаково доброжелательны. Что по-другому быть не может. Спустя некоторое время начался отсев. Не все обладали хорошими манерами. Первым почувствовал неладное Лагуна. Он, по мнению Бриз, был грубоват. И хамоват. В дружбе со мной она ему не отказывала, но бывать у нас, считала она, ему следует пореже. А мне не стоит ждать его с утра до вечера. ""Пришел Лагуна?"" ""А когда придет?"" "Что-то долго его не было" "Вы уже не дети", - заявила Бриз. У нее хватило ума не ссорить нас. Я все это замечал. Нельзя сказать, что я оставался в неведении. Бриз со мной не хитрила, была простодушна, достаточно прямодушна. Она соглашалась с моими аргументами. В пользу дружбы. У нее это не вызывало затруднений. Но Лагуна был обидчив. Он перестал ко мне заходить, а на улице насупленно замолкал.
  - Потому я и говорил про Хлама, - сказал он мне как-то раз.
  Я стал вспоминать. Сначала я ничего не мог вспомнить. Тем более про Хлама. Хлам держался в тени. Чем он занимался, никто не знал. Торговал чем-то на рынке. То, что Бриз могла каким-то образом принадлежать ему, было для меня настолько несерьезным, что никогда и не обсуждалось. И не потому, что я его не воспринимал. Я знал его слишком хорошо. Он не любил, когда его что-либо раздражало. Он был капризен и раздражителен. И я не воспринимал его.
  - Мотивы схожи, - сказал тогда Лагуна. - Каждый думает о себе.
  - Какое сегодня число? - спросил я вдруг Синтию.
  - Надо посмотреть в справочнике, - запнувшись, сказала она.
  Я не выдержал и сказал:
  - А так сказать не можешь?
  Синтия пожала плечами. Ее внимание привлек Сорняк, жонглирующий тремя яблоками. Яблоки столкнулись в воздухе и упали на землю. Я вспомнил, что Бриз что-то говорила про заболевшего родственника.
  Я стал спускаться с холма. Вид на город стал уменьшаться. Зачем они собираются на холме, возле странного леса с остатками старинной утвари? Они ни о чем не разговаривают, ничем не интересуются. Они уже многого не знают, не помнят, или мне все кажется? Я был бы не против, чтобы мне все казалось. Это замечательно, когда все только кажется.
  Спуск становился все круче. Я вошел в город с незнакомой мне стороны и оказался среди незнакомых кварталов. В этом не было ничего удивительного. Я не обязан знать весь город. Вот, опять. Не обязан. В самом деле, не обязан. Вот я и уподобляюсь всем незнайкам.
  Улицы были пусты. Окна были темны. Я попал в район, где мало кто ходит в темное время суток. Это было пережитком. В городе уже давно не существует опасностей для обычного человека. В городе, где все предусмотрено для безопасности, этого не может быть. И все равно никто по вечерам не выходит. Все укладываются спать, как куры, с наступлением сумерек. Насколько я понимал, добираться мне еще было достаточно. Где-то высоко вверху мелькнул запоздалый огонек и тут же погас. Я заметил такси, подошел к машине и подергал ручку. Дверца не открывалась. За рулем темнела неподвижная фигура. Механический водитель потянулся и открыл окно.
  - К больнице подвезешь? - спросил я. С механизмами обращаться легко. Можно говорить как угодно. Их интересует только смысл.
  Механический человек был рыжий, на голове у него была каска. Он положил мускулистые руки на руль. Кажется, он совсем плохо видел. Учтивостью он также не отличался.
  - Так как, приятель, в больницу повезешь?
  - Я не возражаю, - ответил водитель.
  - Дверь открой, - сказал я.
  - Что? - сказал водитель утробным голосом. Мне стало жутко. И я собираюсь как ни в чем не бывало усесться с ним в один салон. Теперь мне это сделать будет не так просто.
  - У тебя что, плохо со слухом? - поинтересовался я.
  - По... почему вы так со мной разговариваете?
  Кажется, человек. Вот неожиданность.
  - Хочу побыстрее добраться, - сказал я.
  Рядом с водителем лежала книжка с закладкой. Он, по-видимому, как-то читал в темноте до моего появления. На заднем сидении ничего не было. С человеком надо вести себя сдержанней. Водитель и так был напряжен. Я опять потянул ручку двери. Слепой нехотя открыл дверцу. Я сел рядом с ним, и машина поехала. Слепой сидел молча. Иногда он косил белками глаз. Он чего-то опасался. Я решил разрядить атмосферу и дружески хлопнул его по плечу. От неожиданности он так опешил, что едва не врезался в стену. Он еле выровнял ход машины.
  - Твоя машина? - так же дружелюбно спросил я.
  - Конечно, моя, - сквозь зубы сказал шофер.
  - А почему ты один? - спросил я. - Где остальные таксисты?
  - А зачем тебе остальные таксисты?
  - Подозрительный ты какой-то, - сказал я.
  - Я тебя везу? Везу. Бесплатно. Чего же тебе еще надо от меня?
  Он говорил размеренно, широко раскрывая рот.
  - От тебя лично мне ничего не надо.
  Слепой отказывался вступать в какие бы то ни было разговоры. Мне, конечно, ничего не стоило его разговорить. Я теперь мог прямо высказывать всем все, что думаю. Он вдруг нахмурился. Ему надоели такие болтливость и общительность. Он, в двойных очках, вел машину с невозмутимым видом. Машина въехала в лабиринт нешироких улочек. Я никогда не был в этом районе. Машина двигалась по коротким отрезкам. Слепой вел машину, ухватившись за руль. Он напряженно вглядывался в темноту пустых улочек. Фары освещали грязные стены. Машина мчалась иногда прямо, не сворачивая, будто сломя голову, то принималась сворачивать вправо-влево, словно пытаясь этим самым сбить кого-то с толку. Я не мог предположить, что шофер кого-то боится. Но, наблюдая за его действиями, мне очень хотелось это сделать.
  Все окна были темны. В одном из окон вспыхнул и засветился свет, будто кто-то пытался выхватить факел из чужой руки. Шины на поворотах повизгивали. Мы невольно прислушивались к визгу. Все пытаются друг друга рассмешить, успокоить. По телевизору показывают одни юмористические передачи.
  - У вас есть семья? - спросил я у водителя.
  Он кивнул, но непонятно было, словно голова у него дернулась от езды.
  Бриз ожидала меня. Она прохаживалась по вестибюлю больницы.
  - Спасибо, - сказал я слепому.
  Он снова кивнул. Каска сдвинулась ему на глаза. Пухлые губы шевельнулись. Бриз приостановилась и стала копаться в сумочке. Я следил за ней. Мы не виделись с ней несколько дней. Для нас это был немалый срок. Мы приехали в этот город с большими надеждами.
  Я не знал, как к ней подойти. Я не был уверен, что она мне обрадуется. Я пересилил себя и вошел в вестибюль. Бриз вскинула голову. Она как будто не ожидала меня увидеть. Я же всегда был рад ей.
  - Ты опоздал, - сказала она.
  - Так получилось, - сказал я, немного обрадовавшись, что она о чем-то говорит. - Шофер, который меня подвез, был какой-то странный... - я замолк.
  - Какой шофер? - сказала Бриз. - При чем здесь шофер?
  - Пожалуй, ни при чем, - сказал я. - Шофер ни при чем.
  Бриз бросила взгляд вглубь коридора.
  - Мой родственник тяжело заболел, - сказала она.
  Я сочувственно покивал. Бриз поморгала, словно собираясь заплакать. Из глубины коридора показался человек в пижаме. Он был в темных очках. Руки он держал в карманах. Он, петляя, приблизился к нам.
  - Это чей родственник лежит у нас? - спросил он.
  - Мой, - выдавила из себя Бриз.
  Он недоверчиво посмотрел на нее.
  - Правда? - спросил он.
  - Вы что, нам не доверяете? - сказал я.
  Доктор расплылся в улыбке.
  - Ваш родственник в полном порядке. Он полностью здоров.
  - Как это замечательно, - сказала Бриз взволнованным голосом. - Правда, это очень замечательно. Я так переживала.
  - Да, - зачем-то подтвердил я. - Она сильно переживала.
  Как быстро все становится рутиной. Вся жизнь сводится к одним и тем же заученным движениям. Мы говорим одни и те же накатанные фразы.
  - Пойдем, - сказала Бриз.
  Мы пошли по коридору с низким потолком. На скамейке у стены сидел какой-то человек в шляпе. Я в тот момент не обратил на это внимание. Я был слишком занят своими мыслями. Не нужно было нам с Бриз приезжать в город. Это было ошибкой. Несмотря на сильное, ясно выраженное желание Бриз, я не должен был уступать. Такое решение не обернулось бы для нас такими последствиями. Мы отдалились друг от друга. Произошло это не сразу, но когда произошло, было поздно. Бриз избегала разговоров со мной. Мне никак не удавалось объясниться с ней.
  - Вы родственники? - почему-то неприветливо спросил врач. Я поежился. Сейчас начнет грубить. Это было неизбежно. Странно, что этого никто не замечал, хотя, на мой взгляд, не обратить на это внимание было невозможно. Бриз усиленно закивала. Я тоже кивнул.
  - Это мой кузен, - сообщила мне Бриз. - С ним все в порядке?
  Врача этот вопрос заставил глубоко задуматься. Это не ускользнуло от меня. Я тронул его за локоть. Врач дернулся, будто его ударили током.
  - Да, да, - торопливо сказал он. - С ним все в порядке. - Лицо эскулапа было бледно. Оно было покрыто крупными каплями пота. Еще один чудак, подумалось мне. В последнее время их все больше и больше попадалось мне.
  Доктор ничего не мог поделать с собой. Его трясло. В руке он сжимал стетоскоп. Пальцы у него побелели.
  - Как звали твоего родственника? - спросил я у Бриз.
  - Карл, - сказала она, преодолевая отчуждение.
  Замечательное имя, подумал я. Бриз хотела окружить себя близкими людьми. Она не хотела верить, что что-то произошло.
  - Вы хотите сказать, что он жив?
  - Жив? - Врач недоуменно нахмурился, затем заулыбался. - С чего бы ему помирать? Конечно, жив.
  - Но ведь у него было такое запущенное, сложное заболевание, - сказала Бриз.
  Врач рассмеялся.
  - Вам не угодишь. Вам что, нужен мертвый родственник?
  - Нет...
  - Хорошо. Вот я вам и предлагаю живого родственника.
  - Что значит - предлагаю? - сказал я.
  - Мы - сфера услуг, - сказал врач, - поэтому я вам - предлагаю.
  - Мы можем и отказаться? - ехидно сказал я.
  - Я вам этого не советую, - внушительно сказал врач.
  Бриз повернулась ко мне и с возмущением сказала:
  - Ты всегда был настроен против моих родственников. Ты...
  Человек в шляпе с интересом прислушивался к нашему разговору. Его так и подымало вмешаться.
  - Вовсе нет. - Я всегда был настроен миролюбиво по отношению к Бриз.
  - Это мои родственники, - сказала Бриз. - Я их люблю. Они мои самые близкие люди.
  - Да, - сказал я, - понимаю.
  - Будете забирать? - спросил врач.
  - Кого? - удивилась Бриз.
  - Своего живого родственника.
  - Нет...- рассеянно сказала Бриз. - Потом.
  - Тогда всего, - сказал врач. - Вынужден откланяться.
  - А... - начал я.
  - У меня много работы, - сказал врач.
  Я хотел все-таки взглянуть на родственника Бриз. Ей это, похоже, было ни к чему.
  - Ты не хочешь увидеть его? - не утерпев, спросил я.
  - Что? - сказала Бриз. - Кого - его? Что ты меня взялся изводить?
  Я покрутил головой. Так люди делают, когда у них болит шея или затылок. Мы совсем перестали понимать друг друга. Раньше мы таких слов друг от друга никогда не услышали бы.
  - Пикет! - Посетитель окликнул меня.
  - Да?
  Какой-то незнакомый человек.
  - Не узнаешь?
  - Нет...
  - Странно. Но ведь это ты?
  Я отвернулся.
  Мы прошли квартал.
  - Кто это? - спросила Бриз.
  - Обознался, наверно.
  - Он назвал тебя.
  - Нет. Не знаю.
  - По-моему, это был Мартин, - сказала Бриз.
  - Да нет... Не может быть.
  В конце квартала светились витрины ювелирного магазина. Мы вошли. Бриз вошла немного нерешительно. Блеск ювелирных изделий ослеплял ее. Она вдруг решила что-то купить.
  Продавец, робот, заметил это и остановился напротив. Их с Бриз разделял прилавок. Бриз рассматривала украшения, низко склонившись, затем выпрямилась, и лицо робота, вежливое, предупредительное, оказалось совсем рядом. Бриз оперлась на мою руку, рассматривая украшения. Давно она так не делала. Кукла продолжала предупредительно искать ее взгляд, следила за ее лицом.
  Бриз перевела взгляд на диадему - взгляд куклы заметался из стороны в сторону, она хотела все успеть понять, уловить, сопоставить. Ее одолевало любопытство. Это было профессиональное любопытство. Она оглянулась через плечо. В магазин робко вошли двое пожилых людей, судя по всему, семейная пара. Ночью посетители редкость.
  Пожилые люди остановились возле Бриз. Поначалу они не обращали друг на друга внимание. Они тоже были заняты разглядыванием драгоценностей. Но делали они это как-то рассеянно, словно намереваясь провести за этим занятием побольше времени, словно им надоедало бродить по улицам. Они были погружены в какие-то свои невеселые мысли. Семейная пара была очень некрасива. Мужчина был очень некрасив. Женщина от него не отставала. Одеты они были хорошо, прилично. Обычная супружеская пара, вышедшая на прогулку. Я слегка кашлянул. Они обернулись ко мне. Настоящие уроды. Я с трудом удержался от того, чтобы не отшатнуться. Я понимал, что было нехорошо так делать. Это могло шокировать их. Они сами могли кого угодно шокировать. Возможно, мне это могло и показаться.
  Я с удовольствием вглядывался в их лица. Чем дальше, тем больше мне становилось понятно, что их лица вовсе не некрасивы, тем более не уродливы. Это были просто обычные, нормальные лица, не обезображенные искусственной правильностью черт, искусственной бодростью и свежестью, навязываемые повсеместно. В сущности, жизнь от рекламы уже было не отличить. Все попрятали свои лица под масками. Посетители уставились на Бриз, словно они увидели мираж. Она же была целиком занята разглядыванием перстней. Бриз склоняла голову вправо и влево, и продавцы наклоняли головы вслед за ней. Мне не приходило в голову, что вся эта сцена происходит неспроста.
  Бриз подняла голову, увидела некрасивых людей, с ужасом схватила меня за руку и выбежала из магазина.
  Мы пробежали несколько кварталов и остановились.
  - Сколько же я их не видела... - прошептала Бриз.
  - Значит, это твои родители? - вдруг наугад спросил я.
  - Ох, - сказала Бриз.
  - Что? - не понял я.
  Она долго молчала. Так долго, что я отвлёкся и стал считать светящиеся окна. Их было совсем немного. Бриз продумывала ответ. Лицо у неё было напряжёно, где-то даже, как мне показалось, с хитринкой.
   - Ты стесняешься своих родителей, - догадался я.
  - Я их не стесняюсь.
  - Стесняешься.
  - Все могло быть по-другому.
  - Как?
  - Осмысленней. Да. Я с тобой сейчас осмысленно говорю. Смотри, какая вокруг бессмыслица. Ты же любишь, когда все умно, когда присутствует здравый смысл.
  - Шофер, который меня подвозил, явно сумасшедший.
  - И врач тоже, - поддакнула Бриз.
  - Конечно. Сейчас сидит в своем кабинете и посмеивается над нами.
  Улица была пуста.
  - Ну, и куда мы пойдем? - сказала Бриз.
  - Вернемся на побережье.
  Она вздрогнула.
  - Нет. Не знаю. Назад не вернуться.
  - Можно. Почему нельзя? Мы же вот они, ты, я. Мы рядом, вместе. Живые.
  - А ты живой?
  - Живой.
  - И я живая. Я все осознаю, ощущаю. Поэтому нам лучше дальше не ходить.
  - Ты везде останавливаешься на полпути.
  - Да. Я всегда ухожу. От доказательности, от соревновательности. Мои родители возлагали на меня большие надежды. Я должна была быть самой умной, самой доброй, самой красивой...
  - Разве это плохо? - не выдержал я.
  Мы все время ищем оправдания своему существованию.
  - Плохо? - раздумчиво сказала умная Бриз. Мы стояли на перекрестке. Дул ветер. - Я не уверена, что это были настоящие родители. Представь себе - соседи-роботы.
  - Зачем? - спросил я.
  - Чтобы квартиры не пустовали.
  - Ты хочешь сказать, что...
  - Да. Часть людей настоящая, часть искусственная. И только этим образуется общество. Части перемежаются, но не смешиваются. Как ячейки - одна пустая, другая полная. Нельзя предугадать, где, на какой улице, в каком доме, в какой компании, в какой социальной прослойке наткнешься на кукол. Они возникают повсюду, сами собой, заменяя живых, и скрепляют общество. У нас это уже давно. Я была в ужасе. Обычные куклы, очень похожие на людей, здороваются с тобой по утрам, ходят в магазин, зовут тебя в гости. А людей-то становится всё меньше и меньше. Ведь по замыслу природы как - для производства живых организмов всё в большем количестве не требуется большого искусства, наоборот, оно противопоказано. Биологический мир заполнит землю, случится непреодолимый кризис, и человечество наконец ринется в космос, осваивать его. Этого ведь на самом деле нет, высунут нос чуть-чуть и назад на землю. Людей, живое надо вынудить.
  - Всё ты знаешь, - вставил я.
  - Это нам лекцию читали, - отмахнулась Бриз. - А что? Дураков нет. Но люди стали штучным товаром. Нет уже давно распущенности, родители страшно обихаживают своих детей. Замечательно, да. Нас мало. Как хорошо. Нет серой массы.
  - А почему ты считаешь, что всё это были куклы? - спросил я.
  - Мы все об этом знали, - сказала Бриз. Она нервно рассмеялась. - Нет, ты что, правда спрашиваешь, серьёзно?
  - Хм...
  - Они сразу видны. Да, и обижать их нельзя, дискриминировать. Терпимость к куклам, к их очевидной глупости стала нормой.
  - Нет, - сказал я, - я не против, так они даже развлекают, но без них лучше. Уж если люди додумались быть в малом количестве, то зачем так усиленно заполнять пустоты. Ведь так хорошо гулять по пустым улицам, сидеть в пустых залах. Вреда в куклах, конечно, никакого, только не нужны они, - решительно сказал я. - Мне лично интересно смотреть на них, но они не нужны.
  - Решили, что нужны, - грустно сказала Бриз. - Более того, они не совсем нейтральны, как ты полагаешь.
  - Что ты имеешь в виду?
  - А то, что они показывают различный образ жизни, различные типажи. Они ни в коем случае не претендуют на наши места. Если что, они уходят. Миг недовольства - и они уйдут. Они указывали нам на то, что нам не нужно, переживают за нас те чувства, которые нам не нужны. Они не развивались, но от и до показывали, демонстрировали, олицетворяли жизнь разную, скандалили, пьянствовали, обожали застолья.
   - В этом что-то есть... - сказал я.
  - В дебоше? - удивилась Бриз.
  - Да нет. В том, что они в любом своём движении застывшие формы. В любом. Они не страшны, как картины, как скульптуры в музее.
  - Я бы тоже предпочла, чтобы их совсем не было. На вашем дремучем побережье о них и не подозревали.
  - Откуда же они взялись? - спросил я. - От обилия людей или от их недостатка? А они сами знают, кто они?
  Бриз усмехнулась.
   - Конечно, нет. Их спрашивать об этом бесполезно. С них какой спрос? Ты что, не понимаешь, что они, как тихопомешанные, они - никакие. Не нужны они были. Мы обманули природу, стали умнее, а она нам вот что подсунула. Мы хорошие, для себя старались, не суетились, соответствовали ей. Проклятье, - сказала воспитанная Бриз. - Пусть будут разные образы жизни. Лишь бы не пустота.
  - Это хуже пустоты. Природа пустоту любит. Не за всякий стол надо садиться, лишь бы место занять.
  - Я и ушла из дома сама. У меня появились другие родители. Они тоже пытались научить меня хорошим манерам. Образовывали, воспитывали. Я ушла и от них. Жила сама, работала, где придется. Шрам от швабры видел? Потом встретила Роджера. Вот человек! Настоящий друг. Я ищу настоящее. Ты и твои друзья настолько настоящие. Вы поразили меня. Вы всё понимаете и всегда идёте навстречу. Да вы и понятия не имеете, насколько все одиноки.
  Как хорошо было на побережье. И ты - самый-самый. Мой. Как прекрасно побережье. Вернемся, - сказала Бриз. - Только ты не ходи туда.
  - А что там? - спросил я.
  - Столичный рынок. Обойдем его, - сказала Бриз, видя, что я направляюсь именно в ту сторону.
  - А он что, работает? Ночью?
  - Конечно, не работает, - сказала Бриз с небольшой досадой. - Вот еще придумал. Рынок ночью.
  - Работают же большие магазины круглосуточно, - сказал я. - Почему бы не быть такому рынку.
  - Дальше я с тобой не пойду, - заявила Бриз.
  - Иди к своим гостям, - сказал я. - Где ты их, кстати, находишь?
  - А я никого не выбираю, - живо сказала Бриз. - Приходят все подряд.
  - Всякий сброд, - сказал я.
  - Для тебя. Как ты понять не хочешь - пускай будут разные мнения, разные образы жизни.
  - Да уж, они очень странные. Я даже не знаю, как к ним относиться. Я-то думал, ты набиваешь ими наш дом мне назло.
  - Нет. Я тебя люблю. Но... не ходи туда. Обойди рынок.
  Я посмотрел вперед. Неподвижными рядами стояли темные тополя. Их серебристая листва слабо шевелилась, отдельными листочками. Проглядывались первые ряды.
  - Зачем навязывать кому-то свой образ жизни? - сказала мне вслед Бриз.
  Меня тянуло вперед. Тополя серебрились листвою. Я шел вдоль торгового ряда. На прилавках был разложен товар. Тускло переливалась красно-бордовыми боками свекла. Виноград был, как восковый. Одинаково крупные помидоры, как красные шары, выстроились ровными рядами. Лица продавцов были в тени. Их совсем не было видно. Тень от козырьков падала на их подбородки.
  Ко мне бежал Витамин. Он запыхался.
  - Уф! - выдохнул он. Он согнулся и упер руки в колени. Потом он выпрямился. - Куда это ты забрел?
  - Это всего лишь рынок, - сказал я. - Место, близкое тебе по духу.
  Витамин на это почему-то ничего не сказал.
  - Рынок? - сказал он.
  - Разве нет?
  Витамин приободрился. Я медленно пошел вдоль рядов, вглядываясь в лица продавцов.
  До меня медленно доходило то, что я видел. Я даже не хотел спрашивать Витамина, в чем дело. Небо было серым, то ли тучи были такими, ровными, то ли сам цвет небес был таким. Продавцы были мертвые. Я стоял напротив усатого мужчины. Он был в халате. Он был мертв. В это совсем не хотелось верить, но и сомневаться в этом не приходилось. Я уже видел, что и Витамин это хорошо понимает. А может, он об этом и раньше знал. Я окинул взглядом весь рынок. Он был немаленький. Огромный периметр, и посередине тоже ряды, и за всеми находились мертвые люди. Глаза у всех были закрыты, как у спящих. Почти, как у спящих. Витамин виновато плелся рядом.
  Мы сели с ним в такси.
  - Это уже ни в какие ворота не лезет, - пробормотал я.
  - Ничего, ничего, - сказал Витамин успокаивающе.
  Кукла уверенно вела машину.
  - Сам не знаю, как это получается, - сказал Витамин. Хорошо, что он заговорил. Я молчал, потрясенный.
  Мы ехали к Балагуру. У него в лаборатории что-то произошло. Он позвонил Витамину взволнованным голосом. Витамин переполошился, что такое у него случилось. Балагур сообщил тоскливо, что ничего особенного не случилось.
  - Почему они мертвы? - спросил я.
  Витамин неопределенно пожал плечами. Значит, он не отрицал, что они неживые. Меня почему-то интересовали детали, но мне было неудобно о них спрашивать. Покойники должны разлагаться, и их нужно куда-то определить. На это Витамин недовольно отозвался, что этим есть кому заниматься. О какой похоронной команде он говорил, я не понял.
  - Они не успеют, - ещё более непонятно сказал Витамин.
  Дверь в дом Балагура была приоткрыта. Это показалось мне странным. В комнатах никого не было. Похоже, в доме, превращенном частично в лабораторию, никого не было. Но мы знали, что Балагур дома. Мы застали его в одной из дальних комнат. В ней было темно. В воздухе распространялся странный, удушливый запах. Мы почувствовали неловкость и стеснение, от которых трудно было избавиться. Балагур весь перекосился. Потом благостно улыбнулся. Я не понял, чему, нам или чему-то еще.
  - Ты один? - спросил я.
  - Один, - подтвердил он.
  В просторном кубе на столе лежал кусок губки. Наверно, она была в чем-то смочена, вокруг даже подтекло. В воздухе распространялся спертый запах. Его можно было даже назвать ароматом. Какие-то ароматы в нем сквозили.
  - Неприятная вещь какая, - пояснил Балагур.
  Мы с Витамином переглянулись. Губка зашевелилась. Что-то Балагуру удалось вывести, но мы не понимали, чему он так восторгается.
  - Это материя, - хладнокровно сказал Балагур.
  Мне показалось, что он сейчас разрыдается.
  - Ты уверен? - скептически осведомились мы с Витамином.
  - Самая настоящая.
  Я потрогал губку.
  - Можно?
  - Можно, можно.
  Я взял куб. Губка была тяжелой, как слиток. Руку покалывало. Что-то в губке было неуловимо неприятное, оно было как бремя, от которого нельзя избавиться, к которому все время есть необходимость возвращаться. Потекли унылые мысли.
  - Внушаемые вы какие-то, - сказал Балагур. - Вы не туда смотрите.
  Я чуть не выронил куб. И поставил его на место. Витамин выпучился. Он тоже понял. Куба никакого не было. Была форма. Даже приблизительно нельзя было ничего уловить. Мы восприняли его, потому что сразу обратили внимание на губку.
  - Ты бы его спрятал, что ли, - сказал Витамин. - Убери со стола.
  - Куда его девать. - Балагур зевнул. - Его уже никуда не денешь.
  Губка неуловимо шевельнулась.
  - Что-то есть хочется, - сказал Витамин.
  - Ага, действует, - сказал Балагур.
  - Из-за этого, что ли? - изумился Витамин.
  - Можешь не верить, - сказал Балагур.
  Мы вышли на порог.
  - Почему у меня нет детей? - сказал Витамин. Вроде бы посетовал, но я заметил в его словах глубокую озабоченность. - Я обязан был их иметь.
  Я вдруг вспомнил, что у меня нелепые долги. Я подыскивал новый особняк поблизости, и легкомысленно раздал старушкам несколько расписок, сразу забыв об этом. Бабушки воспользовались расписками, и с меня требовали выплатить каждой немалую сумму. Меня это сильно возмутило, но, оказывается, ничего нельзя было поделать, все было законно. "А старушкам очень нужны деньги", - пояснил мне юрист. "Вот как?" - сказал я. - "Да, - сказал юрист. - Они очень нуждались в деньгах, и тут ничего поделать нельзя. Придется платить". Я отплатил тем, что перестал замечать их, проходил мимо, а Бриз нет, но, главное, что меня поражало, это то, что старушки, для которых я мог бы в другое время представлять явную значимость, и от этого они любой ценой попытались бы сохранить добрососедские отношения, в этих, мирных, условиях уверенно шли на конфликт, слепо шли, может быть, даже как-то радостно. На мой взгляд, им это было совсем не необходимо, и, несмотря на это, этот импульс был очень приближен к природному, был явно глупым. Материализм.
  Витамин все сокрушался о девушках, о детях, о долге обществу, о годах, и ему было явно не по себе. Это на него тот концентрат материи подействовал, материнская форма.
  Балагур сидел на крыльце, расставив ноги и обхватив голову. Что же он, мол, наделал. Ничего особенного он не наделал. Эта губка, мох, камень, жижа, эти темные, деловитые, неотвратимые материи повсюду.
  Мы бросили Балагура в его тоске, которая, действительно, ощущалась, как запах. Потом вернемся, захватим и его. Нельзя его бросать. Витамин сказал, что позаботится о нем. Я спешил домой. Конфликты с бабушками уже не занимали меня. Из их домов во многих местах повыпадали кирпичи. Таксист заложил крутой вираж и, повернув голову, широко улыбнулся. Разулыбался. Я успокаивал Витамина. Убеждал его, что мы еще молодые.
  - Да, да, у нас все впереди, - твердил Витамин. - Это верно. А добра у меня много, сейчас в самый раз обзавестись семьей.
  - Не ожидал от тебя такой меркантильности, - сказал я. - Какое это имеет значение? - Несмотря на то, что я старался говорить бодро, настроение у меня было неважным. Я чувствовал, что Бриз дома не окажется. Таксист взял под козырек и уехал. Не нужно было его отпускать. Он может еще понадобиться теперь, когда все пришло в движение.
  Таксист уехал. Скоро должно было наступить утро. Но все никак не светало. Время от времени низкий гул проносился у горизонта. Так я ничего и не понял в этом городе. Я рассчитывал встретиться, хотя бы случайно, с множеством умных, развитых людей. Должны же они были там быть, как в кладовой. Ученые, писатели, художники. Все они должны были перебывать на наших светских вечерах. Никто толком мне не встретился умнее Лагуны, не прочитавшего за всю жизнь ни одной книги.
  В руки он их никогда не брал. Может, вечера были ненастоящие? Нет,
  с этим было все в порядке. Более светских вечеров при усердии Бриз и ее подружек с хищными носиками и не придумаешь. Витамин таких стал в последнее время примечать и не любить. У нас, по-моему, все перебывали. Вся столица. Так что в посещаемости можно было не сомневаться. Я, конечно, не утверждаю, что все просвещенные умы побывали у нас, но они же наверняка распределены по городу более или менее равномерно, и наш салон должен был пропустить через себя часть города, что немало, и этого должно было быть достаточно, чтобы составить общую картину обо всей публике.
  Может, меня, провинциала, и не воспринимали за достойного собеседника, но слушать-то я все слушал, да и блеснуть мог при случае парой фраз. Но все выхолостилось. Повсюду были одни пустые оболочки.
  Теперь я и не знал, что вспомнить о городе. Я не сумел составить о нем никакого путного представления. Скопище людей. Никакой природы, кроме каких-то несчастных кустов, оранжерей, и уж точно никакого пространства, кроме надуманного. Блага цивилизации какие-то сомнительные. Вообще не понимаю, как я там мог находиться столько времени. Для кого-то город, может быть, естественная среда. Вполне может быть, я бы не хотел кому-то навязывать свой образ жизни. Не всем нравится яркое солнце, природа, пустынный горизонт, скалы, прибой. Нет людей, нет выбора среди них. А если все люди одинаковы даже в своей огромной массе, то не все ли равно. Они нужны для развлечения.
  Витамин стал присматривать машину, и тут появился Лагуна с выпученными глазами.
  - Все, я нагулялся. Двинули домой.
  На Лагуне был вполне приличный спортивный костюм. Он хорошо скрывал лишний вес, который появился у Лагуны на городских хлебах. Выглядел в нем Лагуна вполне респектабельно. Бриз не было. Паника еще не началась. Птицы летели над городом. Я знал, что не застану Бриз дома. Я развернул письмо. "Жду себя в столице". Без подписи. Я нерешительно посмотрел на Лагуну. Витамин подогнал неплохую машину.
  - Мы пойдем пешком, - сказал я.
  - Да, - подтвердил Лагуна. - Только надо сделать припасы.
  - Не беспокойся, - сказал я ему. - По дороге будут магазины.
  - В руках потащите? - сказал Витамин.
  Он барабанил пальцами по рулю.
  - С техникой будь осторожней, - сказал я. - Нам, главное, добраться до окраины. - Я полагался только на свою интуицию. - Простой инструмент взять не помешает. Есть, - я посмотрел на Лагуну, - будем, что придется. Спать, где придется.
  - Ничего, - сказал Лагуна.
  - А что будет с моими магазинами? - спросил Витамин.
  - Забудь про них, - сказал я.
  - Да, - сказал Лагуна, - забудь.
  - А что? - повернулся я к нему. - Что ты видел?
  - В некоторых кварталах такое творится, что и не описать, - сказал Лагуна.
  - Та-ак, - протянул Витамин. - У меня, в принципе, все застраховано.
  Стоило еще упомянуть про фермеров.
  Фермеры хмуро поджидали нас на окраине. В руках они держали кто что. Потом один направил на нас лук. Лагуна сиганул на землю, а я внимательно понаблюдал, как мягко соскочило с неподвижной стрелы яблоко и полетело к нам. Оно летело к нам с определенной скоростью, не спеша, и я, одолеваемый любопытством, уклонился от него в последний момент, а любопытно мне было, долетит ли яблоко, и возможно ли схватить его.
  Лагуна уловил ситуацию, вскочил и рванул к фермерам. Мы их не трогали, и не собирались трогать. Может, поговорили бы и разошлись. Узнали бы что-то новенькое. А так они сразу проявили свою глупую агрессивность и, прямо скажем, невоспитанность. А Лагуна страсть как не любит невоспитанных. Догнал всех и раскидал их по кустам, сам при этом трясясь накоплениями по бокам. По бокам их у Лагуны было почему-то особенно много.
  Он из-за этого даже переваливался с боку на бок, как горилла. Может, ему и требовалось так поправиться, потому что он и похож стал на гориллу. Грозный такой самчище с мрачной предубежденностью на физиономии.
  Так мы и оказались на побережье.
  Я вышел из отеля.
  Я двигался вдоль салона. Места были знакомые. Лунные блики скользили по мхам. Я обошел часовню.
  Меж ветвей скорбно замер мальчик-ангел, опершийся на большой крест. Я прислонился к изгороди. Я не верил своим глазам. На могиле было указано имя младенца. И даты. Они совпадали. Он умер, родившись. Мой взгляд был прикован к этим цифрам. Кукла даже не успела пожить на этом свете.
  - А вот там находятся мои родители, - услышал я сбоку тихий голос. Я не сразу повернулся. Это было ни к чему. Перед моими глазами предстала кукла. Кто же её такую сделал, гулливеристую? Таких вот невероятных размеров. Она села, растопырив ручонки. Я подошёл к кукле. Она была безжизненна. Кожа высохла, потрескалась крупными трещинами, и лицо, и глаза тоже, одинаково.
  - Ты нашел куклу.
  Бриз придерживалась оградки.
  - Не ожидал её встретить? - спросила она.
  Я ничего не смог сказать. Я развернул письмо. "Не нужно ничего переделывать. Роджер".
  - Странно все это, правда? - Бриз была вновь задумчива.
  - Мне как-то не по себе, - сказал я.- А что-то узнать поточнее нельзя?
  - Не думаю, - сказала Бриз. - Я пробовала.
  Страха у меня не было. Я взял Бриз за руку.
  - Не нужно ни о чем думать. Не нужно объяснять своё существование.
  Мы пошли по проселочной дороге. С необъятной помойки тянуло сильнейшим смрадом. Бриз будто не замечала его. Мы не спешили на прием к новому мэру. Я не особенно представлял себе, как он будет протекать. Я вдруг понял, что Бриз права - не у кого будет спросить ни о чем, настолько они все схематичны.
  Но у театра никого не оказалось. Ступени покрывались мягким мхом. Какие-то следы уводили в лесную чащу.
  Я не понимал, куда все подевались. Была масса людей, масса вещей, и все куда-то рассеялись.
  Далеко во мгле виднелся слабый огонь. К нему мы и направились. Идти было хорошо. Тропы были плотными, утоптанными. На лугах проступал утренний туман.
  - Я устала, - сказала Бриз.
  Но вид, открывшийся вокруг, заставил ее забыть о своих словах, и она зашагала уверенней. Мхи закончились, на лугах была трава, рощи стояли ровными островками.
  На пороге добротного дома стоял престарелый Гектор, накинув на плечи полушубок.
  - По утрам бывает прохладно, - сказал он. - Привет соседям.
  Оказалось, все разместились по округе, имея такие же дома. Гектор ради нашей встречи был готов тут же всех оповестить, и для этого ему было достаточно запрячь лошадь. Были некоторые ограничения. В основном в технике. Часы, к примеру, допускались. Часовой механизм не был излишеством. Он был понятен и достаточно прост. Все, что было удобно и разумно, допускалось. Но не превышая грань излишней усложненности.
  - Я тебя знаю, - погрозил шутя мне Гектор. - Ты будешь искать перекосы. И они, конечно, есть, - вздохнул он.
  - Не буду, - сказал я.
  - Все равно. Перекосы будут бросаться в глаза. Например, собрали урожай. Излишки. Надо хранить, то есть беречь, и этим надо заниматься сегодня, а потреблять-то потом. А запасы - явный перекос.
  - Ничего, - тихо сказал я. - Пригодится.
  Бриз едва держалась на ногах. Гектор позвал Весту, и она определила ее в тихую дальнюю комнату. Дом был небольшой.
  - Как уютно! - воскликнула Бриз, впрочем, еле-еле, на большее у нее не хватало сил. - Нигде мне еще не было так уютно.
  - А не тесновато? - спросил я.
  - Нет.
  Мне казалось, что ей должно казаться тесновато.
  - Ферма у меня небольшая, - сказал Гектор, когда мы вышли на улицу.
  - А где остальные?
  - Все распределились более или менее равномерно. Молекулы газа никогда не собираются в одном месте, они равномерно распределяются в пространстве. Соседская ферма за холмом.
  - Пешком можно добраться, - сказал я.
  - Пока не ходи. Не советую. Они все в хлопотах. Устраиваются. А у меня есть опыт. Я быстро устроился.
  Пожалуй, даже как-то слишком быстро, подумал я.
  - Мы иногда встречаемся и заходим на территорию свалки, находим кое-что полезное.
  - Что? - сказал я. - А-а! Да-да.
  - В этом же нет ничего такого?
  - Нет-нет. Абсолютно законное дело. То есть - абсолютно нужное.
  Гектор озабоченно кивнул. Ему было важно лишнее подтверждение, правильно ли он поступает.
  - А где все остальные?
  - Где-то есть, - отмахнулся Гектор.
  - Что-то их не видно.
  - Мы хотим сделать этот мир лучше, а лишнее убрать, - сказал Гектор. - Шучу. Все есть. А многие ещё в городах остались. Не хотят покидать их.
  - А-а... - сказал я. Я не поверил ему. Никого больше нет. - А если всех собрать? Нельзя?
  - Тебе что, больше всех надо? - Глаза у Гектора стали колючими. Я откинулся на спинку скамьи. Они все повзрослели. Никого не надо организовывать. - Здесь таких не любят, - сказал Гектор. - Никто на уговоры поддаваться не собирается.
  - А как же компании?
  - Сборища? - подозрительно сказал Гектор.
  - Компании, дружба, сближение, - сказал я.
  - У первобытного костра, - задумчиво сказал Гектор.
  - Значит, о слабых общество больше не будет заботиться?
  - Мы больше не слабые. Мы просто другие, - сказал Гектор, весь в морщинах.
  - Вот как...
  - Живи каждый сам по себе, свободно, и все выровняются сами собой. Все умны, добры.
  Я прикрыл глаза. Остался натуральный продукт. Они равноправные члены общества. Они были недостающим звеном. Зачем так полно всё отражать, заполняя недостающие пустоты, как беззубый рот. Куклы шли, тесно обнявшись, как в народных танцах. Комарик направился к ним, споткнулся об низкую декоративную изгородь, но совсем не расстроился, его всё развлекало. Я вернулся в дом. Бриз и мать сидели за круглым столом под большой лампой. Стол был покрыт плотной скатертью. Она мне казалась толстой, с палец толщиной. Может, она такой и была, всё в ней утопало. Мать и Бриз что-то пили из небольших чашек. Мать при этом что-то читала. Какую-то книгу. Я вошёл в неровный круг света. Они выбирали эту комнату, из которой выходило сразу много дверей. Тишину нарушало тиканье часов, которые стояли в углу. Когда появлялась мать, это было дурным знаком. Её появление сулило большие неприятности. Дом у коммуникабельного единоличника Хлама регулярно воспламенялся. Сколько бы его не тушили, он догорал дотла. Что посеешь, то и пожнёшь. Все пытаются друг друга зазвать, угостить, показать, на что они способны опосредованным образом. Космические корабли с грохотом, напоминающим отдалённые раскаты грома, уносятся в адаптированный космос. Окружаюшие вежливы, культурны. Жуть какая. Люди застыли, они стали неуязвимы в до бесконечности опосредованной окружающей среде. Леса опали, остался оригинал, его избранные линии, его природные формы.
  - Правда? Умны и добры?
  - Да, - сказал Гектор. - Мы же всегда мечтали об этом. Потому что у всех есть всё необходимое. Природа только для людей, как безусловно лучших выразителей ярких беспомощных чувств-перевёртышей. Никакого средневековья, никакой цивилизации, покой, тишина, умиротворение. Редкие хищные звери всего лишь как иллюстрация, украшение пейзажа, застывшие, они иногда двигаются, вреда не причинят. Элементы средневековья, как и цивилизованности, не возбраняются, их дух тоже украшение, например, при немногочисленных, как и всё остальное, свадебных, поминальных, обрядах. Это красиво. Твоя мать закатит пир. Ты к ним равнодушен. Люди по-настоящему любят своих детей, воспитывают их, некоторые развиваются очень быстро, рано взрослеют, становление других происходит медленно, дробно, этапами, жить все будут неопределённо долго. От природы всё есть. Всё. Она пошла нам навстречу, пластично. Мы уговорили её. Всё. Неизменно движение вещества с неизменными качествами. Огромные пышные деревья, луга, озёра, полные рыбы, которая, кстати, хорошо ловится, изумительные виды. В достаточном количестве микроорганизмы. Всё неживое, и только горстка людей среди всего этого изобилия и разнообразия. И можно ни с кем не общаться. Живи каждый сам по себе, свободно. И в самом неожиданном месте можно обнаружить неожиданную деталь, умело откликающуюся на общее сходство. Если ты её узнаешь. Чтобы сохранить навсегда. Теперь с оригиналом ничего не случится.
  Я мог остаться с ними. Конечно, мог. Люди. Настоящие люди. Несчастные, в стерильном мире они обрекли себя на уютное одиночество. Живое хочет безудержно множиться, становиться за счёт этого лучше, за счет единой массы, но за счёт чего ещё? Искусства нет, модель, замысел в жизни, в самой её гуще. Они едины. Всех станет много, очень много, так что ступить некуда будет.
  Вечером я вышел на дорогу. На краю свалки я отыскал старый автомобиль. Он завёлся. Дорога в сумерках проступала с трудом.
  Мхи покрывали почву сплошными бугристыми коврами. Влажная, дрожащая луна повисла в тёмном глубоком небе.
  Лес становился всё гуще, всё мрачнее.
  Я подумал, что давно не видел такого леса. Лучи солнца пронизывали
  этот лес то в одном, то в другом месте. Даже из окна машины были видны грибы.
  К некоторым деревьям были приделаны большие щиты с непонятными каракулями.
  Я свернул влево, по заснеженной дороге. Никуда не спеша доехать, я остановился. Падал снег. Он падал медленно, тихо опускался, его было мало. Мимо пролетел попугай с комком снега на спине. Усиленно махая крыльями, он скрылся за макушками деревьев.
  Один, подумал я. Мой взгляд затерялся в глубоком небе. Как хорошо. В пансионате наверняка никого нет. И, главное, чтобы не было женщин с хищными кривенькими носами или носиками. Он выдает их характер.
  Я поехал дальше и уже до самого пансионата не останавливался. По обеим сторонам дороги на еловых лапах лежал снег.
  Когда я подъехал к длинному зданию с портиками и неброскими колоннами, в оврагах журчали ручьи. Мне казалось, что я слышу все звуки. Снег на склонах намок от влаги, побурел и усел. У входа стояла фигура портье, покрытая снегом. Он быстро стаивал, и фигура становилась мокрой. Фигура зачем-то согнулась, скрючилась и сильно разинула рот. Одиночество от его присутствия не стало меньше ничуть. Одиночества она не скрашивала. Кукла жутковато вывернула массивную челюсть, вероятно, желала что-то высказать, пояснить мне, и не понимая, что я в этом совершенно не нуждаюсь. Я окинул ее с ног до головы презрительным взглядом. Дать бы ей пинка, чтобы понеслась по весеннему лесу. Снег таял, вода быстро впитывалась в землю.
  - У нас лучше всех готовят варенье... - выпалила кукла, и я с чистой совестью толкнул ее в сугроб. Хотя бы так. Я окинул взглядом бездонное небо. Нет больше спутников, нет связи, нет хлопот. Нет больше цехов, изготавливающих бесконечные загогулины. Чистые линии, природные краски. Нет перенаселения животных.
  Я перешагнул порог. Внутри, конечно, никого не было. Перила, пол обычные. Нет мастеров.
  Холодильник был полон еды. Через час начало темнеть. Я с беспокойством подошел к окну. Из леса меня, наверно, хорошо видно. На окнах нет никаких решеток. Элементарную защиту надо иметь. Опасности никто не отменял.
  Ночь наступала. Подумав, я включил свет. Лампы медленно разгорались, помаргивая, по всему потолку. Я находился как бы в освещенном аквариуме. Большие занавески вдоль окон не давали ощущения защищенности.
  Оставив свет включенным, я вышел в коридор. На улице журчали ручьи. Из приоткрытой входной двери пахнуло свежестью.
  В ночном небе вытянулась радуга. Из леса послышался волчий вой. Волки, если расплодятся, представляют реальную опасность.
  Слева большие ступени, теряющиеся в темноте, вели в подвал. Я не стал спускаться. Я запер входную дверь.
  Давно я не спал с таким удовольствием. Кровать стояла в углу. Самая простая. Простая, но удобная. Мне снились разные сны. В основном рыбалка. Мне снилось, что я ловлю рыбу прямо в полу. Как там движется леса, ума не приложу. Сквозь сон я слышал какое-то слабое гудение. Очень слабое, совсем, но оно улавливалось. Утром я с таким же удовольствием проснулся, решив осмотреть дом. Мы не так проживаем свою жизнь. Как, в самом деле, определить, в нормальной ты жизненной колее или просто ситуации, или нет? Нас должны пугать все перемены, особенно внезапные, даже приезд друга, родственника. Не успеешь оглянуться, как ты вдруг в новых, непривычных обстоятельствах, и совсем нет уверенности, до оторопи. А мы радуемся, безмятежны в довольно странных условиях. Подчеркиваю, не именно в обязательно опасных условиях, из которых само собой надо поскорее выбираться, и которые невольно заставляют напрягаться, а просто в тех, в которых ты, по своему здравому разумению, не должен находиться. Я откинул одеяло. Сквозь окна, сливающихся в сплошную стеклянную стену, лился белый свет.
  Никто не беспокоит. Гудение не прекращалось. Я вспомнил, что хотел спуститься в подвал. Не люблю я этого делать. Куда-то проникать, как в ловушку. Но здесь все безопасно, и я пересчитал ступени вниз. Подвал был широким, с невысоким потолком. У освещенной витрины находился человечек. Он насыпал приборами салаты в блюда, зелень, распределял по ним мясные кусочки, слегка поливая их соусами. Он повернул лицо, и я узнал Феномена. Какая приятная встреча, подумал я.
  - Кому ты готовишь, Феномен? - воскликнул я.
  - Да тебе, тебе, - сказал Феномен, попутно отправляя в рот самые лакомые кусочки и в восхищении прикрывая глаза при этом. - М-м, - сказал он, тряся от удовольствия растрепанной головой.
  - Мне? - удивился я. - Зачем?
  - Я должен быть прислугой. Я же кукла.
  - Ты не кукла, - убежденно сказал я.
  - Внешность у меня такая. Лакейская.
  - И не во внешности дело, - сказал я.
  - Да. Я хочу как-то помочь. Для контакта, для общения.
  - Вот именно.
  - Угощайся, - сказал Феномен, подвинувшись. Он с досадой нахлобучил мешающую шляпу на арбуз.
  Я зачерпнул салата.
  - А что это гудит? - поинтересовался я.
  Феномен вздохнул.
  - Заводы. Фабрики.
  - Где? - удивился я.
  - Здесь, недалеко.
  - В заповеднике?
  - Рекламу видел по дороге? Все заповедно, неприкасаемо. Производство тоже. Выпускаются самые необходимые товары. Да, да, товары, представь себе, - усмехнулся Феномен, видя мое внимание. - У них имеется и ярлык, и цена. Правда, их можно и не приобретать. Теперь это необязательно. Выжить - не главное.
  - Погоди, - сказал я. Меня занимало другое. - Пойдем посмотрим.
  - Был я там, - грустно отрезал Феномен и снял фартук. - Вообще-то их непросто найти. Я случайно наткнулся. Шел через лес. Целая индустрия. Работает тихо, аккуратно. Работает сама, без сбоев. Многие скучают по работе, и, к слову сказать, не только городские, и деревня поустраивалась там работниками и служащими всех мастей. Но все работает, повторяю, и без них. Рабочие пытаются не обращать на это особого внимания. Фабрики незаметны вообще сами по себе, они будто вкраплены в леса и поля, обтекаемые такие, не громоздкие, приземистые, наполовину под землей.
  - Вот откуда гудит, - сказал я.
  - Вина хочешь? - недовольно сказал Феномен.
  - Валяй.
  Он откупорил большую бутыль.
  - Но многим нравится ничего не делать. Жить просто так, когда нет другой нужды. У многих, оказывается, нет никакого зуда, этого внутреннего гудения. Они, - он прикрыл один кукольный глаз, - впитывают, наверно, наслаждаются, воспринимают. В них есть, выходит, и свое пространство. - Он наполнил бокалы. Получился тост за них. Неплохо.
  - Мы люди необщительные, - сказал Феномен. - Так?
  - Думаешь?
  - Разве нет?
  - Пожалуй, - согласился я.
  Оказывается, в лесах много одиноких. И в полях, и в горах. Феномен гостил по пути у некоторых. Он был путником. Одни стесняются есть вместе, не могут, от других исходит запах, будто не моются. Другие ничего. Недостатки у всех можно найти. Но что-то пробежало между людьми, мешает сходиться.
  - Серьезно? - насмешливо сказал я.
  - Не веришь? - мрачно сказал Феномен.
  - Не-а.
  - Я бы не советовал тебе заходить к этой публике вполлица, - сказал Феномен. - Я актер, и то они меня отторгают. Она не хочет больше
  никого знать. Может, ее слишком часто обманывали. Тебя они, к примеру, просто не воспримут. С твоими природными качествами. Не ходи к ним.
  - Вообще-то я люблю простых людей, - сказал я с некоторой досадой.
  - А они непростые. Ты можешь оказать влияние.
  - Я?
  - Да нет, не ты, - вяло ответствовал Феномен. - Любой. Более того, у них нет необходимости во взаимном влиянии.
  Стола нам не требовалось, его и не было. Все было на витрине, у которой мы и стояли, прислонившись к ней. Гудение усилилось, сквозь него я расслышал удары грома.
   - Души наши не изменить, - сказал Феномен. - Они всегда будут угловатыми. Не добиться между ними сходства. Вот все и замкнулись. Принимают только то, что им безусловно, сразу нравится.
  - И никто не собирается вместе? - задумчиво спросил я.
  - Бывает иногда, пытаются некоторые, - сказал Феномен, вновь разливая вино. - А зачем? - Он зевнул. - Если повода нет.
  - А в городе ты был?
  - Был. Жуть. Многие там остались. Ходят на работу. Пожалуйста. Выходной, когда угодно. Но не берут. Один почтальон по соседству все время заходит из своего подъезда в другой и обратно. Зачем, не знаю. Я пробовал всё это запечатлеть...
  Я удивленно вскинул голову. Только сейчас я заметил, что тонкие, женственные руки актёра выпачканы в краске. Не в какой-то одной именно краске, а разных оттенков. Он почти оттёр их.
  - Ты художник?
  Феномен заморгал.
  - Наверно, я хотел бы этим заниматься...
  Как я не обратил сразу внимания на то, что весь подвал заставлен картинами. От них взгляд невозможно было отвести.
  Линия земли была совсем чёрной. Пыльные сухие веточки каких-то высоких степных растений выделялись на фоне заката. Внизу закат был розовый, а дальше, выше, небо было будто распахнуто светлыми синими тонами. Взгляд мой застыл. Крестьяне возвращались домой с полей, а над их повозками, домами, конями, стадами повисло, замерло смазанное ветрами солнце, белесая его масса приподнималась над горизонтом, красками вечера.
  Я только руками развёл.
  - Умеешь, что и говорить. Да и говорить не хочется. Умеешь. Какое разнообразие.
  - Вот именно, - процедил Феномен. - Мне оригинал не нужен. - Он грустно потирал ручки.
  Я сощурился.
  - Может, ты все-таки кукла?
  При этих словах Феномен ещё больше погрустнел.
  - Какая разница? Я реагирую на все. Вот беда.
  - Свойство живой материи.
  - Живые - не материя, - возразил Феномен. - Материя имеет, как известно, протяженность. Непрерывность. Дух реагирует на все частями, кусками. Он прерывен, неровен, как восприятие. Таким образом, я, может быть, и кукла. Я слишком настоящий. Я реагирую все время. Хотелось бы быть бесчувственней. Как живые люди.
  Я растроганно чокнулся с ним. Почему в нас, цивилизованных, вызывает такое отвращение давление на кого-либо? Я постоянно чувствую это. Я ведь намного сильнее, к примеру, Хлама. Значит, он, слабый, пытается просто жить, просто выжить, по-честному, изо всех сил, грубо, а я уступаю, поддаюсь, всегда одинаково, без особой нужды, чем безмерно пугаю его. За кого же природа? Но нельзя же так прямо! Что мне мешало раздавить его, как букашку? Я и схитрить могу, и словчить. Хламу от меня не уйти. Почему же я с ним не расправлюсь, с ним и ему подобными? Потому что я признаю, что они понуждаемы к своим действиям обстоятельствами, и я, в свою очередь, тоже вынужден с этими обстоятельствами мириться. А сам Хлам в этом не виноват. Как бы не так, подумал я. Да что я к нему прицепился? Нельзя никого уличать в недостойном. Нет ничего недостойного, всё полезно в целом, а я цепляюсь к частностям. Ведь всё у меня есть, полноценно, я благополучен. Мир пытается мне всучить гнилой товар, а я могу отказаться, но я не могу отказаться, мир расстилает мне скатерть-самобранку, я отказываюсь, ворочу нос, я вновь хочу всё повторить, я сомневаюсь, я задумываюсь, я ошибаюсь. Уступаю. Кто я? Что за искусно приготовленное средство, носящее все равнодушные природные свойства и так откликающееся на иное.
  Меня вдруг бросило в дрожь. А ведь я хочу его переделать. Точнее, хочу, чтобы он стал другой. Вот в чём дело. Хочу, чтобы он изменился во всём, может быть, а, главное, чтобы изменились его моральный облик, его душа, и не так, чтобы именно мне было удобно, я сразу против, а стал другим.
  Каким-нибудь другим, а там посмотрим. Ведь это моя позиция. Если бы враг сгинул, пропал сам, другое дело, а самому быть причиной не хочется. Не хочется совсем.
  Вот в чём дело, не хочется быть бездушной причиной, тем самым обстоятельством, которое мы так презираем, желая быть духами, и ими, выходит, и являемся. Значит, природа всё-таки разная, и она, увы, противоречит сама себе. Не только актёр работает на публику, но и публика на актёра, но ближе им не сойтись. Кто я?
  Филипп поражался тому, что за последнее время не встретил ни одного нормального человека. Он об этом мне сообщил. Я тоже задумался о нормальных людях. Тех, которые всё-всё понимают, и именно так, как надо. Все как будто из кунсткамеры повылазили. Разве что только мои друзья, они не в счёт. Они свои, они всегда мои, а вот другие, чужие, как быть с ними, у них ведь и друзей нет.
  Я же совершенно уверен, что каждый человек хорош. И поэтому никого не воспринимаю. По идее, все недостатки, неудачники легче должны собираться, сбиваться в кучу, группу, но даже этого не видно что-то. Меня это тревожит. Я испытывал сильное одиночество. Феномен мил, но он неживой. Нужно было с ним прощаться. Не дал он мне побыть в одиночестве, насладиться им сполна. Вот парадокс.
  А, собственно, что он тут делает? Зачем он здесь? Вина попить? Вон взгляд какой бессмысленный. От вина. Мне нравилось быть в одиночестве. Мне нравилось лежать в своей раскладушке. Может, она и не вершина удобства, но меня вполне устраивала. Напоминает гамак, но достаточно ровная, поскрипывает.
  - Не ходи туда, - ровным голосом сказал Феномен.
  Я встрепенулся.
  - Ты направишься в город, а дорога ведёт мимо завода.
  Я отмахнулся.
  - Вот вы про меня всё - кукла, кукла,- сказал Феномен. - А о своём
  происхождении сами-то задумывались? Ведь особых доказательств и нет. Толком. Кто ты и что ты. В замкнутом обществе.
  - Да, - усмехнулся я. Это было бы интересно. Но, кажется, мы только
  этим и занимаемся всю жизнь. Определяем себя. Как можем.
  - Мы куклы, но нас никто не создал, - сказал Феномен. - Так? Производителя нет. Отсутствует напрочь. Всё кем-то создано. Всё кем-то создано - все вещи, и биологический мир эволюционировал, всё классифицировано, всё имеет ярлык и точный адрес, а у нас? - с обидой продолжал Феномен. - Как же так? Ничего, ни эволюции, ни автора, а мы есть.
  Подвал наполнился неярким сиянием. И я посмотрел на последнюю картину. Фигуры - люди и куклы - кружили вокруг стола, тесно обнявшись, как в народных танцах. Я уже всё понимал. О своём детстве я по-прежнему ничего не знал, не помнил. Мы все пришлые, как выразился Томас, и он прав, только откуда? У Лагуны столько родственников, и все одинаково прожорливы. Я похолодел. Не было у нас никакого состояния. Мать была из трущоб, мы были очень человечны.
  - Хочешь, будет праздник? - сказал Феномен. - Могу устроить.
  - Можешь устроить, - сказал я. - И тебя даже упрашивать не надо.
  - И меня даже упрашивать не надо, - сказал Феномен.
  С улицы послышался шум. Это собирались гости. Я резко оттолкнулся плечом от ящиков.
  - Пойду, - сказал я. - Всё не бесконечно.
  Феномен с бокалом ножкой между пальцев даже не пошевелился. Он понимал меня. Равенство.
  Я почти дошёл до завода. Вокруг громоздились валуны. Слабая, почти неуловимая мелодия доносилась до моего уха. Она была очень грустной. Если кому-то даётся, у другого отнимается.
  То, что мне довелось увидеть, не поддавалось описанию. На широкой
  площадке, не меньше футбольного поля, в кубе переплелись люди и вещи. Люди и вещи представляли собой какой-то студень, не выходящий за свои незримые, но чёткие рамки, границы.
  Все были заняты делом. Вещей было невиданное количество, они всё поступали и поступали, при этом заменяясь всё лучшими, всё более новыми, привлекательными, и это-то в основном и сбивало всех людей с толку. Они выбирали, перебирали, и никак не могли остановиться на чём-то одном. Можно было строить, созидать, творить, что угодно, всё было к услугам каждого, всё появлялось, как по заказу, и люди хватались то за одно, то за другое. Их лица раздирались, искажались ужасными гримасами. Как в средневековье. Но за границы всё это мутное столпотворение не выходило. Вот где большинство населения. В ограниченной окружающей среде.
  Назад. Я видел удивительные вещи. Все явления жизни были подделаны, и из всех фрагментов складывался монолит.
  Свалки заросли, затянулись мхом. Он был настоящий. Скоро от них не останется и следа. Бриз так понравилось у Гектора с Вестой, что она пока не хотела покидать эти места. Она совсем пришла в чувство. Я только радовался за нее.
  В плохо сохранившиеся, но сохранившиеся города мало кто заходил. Мне было неспокойно. Все вокруг жили размеренной жизнью - я ждал событий, их не было. Люди в природном обществе были умны и изо всех сил не желали повторения старых ошибок. Их осталось совсем немного. Теперь они были вместе, скрепленные искусственными процессами. Внешняя среда разделила их, но заполнила все промежутки, и они стали едины.
  Они не были пересажены на новую почву, у них, всех вместе, был огромный опыт. Они сразу всполашивались и исправлялись, и это не выглядело отталкивающим. Впрочем, в этом не было необходимости.
  Что может быть отталкивающего в уме, в здравом смысле, совестливости, честности. Просвещённое общество держится на лучших качествах. Это было не очень естественно, но разумно. И ничего страшного не происходило. В болотах урчали лягушки, долгими лунными вечерами жители рассказывали друг другу сказочные истории, бережно относились к орудиям труда, которые больше нельзя заменить. Оригинал.
  Наверно, небольшие производства сохранились, ремесла без особых ухищрений процветали, светового дня на все хватало. Самым странным было то, что ничего не происходило, и всех эта жизнь настолько устраивала, что другой они и не хотели совсем.
  Дальше не пойду, вдруг решил я. Никуда не пойду. Зачем мне в город? Знаю я, что там. Сумасшедшие среди ржавых умывальников.
  Но эти города были давно пусты. В других городах кипела искусственная жизнь.
  Скоро по степям станет носиться войско во главе с Роджером, сметая всё на своём пути, а Лагуна будет пировать, вовлекая всё новые массы отверженных, Витамин найдёт, чем масштабно торговать.
  Ноги сами несли меня туда, куда идти я не хотел. Не хотел я видеть это место. Много раз я думал о нём. Вспоминал. Вот я и на месте. Всё искорежено. Вдруг заиграла тихая музыка. Тихая, неуловимая мелодия. Будто издалека.
  Меня окружали развалины. Даже следы колёс сохранились - я чуть не задохнулся от чувств. Чёрная дыра в подземелье и манила, и отталкивала одновременно. Я подтолкнул ногой камешек. Он скатился в темноту. Я стал спускаться. Последней ступеньки я недосчитался, но осторожно опустил ногу на землю. Ящики были на месте. Они были совсем без пыли. Оболочка. Первотолчок. Мне вдруг показалось, что за мной кто-то наблюдает. У ящиков появились глаза, они, не мигая, смотрели на меня. Я так и сел на один кокон. Казаться мне не могло, я был уверен в увиденном. Сотни глаз пожирали меня. Вот почему Роджер так спешил избавиться от них. Они сильно напугали его. Упаковка, предназначенная для кукол, приветливо, как и вся молчаливая до сих пор окружающая среда, повернулась лицом. Это кого хочешь напугает. Она видит недостатки, и не собирается их терпеть - ведь всё можно исправить, способ найдётся. Сколько таких оболочек, слепленных природой без эволюции, точно, в цвет, не на глазок. Достаточно показать своё истинное лицо. И руки, способные изготовить всё, что угодно. В штучном экземпляре. Я чуть не свалился с кокона. Вокруг была вселенная - мириады звёзд, бесчисленные их скопления, со всех сторон, сверху, снизу. Голова у меня явственно закружилась, я боялся упасть - глаз невозможно было оторвать. Никто такого не видел. Я упивался этим зрелищем. Будто кто-то меня испытывал. Как всё просто. Один толчок, одно движение - и дальше всё покатится само, в вечность. Что я здесь делаю, думал я. Вернуть всё. Я не хотел развития событий, не хотел продолжений. Круговорот звёзд сразу исчез, я коснулся ногами земли. В ящиках были продолжения. Изъяны. Они легко открывались, стоило только коснуться их. В них были явления природы, столь искусно сделанные, что их, за исключением малой формы, было не отличить от реальных.
  - Здесь вы сможете подобрать себе друга... - прошелестел тихий голос из одного ящика.
  Красиво выглядела вся наша планета, что и сказать. В океанах редкие акулы. Они могут и напасть.
  Особенно понравилась мне маленькая молния с тихим громом. Планеты со спутниками. Космический корабль, несущийся в пространстве. Будущее, никому не нужное. Взгляды гасли. Я не вызывал у публики больше интереса. Вот и хорошо. Сеанс окончен. Я приостановился. Глаза, как на переводных картинках, угасали, становились бесцветными, а над коконами в темноте зависли две руки, будто успокаивая их, умиротворяя, две выбеленные ладони, и вместе с тем демонстрируя, что они лишь часть замысла, что они ни при чём.
  В ящиках были продолжения. Продолжения несбывшихся надежд, судеб. Эталоны.
  Я выбрался наружу, думая о планете с горсткой людей, лишённых борьбы за существование, начисто. Или всё вокруг стало таким? Если всё, я уступлю. Кто-то будто следил за мной, помимо глаз. Невидимая оболочка, незримая, она всегда окружает, всегда снаружи.
  - Но кто-то же всё это сделал? - закричал я на весь развал, на весь мир.
  Вечность не имеет продолжения. Я подумал, что замысел во мне. Миг недовольства, и он уйдёт. Я вернулся в подвал и остолбенел. Подвал был пуст. Кто-то подтолкнул. Никто. Кроме окружающей среды, прозрачной, как плёнка. Ведёт себя, как живая, а безмолвная, бездушная, бессловесная. Она объединяет, и этого хватает, этого достаточно.
  А может, я ход спутал? Растерялся так.
  Я повернулся и остолбенел. Между развалинами массивно застыла темная тень. Как большая клякса. Я не мог сказать, что она смотрела на меня, потому что у неё не было глаз. У неё вообще ничего не было. Я стал медленно подходить. До определенного момента фигура ждала, потом её стало тихо уводить в сторону.
  - Стой, - сказал я. Клякса с достоинством остановилась. Мне очень беззвучность не понравилась. А ведь оно должно быть внутри, подумал я. Всё темное, без признаков должно быть внутри, скрыто всегда. Если отделить от нас оболочки, слой за слоем, останется нечто темное, но совсем не смутное, оно точно знает, чего хочет, и вынуждено притворяться под бременем признаков, внешних признаков. Как далеко они нас уводят. Мы же на них смотрим всю жизнь. Тень, клякса появилась подальше. Клякса сдвинулась за скалу, исчезла. Я продолжил поиск. Ни одного ровного входа, все кривыми ромбами.
  Я задумчиво постоял. В подвале тёмными струйками стекала вода. Все входы были одинаковы.
  - Ты что-то ищешь? Звал нас?
  Я разогнулся. Возле темной фигуры стояли мои друзья. Откуда они здесь, подумал я и сказал:
  - Но кто-то же все это сделал?
  - Ты, - сказал Филипп. - Ты сделал.
  - Да, - сказал Витамин. - Да ты не расстраивайся.
  - Мы не в обиде, - подтвердил и Лагуна. Услышав его, я особенно дернулся.
  - Ты всегда жил в столице, - сказал Роджер.
  - Разве мы не приехали сюда в детстве?
  - Ты хорошо это помнишь?
  - Совсем не помню.
  - Тебе нечего вспомнить. Существовала только столица.
  - Наверно, мы жили в трущобах. Мать непрактична.
  - Она особа романтичная, но ты был мэром столицы.
  Я вытаращился.
  - И окружение у тебя было самым блестящим. Томас, в молодости Филипп, был генералом. Проводил маневры на местности. В твоих приятелях ходили и магнат Мартин, и академик Густав, и щеголь министр. Да. И это был Вальд. В молодости Витамин. Прирожденный организатор.
  - Нет слов, - сказал Витамин. - Я не знал.
  - Никто не знал, - сказал Роджер. - Кроме меня. А вы думали, мэр - и сразу я? Нет... Я сугубо интеллигентный человек. Я люблю думать, конструировать. Я был архитектором. Разумеется, известным. Мне пришлось всё восстанавливать, разрушая, а Витамин по твоей милости стал писателем, каким, сами знаете, особенно в модели. Ведь так их себе представляют. Столица всегда была здесь, на побережье. Мэром был Лагуна. Вещей становилось всё больше, и ты среди них был беспредельно одинок. Ты знал об этом ещё с рождения. Ты отделился от всех, и мир распался. Ты ушёл из колыбели. Тебя нашли на побережье, в пустом доме, где даже крыши не было, как в логове, среди скал и ветров, на пустынном берегу, рядом со свалкой. Крышу снесло на моих глазах, и стены покосились, дом стоял полуобрушенный. В этом месте возник изъян. Изъян! Это был твой дом. Настоящий дом. Твое логово. Насколько цивилизованный мир становился пуст, настолько ярок и силен становился изъян. Ты воспроизвел все внешние признаки сам, в соответствии с окружающей средой. Ты попал в собственный изъян.
  Ты не заблуждался, все произошло сознательно. Ты всех предупредил заранее, куда идешь. Ты знал, что делаешь. Ты никуда не уходил и ничего не менял в собственной среде.
  Видно, ты пришелся ему по вкусу. Это уродство очень благоволит тебе, и только тебе. Тут уж ничего не поделаешь, - он развел огромными руками. - И появились мы.
  - Это было до Вектора?
  - Конечно. Вектор развернул здесь кипучую деятельность, и изъяну это очень не понравилось. Все вылетели, как пробки. Это был твой изъян. Только твой. А потом ты привез оболочки. Я собирал их, как только мог, в огромном городе. Я знал, куда ты их отвезешь. Я боялся этого. Я знаю, ты догадываешься, как они меня пугали. Я пытался сохранить хорошую мину при плохой игре. Ты не видел кукол за ширмой. Я не стал их тебе показывать. Не потому, что они плохи, хуже, чем те, что ты видел. Нет, лучше. Но и они в подмётки не годятся твоим. В полном отчаянии я продолжал работать, зная, что все уже впустую. Но я очень хотел восстановить город. Ты сам подсказал мне ход. Надо было разрушить искусственный мир. Его надо было украсить. Сделать лучше. Я стал использовать тебя. И сразу всё стало получаться, там, где был ты. И сразу пригодились все мои изделия, которые дались мне с таким трудом, попробуй-ка всё скопировать по-честному - дудки. После меня изъян окончательно воспрял. Он стал свободен. И эталоны природы у него были. Он слился с миром. Чем больше ты хотел угодить этому миру, тем меньше это ему подходило, и модель заработала в полную силу. Твоё первоначальное одиночество, искорежившая это место. Теперь оно тебе не грозит. Равно как и всем.
  - Как-то странно, - сказал я. Мы с Бриз встретились в большом городе. Так? Родился ребенок, это я понимаю. Это был, как эхо, снова я. Моими родителями были ты, Роджер, в молодости я сам, и Бриз, она же Роза чуть позже, она же мать. Ты, Витамин и Филипп, в отличие от Бриз, сохранились в двух ипостасях. Бывает. Уполз, допустим, из колыбели на побережье, которого не было раньше. Он создал изъян, а изъян сделал его мэром столицы при живом мне, тебе, Роджере, которым он сам и являлся? Получается, мы все формально близкие родственники? - сказал я растерянно. - Куда ближе... Но абсолютно ими по сути не являемся при этом, учитывая самостоятельность, отдельность происхождений каждого. Как инсталляция. И при этом я ничего не помню. Помню только, что я из столицы в детстве появился на побережье. И с этого момента всё и началось. Это совпадает с моментом моего рождения? Или я жил в столице какое-то время?
  - Так могло бы быть, если бы ты не разделил в этот момент столицу и побережье. Если они объединятся, то всё исчезнет. Не станет нас.
  - Может, вы станете прежними, - сказал я.
  Роджер покачал головой.
  - Я, то есть ты, был, пока ты не стал мэром. Тебя не было. Поэтому тебе нечего вспомнить. Поэтому нас прежних, в единственном числе, больше не будет. Мы уже есть, и этого достаточно.
  - Сколько же моё беспамятство длилось? Хотелось бы знать. Я что, как Тюфяк, подавал большое будущее? Юношей безусым?
  - Каким юношей, Пик? - изумился Роджер. - Да ты что?
  Мои друзья, стоявшие поначалу как-то очень ровно, расслабились, как по команде "вольно". Лагуна оперся на темную фигуру, которая потом вознамерилась опять утянуться в развалины, но с другой стороны её загораживал Мартин.
  Вдруг все как-то напряглись.
  - Каким юношей? - сказал Роджер. - Да сразу.
  - Сразу? Это как? Тьфу ты! - сказал я в сердцах. - Что...
  - Это стало известно в момент рождения. Нас уведомили, что мэр ты. Без заслуг. Цивилизация! Тебе и взгляда хватило, да что там взгляда, мига, чтобы понять, в каком мире ты находишься. Изъян возник на месте твоей колыбели, ни на какое побережье ты не убредал, вот еще, мистика. С этого момента ты знал всё про наш антиквариат, через меня, через других, а казалось, что всё знаю я.
  Лагуна пошевелил бровьми.
  - Представь себе, каково было нам, - продолжал Роджер. - Мы стали твоими светлыми, ясными, понятными гранями. Филипп вынужден был стать гулякой, Витамин окунулся в азарт, Лагуна стал бродягой, Мартин работягой. Про мою карьеру и говорить нечего. Я, книжник, превратился в атлета. Труднее всех пришлось Густаву, ставшему безработным актером. Он столько пережил. Томасу пришлось маскироваться больше всех. Ты к нему особенно требовательно относился. Жену себе надумал, но вот от территориальных привычек не смог отказаться. Твоя мать сразу уехала ко мне в столицу. Ты не узнал в Розе, молодой женщине, ни свою мать, ни Бриз. Она не могла удержаться, и я привез Розу посмотреть на тебя. Ты состояние сколотил приличное. Это здесь материальное утратило смысл, а там всё по-прежнему - фикция. Тебя ведь совершенно не интересуют благополучие и корысть, как я понимаю?
  - Разумеется, - сказал я.
  Роджер кивнул.
  - Вальд относился к тебе, как к родному, но вынужден был это скрывать в дальнейшем, хотя знал, что ты сумеешь вернуть ему дочь, Бриз. Никакой журнал я ей не подсовывал, он просто остался в доме Витамина, как память. Она должна была помогать мне, тщательно изображать низшие сословия. Ты ведь так решительно настроен против благосостояния. Звезда! Кому она нужна была, тем более в трущобах. Как и прачка в салоне.
  Мы посмеялись некоторое время. Потом я сказал:
  - Никому не нужна была?
  - Да ты сам себя не узнавал! - засмеялся Роджер. Витамин с Лагуной переглянулись и попытались сделать гиганту какой-то знак. - Витамин тоже себя не узнавал в Вальде. Да, таким он станет благодаря твоему влиянию. Писателем. Витамин и Жаклин в столице были самой красивой парой. Вы встречали их в ювелирной лавке. И им, и Вальду пришлось сосуществовать рядом. Все существовали одновременно, ведь время было ненастоящим, даже Клерк это понял. Заметь, тебя часто интересует возраст. Тебе все было под силу, модель работала безупречно. И вокруг всех корежило, ломало, меняло. Ах, как всех искажало! Вальд буквально разрывался между столицей и побережьем, стараясь везде успеть. Так он вернул фамильную мебель. Ты не замечал вкрапленных старого быта, устаревших вещей. А сколько профессий сменили. Фермером Вальд в командировку ещё куда ни шло, а вот охота ему и вовсе претила. Он гуманист, как ты верно заметил. Филипп в войска угодил из-за тебя, хотя и ненадолго, на нем где сядешь, там и слезешь, отдохнул в столице. Искусственный мир здорово сопротивлялся, но естественная окружающая среда, которой ты развязал руки, была неумолима, и в итоге всё соответствовало ей. Ты не поддавался. Искушения не действовали на тебя. Ты всегда поступал верно. Ты всегда был против, следовательно лучше всех чувствовал сопротивление среды, и поэтому уступал первый. И то, что оправдывает тебя, мы действительно были никому не нужны в цивилизованной среде. Нам было там тесно. Мы, не скрою, иногда собирались и поварчивали в твою сторону, но в целом одобряли. Мы всегда были ярче тебя. Мы понимали, что нас подвело: мы сами - блеск твоего окружения. Насчет большого города ты был прав. Это просто скопище людей и упорядоченного хлама. Мы, конечно, и сейчас в нем находимся. На твоём побережье. А та столица, что ты представлял, была как свалка, куда ты выпроводил благополучно слипшихся из изъяна. Лежат себе вещи, никому не нужные вроде, но никогда не знаешь, что когда пригодится.
  - Хорошо бы рассказать об этом Вектору. - Меня интересовали детали.
  - Да, неплохо бы, - согласился Роджер. - Ты можешь всем рассказать. Но Вектора, например, больше нет. Людей больше нет.
  - Вот как, - сказал я. - И вас?
  - Ты не переживай, - сказал Витамин.
  - Ладно... папаша.
  - Ах, папаша! - сказал Витамин.
  - А ты как думал? Точно, ты? Не Лагуна?
  Витамин смущенно отвернулся.
  - Ты не расстраивайся, - сказал Лагуна мне вслед. - А что ты против меня имеешь? Я был бы хорошим отцом. Я и мэром был, что надо. За это бродяга.
  Я только рукой махнул. Роджер и Мартин срывались в хохот в кулаки.
  - Ты тоже был в модели, - крикнул мне Лагуна. - Но себя не узнал!
  Я себя узнал. Вы все лжете, подумал я. Это сейчас, измененные, вы так заливаетесь, а всегда стремились к власти, к чинам, славе и успеху. Вальд всегда мечтал занять моё место, хорошо, Роджер, то есть я, его прогнал. Писатель даже мебель нашу к себе примерил. А Роджер знал про всех все, потому что это был я, измененный, но без учета времени, как у других. Добившись полного успеха в жизни посредством своего окружения и вернувшись к точке своего рождения, я всё знал и больше не ошибался в естественной среде, создавая искусственное окружающее там, где неудачникам до меня не было места.
  Никакого Вектора вообще не было, это сам Роджер под его маской истинного ученого пытался напихать в изъян свои изделия, сконструировать модель, изъян рассвирепел, отреагировал звуками, запахами, светом, их бессистемное чередование мало кто вынесет.
  Моё собственное бессознательное одиночество заблаговременно создало природный изъян на побережье, я возник в собственной семье, где Роджер был мною, а Бриз возрастным клише моей матери, но меня в это время не было, мой изъян был никому не нужен, поэтому ничего не помню, изъян изначально, в момент моего рождения, спокойно объял, окутал заботой слабосильную цивилизацию, и все оказались в нем.
  Искусственное завораживало. Добро и зло были ненастоящими, их можно было потрогать. Загадочные, как манекены, фигуры в декорациях различных исторических сцен и эпох, искусственные дома, деревья, цветы, животные, явления природы, так похожие на настоящие, что отличить невозможно, они манили своим сходством, и хотелось разгадать или поверить в него, попасть в интерьер, где каждый сможет почувствовать себя другим, и изъян этот увлекал больше самой жизни.
  Наткнуться можно было даже на будущее. Это было удобно всем. Всё совершилось ради удобства. Искусственные люди были скреплены природной средой.
  Осталась маленькая прослойка вместо волн поколений, как плёнка, как цвет на воде, одно поколение. Откуда это неудержимое желание что-то множить, не лучше ли остановиться на одном. Оригинал. Одно поколение новеньких людей. Всё природа может переварить на своём пиру разложения в жерновах рассветов и закатов - их она не сможет переварить никогда. Она не сможет их укутать заботой, они сами кого угодно укутают, несмотря на то, что выглядят независимо, одиноко, нелюдимо. Они неповторимы, своеобразны, всегда готовы заиграть всеми своими гранями, всеми красками.
  Меня не тронь.
   Темно было в моей комнате. За окном вспыхивали зарницы. В ящичке помещалась молния с тихим громом. В колыбельной спал младенец. Я долго вглядывался в его черты. Я протянул руку. Ребенок тоже вытянул руку. Наши пальцы соприкоснулись. Я с огромным облегчением перевел дыхание. Бриз спала. Она вдруг тоже протянула руку. Меня окружала приятная сонная тишина дома. Я вышел на улицу.
  Я добрался до побережья. Ветер гнал волны, хотя небо было ясным, и было совсем тепло.
  На ножки огромного стола с овальными гладкими краями набегала прозрачная вода, изогнутые, они были неравномерно погружены в песок, и небольшие легкие ракушки ударялись о них.
  За столом сидели, слегка развалясь, мои друзья, Роджер, Лагуна, Витамин, Мартин, и другие. Все, кого я хорошо знал, И не просто знал, а досконально изучил.
  Это все вы, подумал я. Я ни при чем, учтите.
  Солнце заливало все вокруг. Я не спешил всех приветствовать. Я рассматривал вилки, ложки, вазы, все предметы сервировки. Я боялся смотреть по сторонам.
  Лагуна пытался отодвинуть для меня тяжелый стул, но он завяз в песке.
  - Садись, - прихлопнул по другому стулу Витамин. - В ногах правды нет. Подай-ка мне вина, - сказал он Лагуне небрежно. - Не в службу, а в дружбу.
  Ещё миг, и как же я буду рад им.
  - А, вот и ты! - сказал Роджер. Он приглашающе повел рукой. - Посмотри, какая вокруг первозданная природа.
  Стол был длинный, многие места ещё пустовали, некоторые стулья были опрокинуты. Филипп, наклонившись, подкармливал собачку. Томас виновато заерзал.
  - Ты благополучен, Томас?
  - Спасибо, Пик. Да. Теперь всё хорошо. У меня всё в порядке.
  - Жаль. Я мог бы помочь, - сказал я.
  Николь никак не могла справиться с тяжелым стулом. Витамин помог ей.
  Витамин благосклонно улыбался мне, несмотря на все потери, и это было неудивительно, у него была широкая натура.
  Стулья поднимались, на них усаживались гости. Все собрались. Не должно оставаться ни одного пустого места. Всё должно быть заполнено. Без изъяна. Всё должно соответствовать. Ничто не должно назойливо привлекать внимания.
  Я не спешил никого приветствовать, но пусть они не думают, что пауза будет длиться вечно.
  Все места были заняты.
  
  
  
  
  
  Глава 9. Ретро
  
  
  
  
  
   За запотевшим стеклом ночного бара проносились машины. Народу было так себе, немного. Оркестр играл ретро. Подвыпивший Филипп запросто участливо обсчитал официанта и удовлетворенно смаковал коктейль, растягивая миг удовольствия. Мы с Лагуной занимали места, а Витамин скалил зубы с симпатичной туристкой у стойки, с которой неприкаянный Бенедикт потихоньку пытался смахнуть несуществующую крошку. Все было чисто, гладко, пусто, но он сведуще щурился, всматривался все.
  - Вы мне кого-то напоминаете, - сказал Витамин девушке. Он безошибочно отыскивал свободных девиц. Мне всегда казалось, что любая девушка сидит не просто так, а непременно ждет кого-то, а если улыбнется вам в ответ, то или случайно, или из вежливости. Витамин же был иного мнения. Нельзя сказать, что он ошибался чаще меня. Нет. Не так. В этом вопросе он вообще не ошибался.
  Случайное идет из глубины души. А если продолжить, то, когда Витамин приближался к девушке, ждущей кого-то, оказывалось, что она уже никого не ждет.
  Лагуна основательно водрузил локти на стол, покрытой короткой скатертью, то и дело сползающей, стараясь не обращать внимания, кто как ест.
  Роджер и Вальд живут с нами. Иногда они двигаются. Витамин и Лагуна хихикают в гостях. Это неприлично, я делаю им замечания, тем более, что приемы у нас пышные.
  Бриз, позвонив отцу домой, вернулась. Волосы у нее были зачесаны на одну сторону, отчего ее лицо сделалось каким-то задумчивым. Она тоже положила локти на стол, близко друг к другу.
  Какой-то человек остановился у бара. Сквозь мутное стекло угадывался его неясный силуэт. Я заметил, что Бриз, не отрываясь, смотрит в его сторону. Я быстро прошел между столиками, огибая их, и выглянул в темноту.
   Фигура в плаще и шляпе удалялась под моросящим дождем.
  
  
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Т.Серганова "Когда землю укроет снег" (Приключенческое фэнтези) | | К.Огинская "Не дареный подарок" (Юмористическое фэнтези) | | Я.Логвин "Только ты" (Современный любовный роман) | | Н.Самсонова "Жена по жребию" (Любовное фэнтези) | | ЯНина "Гармония без очереди" (Юмористическое фэнтези) | | А.Ардова "Мое проклятие. Книга 3" (Любовное фэнтези) | | Л.Миленина "Не единственная" (Любовные романы) | | В.Роман "Вопреки всем запретам" (Современный любовный роман) | | Н.Мамлеева "Отказ - удачный повод выйти замуж!" (Юмористическое фэнтези) | | К.Марго "Не будите Спящую красавицу!" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Е.Ершова "Неживая вода" С.Лысак "Дымы над Атлантикой" А.Сокол "На неведомых тропинках.Шаг в пустоту" А.Сычева "Час перед рассветом" А.Ирмата "Лорды гор.Огненная кровь" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на учебе" В.Шихарева "Чертополох.Лесовичка" Д.Кузнецова "Песня Вуалей" И.Котова "Королевская кровь.Проклятый трон" В.Кучеренко, И.Ольховская "Бета-тестеры поневоле" Э.Бланк "Приманка для спуктума.Инструкция по выживанию на Зогге" А.Лис "Школа гейш"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"