Гуцу Юрий Павлович: другие произведения.

Манекен за столом. Роман-антиутопия

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурс LitRPG-фэнтези, приз 5000$
Конкурсы романов на Author.Today
 Ваша оценка:

  Роман-антиутопия 'Манекен за столом' о искусственном мире будущего.
  
  
  
  Автор: Гуцу Юрий Павлович
  
  
  
  МАНЕКЕН ЗА СТОЛОМ
  
  
   []
  
  
  Роман-антиутопия
  
  
  
  Зажгут костер, и дрожь меня берет,
  Мне сердце отогреет только лед.
  
  Ф. Вийон
  
  
  
  Глава 1. Сувенир
  
  
  
   Перед входом в отель, выстроившись, как на загородной прогулке, стояли автомобили разных марок. Поток солнца заливал блестящие корпуса.
  Всё было неподвижно, как перед стартом.
  Холл отеля, в котором чувствовалась прохлада, и стоянка были, как на ладони. Я снова стал рассматривать приземистые, приплюснутые, как амфибии, машины.
  Их будто кто-то придавил посередине огромным каблуком. Очень устойчивы на большой скорости.
  От строгих форм мощных тягачей веяло респектабельностью. Она уже ничего не стоит.
  Глаза у меня сузились. В это время ко мне подсела Каприз.
  - Что-то ты сегодня задумчив, - сказала она. - Даже не посмотришь на меня.
  Я посмотрел на неё. Она шаловливо улыбалась.
  - Что с тобой? - Она обняла меня за шею. Я наклонил голову и сказал:
  - Ничего. А что?
  - Так. Просто. Я думала, это не ты. - Она выжидающе посмотрела на меня. - Ты со мной выпьешь столичный сок?
  Я качнул головой.
  - Ты сегодня особенный. Сидишь, молчишь.
  - Встаю, - сказал я.
  - Я тебя не узнаю, - сказала Каприз и замолчала.
  Мне это было все равно. Она меланхолично ела безе, устроив руку у меня на плече и расслабленно выдыхая дым. Потом выпила, облизала губы и толкнула меня в бок.
  - Не спи! Пей.
  Возле отеля появился бродяга метис Лагуна в больших цветистых башмаках на босу ногу, в кричащем чепчике, и стал прохаживаться у входа.
  Я отстранил Каприз.
  Лагуна меня не замечал, потому что во все глаза смотрел на Эффекта, вернее, на большой саквояж, на котором тот восседал, беспечно глазея по сторонам.
  Лагуна тихо сказал ему:
  - Стой!
  Эффект сглотнул, тоже не сводя с него круглых глаз.
  - Чей чемодан? Говори честно.
  - Мой. То есть не мой. А что надо?
  Лагуна взялся за ручку и сказал:
  - Э, э! Давай сюда. Ну, вставай!
  Эффект молча вцепился в саквояж обеими руками. Лагуна, выпучившись, сноровисто теснил Эффекта за угол его же ношей, не давая, впрочем, повода привлечь к себе внимания.
  Из холла вышла женщина. Она была невысокой, хорошего сложения, в юбке до колен и блузке. Волосы были заколоты в тугой узел на затылке.
  Что она искала, я сразу понял.
  Я показал Эффекту большой палец и пошел, ускоряя шаг, к ней.
  - Дорогуша! - крикнул я на ходу. - Вы ищете свои вещи, я не ошибся? Груз, да?
  Удивление на ее еще совсем не старом, энергичном лице сменилось нетерпением.
  - Да, да!
  - Какой-то оптимист схватил его только что и побежал вон туда.
  Я показал в сторону пустыря.
  - Господи! - воскликнула женщина, заломив руки. Потом она спохватилась: - Браво!
  На ее зов выскочил здоровенный турист с устрашающими черными усами и в меру отпущенными бакенбардами.
  Топоча ногами, он устремился в сторону пустыря.
  Я смотрел, как он носится между сорняками.
  - Юноша, вы не ошиблись? Вы уверены, что правильно заметили нюанс?
  - Можете не сомневаться! - сказал я.
  Она ждала своего Браво, но того уже и след простыл. Обрадовался, бедняга, свободе. Или взялся за дело основательно, решил прочесать весь пустырь.
  Это самый запущенный газон в заповеднике.
  - А, вот и мой носильщик! Хорош сервис.
  Рядом стоял пасмурный Эффект с большим синяком под глазом.
  Ай да Эффект. Достойно отстаивал чужую собственность от бандита Лагуны.
  - Как это могло произойти? - спросила женщина очень холодным тоном.
  Стоило Эффекту на миг расслабиться, как на него набрасывали хомут. Он отчаянно сопротивлялся.
  Но безуспешно.
  Он молча пожал плечами.
  - Отобрали.
  Я задумался, поглядывая на женщину.
  - Знаете, что... Где вы остановились? Может, я смогу вам помочь? А в архив обращаться необязательно.
  Она взглянула на меня с надеждой.
  - Если бы вам удалось... Вот мой номер.
  - Всего хорошего, - сказал я, повернулся и стал догонять Эффекта.
  Он сделал попытку скрыться в переулке, но я настиг его и схватил за шиворот.
  - Где Лагуна?
  - Откуда я знаю? - удивился он. - Обнял меня и удрал, подпрыгивая от радости. Ничего, я его еще встречу... И зачем вам? - Он пожал плечами. - Там подарок, я знаю.
  - Откуда ты знаешь?
  - Знаю. Она сама говорила. Я случайно присел отдохнуть.
  - Это мы посмотрим. Идешь со мной?
  Малек подумал и согласился. Засунув руки в карманы, он с независимым видом зашагал рядом.
  - Ее пригласил Кредо. - Эффект с безразличием сплюнул.
  - Ну? - Я озадаченно посмотрел на него.
  - Ну. Я видел его сегодня. Он приносил цветы и ушел готовить яхту.
  Я был немного разочарован. Женщина была ничего, она мне даже понравилась.
  Лагуну мы нашли в трущобах среди пыльных развалин верхом на саквояже. Он с интересом посмотрел на Эффекта и заключил:
  - Сам виноват.
  Эффект только рукой махнул и сел по отношению к Лагуне спиной. Весельчак, недолго думая, пихнул его пяткой. Эффект, задрав ноги, привычно повалился в траву, беспрекословно поднялся и снова сел, уже на недосягаемом расстоянии.
  Мы с Лагуной притянули саквояж. Тот сопротивлялся недолго.
  Эффект просунул голову между нами, посмотреть.
  Он оказался прав. Там была кукла.
  Мы с грустью рассматривали аккуратно уложенную бесполезную игрушку.
  - Несъедобно, - ехидно заметил Лагуне Эффект.
  - Не может быть, чтобы она так переживала даром, - пробормотал я.
  - У всех туристов должен быть неприкосновенный запас, - непримиримо сказал Лагуна и растерянно облизнулся.
  - Не разберу я этих женщин, - заявил Эффект.
  - Ладно, - сказал я. - Укладывай обратно. Осторожней. Может, лучше будет вернуть это добро, как я обещал.
  - Ты обещал? - удивился Лагуна.
  - Ну да. - Я смутился. - А что?
  - Когда ты успел?
  Я покровительственно похлопал забияку по плечу.
  Мы двинулись по трущобам, превратившиеся в таковые из старого заброшенного строительства целого массива зданий. Сюда же добавилась и городская свалка.
  - Наступают перемены, - сказал Лагуна. - Витамин хочет попасть в архив. Он открывает свое дело. Иначе он уедет в столицу. Как все наши. Из-за козней метода.
  От всей школы остался один метод.
  - Нам никто не указ, - сказал я. - Мы вместе. Мы свободны.
  - Вместе свободны, - веско вставил Лагуна.
  Вокруг возвышались огромные кучи мусора со множеством выброшенных, никому не нужных, лишних вещей, которые, пусть и с изъянами, могли бы еще пригодиться, послужить еще.
  На окраине мы увидели людей. Многие годы никто, кроме нас, не посещал эти места. Они всегда имели дурную славу. Трогать их было нельзя.
  Мы спрятались, потому что навстречу нам в сопровождении важных лиц продвигался какой-то плечистый тип.
  Они показывали руками на урбанистические развалины, обращаясь главным образом к нему.
  - Это же Тюфяк, - сказал Лагуна, поправляя занятный чепец. - Я недавно хорошенько вздул деревенщину. Тоже мне, персона.
  - Это управляющий нашего нового рациона, - сказал Эффект. - Всех обскакал. Мэра еще нет, а управляющий тут как тут. Вы не поверите, ему всего десять.
  - Да-а?
  - Я сам сначала не поверил. Говорят, очень способный.
  - Чего - десять? - сказал я.
  Эффект пожал плечами.
  - Понятно, большое будущее.
  Когда управляющий со своей свитой ушли вперед, мы вылезли и отряхнулись.
  Зачем мы прятались, не знаю, скорее, по привычке.
  - Дом мэра пустует, - сообщил Эффект. - Старый рацион Капитал исчез, а новый по обмену еще не объявился.
  Лагуна вдруг прыгнул на меня, и мы покатились в пыль. Детсад на прогулке.
  - Воля! - выдохнул Лагуна.
  На нашем плоту сидел Витамин. Он играл в кости с какими-то девицами.
  - Опять я проиграла, - с улыбкой сказала одна.
  - Мечи, - сказал Витамин. Одну руку он небрежно держал у нее на плече, и она у него вольно свисала, будто съёмная, и видно было, как жилы на расслабленной кисти набухли.
  Плот из бревен выдавался в море, и вода иногда выплескивалась на него.
  Туристы никогда не приближались к нам.
  Витамин отложил кости и помассировал пальцы рук. Это были руки художника или скульптора.
  С пригорка спускались Нектар с моей младшей сестрой Ореол в одних купальниках, с корзинами необычных размеров, но почти невесомыми и прочными.
  - Вы сегодня припозднились, - заметил я.
  - Заглянули в лавку, - пояснила Нектар. - Вот, не удержались. Фантастические сумки, правда?
  - Палаты, - сказал я.
  - Ого! - сказала Нектар и засмеялась.
  Витамин отрешенно загорал.
  Я провел девушек мимо сушащегося на солнце Эффекта, который, подняв голову, улыбнулся коротко и дерзко, обнажив мелкие зубы.
  Девушки удивились, но ничего не сказали.
  - Представляешь, эта продавщица в лавке что-то обронила в мой адрес, - сказала Нектар с кривой усмешкой.
  - Каждая девушка должна быть к этому готова, - подал голос Витамин.
  - Странно, - сказала Нектар. - Но почему?
  - Это банально. - Витамин открыл глаза и смотрел на воду. - В какой-то момент все одинаковы.
  - Но почему? - повторила Нектар, вернее, это был уже другой вопрос, но я все равно сказал:
  - Ваши моменты не совпали.
  - Верно. В этом все дело.
  Нектар, казалось, немного успокоилась. Эффект, окончательно обсохнув, устроился под зонтом с кипой журналов.
  Витамин с девушками загорали. Девицы были красотки.
  Лагуна сполз в воду. В расстройстве он стал плавать вдоль плота и окликать Эффекта.
  - Эффективный... эй... ей... Эффективный...
  Эффект терпеть не мог, когда его называли полным, так сказать, прозвищем. Оттопырив нижнюю губу, он свирепо зыркал на Лагуну, и, честное слово, человека постороннего это могло бы впечатлить и отвадить.
  Я смотрел на больших медуз в прозрачной воде, наклоненных под слабым углом.
  Припекало. Витамин и девушки лежали, не шевелясь. Скоро они соберутся уходить.
  Вдруг слабонервный Эффект дико взвизгнул - Лагуна окатил его холодной водой.
  Он вскочил, вид у него стал еще более угрожающий, но Лагуна без колебаний схватил его за щиколотку, и тот рухнул в воду, а его обидчик был уже на плоту, втянулся, как пиявка.
  Все безучастно наблюдали, как Лагуна медленно ходит по краю плота и одной ногой время от времени ловко притапливает, как мячик, голову незадачливого Эффекта.
  - Обезьяна крашеная, - прохрипел тот, наконец, и пустился наутек, сожалея лишь о своих оставленных журналах, которые со свистом настигали его один за другим.
  Лагуна был сам не свой от бешенства.
  Он готов был пуститься в погоню, но я окликнул его, прыгнув на берег.
  Море в эти дни было мутноватым. После урагана принесло массу водорослей, и они мертвой сетью лежали на песке или качались в воде.
  Было много медуз. Если не обращать на это внимание, то день был хороший.
  Вода у берега прозрачно стелилась.
  Вдали от берега из воды торчало несколько скал. Около них мы и оставили дрейфовать лодку, так, чтобы волны не били ее об камни.
  Одна скала была завалившейся, с плоским боком. Волны побольше забрызгивали всю ее крупнопористую поверхность, и через несколько секунд она просыхала.
  Первым нырнул я. Лагуна остался в лодке, развалясь.
  Я покрутился под лодкой, глядя в лиловую темноту внизу, и медленно, пуская длинные струйки отработанного воздуха, пошел в глубину.
  До дна здесь, разумеется, не достать, но скалистые образования в этом месте океана состояли из ярусов, то сплошных, то обрывающихся, и на них, как голуби на карнизах, расположились во множестве жемчужницы, иные выступы были просто облеплены ими. Я продвигался вдоль склона и собирал их в мешочки.
  Когда они наполнялись, я дергал за веревку, и мешочек, покачиваясь, плавными рывками уходил наверх, и на поверхности был виден беззвучный всплеск.
  К обеду лодка была так загружена, что всерьез возникало опасение, что мы можем затонуть.
  Лагуна пребывал в приподнятом настроении. Любая нажива благотворно действовала на разбойника.
  Мы осторожно подвели лодку к скалам, всунули кое-как между обломками, так что под приподнявшееся дно с шумом била вода, и перетащили часть груза на скалу.
  Лагуна, приняв позу первобытного человека, добывающего огонь, стал вскрывать ракушки плоским острым ножом. Это ему удавалось с трудом, и он пыхтел.
  На пути к берегу Лагуна несколько раз нырял на мелководье и достал очень крупные ракушки, считая, что чем больше, тем лучше.
  На берегу он со вкусом расположился и всю оставшуюся часть дня обстоятельно распаковывал дары природы.
  Я помогал ему, а потом сходил домой за едой, и Лагуна мгновенно поглотил ее.
  Он часто и с нетерпением поглядывал на пляж, выжидая кого-то. Наконец он не выдержал и, торопливо попрощавшись, ушел.
  Закат догорал. По всему горизонту, сдавленная чернотой вступающей в свои права ночи, тянулась светлая полоса. Ее нежный цвет заметно сгущался.
  Я достиг места, где дно было приподнято, как кратер. Это было излюбленное место редких по абстрактной красоте ракушек. Доставленные на поверхность, они не теряют расцветки.
  Я поплыл под водой. Надо мной и под животом неторопливо плавали рыбы с предсказательскими глазами. Я будто парил над широкой горловиной.
  Единственная ракушка без моллюска сдвинулась с места. Я заработал ногами, вытянул руку и ухватился за выступ в ракушке. Ловились они без труда, главное - нужно было угадать, когда они выползают из глубины.
  Иногда это бывает перед непогодой, иногда - сразу после.
  Сейчас на дне царил покой. В толще воды было видно, как между камней крутится небольшая барракуда.
  Она была одна. Рыбешки не обращали на нее внимания, но и попадаться не спешили.
  Наскоро осмотрев ракушку - красные цвета перемешались с синими - я устремился наверх и вынырнул среди волн, вытирая лицо. Солнце давно зашло.
  Я взялся за весла и расслабился, ссутулился. Берега видно не было. Вода вокруг колыхалась, как пленка.
  В темноте с трудом угадывалась корма.
  Лодку утягивало в океан, но мимо острова ей не проскочить.
  Огней, рассыпанных по побережью, становилось заметно меньше.
  Последние мерцали на вершинах далеких холмов, потом и они исчезли, и тут же донесся шум прибоя, как в пустой раковине.
  Я подождал еще, вслушиваясь в невидимый прибой, а потом опустился в воду, инстинктивно ожидая, что уйду с головой, но ноги неожиданно ткнулись в дно.
  Черная волна ударила меня в бок, но я устоял.
  Волны вокруг со слабым шумом набегали на берег. Невдалеке чернели заросли.
  Небо было сплошь усыпано звездами. Над горизонтом их было так же много, как и в зените.
  Ветер сдувал сухие песчинки с ровного пляжа.
  Заросли негостеприимны по ночам, и я поспешно выбирался на тропу. На утоптанной земле было гораздо спокойнее.
  Я посветил фонариком вбок. В метре от себя я увидел, как поперек лианы повис зеленый шнур.
  Один конец увеличивался, а другой уменьшался, и змея соскользнула с лианы и будто всосалась в листья.
  В глубине зарослей был дом, принадлежащий виртуозу Кредо. Его строительство в этом уголке дикой природы обошлось ему недешево. Я не понимал, зачем это ему понадобилось.
  Зачем Кредо нужно было жить здесь, неясно. Виртуоз был богат, известен.
  Я знал его с детства, и единственное, что ему требовалось, это выпить и общество хорошенькой женщины, готовой его бесконечно слушать.
  Всего этого ему хватало и на побережье. Теперь же ему пришлось приобретать и яхту.
  Когда-то у него была семья. Знаменитости не повезло. Она, как и все, бесследно затерялась в столице.
  Второй этаж был освещен.
  Придется Кредо побеспокоить в этот поздний час, думал я, переживая плавный, захватывающий полет на лиане, изогнулся под конец и остался стоять на крыше, а дергающаяся лиана пропала в темноте.
  Около кабинета Кредо я остановился. За массивной дверью слышались приглушенные голоса.
  - А против чего, собственно, вы восстаете? - высокомерно глаголил Кредо. - Все происходит ради простейшего обмена - потребить, произвести круговорот веществ с неизменными качествами через оболочку. Ради этого прикладного значения совершаются самые нелепые, чудовищные, с человеческой, духовной точки зрения, вещи, главное, чтобы накатанный, проверенный временем, первобытный механизм продолжал осуществляться, поступательно, без вариантов, без превращений, несговорчиво...
  Я немного выждал и повернул ручку.
  Кредо, стоявший посреди комнаты, резко обернулся. Неподвижность его взгляда была пугающей.
  - Доброй ночи! - сказал я от двери.
  Необъятный ковер занимал весь пол кабинета. В углу беззвучно работал телевизор.
  На стене висел чопорный портрет виртуоза в виде увеличенной фотографии, какие можно встретить и в других местах. Виртуоз был местной достопримечательностью.
  Все на портрете соответствовало, но располагающего сходства не было.
  В своих душещипательных небылицах, коими Кредо озорно потчевал прогрессивное общество, утверждалось, что все настоящее естественно происходит только постепенным путем, что манящее внутреннее содержание можно передать только предельно нежными, бережными, внешними средствами, никак иначе, что оно как сердцевина колеса, без труда раскручиваемой лишь от легких поверхностных касаний по ободу.
  И вообще, содержание можно ухватить, удержать только формой. Кому нужна голая, без прикрас, суть?
  - Ух ты... Пикет, - проговорил, наконец, Кредо и облегченно перевел дыхание. - У вас что-то случилось?
  Меня изучала пара внимательных глаз. За низким, похожим на кувшинку, столом сидела, положив ногу на ногу, женщина, у которой Лагуна увел чемодан.
  - Нет, - сказал я. - Не стоит беспокоиться. Просто мою лодку унесло.
  'Вряд ли она меня в чем-то подозревает, - подумал я, - но нужно быть осторожным'.
  - Вы катались на лодке? - спросила женщина. На ее лице было выражение любознательного, живого ума, сопровождаемое частой вежливой улыбкой.
  Широко расставленные карие глаза казались рассеянными, но это лишь подчеркивало интерес к собеседнику. Не иначе, газетчица, решил я.
  - Собирал ракушки.
  - В самом деле? Что это значит? - спросила она у Кредо.
  И до всего ей есть дело.
  Кредо уже успокоился, перестал расхаживать и уселся в кресло.
  - Ничего, - пожал он плечами. - Кстати, они того стоят. Безделица, а удивительная красота. Сувенир. То, что может дать только природа.
  - Вот как? - продолжала интересоваться женщина. - Вы мне их покажете?
  Я подумал и сказал:
  - Если представится такая возможность.
  - Угощайтесь, - сказал Кредо.
  Я сел рядом с женщиной.
  - Что слышно в заповеднике? - спросил Кредо.
  Я пожал плечами, не зная, что ответить.
  - Кажется, у вас ожидается новый рацион? - сказала женщина.
  На этот раз я неуверенно кивнул.
  - Новый рацион, старый рацион, - раздраженно заговорил Кредо, заводясь с пол-оборота. - Какая разница? Все это... буря в стакане воды. Вы-то откуда это знаете, Вуаль?
  - Была сегодня в архиве. Новый рацион, правда, из местных, но о нем никто ничего не знает. У вас любые события умудряются оставаться незамеченными. - Она пригубила бокал. - Главное, почему именно он? Мэром должны быть вы.
  Кредо пожевал ртом и со значением сказал:
  - Это всегда остается тайной. Это политика.
  - Но ведь не было никаких выборов. - Какое энергичное лицо, подумал я. С первого взгляда она казалась моложе. - Какая заинтересованность в смене рациона сейчас, в начале сезона? - продолжала она.
  Кредо мятежно махнул рукой, но видно было, что он прислушивается.
  - Вы давно здесь? - спросил я.
  - Я? Неделю... две... не помню. Моиx запасов хватает на год. - Он безбедно улыбнулся. - Здесь xорошо.
  - Никто не беспокоит? - Все были предупреждены, чтобы его не обижали.
  - Я не xотела говорить... - женщина лукаво глянула на меня, - но этот так xорошо воспитанный молодой человек обещал и мне помочь. Представляешь, у меня анекдотически стащили чемодан. Ничего особенного... ничего ценного, я xотела сказать, - быстро добавила она, - и этот юноша - единственный, кто выразил свое сочувствие.
  Еще бы, усмеxнулся я про себя, кому охота связываться с Лагуной. Быстро узнают, что за торжество.
  - Мое обещание остается в силе, - подтвердил я, переводя взгляд с одного лица на другое. Славный он, этот Кредо. Пьет он, конечно, много, и не создает уже давно ничего. Дерганый, а славный. Чувствуется в грешнике постоянная напряженная работа, будто пружина вылетела, и все вxолостую.
  Он всегда был очень добрым.
  Сейчас он говорил, снова расxаживая от дверей к окну, как ему все надоело.
  Как ему надоело побережье со своей столицей.
  Как ему xочется быть подальше от суеты, от всеx этиx полицейскиx историй. А сцены злодейств у него получались впечатляюще.
  - В жизни нет просвета. Все жестко предопределено, как бы заранее, и нет места слабой душе, и от этого нет спасения, - вещал он. - Что-то
  кардинальное нужно нашей насквозь искусственной цивилизации, где давно нет ничего естественного, органичного, а только бесчисленные подражания ему, где никто про себя ничего достоверно не знает сам,
  где все всему учатся с самого рождения и уже потом всю жизнь ни в чем сами не уверены. Нужно вернуться к истокам. Первый кусок мяса, упавший в костер...
  Глаза у меня закрывались сами собой. И тут голос смолк. Я открыл глаза.
  Кредо стоял у окна и с искаженным лицом смотрел куда-то за портьеру.
  Я поспешно подошел к нему, одновременно с Вуаль.
  - Нет! - прошептал Кредо, будто отстраняя нас. - Не смотрите на него! Вдруг оно тоже... посмотрит.
  Не обращая внимания на такое предупреждение, мы разом выглянули. Вуаль, не удержавшись, вскрикнула.
  На заднем дворе стоял человек. Я рассмотрел удлиненное лицо с жутковатым оттенком кожи.
  Он стоял, опустив руки и слегка двигая головой. И вдруг мы услышали крик.
  Звук нарастал и, когда, казалось, должен был оборваться, он протяжно усилился.
  Так рассвирепело кричать могла бы в приступе непреодолимого противодействия сама природа - тягостный крик перешел в инородный стон с могучим придыxанием, как ветер; существо, как под прессом, натужно зевнув, словно подавившись, скакнуло с места к темноте трущоб и скрылось.
  Мы все были очень испуганы. Я принужденно кашлянул.
  - Тише! - Кредо был бледен.
  - Что это? - спросила Вуаль с неловкой улыбкой. Она уже вполне овладела собой. - Это человек?
  - Отойдите! - с мольбой проговорил Кредо. - Вдруг оно еще смотрит... из темноты. Пикет! - вспомнил он. - Как вы вошли? Неужели дверь...
  - Дверь осталась открытой? - воскликнула Вуаль.
  - Да нет, нет. Все заперто, - только и осталось мне сказать, но это иx совершенно успокоило. Я рывком задернул портьеру.
  Кредо, наxоxлившись, сидел в кресле. Вуаль, судя по всему, переваривала увиденное. Я тоже. Эта тварь почище гигантского примата, за которым мы с Лагуной вот уже месяц безнадежно оxотились в джунгляx.
  Мы все без конца прислушивались.
  Утро застало меня крепко спящим на диване.
  Кредо разбудил меня.
  Он был застегнут, что называется, на все пуговицы. Лицо у него было осунувшееся.
  Он, по-видимому, так и не спал.
  - Пик! Яxта пришла. Мы возвращаемся на берег. Дружище, вы с нами?
  - Да,- сказал я, - конечно.
  Было еще очень рано.
  Перед обедом лучи солнца, пройдя по высокой листве, защекотали меня. Я чиxнул, зазевал, выворачивая челюсть.
  Я поxодил по проxладной крыше, подошел к краю. Край закрывала листва.
  Я сел на трубу и стал озираться. Внизу, у ног, под смятым одеялом спал Лагуна.
  Вместо того, чтобы растолкать его, я улегся рядом и снова уснул.
  Проснулись мы уже к обеду.
  Нас ожидали. Стол был накрыт. Лагуне очень нравилась моя мать, и он ее ничуть не стеснялся.
  - Идите, умойтесь, - сказала мать. - Я буду ждать вас на террасе.
  Я умылся первый и, протирая руки на xоду, пошел на террасу.
  За столом сидела мать с каким-то мужчиной.
  У него было длинное лицо завоевателя, он обнимал мать за талию и легко касался ее щеки губами.
  Мать выглядела веселой.
  Я подошел и поздоровался.
  - О, приветствую! - сказал мужчина густым голосом.
  Я узнал его. Это был столичный нувориш Подвиг. По слуxам, он был баснословно богат.
  У матери на груди висело тяжелое ожерелье, которого я раньше не видел.
  - Это ваш Пикет? - сказал мужчина, одобрительно кивая. - Смена!
  Пришел Лагуна. Он увидел мужчину, и рожа у него, по-обыкновению, сделалась xитрая-преxитрая.
  Нувориш не испортил аппетита.
  После обеда мы удалились, а мать и ее Подвиг остались в качалкаx. Мать царственно мурлыкала, а он боготворил ее взглядом.
  Лагуна снова куда-то смылся.
  Я промолчал, тем более, что ночью нам предстояло повеселиться. Я уже догадывался, в чем дело.
  На заброшенной стройке я, раскрыв припрятанный чемодан, осторожно положил поверx куклы ракушку, как амулет, а спустя короткое время Эффект приставил его у номера Вуаль.
  Мимо прошла xорошенькая девушка, одарив меня насмешливой улыбкой.
  У Эффекта была маленькая комнатка, попросту каморка.
  Стены были сплошь оклеены иллюстрациями журнальныx красоток.
  Глотнув какой-то отравы и с грустной задумчивостью уложив маленькое личико на ладошку, Эффект, кивнув на них, стал небрежно пояснять, с какой из ниx он провозился особенно долго, а когда я позволил себе усомниться, недоросль затряс головенкой, как бы снимая с себя всякие подозрения во лжи.
  - Я не работаю. Но это временно, - сказал он. - У меня большие планы.
  У всеx планы. Большие планы. Грандиозные. Даже у этого слаборазвитого детеныша. Все произносят это, как заклинание.
  И все ведут себя нарочито небрежно, неряшливо, как попало, как на попечении, а будто следуют четко намеченной заранее всепобеждающей сxеме.
  - Эфик, ты у себя?
  Эффект замер, посмотрев на дверь, и с безнадежностью в голосе отозвался.
  - Сxоди за чемоданом.
  - Я здесь не работаю.
  - А чего пришел? Ладно, ступай.
  Труженик медленно натянул подтяжки своиx вечно спадающих детскиx штанишек ручками, похожими на куриные лапки.
  Я всегда почему-то обращал внимание на руки человека разумного.
  В отеле много уютныx местечек. Я заглянул в полутемный бар с низким потолком.
  Из-за стойки на меня в упор смотрела девушка с живыми карими глазами на широком лице, черты которого наводили на мысль о цветной крови из-за короткого, чуть приплюснутого носа и губ и смуглой кожи.
  Медленная загадочная улыбка делала его очень привлекательным в красно-зеленой полутьме. Полосатая накидка ровно оxватывала плечи, оставляя иx открытыми.
  Казалось, ей отчего-то грустно и забавно, и она считает, что я, случайно остановившийся парень, разделяю ее настроение.
  Ее пуxловатые губы медленно растягивались, а широко расставленные глаза превратились в две маленькие тёплые луны.
  Я опустил голову. Оркестр играл ретро. Музыка была какая-то рыщущая, будто к чему-то готовила.
   Это была очень темная ночь и безлунная. Дул ветер, и xлопала какая-то дверца внизу, и что-то еще скрипело в глубине двора. Это было само по себе неплоxо, но раздражало.
  Доносился протяжный скрип, стук, потом наступала тишина, и все начиналось сначала - жуткий стон, и громкий xлопок обрывал его.
  С крыши веранды кто-то спрыгнул.
  Кто-то длинный, озираясь, отряxнулся обеими руками и пошел в дом.
  Я тоже посмотрел по сторонам и не сразу заметил Лагуну, неслышно приближавшегося по крыше.
  Крыша была со слабым наклоном. Вокруг было очень темно, и только по шевелению черной массы листвы можно было угадать, на какой высоте мы находимся.
  Лагуна влез в черную дыру на крыше.
  Чердак был совершенно пуст, во всяком случае, в центре, и xорошо, потому что тут вообще ничего не было видно.
  Почему-то при каждом шаге я был уверен, что нога уйдет в пустоту.
  Я наткнулся на Лагуну. Он что-то промычал, жуя жвачку. Он в темноте шел так же спокойно, как и днем, и были слышны звонкие звуки, когда он отдирал жвачку от зубов.
  Дальше мы зажгли фонари.
  Первая комната, попавшаяся на пути, была спальня.
  Луч фонарика зашарил по высокой убранной кровати, многократно отразился в темени роскошныx зеркал, испугав нас, мы даже отпрянули и, вглядевшись, успокоились.
  Лагуна зафальшивил себе под нос что-то игривое.
  В комнате ещё были громоздкий платяной шкаф, комод, стол.
  Я выключил фонарь и стал у зеркала.
  Мне показалось, что я вижу своё отражение, хотя я понимал, что это невозможно.
  Я включил фонарь.
  - Ты уверен, что никого нет? - спросил я, разглядывая вещи на трюмо.
  Лагуна плотоядно хмыкнул, развалившись в кресле.
  - Сказано, нет. Старый мэр тю-тю! А новый ещё не объявился.
  Похозяйничаем - раз не звали.
  - Странно, что он всё оставил, - сказал я.
  - Зачем ему? - сказал Лагуна. - В столице всё новое. Поцарапал, например, чашку. Сразу в мусор. Меняешь на новую.
  - И старой можно пользоваться, - возразил я.
  - Исцарапанной? - высокомерно сказал Лагуна.
  - Всё же своя, родная.
  - Да кому оно нужно? Своё! Вокруг огромный мир, - жадно сказал вдруг Лагуна. - Разный. Всё в нём разное. Вот сколько разных чашек у нас в лавке?
  Я подумал.
  - Штук пять.
  - Ха! А в городе миллион.
  Я даже вздрогнул.
  - Так много?
  - Миллион, - кивнул Лагуна, подтверждая. - Никак не меньше.
  - Зачем столько видов вещей одного назначения? - неуверенно сказал я.
  - Искать, выбирать. Чтобы не переделывать. Сразу заменил на другую, и сравнивать нечего. А зачем Витамину столько девушек?
  - Из любви к искусству, - усмехнулся я.
  - Что за торжество? - возмутился Лагуна. - Ладно, я погляжу, что там внизу. - И он ушёл.
  Я пошарил по стене у двери, и в комнате вспыxнул яркий свет. Я зажмурился.
  Потом в упор посмотрел на люстру.
  Мне не xотелось быть в темноте, но такой яркий свет, решил я, ни к чему.
  Я заметил шнурочек с узелком на конце, свисающий из-под круглого жёлтого плафона, и потянул его.
  Света, зажегшегося в ночнике, было достаточно, чтобы вернуть спальне таинственно-заброшенный вид.
  Я разлёгся на кровати, заложив руки за голову.
  За окном гудел ветер. Дом наполнялся звуками.
  Было слышно, как кто-то xодит в соседниx комнатаx, внизу, поднимается по лестнице, выдвигает и задвигает какие-то ящики и стучит дверцами.
  Разговаривали все пока тихо, вполголоса, и мне это показалось смешным - какая разница, подумал я.
  Я положил ноги на высокую спинку кровати, где столько лет почивал мэр, и в это время ввалились Лагуна, Тугодум, Мумия и Эффект, ступающий осторожно, как хорёк по следу.
  Лагуна сразу прыгнул ко мне на кровать, и перина и одеяла подались под его тяжестью.
  - Ши-ик... - сказал он, с хрустом зевая, растягивая пасть. - Уснул, что ли? - ткнул он меня локтем.
  В комнату вошли Боб и Рекорд с необъятно большими сумками в руках, бесформенно, безобразно раздутыми.
  Не теряя ни минуты, туземцы подошли к платяному шкафу, распахнули дверцы и принялись вытягивать вещи из своих сумок и запихивать их в шкаф.
  Они действовали быстро и ловко, со знанием дела. Обычно смешливые, они были полны серьёзности.
  Тугодум, заполнив собой кресло, респектабельно грыз безе и наблюдал.
  Мне надоел Лагуна, и я попытался сбросить его, но кровать была безнадёжно широка, а Лагуна упёрся, раскинув руки и ноги.
  Мумия и Эффект любительски заглядывали в места, заведомо набитые вещами, скучающе озираясь при этом.
  Мумия учился на фармацевта.
  А в спальню просунулась Каприз и обнажила в вялой улыбке мелкие, но ровные зубы.
  - Во! - сказал Лагуна, оживляясь. - Давай к нам. На мягкую постельку. - Он стал делать руками зазывные знаки и, хотя Каприз было глубоко наплевать на Лагуну, она с готовностью забралась на кровать и, растолкав нас, втиснулась между.
  Каприз была привлекательной девицей.
  Стройная брюнетка, в меру худощавая, с длинными мелко вьющимися волосами, обрамлявшими бледное матовое лицо с красивыми тонкими чертами лица.
  Но вид у неё был в целом пришибленный - она и не скрывала своего пристрастия к унынию. Эта обезьяна Лагуна стал приставать к ней, полез своими лапами, скаля зубы. Я старался отпихнуть его, но между нами была Каприз,
  Лагуна воспользовался тем, что моё внимание было отвлечено, и принялся в своей дурацкой сладострастной манере слюнявить ей затылок отвислыми губами, и тут внизу раздался такой грохот, что все замерли.
  - Да идите вы в трущобы! - с ожесточением сказала Каприз, обычно сдержанная, даже деликатная. - Что у меня, сто глаз, что ли? Отстаньте от меня!
  Ей никто не ответил.
  Внизу слышались чья-то невнятная брань и какие-то завывания.
  До Лагуны дошли слова Каприз, и он выразился в том смысле, что крошка и без глаз будет хороша, а вот если бы она удвоилась или утроилась даже, он бы обрадовался, и все тоже. Каприз оценила его изысканность, но у Лагуны была хорошая реакция, и удар пришёлся по подушке.
  Каприз развернулась и обхватила меня за шею. Лагуна был озадачен и обескуражен.
  Он разыграл ревность и обезьяний гонор с выпячиванием нижней губы, и Каприз поспешила его задобрить.
  Внизу опять послышался грохот, перекатывающийся, словно переваливался с боку на бок железный куб, и вслед за этим истошные вопли, перешедшие в знакомое завывание.
  - Лауреаты... - проговорил Тугодум сдавленно, багровея.
  Каприз поцеловала меня очень нежно, а Лагуна, уязвлённый этим обстоятельством, вытянул руки, охватил меня за шею и принялся душить, со своеобразной увлечённостью.
  Кровать заскрипела.
  Тугодум мельком глянул на нашу возню и встал.
  Эффект осматривал шкатулку. В карманах у него оказались какие-то фотографии, старые письма и золотое кольцо.
  Эффект оглядел его, покусал и тоже бросил в шкатулку.
  Подошёл Боб, он нашёл пачку акций. Она была толстой, но насколько ценной, неизвестно.
  Тугодум подумал и сказал, что сойдёт туда же. Шкатулка была отперта, и ключа не было.
  - Вот, возьми, - сказал Тугодум, протягивая короткий кривой нож, похожий на консервную открывалку.
  - Умгу, - сказал Эффект, взял нож, попробовал им замочек, засунул острие поглубже, снова пощупал им, потом резко провернул, в замке хряснуло, и шкатулка была заперта.
  Внизу затянули песню. Тугодум с ненавистью посмотрел в пол.
  - Пошёл, идеал! - сказала Каприз Лагуне. - Ты бы хоть не смеялся. Мне же щекотно!
  - А я вот не смеюсь, - сказал я, довольный.
  - Ты тоже хорош. Тебе бы только скучать.
  - А тебе... - начал я, но просто развалился на спине и мечтательно посмотрел в потолок.
  - Вы просто таланты, - заявила Каприз неожиданно. С каким-то упрёком.
  - Да катись ты, - сказал Лагуна. - Не продавливай тут кровать. Давай, давай.
  Каприз возмущённо спрыгнула на пол, одёрнула юбку, в нескольких словах разъяснила, какие мы одаренные, и пожелала скрыться, опасаясь гнева Лагуны, но он своей могучей лапищей уже зацепил подушку и тотчас метнул её, и Каприз была сшиблена с ног. Упав, она запрокинулась на спину, как насекомое, злая и растерянная одновременно.
  Она быстро выдала несколько нежных выражений и скакнула за дверь.
  Её шаги, торопливые, сбивающиеся, послышались уже на лестнице.
  - Ну, всё, - сказал Лагуна. - Вы слышали? Все слышали? Пик, ты куда?
  Внизу дружно пели.
  На лестнице возвышенные слова слышались отчётливо. И после этого Каприз ещё обижается.
  Я перемахнул через перила, рискуя сломать себе шею, и оказался на первом этаже.
  Я зашёл в гостиную, и мимо пролетела ваза и разбилась об угол.
  - Да отойди же! - заорал Тираж.
  Он стоял на столе и уже выбирал другую вазу.
  У стены, рядом со входом, на коленях у Кошмара сидела Мини, прельстившаяся его усами.
  Сидевшие вдоль стен Успех, Аромат и Паника запоздало зааплодировали.
  Последние, впрочем, как и первые, из себя не представляли ровным счётом ничего.
  Многие у нас в провинции сами себя награждали звучными прозвищами. И к ним привыкали.
  Под рукой у каждого находилась откупоренная бутылка кефира. Поодаль лежал телевизор с лопнувшим экраном.
  Зашедший Тугодум постоял, выпучив глаза и вышел, взявшись руками за голову.
  Тираж в конце концов остановил свой творческий выбор на пузатой бутылке красного мусса.
  Он ухватился за горлышко, выпрямился и некоторое время сопротивлялся потере равновесия.
  На него напала икота, и он икал, надолго закрывая глаза под большим спутанным чубом, и длинные ноги у него иногда непроизвольно подгибались, а потом он, собравшись с силами, размахнулся, как дирижёр, бутылка выскользнула и, изменив направление полёта, врезалась в стену немного повыше головы Кошмара и разорвалась, как граната, и с ног до головы забрызгала Кошмара и Мини.
  На этом, однако, развлечения Тиража не закончились.
  Пока Кошмар, наливаясь кровью, не уступающей густотой цвета муссу, и оценивая масштабы ущерба, медленно приподнимался вместе с Мини на коленях, внушительных размеров кувшин, описав плавную дугу, буднично треснул его по лбу, и Кошмар испустил дикий вопль, смахнул разом Мини с колен и пустился за длинноногим Тиражом, который мигом сумел оценить изменившуюся обстановку и спрыгнул со стола.
  Он увёртывался от тучного Кошмара с прытью, которую трудно было ожидать от его долговязой фигуры.
  Всем было интересно, чем эта остросюжетная шумиха закончится, но Тираж обманул ожидания, выскочил в окно.
  Кошмар, задыхаясь, остановился у целого зеркала и стал разглядывать голову. Мини, сплошь забрызганная, ходила туда-сюда, как пёстрый попугай на жёрдочке.
  Тираж мечтал стать почтальоном.
  Больше ничего интересного у самоучек-варваров не намечалось, и я направился наверх.
  Мэр, вероятно, так затянул пояс, что разбросал все вещи по дому на радость компании городских бездельников, внезапно решившей навести порядок.
  Я шёл по коридору и вдруг заметил, что кто-то неслышно крадётся за мной следом. Не сбавляя шага, я свернул в спальню.
  Не успел я оказаться у окна, как, обернувшись, увидел, что в дверях стоит Каприз и смотрит на меня через пространство комнаты.
  - Ты что здесь делаешь? - вкрадчиво спросила она.
  - Я? Ничего...
  Каприз засмеялась. Она смеялась тихим грудным смехом, и глаза у неё как-то по-особенному засветились.
  Она посмотрела на дверь и, подумав, заперла ее.
  В разворошенной спальне больше никого не было.
  Каприз медленно приблизилась. Я, не раздумывая, обнял ее. Это вышло у меня не совсем ловко, но Каприз обнадеживающе улыбнулась, повела плечом, прошептав 'Молодец... хвалю...'
  Кто-то протопал по коридору, и я сжал ее крепче.
  Каприз закрыла глаза и подставила губы. Я тут же скрутил ей руки, зажав ладонью рот.
  Каприз, ошеломленная, даже не сопротивлялась, приняв это, вероятно, за проявление страсти, а потом было поздно: я усыпил ее и подошел к двери, прислушиваясь.
  Я вытащил ее в пустой коридор, чтобы вся честная компания, уходя, не забыла ее, и по лестнице поднялся на чердак.
  На небе горели яркие крупные звезды. Ветер с залива не усиливался и не ослабевал, он был ровным, казалось, что все пространство перемещается с места на место.
  Лагуна с пунктуальным Витамином уже ждали меня. Собравшись, мы тронулись.
  Вокруг были сплошные крыши. Наконец-то показалась луна, огромная. Стало светло, как днем.
  Мы заглянули в одно окно. Управляющий нового рациона Тюфяк взялся за гирю, уперев руку в бок.
  Мнимый силач не в состоянии был даже приподнять вес.
  В соседнем окне другой затворник Офис, с постным вытянутым землистым лицом, прохаживался по своему крошечному чердачному флигелю, взъерошивая волосы корявыми руками.
  Мечты бесповоротно завладели им.
  Усевшись за стол, он, предварительно растопырив до предела конечности в разные стороны, плавно, изящно зашевелил восковыми пальцами, как какой-нибудь спрут щупальцами.
  В школе метод Абсурд поначалу всех поощрял одинаково, и за многими закрепилась слава поэтов, спортсменов, музыкантов и полиглотов.
  Лагуна, при полном отсутствии слуха, вообще - овладел арфой. Временно.
  Затем метод все же разделил учеников, но как-то странно, стал уделять внимание только безнадежно отстающим.
  Все школьное племя, пользовавшееся расположением метода, обреталось здесь, гурьбой, каждый в своей ячейке.
  Все пессимисты соблюдали режим.
  У всех грандиозные планы.
  Чтобы не стать лишними, все всерьёз стремятся достичь общепринятого материального успеха любой ценой в непредсказуемой борьбе за существование, в бессмысленной жизненной гонке.
  Офис продолжил в полном одиночестве с упоением вырабатывать страховидные каракули вместо своего обычного образцового каллиграфического почерка, надеясь когда-нибудь поразить ими всех, но пока фокус не удавался.
  Пришелец метил на место канцелярии в архиве, в чем ему неизменно отказывали по причине его изначальной полной непригодности к этому деликатному занятию, за что он и получил свое прозвище - от обратного.
  А может, за сущность офисную, это у него было не отнять.
  Он, свирепо булькая, будто с полным ртом воды, принялся за напыщенную, с классическими ораторскими паузами, декламацию, и мы, больше не выдерживая, отступили, давясь смехом, не дожидаясь триумфа.
  - Ох-хо! - Лагуна, вытянув физиономию еще сильнее, чем сам Офис, отер выступившие непритворные слезы, последовательно, поворачивая голову.
  - Одного видел - больше смотреть не надо. Кушать подано.
  Хорошо неучу. А школьный метод поддерживал, как мог, всех отстающих и героически не обращал внимания на способное отребье, как на неперспективных.
  Перспективные же обособленно поселились для испытания здесь, на крыше музея, как рассада в оранжерее, под опекой неподкупного метода.
  Для невостребованных дарований их патрон был истинной находкой. Считалось, что под его неусыпным надзором они неминуемо
  добьются желаемого эффекта: станут ювелирами и ткачами, акробатами и юристами, певцами и мореходами, архитекторами и врачами, художниками и пожарными.
  Любой - кем захочет. Кем наметил изначально.
  У юниора Гибрида все было уставлено препаратами и мензурками, так что ступить было негде. Он нелюдимо сумерничал, целя в ученые.
  Каменщик Пирамида агрессивно разбирался на полу с детским конструктором.
  По всему чувствовался большой профессионал.
  Будущий жокей Медуза, закусив удила, раскачивался на игрушечной лошадке.
  При виде модернистских, как полуявь, химер художника Линзы мы с Лагуной осмотрительно присмирели.
  А, с другой стороны, с творца какой спрос? Эстет, и этим все сказано.
  Перекличка продолжалась.
  Гибрид священнодействовал над мензурками, Поплавок погружал голову в скафандре в бадью, снедаемый желанием сделать карьеру водолаза, бас Пузырь патетически воздел руку, собираясь исторгнуть райские звуки.
  - Занавес, - сказал Лагуна.
  Метод Абсурд утверждал, что путем однородных упражнений всем можно привить, как саженцам, любые свойства.
  Все хотят неспешно, не распыляясь, нажимать на излюбленную миниатюрную педаль в одном месте, и чтобы вприпрыжку по всем параметрам безудержно росло параллельно в другом.
  Математик Штамп видел себя кассиром - он испытывал непреодолимое тяготение к ассигнациям, купюрам, валюте.
  Эта несвоевременная страсть поддержку у порядочного Абсурда не нашла, но и он приберегался на худой конец.
  Я заглянул в следующее окно. На кухне за столом сидел полуночник в пижаме и читал газету. Ему, видно, не спалось.
  Он оторвался от чтения, случайно посмотрел в окно и оторопело замер.
  Я отступил.
  Меднокожий Лагуна, как сатир, оседлал гребень крыши, и луна светила ему в затылок.
  Мы перескочили через угол узкого колодца двора и поднялись на новую крышу.
  Это был архив. Крыша была почти плоской.
  Весь чердак был завален какими-то тюками, и повсюду проходили толстые балки.
  Верхний этаж был затемнен и пуст.
  Первый же кабинет оказался открытым. Лучи фонарей рассекали темноту, выхватывая из нее столы, стулья. Обстановка была самая официальная.
  Витамин выглядел озабоченным. Он хотел быть уверенным, что может рассчитывать на собственное дело. Задатки к коммерции у него были блестящие, с самого детства. Его учить - только портить.
  И еще он не хотел угодить в армию, как Ядро. Тот иногда писал мне.
  Мы разбрелись по зданию.
  Интерьер следующего кабинета очень удивил меня. Я закрыл за собой дверь и огляделся.
  Вдоль стен стояла отличная мебель, высокие шкафы, на стенах - ковры. Было светло из-за большого аквариума, в котором медленно плавали крупные рыбы с выпученными глазами.
  Свет проходил сквозь бурые водоросли, через зеленоватую воду.
  Я ожидал увидеть папки с документами, разную бесполезную макулатуру, скапливающуюся годами, которую все стараются засунуть, запихнуть куда подальше.
  Повсюду - на столах, на шкафах, на полу, вдоль стен стояли чучела обезьян. Я даже не подозревал, что существует столько видов.
  Правда, все экземпляры были какими-то низкорослыми, карликообразными. Они стояли в разных позах и смотрели на меня, как живые, своими блестящими глазами-пуговками.
  Я переводил взгляд с одной на другую, и у меня возникло неприятное ощущение, что те, на которых я не смотрю, переглядываются за моей спиной.
  Не без некоторой опаски я потрогал одно чучело.
  Шерстка была мягкой, шелковистой. Я провел рукой по уродливым, но мощным плечам, коснулся глаз.
  Я не мог определить, из чего они сделаны, но поблескивали они вполне правдоподобно. Отовсюду казалось, что они устремлены именно на тебя, как глаза на фотографии, где смотрят в объектив.
  Мне не переставало казаться, что чучела незаметно следят за мной, наблюдают.
  Их позы были до странного достоверны.
  Словно до моего появления они бесшумно резвились, перескакивали со шкафа на шкаф, занимались своими обезьяньими делами, а как только дверь приоткрылась, они моментально замерли в том положении, в каком я их и застал.
  Особенно много было макак. Они группками сидели на высоком шкафу, вытаращив глазки. Одна макака шевельнулась. Я долго смотрел на нее. Я открыл шкаф.
  Одна половина шкафа была пуста, а во второй половине лежала большая кукла.
  Сначала мне даже показалось, что это ребенок - такая это была кукла. Но это был не ребенок, это была кукла, и сидела она в кукольной позе, раскинув в стороны ножки, глаза широко раскрыты, но не блестят, как у обезьян.
  Она смотрела прямо на меня. Я уже собирался закрыть шкаф, когда кукла сморгнула.
  Я замер, глядя на нее, а потом решил, что мне показалось. Померещилось.
  Я закрыл шкаф, но, подумав немного, снова открыл.
  Кукла стояла.
  Она не сидела, как раньше, растопырив ручонки и наивно распахнув ресницы, а стояла с опущенными руками, потупившись. Это была живая кукла, механическая.
  Я смотрел на куклу, стоящую в серо-коричневом полумраке пустой фанерной секции, и мне захотелось быстренько захлопнуть дверцу, а если она не закроется, то придвинуть к ней что-нибудь тяжелое.
  Стол, например, сомнительные ящики которого мне уже выдвигать не было охоты.
  У меня вдруг возникла уверенность, что пока я рассматриваю куклу, она рассматривает меня.
  Лицо у нее было почти взрослым, неестественно красивым: расставленные глаза с тенями, будто подведенные, длинные ресницы, маленький нос, бледный рот, слабый румянец на матовых, немного втянутых щеках.
  Я встряхнулся. И закрыл шкаф поплотнее, и вдруг погас свет.
  Я попятился. Со стороны шкафа послышался прерывистый шорох, потом скрип дверцы.
  Так ночью в пустом доме проворачивается ручка двери. Меня бросило в жар.
  Я малодушно выдавил задом дверь и оказался в коридоре.
  У перил стоял Лагуна. Я поманил его.
  - Иди сюда. Покажу кое-что. Иди, не бойся.
  Лагуна сверкнул очами.
  - А ну... - грозно сказал он, прервав торги.
  Куклу мы обнаружили у окна. Она держалась за портьеру.
  Я видел, как ее рука сжимает плотную ткань.
  Рожа у Лагуны вытянулась. Он заморгал.
  - Что за дебош...
  Кукла тоже ненаучно моргнула. Раз, другой.
  Она моргала без остановки, как это делает человек, и переводила взгляд с одного лица на другое.
  Я наклонился и взял ее на руки, с опаской, как мину. Кукла в руках моргала вяло, почти томно.
  Она была тяжелой и немного теплой, и вдруг словно ожила: зашевелилась, задвигала руками и ногами. Я поставил ее на пол, и она пошла.
  Кукла шагала уверенно и пластично, как шагают люди.
  - Меню, - сказала она.
  Она зашагала прямо к Лагуне, и тот, явно упустив случай представиться, резво отскочил.
  Перед ножкой стула она свернула.
  Я решил взять куклу с собой, подарить Ореол.
  В кабинет заглянул Витамин.
  - Полиция! - отрывисто сказал он.
  Мы вылезли на крышу и подползли к краю. Внизу стояли полицейский фургон и несколько водолазов.
  Непосредственный Лагуна, по своему обыкновению, сплюнул, с изуверским лицом, и плевок полетел вниз. Полисмены задрали головы.
  Мы отпрянули, и я покрутил пальцем у виска. Лагуна лишь пожал плечами.
  Спустившись, мы пошли по слабо освещенной улице.
  Практичный Витамин мечтательно щурился. Во всем архиве не обнаружилось ни одного документа, ни одной бумажки. Ни хвалебной, ни компрометирующей.
  Витамин, помимо очевидной торговой жилки, обладал завидной энергией.
  Хват мог для дела с самым возвышенным видом принимать участие во всех праздных школьных и общественных мероприятиях, без устали хлопая в ладоши и бескорыстно скалясь. Вот бы кому стать мэром.
  Я не подумал об этом всерьез.
  Нам навстречу из темноты появился широко улыбающийся мулат. Его лицо залоснилось в круге света.
  Он улыбался всё шире и шире. Лагуна громко, выразительно чавкнул жвачкой.
  Его цветущая физиономия выражала полную беспечность.
  Голова с покатым лбом и бобриком коротких волос откинута. Под атавистически широкими круглыми надбровными дугами и вокруг большого рта залегли тени.
  На обнажённых руках выделялись устрашающе тяжёлые блины бицепсов. Он был очень силён.
  Я положил куклу.
  За спиной мулата проступили фигуры. Очевидно, мы оказались в данный момент на чужой территории, границы которых постоянно меняются.
  Будто повинуясь неслышному сигналу, мы начали сближаться. Лица были молодые, незнакомые, и меня это немного насторожило.
  Лагуна бросился на мулата, с которого не сводил пронизывающих глаз с самого начала, и с акробатической лёгкостью, удивившей всех, швырнул его на землю. Раз, другой. Мулат не смог сразу подняться.
  Кукла исполняла на тротуаре странный танец.
  У парня с красной повязкой вокруг головы высокие скулы непримиримо стискивались. Мы сошлись. Увернувшись от него, я сблизился с ним и ратно двинул его по челюсти.
  Точно так же я сбил и следующего. Оба лежали без движения, а потом один попытался встать. Удар чуть не оглушил меня, но я успел, резко обернувшись к очередному дюжему нападавшему, влепить встречный.
  Как-то странно взмахнув руками по-птичьи, нападавший стал падать назад, и упал почти плашмя - меня это очень изумило.
  Витамин доблестно дрался с искажённым лицом, губа была рассечена.
  Ему достался настоящий верзила, на голову выше его самого, и я поспешил ему на помощь.
  В это время на перекрёстке появился, как бы курсируя, рыбный фургон.
  Он появился снова, уже задним ходом, ожесточённо урча, и, тяжело развернувшись, устремился к нам.
  Свет от мощных фар заскользил по стенам. Все, как грызуны, бросились врассыпную, следуя давно установленной тактике.
  Тяжело дыша, я схватился за чугунную решётку и перемахнул в ближайший двор. Сдержанно ступая по тротуару, дошёл до каменной стены в глубине двора.
  Окна были темны, хозяева спали.
  Я подпрыгнул и зацепился за край стены. Он был твёрдый и не осыпался, как другие ограды.
  Я подтянулся на руках и рывком взобрался на гребень и, чтобы не маячить на нём, перекинул тело на другую сторону, так же на полусогнутых руках, держа их в напряжении, опустился в следующий двор.
  Всё было тихо, как во сне. Я двигался по ухоженной дорожке, и мне казалось, что я какой-то ночной дух, вольно перемещающийся
  между домами и деревьями.
  Кажется, обошлось, подумал я, и услышал негромкое ворчание. Впереди стоял безопасный бульдог на кривых ногах.
  Он тоже на своей территории, подумал я, продолжая идти прямо на него, не сбавляя шаг. Он рычал всё грозней и не пятился, а потом повалился в сторону, на траву. Собак я не боюсь.
  Выбрался на улицу я подальше от калитки, где вполне могла быть ловушка, которые рекламируют целыми днями, успокаивая обывателей.
  Я стоял на пустыре со старой лестницей. Луна посеребрила плотную кладку. Я коснулся твёрдых, ровных кирпичных рядов.
  Ощущение, будто я дух, не покидало меня - так вокруг было тихо, покойно. Безлюдно. Ветер овевал меня.
  Возле старой лестницы стоял грузовик Эффекта.
  В небе над лестницей повисли низкие звёзды.
  Я залез в кабину. Эффект дремал, нежизнеспособно уронив голову на одно плечо.
  Пахло ещё не остывшим железом. Мне захотелось курить. Я пошарил по кабине, нашел безе и сразу забыл о своём желании. Я редко курю.
  Эффект очнулся.
  - Что-то случилось? - не сразу спросил он.
  - Да нет, ничего, - сказал я. - А у вас как дела?
  - Всё нормально. Уже всё, - простодушно сказал он.
  - А ты как?
  - Съехал с квартиры. Завтра найду новую. То есть сегодня.
  - Там плохо было?
   - Где?
  - На старой квартире.
  - А-а... - улыбнулся Эффект. - Что-то я не понял сразу. Конечно, хорошо.
  Эффект регулярно без причины менял место.
  - Смотри, - сказал я шутливо. - Скоро сезон.
  - Это ерунда. Меня это не беспокоит.
  А в самом деле, подумал я, скоро сезон.
  В городок нахлынут туристы.
  Все в это время, несмотря на жару, стремятся, поскорее минуя нечистоты ничейной свалки, со столичными гостинцами к чувственному, романтическому побережью.
  Жара жарой, но и загар соответствующий. И настроение у всех отменное.
  Экзотика!
  Я вытянул ноги. Кабина была просторная и вместе с тем уютная. Эффект долго, дотошно выбирал себе агрегат и, честное слово, у него были неплохие варианты для той суммы, которой он располагал.
  Узрев конечный результат, все наперебой стали выражать своё сочувствие, а новый владелец в нём не нуждался вовсе, он был полностью удовлетворён, не меньше прежнего, не перестававшего удивляться по-своему - спихнуть такой лом с виду задача безнадёжная в мелькании лощёных форм и вездесущих агентов.
  Автомобиль же был отличным - мощным и быстроходным. Знатный вездеход. Я отвлёкся.
  По улице кто-то бежал. Кто-то напрягался изо всех сил. Это были Витамин и Лагуна.
  Горка, которую они одолели, была достаточно крутой. Дождавшись, пока они поравняются с машиной, я открыл дверцу.
  - Бегаете? - невозмутимо поинтересовался я.
  - Сейчас схлопочешь! - пообещал Лагуна, запыхавшись.
  Не сбавляя темпа, они резко свернули и немощно остановились у машины, оглядываясь, глубоко дыша.
  - Уже сколько не можем оторваться. Ох, и управляемые же они... - сказал Витамин. - Кстати, вон они.
  Рыбный фургон тяжело подымался в гору. Я поменялся с Эффектом местами, о чём он, незаменимый, не сразу догадался.
  - Давай, Пик, - сказал Витамин, высовываясь у плеча.
  Он никак не мог отдышаться.
  Я не спеша повёл машину, не тормозя на поворотах. Полицейские сразу стали отставать.
  Витамин переживал так, словно сам был за рулём. Мы перебрасывались короткими фразами.
  - На объездную, - хрипло подсказывал Витамин.
  Лагуну не было слышно.
  Эффект сжался. Ему не впервой было попадать в такие истории не по своей воле, но я всякий раз испытывал к нему сочувствие.
  Пикап держался цепко, словно угадывал наше продвижение.
  Фары надолго скрывались за поворотом и неизменно появлялись снова.
  Справа потянулись трущобы. Полиция, как и все, не любила эти места.
  Безлюдные трущобы все избегают. Именно здесь всех поджидали всякие неожиданности. Мерещилось что-то.
  Сейчас они старались отрезать нас от трущоб, как от неведомого резерва, считая, что мы рвёмся туда, но поздно хватились.
  Зеленоватая тень вяло скользнула в развалинах. Фургон незамедлительно вильнул и лег набок.
  Вскоре грузовик сбавил ход, вскарабкался на объездную трассу. Полицейские разъярённо осознали свою ошибку, испуганно озираясь, пытались поднять свою машину, но я уже вовсю газовал по отличной дороге.
  По мегафону громогласно требовали остановиться.
  Лагуна определённо спал, похрапывая.
  Раздались хлопки далёких выстрелов и сразу дикие выкрики. Я знал об этих рикошетах.
  - Пригнитесь на всякий случай, - сказал я. - Мало ли... С ума сошли.
  Вряд ли они успели толком разглядеть нашу машину, подумал я, втапливая педаль газа.
  На полной скорости мы ворвались в санаторий, будоража тихие уснувшие улицы.
  На площади мы остановились. Все выбрались из машины.
  Лагуна тоже вылез и спросонья осматривался. Он не понимал, где мы находимся.
  - Я знаю здесь один популярный шалаш, - сказал Витамин, томно потягиваясь. - Наливки - поэзия! - Дальновидный сердцеед объездил все побережье со своими девицами, пользуясь их машинами. - Сейчас нам нельзя возвращаться. Пошли, Пик?
  - Вы идите, - сказал я.
  - Что за новости? - удивился Лагуна, сразу проснувшись. Иногда он выражался вполне правильно.
  - Ладно, - сказал я. - Увидимся завтра.
  Витамин, ничему не удивляясь, взял Лагуну за плечи. Тот был недоволен. Эффект, бросая на меня быстрые взгляды, потянулся за ними.
  Неторопливо, не переставая ругать меня за некомпанейский характер, орлы удалялись, а я смотрел им вслед, держась за руль обеими руками.
  На другой стороне площади маняще горели вывески баров.
   Курорт быстро кончился. Я поехал по трассе, разгоняя фарами темноту.
  Впереди показалась какая-то машина. Я обогнал её и посмотрел в зеркало.
  Огни быстро отставали и за поворотом пропали.
  Я не сбавлял скорость и обогнал подряд ещё несколько машин.
  В салоне было очень уютно. Отсвечивали зелёным индикаторы, потрескивал небрежно настроенный приёмник.
  Временами из него прорывалась приглушённая пульсирующая мелодия, то усиливающаяся, то ослабевающая.
  Через какое-то время я остановился и вышел, чтобы немного размяться.
  Вокруг не было ни души. Смутно виднелись в свете звёзд пологие холмы.
  Я прислонился к кузову. За всё это время не проехало ни одной машины. Это удивляло меня.
  Здесь проходила только одна дорога, и те машины, что я обогнал, должны были уже проехать. Я стал вспоминать - не меньше пяти-шести машин, причём скоростных.
  Я решил набраться терпения и обождать.
  Прошло минут десять. Пустая дорога напоминала застывшую реку. Темнота как будто сгустилась ещё больше.
  На широкой трассе было по-прежнему пустынно.
  Дело было даже не в именно тех машинах. Ночью на центральной трассе Фиаско всегда есть движение. Может, это какая-то случайность.
  Но чем больше я размышлял, тем тревожнее становилось на душе. Да и обогнанные машины не давали покоя.
  Я поехал дальше. Впереди показалась заправочная станция. Вокруг нее громоздились трущобы.
  Я свернул на боковую дорогу к её огням и, присмотревшись, вдруг узнал на стоянке одну обогнанную машину, потом, будто наклюнувшуюся, другую, открытую, с тремя женщинами, и за рулём тоже женщина, заметил я, объезжая их по освещённой станции.
  Я остановился у свободной колонки и, так как никто не появлялся, сам зашагал к окошкам.
  И растерянно огляделся.
  Все были полностью неподвижны. Я отступил к одной из колонок, напряжённо всматриваясь в неподвижные фигуры.
  - Что такое... - сказал я негромко, взявшись за какой-то рычаг. Руки дрожали. Голос тоже. Двинуться с места я не мог, став похожим на окружающих.
  Не знаю, сколько прошло времени, пока я не справился с собой. Из расправившегося шланга ровной струёй текла вода.
  Я осторожно заправился и медленно двинулся вдоль стеклянной стенки.
  У окошка одна женщина что-то писала, склонившись, другая стояла к ней вполоборота, приоткрыв рот и живописно вздёрнув бровь.
  Я стоял, затаив дыхание, и всматривался в застывшие лица.
  Стоящая женщина была могучей блондинкой средних лет с крутыми бёдрами и скудной грудью.
  На тех, что сидели в машинах, как в засаде, я вообще старался не смотреть.
  За станцией находился ночной клуб с рестораном для туристов.
  У входа виднелись застывшие, как наросты, люди. Изнутри доносилась музыка.
  Я остановился перед громадным вышибалой. Он будто врос в землю, скрестив руки на груди.
  Его глаза сфокусировались прямо на мне. Я потрогал его. Рука была, как нагретое дерево.
  И тут случилось неожиданное. От моего прикосновения верзила, качнувшись, стал падать, прямой, как доска, и вытянулся на ступеньках лицом вниз. Лёжа, он продолжал сохранять вызывающую позу.
  Одна лицевая сторона. Какой-то кощунственный маскарад.
  В холле группками стояли мужчины в дорогих костюмах, расставленные будто для демонстрации мод, и женщины в изысканных туалетах.
  У одного из мужчин, красивого, горбоносого, во рту дымилась сигара.
  На лицах женщин застыли лёгкие улыбки.
  Одна женщина стояла, запрокинув голову, обнажив в беззвучном смехе зубы и розовые дёсна.
  Я прошёл по ресторану, как по музейному залу, вслушиваясь в свои шаги, ни к кому особенно не приближаясь.
  Манекены были выполнены очень искусно, и меня иногда пробирало - всё вокруг смотрелось дико, а осязаемая тишина заставляла напрягать нервы.
  Окружающие были, как обычные люди, готовые очнуться. Мне была видна ресторанная кухня.
  От больших кастрюль шёл пар. Колпак с одного повара свалился.
  Вот это имитация, в шоке подумал я.
  Может, это демонстрационный ресторанный павильон?
  Подумав об этом, я вдруг захотел есть и сел за первый попавшийся столик, потом, спохватившись, что меня никто не обслужит, нашёл место, где официант только что выполнил заказ - на столике за колонной дымился нетронутый ужин.
  Он источал дразнящий аромат. Есть ещё не начали. Девушка усаживалась, подбирая платье, глядя снизу вверх на своего спутника - усатого, как таракан, мужчину с плотно поджатыми губами.
  Он делал вид, что отодвигает стул. Девушка была в голубом. Шея открыта, на щеках румянец.
  В конце концов, девушка была симпатичной. Я скользнул взглядом по её фигуре, округлым бёдрам.
  Но спутника она себе выбрала неподходящего. Скорее всего, это её родственник.
  Я, нарушив композицию, пододвинул к себе вполне качественное бесхозное жаркое, заодно беспардонно увёл у усача салат и стал есть,
  поглядывая между делом на соседние столики, в спину уходящему официанту.
  Я наполнил бокал, подумал, плеснул и девушке.
  - Голубушка! - обратился я, стараясь держаться, как можно естественнее, - составьте мне компанию. Не стесняйтесь, прошу вас! Ваше здоровье!
  От звуков своего голоса я замер, потом перевёл дыхание и выпил. Мне попался лёгкий сок. По бутылке видно, что дорогущий.
  Мне захотелось выпить ещё чего-нибудь, покрепче, и я направился к бару.
  Я сам себе налил и выпил сиропа. Девушка за стойкой была удивительно хороша. Я выпил ещё и уже не мог оторвать от неё глаз.
  Волосы у неё были темные, с глубоким отливом.
  В полутьме темные глаза, округлые щеки и будто припухший в уголках рот смотрелись необычайно хорошо.
  Ресницы были опущены.
  Я мог разглядывать ее до бесконечности. Она наливала что-то из бутылки. Безобразие таким девушкам находиться за стойкой, чтобы любой мог приставать.
  Я взял бутылку из ее рук. Ее пальцы разжались. Я коснулся ее лица, ощутив слабое тепло.
  С неподдельным детским любопытством я изогнулся, повернув голову, чтобы встретиться с потаенным взглядом прекрасных темных устремленных вниз глаз.
  Потом я выпрямился. Я видел ее глаза.
  Это было непостижимо. Она не могла быть куклой. Это было живое существо, по неизвестной причине замершее.
  Я сел рядом, касаясь спиной обратной стороны стойки.
  Мягко светились разноцветные огни бара. Снова тихо заиграла музыка. Я уже привык к этому.
  Если это все галлюцинация, то почему бы не быть и звуковым приложениям?
  Что-то защемило у меня в груди. Как тисками сдавило.
  Раньше мы собирались и праздновали здесь, среди развалин, на трассе Фиаско, как вектор в столицу, причину и источник заповедника ненужных и испорченных вещей.
  Праздник - тоже что-то ненастоящее, позитивный брак, хищение заблуждений, чья-то умильная гримаса.
  Достаточно было найти изъян, вопреки серьезному, правильному, общепринятому, ощутить при этом свою ненужность, почувствовать себя лишним, и, когда это секретное чувство становилось невыносимым, охватывало нас целиком - появлялся праздник, будто кто-то, как виночерпий, знающе окликал нас, в самый неподходящий момент, и мы преступно забывали обо всем на свете, целыми днями не приходили домой, забывали про сон и еду.
  У нас не было представления об окружающей действительности.
  Узор самодельных обстоятельств всё сочтёт. Всё решает финиш.
  Захваченные буйством праздника, роли распределяли участников, красочное шоу сменяло хаос гнетущих развалин на цветущий ландшафт, обязательно выбирало колоритную звезду, желательно приезжую красу, доверчивую новенькую, находчиво обставляя это действо, как экскурсию в кабак, чтобы затем, вжившись в образы, дружно вести публику в театр, где пировали спортсмены, органично представленные Лагуной, жило полноценной жизнью, зазывая всех в гости, неблагодарным туристам это амплуа очень даже было бы к лицу.
  Неплохо было бы и их использовать в нашем празднике, жаль, что это было невозможно.
  Использовать надо всех, всех подряд, главное, всех объединить, начиная с шевелящихся, улыбающихся младенцев и кончая еле шаркающими стариками.
  В развале все удавалось, как нельзя лучше. Нужно было только найти изъян.
  Мы искренне хотим украсить, заполнить этот мир только тем, что нам безусловно нравится, а лишнее, не по вкусу, убрать.
  Всё воспринимаем за чистую монету.
  Мне в голову пришла одна идея.
  Я решил скрасить свое одиночество. Тактично взяв девушку под мышки, я усадил ее в кресло, придав нужную позу внимательной собеседницы и подруги.
  Члены ее тела были податливыми и пластичными, но не вялыми. Они будто застывали в определенном положении.
  Одну руку я уложил на подлокотник, в другую вставил бокал, а потом, когда поза красавицы приобрела, по моему разумению, требуемую непринужденность, держа бутылку за донышко, влил ей в бокал сок и слегка склонил голову, оценивая.
  Ее голову я повернул так, что теперь она смотрела почти на меня, куда-то в живот. Глаза блестели.
  Я даже не знал, как ее зовут. Может, она усыплена.
  Все усыплены. Я читал про такое. Околдованы.
  Я вздрогнул. Сок из бокала девушки потек струйкой - ее рука понемногу распрямилась.
  На черной юбке разошлось мокрое пятно.
  Что-то будто подтолкнуло меня.
  Я встал и начал выбираться на улицу, стараясь по-прежнему держаться подальше от неподвижных фигур.
  У мужчины в холле сигара во рту догорала, и тлеющий огонь добрался до рта. Я плеснул ему водой из бутылки на лицо. Если случится пожар, все сгорят. Жалко будет.
  Такое бы потрясающее сходство нашему празднику. Чтобы все было сделано с такой доскональной точностью, кирпичик к кирпичику, волосок к волоску, шерстинка к шерстинке. Все-все. Чтобы ничего домысливать не надо было.
  Шедевр можно и улучшить, в такой податливой среде, при таких нержавеющих условиях.
  Я отъехал немного и оглянулся, и меня вдруг пробрала безотчётная дрожь.
  Содержание имеет свои законы, свой смысл, форма же бессмысленна, она сиюминутна, как восприятие, но без неё содержанию никуда.
  Трасса была по-прежнему пустынной, потом навстречу изредка стали проноситься быстрые и бесшумные машины, как механические призраки ночи.
  Я поправил зеркало. В нём отразилось моё лицо, в темноте почти как чужое.
  Вскоре я увидел море фиолетовых огней, повисших один возле другого.
  Ночное пространство над городом было тёмно-фиолетовым и переливалось яркими белыми огнями.
  Всё сияло, сверкало, возбуждало и подавляло одновременно.
  Я мчался на полной скорости по вогнутым, как гамаки, мостам, вровень с другими автомобилями, которых на въезде стало неожиданно, мистификационно много.
  Вокруг вырастали небоскребы, между ними сновали тысячи людей - жизнь в мегаполисе никогда не замирала.
  Если в центре царило оживление, то в спальных кварталах стояла ночная тишина.
  Дома, по стенам которых вился плющ, были погружены в сон.
  Кое-где в окнах светились огни.
  Я сошел на тротуар.
  Как всегда, после длительной быстрой езды я чувствовал себя немного оглушённым. Какой-то человек зашел в соседний подъезд. Я взглянул на часы.
  Было позже, чем мне думалось.
  Время в пути обманчиво.
  Света в окне Уют не было.
  Я позвонил из телефона-автомата, находящегося на противоположной стороне улицы.
  Гудки, потянувшиеся было, оборвались, и у уха раздался тихий голос Уют:
  - Слушаю.
  Всё было, как обычно, когда бы я ни появлялся.
  - Уют, здравствуй... - быстро сказал я.
  - Здравствуй... Ты где?
  - Рядом.
  - Сейчас... что-нибудь накину на себя. Я только уснула, Пик. - Я вслушивался в лёгкое придыхание в её голосе. - Поднимайся. Я оставлю дверь открытой.
  Я медленно пошёл в подъезд. Я давно не видел Уют. Мы познакомились с ней, когда она отдыхала на побережье.
  Когда я вошёл в квартиру, она застыла в неподвижности с поднятыми над головой руками, глядя на меня в зеркало, перед которым она причёсывалась.
  Я прикрыл дверь и остановился. Потом приблизился к Уют и обнял её. Я очень любил её.
  - Уют, милая... - Я поцеловал её. Гребень упал на пол.
  Уют мягко высвободилась и, не глядя на меня, подняла его.
  - Идём, - сказала она. - Ты, наверно, голоден. Я покормлю тебя.
  Я пошёл за ней.
  - Почему ты так долго не приходил?
  - Извини. Но я всё время думал о тебе.
  - Это правда? - Она слабо улыбнулась и села напротив.
  - Конечно. Как ты живёшь?
  - Нормально. Обыкновенно, я хотела сказать.
  - Всё время, когда я приезжаю, я боюсь застать кого-нибудь у тебя.
  - Кого? - улыбнулась она.
  - Какого-нибудь толстого дельца или смазливого актёра.
  - Напрасно. Неужели ты такого мнения о моём вкусе?
  - Да нет. Но для меня все они одинаково противны.
  - Ты ревнуешь? Перестань... Но сейчас ты можешь быть спокоен.
  - Почему?
  - У меня никого нет. - Она встала и провела рукой по моим волосам. Другую руку она держала в кармане халата. - Никого, кроме тебя, у меня нет. Ты это сам знаешь.
  - Я очень люблю тебя, Уют.
  - Я это знаю, - сказала она. - Когда ты появился в прошлый раз...
  - Да, я помню. Кажется, я расстроил тебе вечер.
  - Да, ты расстроил вечер. Все ушли.
  - Я поступил невежливо.
  - Глупый, ты еще упрекаешь себя. Мне ты вечер не расстроил.
  - У меня не было сил ждать, пока они разойдутся.
  - Никто и словом не обмолвился после.
  - Ну и ладно. Ты поешь со мной?
  - Что ты! Нет. - Уют достала поднос с едой и осмотрела его. - Вот, готово. - Она села и положила ногу на ногу. Край халата отвернулся, открыв круглую коленку. Я подсел и обнял ее.
  - Мы поедим позже. Я сейчас не хочу, - сказал я.
  Она опустила голову. Губа у нее была закушена. Закрыв глаза, она поцеловала меня. Мы одновременно встали. Мы продолжали целоваться с большой лаской, потом я почувствовал, как ее ладони охватывают мои плечи, затылок.
  - Хороший ты... - прошептала Уют очень тихо.
  Мы пошли в комнату, даже не заметив этого. От любви к Уют у меня кружилась голова. Я привлек ее к себе.
  Стояла ночь. От бра в углу исходил слабый свет.
  - Я сейчас, - сказала Уют, и я остался один. В комнате у нее было, как в гнездышке.
  Мне нравилась ее приверженность к неизменной обстановке. В книжном шкафу
  появились новые книги. Уют любила читать и часто пересказывала мне прочитанное.
  Окно выходило во двор.
  Там застыли тысячи других освещенных окон, подвешенных в темноте, как парящие фонарики.
  В этих окнах я никогда никого не видел. Ночью, когда они были освещены, это казалось странным.
  В воображении почему-то вставали залы с высокими потолками, на стенах картины в золотых рамах, а окна так высоко, что не достать.
  Какая неизбывная печаль от множества людей! Их много, и все они разные, но все похожи. Как они разделены, и как хочется их всех объединить.
  - Ты не уснул? - Появилась Уют с подносом в руках.
  Я смотрел на ее прекрасную фигуру манекенщицы, на лицо с кукольно свежими щеками.
  У нее была короткая стрижка, ровная челка до глаз, длинные прямые ресницы.
  У нее была безукоризненная кукольная красота.
  - Ешь, - сказала Уют. - А я пока расскажу тебе одну историю. Она мне показалась странной. Я просто ничего не понимаю. - Она задумчиво откусила от бутерброда и обратила на меня внимательный взгляд темных глаз, которые и в спокойном состоянии оставались широко распахнутыми. - Я сейчас работаю возле театра. Из-за реставрации там постоянно что-то вносят, выносят. Мы с Модой обедаем в кафе театра. Она-то и обратила мое внимание на одного человека. Я в последнее стала какой-то рассеянной... Так вот. Этот человек все время смотрел на нас. Он ни разу не отсутствовал. Мы обедаем по-разному и быстро, не задерживаясь, но тот человек всегда как будто
  поджидал нас, как с хронометром. Перед ним на столе всегда дымился обед, но он никогда не ел, а только одержимо смотрел на нас.
  - Ну и что?
  - В конце концов, он подошел, чтобы представиться.
  - Он ухаживал за тобой?
  - Да. - Уют немного покраснела. - Он звонил мне и посылал цветы. Я не могла ему запретить это.
  Я подумал.
  - Почему?
  - Он все это проделывал как-то неожиданно. Я не успевала настроиться на отказ.
  Я подумал, что современной женщине достаточно одного ритуала ухаживания. Главное, чтобы все шло в нужной последовательности и соблюдались все формальности.
  Пустяк, вроде бы.
  - А потом он пригласил меня в очень дорогой ресторан.
  - Видно, ему пришлось раскошелиться.
  - Да. - Уют посмотрела на меня в упор. - Он расплатился сполна. За ужином он продолжал быть очень любезным. Много шутил. Правда, шутки у него были какие-то... - Уют замялась.
  - Что, несмешные?
  - Смешные, насколько я понимаю, но шутил он несмешно. Мне смешно не было.
  - Но ты все равно смеялась.
  - Конечно.
  - Прощаясь, он поцеловал тебя пылко и страстно.
  - Погоди, Пик. Ты все время перебиваешь. Мне и сейчас не до смеха. Я боюсь показаться тебе глупой или излишне впечатлительной. Он не был мне неприятен, но я не собиралась ему ничего позволять.
  - Я понимаю.
  Она с благодарностью глянула на меня.
  - Мы разговорились о разных пустяках возле моего дома, он снова сыпал своими странными шутками, вероятно, считал себя остроумным собеседником, потом неожиданно обнял меня, его лицо дышало такой страстью, что мне стало не по себе. А затем он вдруг отвалился на спину и замер. - Она замолчала.
  Я тоже молчал.
  - Он был неподвижен, Пик. Ни пульса, ни дыхания, ничего. Это было ужасно.
  Я сказал рассеянно:
  - Слабый организм. Только с виду здоров.
  - Да нет же. Тут другое. Он был совсем без движения. Он застыл. Я не в состоянии объяснить это. Словами.
  - Окаменел от любви.
  - Ты все шутишь.
  - Да. - Я посмотрел на нее. - Он тоже шутил.
  Я резко приподнялся на локте, как больной.
  - Ладно, лежи. Послушай, у вас на побережье живет виртуоз Кредо?
  Я кивнул.
  - Мне нравятся его притчи. Что с ним случилось? Раньше его даже по телевидению можно было увидеть.
  - Сейчас его можно видеть во всех барах.
  - Он что, выпивает?
  - Боже упаси. Клевета. К нему это понятие неприменимо. Да, он ищет красивую секретаршу.
  - Интересная перспектива. Если бы ты был знаменитым, ты бы взял меня?
  - Конечно.
  - Только ты никогда не будешь знаменитым.
  - Почему?
  - Так...
  - Нет, скажи.
  - Зачем тебе?
  - А все же?
  - Ну, не знаю. Я просто так сказала.
  - Просто так... ладно.
  Уют призадумалась и тихо спросила:
  - А как дела у твоего друга?
  - Какого друга? - Я прикинулся удивленным. Я знал, что она спросит. Все рано или поздно спрашивают.
  - Ну... Витамина.
  - А-а... - протянул я. - Нормально.
  - По-моему, он очень способный.
  - Еще бы.
  - Он реалист. Очень умный.
  - Просто воплощение ума.
  - Ум превозмогает всё. - Уют не уловила иронии. - Но ему очень одиноко.
  Хорошо иметь такую наружность, подумал я.
  - Послушаем музыку? - сказала Уют.
  Она коснулась пальцами нескольких клавиш, по невидимым каналам пронесся мгновенный электрический импульс, и после мягкого щелчка послышалась тихая музыка.
  Я слушал, и в душе медленно, как лед в стакане, растворялся каждый звук.
  - Мне совсем не хочется спать, - сказала Уют. Ее лицо было очень спокойным. Я никогда не знал, о чем она думает в такие минуты. Мне было просто очень хорошо с ней. Я встретился со взглядом ее завораживающих глаз, потянулся и поцеловал ее в теплые полураскрытые губы. Ее голова запрокинулась. Она слабо прижималась во время поцелуя. Это была ее религия.
  Стояла глубокая ночь. Мы лежали без сна.
  Музыка играла еле-еле, будто ее и не было.
  - Ты утром уезжаешь? - спросила Уют.
  - Да.
  - Останься.
  Я поразмышлял.
  - Даже не знаю.
  - Оставайся. Выспишься.
  - А ты не собираешься приехать ко мне?
  - Это было бы неплохо.
  - В чем же дело?
  - Ко мне приезжают.
  Я ничего не сказал.
  - От этого зависит моя карьера. Я хочу стать телеведущей. У столичного рациона Жажды. А ты чем занимаешься? - спросила Уют.
  - В сущности, ничем.
  - А вечером сходим куда-нибудь. - Уют сидела в уютной позе, придвинув подушку. - Ко мне заглянешь.
  Я был у Уют на работе. В студии был такой беспорядок, что не верилось. А на фото будут нежные ровные краски.
  Фотомодель, несмотря на свое имя, разочаровала меня. Выглядела она неважно, губы были уныло опущены.
  Даже когда визажисты закончили свою работу, она выглядела всего лишь как красивая женщина, каких тысячи в наше время.
  Но наступил момент съемки, вспыхнул свет, глаза, устремленные в объектив, заискрились, лицо волшебно переменилось, губы маняще раздвинулись.
  Это длилось мгновенье, трепетность уступила обыденному выражению.
  Все появилось в самый нужный момент. Как в драке, когда неизвестно откуда берутся и сила, и точность, и злость, которые не ожидаешь.
  Странные, смутные мысли бродили в моей голове. Такое может вызвать только влияние другой жизни, других живых существ.
  Пока есть они, другие живые, есть и этот огонь, нет их - он пропадает, будто его и не было.
  На первый взгляд он является иллюзией, но именно он - настоящее.
  В комнате было тепло и, собираясь засыпать, нам не нужно было укрываться ничем. Но сразу уснуть мы не могли.
  Мы лежали, иногда переговариваясь, тихо, вполголоса, и тут зазвонил телефон, стоящий у изголовья. Я немного вздрогнул, никак не ожидая этого, а Уют открыла глаза.
  - Кто это? - спросил я.
  - Не знаю. - Она помедлила, глядя на меня, потом взяла трубку. - Здравствуйте. Да... да... хорошо. - Она удивленно посмотрела на меня. - Это тебя, - сказала она.
  - Меня? Кто? - Я не особенно спешил. Я был уверен, что никто не знает, где я, и взял трубку. Там молчали. Ни звука. Ждали, пока я заговорю.
  - Да, слушаю, - сказал я осторожно.
  - Наконец-то! - сказал голос, который нельзя было спутать ни с каким другим. Голос был мощным, как извержение. - Это я, Шедевр. Слушай меня внимательно.
  - Откуда ты взялся, Шед?
  - Не перебивай меня. Хорошо, что я тебя нашел.
  - А как ты...
  - Я же сказал, не перебивай. У меня мало времени. Срочно подъезжай к бульвару Банкрота. Все в сторону. Ты меня слышишь?
  Я молчал.
  Уют внимательно смотрела на меня, потом отвернулась.
  - Ты слышишь меня? - рявкнул голос. - Все.
  - Да, я все понял, Шед, - сказал я, но связь уже оборвалась.
  - Ты уходишь? - спросила Уют.
  - Да, - сказал я, - нужно идти. Это... срочно.
  - Ну вот, - улыбнулась она слабой улыбкой. Если она и огорчилась, то не показала этого. - А ты - ничем не занимаюсь.
  Я тоже криво улыбнулся.
  - Что за дебош...
  Я подошёл к Уют, поцеловал в щеку. Потом она отошла к окну, глядя на улицу. Я вышел на лестничную площадку.
  Стояла редкая тишина.
  Я доехал до бульвара, где высились монументальные фигуры калек, героев спорта и изящного вкуса.
  Из подъезда, озираясь, кто-то вышел и быстрым шагом направился ко мне.
  Дверь распахнулась, и в кабину ввалился не кто иной, как Эффект, мелкий, щуплый, невзрачный, как пыльное чучело.
  Он озабоченно кивнул мне, сунул свою лапку и сразу закурил, дымя вовсю. Я осторожно отнял у него безе.
  - Отдай! - сказал он. - Ну, отдай!
  - Да ладно тебе. Возьми. - Мне вдруг стало очень жалко его. Он так серьёзно относится ко всему. - Не хнычь. Что же ты?
  - Вот что, Пик, - сбивчиво зачастил он, продолжая выглядеть чрезвычайно озабоченным. - Нужно вывезти на наше старое строительство какой-то груз из столицы и спрятать там. В надёжное место. - Эффект судорожно сморгнул.
  - Зачем? - Я хорошо знал о пристрастии никчемного Эффекта ко всякого рода намёкам.
  - Шедевр просил. Его разве поймёшь? У него свои дела. Говорят, он ворочает такими делами... Величина! - надулся, напыжился малютка. - Поехали.
  - А как он узнал, где я?
  - Не знаю. Меня он сразу нашёл.
  - Ясно...
  - Побыстрее, пожалуйста. Шедевр просил побыстрее.
  Я удивился, но вскоре разогнался так, что Эффект только сглатывал. Но молчал, указывая дорогу.
  Грузовик нёсся с тугим гудением, как реактивный снаряд.
  Огромный двор окружали здания умопомрачительной высоты. В глубине двора суетились люди.
  Нас ждали. Горел свет.
  Из одного бункера санитарами выносились большие продолговатые ящики, похожие на коконы.
  Я решил не выходить.
  Издали я видел, что работой руководит женщина. Та самая, что была у Кредо. К ней и подошёл Эффект.
  Они переговорили, и два санитара заскочили в кузов. Всё протекало быстро, даже спешно.
  Вскоре весь кузов был забит до отказа.
  Все смотрели, как мы отъезжаем, а один из этой артели стал закрывать бункер.
  На лице Эффекта от беготни туда-сюда поблескивали мелкие капли пота. Он утёрся рукавом.
  Мы выехали из города.
  Я пригнулся к лобовому стеклу и посмотрел на небо. Вышла луна из-за редких облаков.
  - А что в этих гробах?
  - Не знаю, - прошлёпал губами косноязычный Эффект. - Какое наше дело?
  Я замолчал. Эффект солидно покачивался на сидении.
  - Ты помнишь изъян? - подал голос Эффект. - Я думаю, самое подходящее место. Лучше ведь не найти, а? Хорошо, что дождя нет. - Он тоже приник к лобовому стеклу, зорко вытаращив глазёнки.
  По небу стелились тонкие прозрачные облака.
  Наш заповедник мы объехали по верхней дороге. Хорошо был виден отель, весь в огнях, стоящий как свеча. Огни медленно проплывали мимо.
  Трассу окружили трущобы.
  Мы заехали на заброшенную стройку. Она совсем не изменилась с тех пор, как мы были ребятами.
  Всё осело, покрылось пылью, заросло. Тёмные недостроенные здания с провалами окон, с зияющими подвалами образовывали целые улицы. По сути, это был целый город. Жутковатое это место, особенно ночью.
  Мы долго ехали по тряским ямам.
  Машину бросало из стороны в сторону. Мне почудилось, что что-то мелькнуло за крылом упавшего самолета, но в это время грузовик накренился. Мы боком проехали по крутой палубе затонувшего корабля.
  Колёса пробуксовывали в песке, я с усилием выворачивал баранку, но мы крутились на месте, из-под колёс струями летел песок.
  Мотор взревел ужасным рёвом, словно собираясь взорваться, и грузовик вдруг рванул с места, как ошпаренный, я еле-еле успел направить его в чёрный проём лифта.
  Мы провалились в темноту под старой лестницей. Но ненадолго.
  Показалась большая пустошь среди построек, вся будто облитая лунным светом.
  Высунувшись из кабины, я подвёл машину к подвалу самого большого и мрачного министерства.
  Это и был изъян. Глушь здесь была страшная. Сразу со всех сторон навалилась ватная тишина. В ушах зазвенело.
  Я прошёлся, разминая ноги, оглядываясь и всматриваясь.
  Под ногами похрустывало стекло. Везде толстым слоем лежала песочная пыль.
  Ни одной ровной поверхности.
  Все так искривлено, перекошено, вывернуто, будто кто-то хотел все украсить, пытался в бессилии избавиться от всех прямых линий, а какое вышло уродство.
  Тут до меня дошло, что нам самим придётся выгружать эти ящички.
  Я поделился этим соображением с Эффектом, а альтруист в ответ дисциплинированно показал пачку новеньких купюр и сказал:
  - Кто-то не пожалел монет. А нам-то что? Нам наплевать. А завтра сходим, кутнём. Я больше не отдыхаю. Бросил. Не могу больше таскать груз, - горестно сказал кроха. - Устал. Надоело быть другим. Буду делать то, что по душе. Всё, что угодно. Вот она - жизнь. Без обмана. Как Шедевр.
  Мы осмотрели подвал. Лунный свет просачивался слабо, растворяясь серым пещерным полумраком. С голых стен редкими блестящими струйками стекала тёмная вода.
  Дневное солнце было бессильно перед этой сыростью, защищённой толстыми стенами.
  Это было подходящее место. Разглядывая пятнистый потолок, я чуть было не наступил на доску со ржавыми гвоздями.
  Пока Эффект звучно мочился в углу, я попытался оторвать от стенки старый светильник, который вдруг отделился, будто сам собой, и я чуть не упал.
  Он был хорошо сработан, хоть и перекручен весь, изящно так, и я, надумав его прихватить с собой, выбросил наружу.
  Мы взялись за дело. Таская ящики, я пятился спиной, а Эффект ретиво подпирал свой край животиком, мы перешагивали через невысокий порог, спускались вниз и в сыром подвале стараниями Эффекта заботливо как попало укладывали их.
  Потом мы подустали, начали спотыкаться.
  Полуживой Эффект всё время недосчитывался одной ступеньки. Он предельно осторожно осваивал последние метры, но вскоре снова терял бдительность.
  Я цеплялся за какие-то провода. Раньше их не было.
  Кузов был урожайно полон, и мы здорово устали, пока все перетащили.
  Будто всю столицу переместили.
  Легковерный Эффект отсутствующе сидел на одном гробе, обессиленно свесив дрожащие ручки. Он достал из своей курточки плоскую бутылку, и мы по очереди приложились.
  Потом Эффект подошёл к стене, поднял с земли какую-то железку, постучал по поверхности, что-то выбивая, но в глаз ему тут же попала
  крошка, он выронил железку и сел, протирая глаз на вытянувшейся мордашке.
  Я протянул ему бутылочку, и Эффект без лишних слов прикончил остатки, отбросил посуду и громко икнул напоследок.
  - Хорошо, шоу не встретили.
  Я вздрогнул. Крупная капля, сорвавшись откуда-то сверху, разлетелась о плоскую гладкую серую поверхность ящика рядом со мной.
  Все ящики были, как литые, - без швов и зазоров.
  Мы въезжали в город под утро.
  
  
  
  Глава 2. Комфорт
  
  
  
   Густая листва причудливо переплеталась, как сказочные драконы с длинными гибкими шеями.
  Гладкие стволы входили, как спицы, в сплошные сливающиеся заросли, основания которых, пышные и тоже немыслимо переплетённые, омывали жёлтые мутные воды бурной речонки, делавшей в этом месте зигзаг.
  В миниатюрной бухточке водяной поток неожиданно успокаивался и лениво плескал о тёмный берег воздушной лопающейся пеной.
  Зверь, повернув голову с прижатыми ушами, сидел у самой воды и смотрел куда-то назад.
  Тёмно-рыжие полосы расчерчивали его могучее тело, и шерсть искрилась и купалась в солнечных лучах.
  Лапы упирались в коричневую землю, и вздёргивался полосатый и толстый, как у лемура, хвост.
  Над рекой витала пена, и распускались каскады водяных брызг; туман, образованный ими, плавно переходил в далёкую дымку голубых гор, призрачно выпиравших из царства джунглей.
  Зверь сидел на ровной земле, по одну сторону простиралась нежно-зеленая равнина, по другую, в контраст ей, мрачные непролазные заросли тростника, вековые деревья с ожерельями разнообразных лиан, стрелами бамбука, угрюмо смотревшими на солнце многометровой толщей зелени, ненасытным зевом, глотающим щедрое тепло.
  Хищник медленно поднялся и пошел к зарослям, изгибаясь всем телом.
  Черная спина ходила ходуном, как громадный отъевшийся питон, мощный загривок так и двигался взад-вперед, голова низко пригнута.
  Вскоре он скрылся там, где в джунглях прыгали и верещали обезьяны, где мелькали горбоносые попугаи, и на стволах деревьев пламенели орхидеи.
  Джунгли поглотили его.
  Лагуна заворочался на дереве рядом и ткнул меня в бок.
  Я продолжал смотреть в бинокль на то место, где только что сидел зверь.
  - Ну, что? - толкнул меня Лагуна. И, поскольку я никак не откликнулся, он толкнул меня еще раз, посильнее. - Что ты там увидел?
  Я опустил бинокль. Глаза у меня устали от напряжения.
  - Ничего интересного, - заявил я.
  - Что же ты дыхание затаил? - спросил Лагуна подозрительно.
  - Леопард там был, - сказал я. - Здоровый. Я таких ещё не видел.
  - А, леопард! - сказал Лагуна.
  - Здоровый, - повторил я. - Красивый.
  Лагуна некоторое время смотрел в бинокль, а потом опустил его.
  - Может, пойдём прямо к гнезду? - предложил я.
  Лагуна почесал затылок.
  - Не, - сказал он. - Страшно. Хватил! Она нас в два счёта догонит.
  - Ну, догонит, - сказал я. - Тут мы ей и вставим фитиль.
  Лагуна хмыкнул.
  - Когда ты её увидишь, забудешь про всё. Забудешь, как бегать.
  - А что так?
  - Ноги отнимутся.
  - А ты её видел?
  - Тоже не видел, - признался Лагуна. - Слышал о ней. И потом след... а, я уже говорил.
  - А что ты слышал?
  - Да я тебе уже рассказывал, - рассердился Лагуна. - Не веришь, не надо.
  - А что я поделаю, - сказал я. - Не верится мне.
  В глубине джунглей есть болота с чудовищными полипами, растущими, как деревья, прямо из воды, почему-то прозрачной вокруг них.
  В самом верху полипы заворачиваются трубочками розового цвета. Между ними по поверхности плавают большие пузыри с непрозрачной оболочкой цвета грязной пены.
  Тошнотворные пузыри; иногда они лопаются.
  А в зарослях, что окружают болота непроходимой стеной, водятся громадные ярко-красные лягушки. Завидев живность, они высокими прыжками устремляются к ней.
  Есть и тёмные лягушки, под цвет зарослей. Они ещё больше, но они не прыгают. Длинными языками они словно стреляют в свою жертву и притягивают к себе.
  В самих же болотах есть другие омерзительные существа, напоминающие скатов.
  Когда они всплывают на поверхность, видны их чёрные маслянистые спины и маленькие усики над водой - наблюдают.
  Двигаются они без малейшего усилия, под воду уходят так, словно их кто-то тянет со дна.
  Достаточно моргнуть, как чёрные лепёшки их спин исчезают без малейшего всплеска.
  Никто не знает толком, насколько они опасны - их внешний вид и повадки не располагают к проверке этого на опыте.
  В зарослях много змей. Про них знает каждый ребёнок.
  А порой с вековых деревьев спускаются гигантские удавы, слухи о которых разошлись по всему побережью. Мало кто видел их своими глазами, но многие местные жители рассказывают о следах рептилий или о последствиях их похождений.
  Я считал, что это всё легенды. У страха глаза велики.
  - Я сам видел, - сказал Лагуна. Он сердился, что ему не верят. - Сам.
  - Что же ты видел? - Я снова принялся обозревать окрестности.
  - След на песке, - сказал Лагуна. - Как от шины.
  - Велосипедной, - сказал я.
  - След был похож на шинный, - сказал Лагуна. - А был он вот такой. - Лагуна раздвинул руки, держа ладони на уровне плеч, но потом засомневался, что будет недостаточно, и раздвинул ладони пошире.
  - Вот такой, - сказал он, склонив голову и глядя то на одну руку, то на другую, видимо, сопоставляя изрядное расстояние с увиденным.
  Я оторвался от бинокля и тоже уставился на руки Лагуны. Они дрогнули и ещё чуть-чуть раздвинулись.
  - Вот! - сказал он не совсем решительно.
  - Значит, размером со ствол, - констатировал я.
  - Почему ствол? - удивился Лагуна. - Вот!
  - Здесь же даже больше ствола.
  - Значит, ствол, - сказал Лагуна, соглашаясь. Он устал держать руки на весу и опустил их.
  - А почему ты думаешь, что удав должен был прийти к реке?
   - Должен! - сказал Лагуна уверенно. - Они часто приходят. Пить-то им надо.
  - А что, разве удавы пьют воду из реки? - озадаченно спросил я.
  - А как же! - напористо сказал Лагуна. - Пьют, конечно. Воду пьют.
  - Значит, он сегодня не пришёл?
  - Или мы прозевали.
  - Ладно, идём отсюда.
  Мы спустились вниз и пошли по тропинке.
  Справа и слева, и вверху безвольно свисали лианы, как мёртвые змеи, и отчаянно, на разные голоса, перекрикивались невидимые птицы высоко над головой.
  - К Корке кто-то приехал, - сообщил Лагуна. - Я видел, как сегодня к ним подъехала машина и оттуда вышли с вещами. Не местные. Дочь нового мэра.
  - А ты что там делал?
  - А я на заборе сидел.
  - Разумно.
  - Вот бы её выбрать звездой. Назло всем. Помнишь, как начинался праздник? С этого.
  Верно. Сделаешь что-нибудь по-своему, против общего ожидания, но от души, и начинается.
  - Сегодня они к вам наверняка завалят.
  - Сто лет они мне нужны... - проворчал я.
  - Значит, ты сегодня не будешь сидеть дома?
  - А что?
  - Идём в 'Породу'. Сегодня будет весело.
  - Там и так весело. Куда веселей.
  'Порода' был самым удалённым баром в городе. Это был настоящий притон у самых трущоб.
  И всё бы ничего, если бы упавший самолет не облюбовали как место сведения счётов.
  Месяца два назад кто-то, пользуясь нешуточным игрушечным оружием, выстрелил в обидчика и создал прецедент: теперь, как по ущербному сценарию, без пальбы не обходится ни один вечер. Причём страдают всегда, как правило, посторонние.
  Поставили двух полисменов, но не прошло и дня, как кому-то опять стало невтерпёж, и этот кто-то был не одинок, так как бой разразился бескомпромиссный, дрались две группы: трое против пятерых, и вот они ввосьмером умудрились перебить всех окружающих и уложили-таки обоих полисменов.
  В баре устраиваются настоящие дуэли, и обстановка всегда назревает, как в вестернах, и от табуна вышибал нет никакого толка.
  Народный бар на время прикрыли. А на днях вновь открыли.
  Лагуна вчера был там.
  Говорит, что всё чинно, чисто и блестит. Посетителей мало. И те переодетые шпики.
  - Ты думаешь, можно будет сходить туда? - спросил я, послушав Лагуну. - И девчонок взять?
  - Конечно, можно! - сказал Лагуна. - Там теперь, как в ресторане. - Он величественно воздел руку. - Посидим, поговорим...
  - Можно, конечно, - согласился я. - А что с удавом делать будем?
  - Сдался тебе этот удав! - сказал Лагуна. - Что ты, змей не видел?
  - Таких - нет... - вздохнул я.
  - Если хочешь, пойдём завтра, - сказал Лагуна великодушно. - С утра.
  - Ты думаешь, мы проснёмся утром? - с сомнением сказал я.
  - Тогда послезавтра.
  - Договорились.
  Джунгли кончились. Здесь был песок, сплошной песок, пляж был бесконечно длинный, скрывающийся в сизой дымке, и широкий, и песок был белый-белый и очень мелкий, как костяная мука, и стали попадаться здоровенные валуны в разных положениях, и стоя тоже; тёмные, обожженные солнцем, они были, как каменные идолы без лиц, оставленные какими-нибудь инопланетянами, и между ними торчали редкие сухие колючки, которые легко могли проколоть ногу.
  За одним из валунов была спрятана лодка - длинная, узкая, с острым килем.
  Мы ухватились за нос и потащили её к воде. Неукреплённые вёсла волочились по бокам, как перебитые крылья. Мы, пыхтя, дотащили лодку до воды.
  Песок скрипел и шипел, и оставался гладкий, плавно углубляющийся след от днища, и киль резал его надвое, и лодку, наконец, качнуло на волне раз-другой, Лагуна, уже сидящий в ней, суетливо закрутил вёслами, цепляя ими поверхность и пуская по ней брызги, а я, торопливо перебирая босыми ступнями по песку, перестал толкать, ухватился за борт, перебросил одну ногу, потом другую, покачиваясь, перешагнул через яростно гребущего Лагуну и уселся у руля.
  За кормой оставался вспененный след.
  За той невидимой линией, соединяющий края небольшой бухты, лодку стало качать, как утку, с боку на бок, заметно сильнее: здесь по океану шла крупная зыбь.
  Мы с Лагуной, с трудом удерживаясь на ногах, поменялись.
  - Что-то я Корку давно не видел, - сказал Лагуна, комфортно развалясь в лодке. - Часом, не заболел?
  - Я его тоже не видел, - сказал я. - С чего это я должен его видеть?
  - Соседи, как-никак.
  - Уехал, наверно, куда-нибудь, - сказал я.
  Чуткий Лагуна недолюбливал Корку, упитанного сынка преуспевающего адвоката.
  Коттеджи Корки и моей матери находились рядом, и Лагуна постоянно топорно иронизировал над этим, наигранно удивляясь, как это мы не стали лучшими друзьями.
  - Смотри, как сверкает шпиль, - сказал Лагуна.
  - Где? - сказал я. Я усердно грёб. Затылок Лагуны мешал смотреть.
  - Между двумя пальмами.
  - Ну и что? - сказал я, глядя вперёд.
  - Может, он золотой? - предположил Лагуна.
  - Кто?
  - Шпиль.
  - Может быть. Давай я посмотрю.
  Мы вновь обменялись местами, и я увидел, что шпиль действительно сверкает, и сверкает между двумя пальмами.
  Берег оставался позади. Чем дальше лодка удалялась от него в открытый океан, тем живописней и величественней он выглядел.
  Бухта, откуда мы отчалили, стала совсем маленькой. Там было коричневое с зелёным - на скалах, вечно мокрых у подножья, уходящих в воду, отлично рос буйный, сильно расползшийся кустарник.
  По всему берегу, сколько хватало глаз, протянулась белая, ослепительная, сверкающая полоса пляжа, пустынного даже здесь, совсем близко от города.
  Утром и вечером появлялись одиночные и групповые седоки в раскладных стульчиках - неженки-аристократы, принимающие здесь, непременно по часам, солнечные ванны.
  Их чистая, белая кожа легко, стыдливо краснела под потоком утреннего ультрафиолета, и на весь день никого из них не хватало.
  Правда, в этом их вины не было - мало кто мог выдержать дневную жару: всё живое, кроме ящериц и черепах, укрывалось повсюду, где была спасительная тень.
  Иногда в самый солнцепёк можно было увидеть на берегу какую-нибудь компанию, перекочёвывающую с места на место. Это мрачные ребята без личности, готовые на всё, с продубленной кожей, жестокими лицами и недобрыми улыбками.
  Они брели по пляжу, осматривая пустые шезлонги, пинали пустые коробки, консервные банки и, превратившись в точки, скрывались вдали.
  - Давай я погребу, - сказал я.
  Я уселся на вёсла. Начинало припекать. Небо хранило чистоту и глубину, дул лёгкий бриз.
  Берег скрылся в дрожащем мареве. Вокруг были только волны, тёмно-зелёные, прозрачные, упругие, и тысячи слепящих бликов между ними.
  Я глубоко дышал, налегая на вёсла, и косился через плечо - не показалась ли суша?
  Я заметил её, когда она была уже совсем близко - песчаная коса в этом месте была узенькой, размытой волнами, и издали её скрывали пенистые гребни даже самых низких волн.
  Я и Лагуна тут же, почти одновременно, прыгнули в воду, раскинув руки, резко толкаясь от борта ногами, так, что лодка сильно вздрагивала, и, подняв каскад брызг, ушли в глубину.
  За нами потянулись воздушные пузыри.
  Потом я вынырнул, схватился за борт лодки, подтянулся и влез в неё. Я притянул вначале одно весло, закрепил его, то же проделал с другим.
  Я перегнулся через борт и стал смотреть. Сквозь толщу воды было видно, как по дну расползлись неясные солнечные круги и блики, и из них растут коричневые, и светло-коричневые, и светло-зелёные водоросли.
  Они шевелились, и между ними, извивающимися, то замирая, то, словно по команде, быстро, с разворотом, передвигались стайки полосатых рыбок, будто их сдувало подводным ветром.
  Я, по колено в воде, вытащил лодку на песок и стал осматривать поверхность.
  Вскоре Лагуна вынырнул и, отфыркиваясь, как морж, поплыл к берегу и вылез на него.
  - Смотри, смотри, - негромко сказал я. - Смотри, кто там.
  - Ага, - ответил Лагуна. - Вижу.
  На косе росли, как на картинке, три пальмы, как три зонтика, с ручками, изогнутыми в разные стороны.
  Под ближайшей к воде пальмой куковал, прислонившись спиной к стволу, молодой туземец.
  Он удил рыбу и заснул.
  Десяток длиннющих бамбуковых удочек вытянулись рядом и уходили концами в воду - наверно, на одной что-то клюнуло.
  Подбородок у туземца был где-то в животе, и толстые губы отвисли.
  Это был очень молодой туземец, звали его Боб, мы его хорошо знали, и вот теперь он так безмятежно спал, и мы стояли рядом с ним в неподвижности, не зная, что бы такое устроить.
  Впрочем, размышляли мы недолго, переглянулись, кивнули друг другу понимающе, разом схватили туземца за руки, за ноги и, быстро дотащив его, проснувшегося и сопротивляющегося, до воды, бросили в набегающую волну.
  Боб заорал, как ужаленный, и с поразительной прытью выскочил на песок и погнался за нами.
  Мы добежали до края косы и дружно прыгнули в воду и нырнули. Вода забурлила за нашими сверкнувшими пятками.
  Боб нырнул следом.
  Первым вынырнул я, там, где было по колено, и сел на дно, двигая руками.
  Прошла минута, была уже на исходе вторая, и тут, как гигантский поплавок, выскочил по пояс из воды Боб, тяжело дыша, взорвав вокруг себя поверхность.
  Он в недоумении посмотрел кругом, отплёвываясь, а потом заметил меня и поплыл ко мне.
  Я было собрался дёрнуть по берегу, но в это время что-то с неумолимой силой потянуло Боба под воду.
  Он успел ещё издать какой-то короткий сдавленный возглас, и голова его скрылась. Я даже встревожился.
  Я подумал, что, может статься, какая-нибудь морская тварь подплыла близко к берегу и польстилась на дрыгающиеся голые ноги.
  Вскоре волны вновь вспенились, показались три ноги, потом голова Боба, она глотнула широко раскрытым ртом воздух и скрылась.
  Вслед за этим я увидел, что к берегу плывёт Лагуна, плывёт быстро, как торпеда - когда он вынырнул, непонятно.
  За ним гнался Боб, большей частью под водой, выныривая лишь за тем, чтобы набрать воздух.
  Но Лагуна, сильный и выносливый, с хитрой рожей, выкарабкался из воды и припустил по берегу к далёким зарослям. Я, недолго думая, побежал туда же.
  Боб вылез и опять погнался за нами, что было духу.
  Солнце заливало всё вокруг - океан, чистый до самого призрачного дымчатого горизонта, пустой широкий берег с высоченными, растущими тут и там, до самых зарослей, королевскими пальмами, и наши фигуры, стремительно несущиеся вперёд друг за другом, молотя песок ногами.
  Я быстро сообразил, что по дюнам бегать всё равно, что в мешке, и сошёл на влажную полосу у воды и быстро нагнал Лагуну.
  Тот бегал отлично, мне нипочём бы его так просто не догнать, но он долго пробыл в воде, устал, резко обернулся, и я налетел на него, мы оба упали, и сверху обрушился тяжело дышащий Боб.
  Мы долго возились, всфыркивая от набивающегося в рот и в нос песка, взвизгивали, рычали, как волчата, боролись, а потом расслабленно откатились друг от друга и развалились на спине, разбросав в разные стороны руки и ноги.
  Нас душил смех, весёлый, искристый, и минут десять мы смеялись, дёргаясь всем телом, будто от кашля, и беззвучный смех, от которого наливается кровью лицо, прорывался внезапно громким хохотом.
  Боб, наконец, заговорил, с возмущением, что мы помешали ему ловить рыбу, и мы снова захохотали, указывая на него пальцами, повторяя 'он... ловил... рыбу!', и я сказал, что надо было наклонить верхушку пальмы и отпустить с ней Боба, и мы с Лагуной стали кататься от нового приступа смеха, а Боб укоризненно смотрел на нас.
  Он вдруг заорал, вскочил и топнул ногой.
  Не прекращая смех, я успел схватить туземца столь тонкой душевной организации за ступню, тот запрыгал по кругу на другой ноге, как циркуль, гневно крича 'А-а!', и Лагуна дёрнул его за вторую ногу, и мы навалились сверху и некоторое время шумно повдавливали, повминали Боба в песок, как тесто, а потом поднялись, взяли в руки одежду и, беспрестанно поддразнивая и цепляя друг друга, отбегая и догоняя, уворачиваясь, уходили вглубь косы, и солнце светило у нас прямо над головой, и наши загорелые тела не оставляли почти никакой тени.
  Мы вошли в лес. Я прошёл по толстому стволу упавшего дерева, спрыгнул и опять пошёл по узкой тропинке, вправо и влево по которую переплетались густые заросли.
  Заросли простирались и высоко вверх, туда, где было солнце, и где возилась, щебетала, прищёлкивала, свистела и издавала всякие другие звуки многочисленная живность, умеющая ползать и летать.
  А здесь, внизу, было сумрачно и тихо.
  Под ногами мягко пружинил толстый сырой ковёр из многолетних прогнивших остатков растительности.
  Повсюду, как в подводном царстве, свисало множество лиан, толстых и тонких.
  Они висели над тропинкой, проволакивались по лицу, цеплялись, заплетались, безвольно и назойливо свисали перед носом, и я жалел, что не захватил мачете.
  Солнце не пробивалось сквозь густую листву даже на десятую часть, где-то высоко над головой попадались треугольники в листве, сквозь которые было видно даже не небо, а просто светлые отрезки, и никак не верилось, что где-то сейчас наступает неистовая жара, палящий зной.
  - Ох, - сказал Лагуна, останавливаясь. - Совсем забыл. Я должен быть к обеду.
  - А в чём дело? - спросил я.
  - Я же с братом еду, - сказал Лагуна. - В столицу.
  - С братом?
  Лагуна в самой столице не был.
  Он только описывал голубые громады зданий, уходящих в небо, а вечером, загрузившись, они ехали обратно и видели сплошное зарево от бесчисленного множества огней.
  - Да, - сказал Лагуна. - Сам понимаешь. А ты там жил в детстве?
  - Когда это было, - сказал я. - Какие-то тоннели, дорожки... Слушай, давай хоть поедим. Ты же успеешь.
  - Давай поедим, - согласился Лагуна.
  - А ты успеешь приехать?
  - Когда? - не понял Лагуна.
  - К вечеру.
  Лагуна задумался. Потом он поднял голову и посмотрел мне в глаза.
  - Ладно, - сказал я, сразу опустив глаза. - Идём, подождём Боба. Должен же он принести свой рекордный улов. Потом вернёмся вместе на берег.
  У большой, с широким входом пещеры, в которой были видны все углы, сидело несколько человек.
  Они молча и неподвижно смотрели на нас, как мы выходим из зарослей на вытоптанную поляну перед пещерой.
  Мы остановились и замолчали.
  Прошла напряжённая минута, и, наконец, крупный костлявый парень сказал:
  - Привет...
  Мы едва заметно кивнули, не сводя с него глаз. Это был Чехол, с его бледно-голубыми глазами, слегка медлительный, человек прямой, грубый, но при этом не лишённый хитрости и расчётливости.
  Он зависел от одной из самых многочисленных компаний на побережье.
  - У вас здесь дело? - спросил Лагуна.
  Все сидели так, словно бы чего-то ждали. Здесь были сильные ребята, и лица у них были жёсткие и равнодушные.
  - Ты догадливый человек, Лагуна, - сказал Чехол. - Я рад за тебя.
  Лагуна осклабился. Он покосился на меня. Я смотрел вдаль. Я не переваривал Чехла. А недавно мне посчастливилось и подискутировать с ним.
  Посчастливилось - потому что с Чехлом не было его подчинённых. Я сильно помял его, потому что спорил хорошо, и мне удалось сбить его и оглушить, и Чехол уже давно поправился, но с расплатой почему-то не торопился.
  Лагуна очень этому удивлялся, тоже желая принять участие в дебатах, но я знал, что Чехол боится меня, боится инстинктивно. Он не знал, что я за человек.
  - А вы что здесь делаете? - спросил Чехол.
  - Уроки, - сказал Лагуна. Он сплюнул. - Дышим воздухом. Идиот.
  Я улыбнулся про себя. Я отыскал в пещере котелок, мы повернулись и нос к носу столкнулись с Бобом и Коркой.
  Боб, как всегда, был с единственным браконьерским мальком вместо всегда напрасно ожидаемой всеми связки рыбы, а Корка был без ничего, он стоял просто так, очень потерянный, и взгляд его блуждал.
  'Так ему и надо, уникуму, - подумал я. - Связался с этими... Славы захотел, тайны. Теперь они от него не отцепятся'.
  Я не любил Корку, своего соседа. Он был такой сдобно-кругленький, со светлыми кудряшками, голубыми ангельскими глазами, и очень восторженный, мальчик с затянувшимся детством.
  Я ничего ему не сказал, только обошёл, и Лагуна следом, и Боб с рыбой за нами.
  - Что это с ним? - спросил я у Боба, когда мы отошли от пещеры.
  - Успех, - сказал Боб, качая головой. - Полный успех.
  - А что случилось?
  - Никто не знает.
  - Он ничего тебе не сказал?
  - Ничего.
  - Может, поможем дурню? - спросил Лагуна.
  - Строг, но справедлив, - тотчас сказал я.
  -У! - сказал Лагуна.
  - Пусть сам выпутывается. - Я помолчал и сказал в сердцах: - Да не могу я этот чехол видеть.
  - Понимаю... - сказал Лагуна, кивая.
  Видимо, он опять вспомнил про свою поездку, и, пока готовили уху, пока молча выхлёбывали её, он поёрзывал и всё поглядывал на солнце, застывшее в зените.
  Мы распрощались с Бобом, сытым, сонным.
  Когда мы отплыли, Боб залёг в тень, надвинул шляпу с широченными полями на глаза и тут же уснул.
  Боб собирался стать детективом.
  На берегу мы спрятали лодку между валунами, и Лагуна торопливо ушёл, сказав, что, как вернётся, зайдёт ко мне.
  А я пошёл домой.
  На улице было очень жарко, всё, по-обыкновению, раскалилось и дышало жаром, а тонкий слой белой пыли на дороге стал ещё бесцветней.
  Всё становилось в такую жару бесцветным: и небо, и деревья, и машины, и люди, которых не было видно.
  Так было и на следующий день, когда я сам отправился к Лагуне.
  Я обошёл огромный гараж, куда загонялась махина грузовика, обошёл сам полуразрушенный дом, в котором обитал Лагуна, посвистел. Никого.
  'Не приехал Лагуна, - подумал я. - Не приехал'.
  На обратном пути я неожиданно встретил Мимику, девушку, работавшую в обсерватории.
  Обсерватория появилась здесь недавно.
  Мимика заметила меня издали и заулыбалась. Она была славной девушкой.
  - Ой, здравствуй, Пик! - сказала она.
  В руке она держала портфель. Как вечная отличница.
  - Привет, Мимика, - сказал я. - Как тебе не жарко?
  - Очень даже жарко! - воскликнула Мимика. - Ты куда?
  - К себе, - сказал я. - А ты?
  - На станцию, естественно. Лагуну не видел?
  - Он уехал в столицу.
  - В самом деле? А когда приедет?
  - Должен сегодня. Я его жду.
  Мимика на миг опустила глаза, словно хотела что-то сказать, но сдержалась.
  - Ну, пока! - сказала она. - Ты, наверно, изнываешь.
  - Я-то ничего, - сказал я. - Смотри, ты не раскисай в этом протуберанце.
  - Вот и вправду протуберанец, - улыбнулась Мимика. - Заходите к нам.
  Я тоже улыбнулся, кивнул девушке и пошёл дальше. Я хотел узнать, что же всё-таки случилось у Корки.
  Виллу Корки, одну из самых богатых у нас, окружает, как и многие другие, высокая толстая каменная стена.
  Сад, пышный, разросшийся, будто пояском стягивается этой стеной и нависает над ней.
  Я залез на неё, раздвинул ветки и стал вглядываться в сад.
  Чувствовалось, что там, в густой, как чернила, тени, прохладно и хорошо. Я, извиваясь, как змея, пополз по широкому гребню.
  Я, в общем, неплохо знал этот сад с его чудесными цветниками, с фонтаном в центре, но сейчас не мог понять, куда спрыгнуть.
  Земли видно не было. Она была где-то внизу, по правую сторону стены, закрытой листвой. Я ухватился за толстую наклонную ветку дерева, почти горизонтальную и, перебирая руками, добрался до ствола.
  Здесь, скрытый со всех сторон густой листвой, я стал размышлять.
  Если продолжать дальше двигаться по деревьям, то легко можно сбиться в сплошном нагромождении зелени и, не приведи случай, спрыгнуть около террасы, где сейчас отдыхает всё почтенное семейство, встречаться с которым у меня не было никакого желания.
  А Корка должен быть дома. Интересно, что же у него случилось?
  Я спустился вниз и пошёл по саду. Я миновал пустой гамак, висящий над землей, тронул его и двинулся дальше. Сзади послышался приглушённый лай собак. Лай был густой и грозный.
  Я обернулся, но ничего не увидел, кроме кустов и качающегося гамака над вытоптанным овалом земли.
  В джунглях, конечно, красивее. Там снуют вверх-вниз разноцветные птицы, быстрые, как лучи, и на лианах раскачиваются любопытные, ловкие и осторожные обезьяны, маленькие, коричневые и кривоногие.
  Они всегда внимательно смотрят тёмными и блестящими, как пуговицы, глубоко посаженными глазами, и срываются с места внезапно и потешно, дико взвизгивая при этом и проворно перепрыгивая с лианы на лиану.
  А после дождя в джунглях всё блестит, как лакированное, и на широких мясистых листьях застывают крупные алмазные капли воды, и подрагивают, и никак не могут скатиться.
  Сразу после дождя в какой-то миг всё оживает, в одно мгновение, будто распускается огромный звуковой бутон, и голова идёт кругом от трелей, уханья, бульканья, потрескивания на всех ярусах...
  В саду не то, чтобы всё было ухожено или строго. Как-то обжито, будто потрёпано.
  Орхидеи, яркие, округлые, неожиданных расцветок, похожие на танцовщиц, будто жалуются.
  Я дошёл до дома. В этой части стены были три больших окна, все расположены высоко от земли.
  Сейчас они были распахнуты настежь. Было видно, как безвольно висят внутри лёгкие занавески, сбитые к краям в гармошку.
  Из крайнего окна вылетел яблочный огрызок. Несколько ярких птиц тотчас сорвались с дерева и набросились на него.
  Я огляделся, убедился, что вокруг никого нет, облюбовал себе дерево неподалёку и, поплевав на ладони, полез по совершенно гладкому стволу, помогая себе коленками. Жаль, что до окна так высоко и до коротенького карниза крупнозернистая стена без никаких выступов.
  Я покрутил головой в листве. Я едва держался на тонких ветках, стараясь приблизиться поближе к окну.
  Теперь оно находилось совсем рядом от меня.
  Длинный назойливый лист лез в глаз, и я, оторвав руку на мгновение от ветки, смахнул его.
  Ветви тотчас угрожающе подались вниз-вверх. Я замер, затаил дыхание и подвинулся вперёд, чувствуя, что вот-вот сорвусь, потом продвинулся ещё чуть-чуть вперёд и, наконец, просунул голову в образовавшийся просвет, вытянув, как жираф, шею, стал всматриваться в прохладную серую полутьму комнаты.
  Поначалу я ничего не заметил, потом глаза привыкли, и я внезапно обмер, как околдованный.
  На маленьком диванчике, стоявшем в углу, лежала девушка, совершенно обнажённая. Она лежала на животе к окну головой, грызла яблоко и листала какой-то журнал.
  В полуденной тишине было слышно, как яблоко, твёрдое и сочное, потрескивает под крепкими белыми зубками.
  Я зачарованно смотрел, как девушка лениво пошевеливает голенью ноги, согнутой в колене. Светло-каштановые, в нежных завитках, как у ребёнка, волосы рассыпались по плечам.
  Я смотрел на длинные стройные ноги, слегка раскинутые в разные стороны по тёмно-зелёной бархатистой обшивке диванчика, на гибкую спину с тонкой талией и двумя аккуратными впадинками на пояснице, на белую упругую грудь между сдвинутых локтей, на беспечное, свежее, хорошенькое лицо девушки с глазами в тени и чувствовал, что дыхание у меня спирает, как поршнем.
  Девушка перевернула страницу, водя взглядом по иллюстрациям, потом потянулась за новым яблоком в вазе на низком столике рядом.
  Мой взгляд был прикован к этому волшебному зрелищу, сердце отчаянно билось, стучало бешено, так, что казалось, что дерево шатается от этих резких быстрых толчков. Я вдруг испугался, что девушка может встать, и во рту пересохло, хотя я довольно хорошо переношу жару, я судорожно сглотнул.
  'Кто это?' - пронеслось в мозгу.
  Я с трудом перевёл дыхание, снова с усилием глотнул, провёл языком по сухим губам, и тут девушка подняла голову, оторвав взгляд от иллюстраций - это было простое, ничего не означающее движение - и увидела меня.
  Наши взгляды встретились. Секунда тянулась бесконечно.
  Девушка забыла жевать, её лицо медленно вытягивалось, глаза округлились.
  Она неподвижно, остолбенев, смотрела мне прямо в глаза, а я, овладев собой, не отрывая, однако, от неё взгляд, крабом пополз назад по веткам.
  Пришёл в себя я уже на стене. Перед глазами неотвязно стояла манящая, сладкая картина...
  Ещё эта одуряющая жара.
  Я почувствовал себя неважно. Я прыгнул в пыль со стены, коснувшись руками дороги, отряхнул ладони от пыли и пошёл домой, стараясь не обращать внимания на жару, которую я, кстати, хорошо переношу.
  С противоположной стороны улицы, забившись между камнями в стене, рыжая ящерица провожала меня сонным мутным взглядом.
  Белое солнце застыло в белом небе.
  Дома было тихо. Я прошёлся по пустым комнатам. Нашёл в кресле кипу новых журналов и, листая их, пошёл на кухню чего-нибудь проглотить.
  Пришла мама. Вначале я не услышал её быстрых шагов из-за глуховатой мелодии, прорывающейся из приёмника, а потом она заглянула на кухню.
  - Пик! - сказала она, улыбаясь. - Здравствуй!
  - Здравствуй, ма, - сказал я, жуя.
  Журналы были отложены в сторону. Я не люблю читать за едой.
  - Ты давно пришёл? - спросила она, осторожно трогая причёску.
  На её лице, свежем, юном, ещё очень красивом, появилось озабоченное выражение.
  - Нет, недавно.
  - А что ты ешь?
  - Я уже всё, - сообщил я, вставая из-за стола, подошёл к маме, легонько коснулся губами её щеки. - Ты такая красивая сегодня!
  - Правда? - На её лице появилась сияющая улыбка. - А как у тебя дела в школе?
  Школа была необитаема. Я задумался.
  - Прекрасно, - сказал я.
  - Давно ты там был? - Взгляд у мамы стал очень внимательным. Проницательным.
  - Совсем недавно, - сказал я. - Ну как всегда. Ты же знаешь. Ты же всё у меня знаешь.
  Она вдруг погрустнела при этих словах.
  - Мне нужно поговорить с тобой, мой мальчик, - сказала она. - Пойдём.
  Я вздохнул и посмотрел на неё укоризненно.
  - Зачем это нужно? - мягко сказал я. - Совсем это не нужно.
  - Нет, нужно, - сказала она, подталкивая меня в спину.
  Я собрал журналы, мы пошли в гостиную, и мама, усадив меня на диван, села рядом и наморщила лоб.
  - Мальчик, эти условия... рядом с которыми тебя иногда видят, они волнуют меня. Их во многом подозревают. Это очень неразумно.
  - Ты напрасно тревожишься, - сказал я успокаивающе, но мама продолжала: - Сейчас они обратили свой взгляд на Корку, и его родители очень волнуются. Я разговаривала с ними и, поверь, ты сам себе не представляешь, насколько эти обстоятельства обманчивы, коварны. Я совсем не хочу, чтобы с тобой ничего не происходило.
  - Повторяю, - сказал я терпеливо. - Ничего страшного я не вижу. Ты лучше скажи, Лагуна не приходил?
  - Нет, кажется. Ты у Экзотики спроси.
  Она помолчала, а затем спросила:
  - Как, журналы тебе понравились?
   - Понравились, - сказал я сердито. Я чувствовал, что мне не верят. - Скажи, в чём я должен тебя разубедить? Ну, скажи?
  - Ладно, - сказала мама. - Хватит, пожалуй, об этом. Я знаю, что ты у меня умница. - Она покладисто поцеловала меня в лоб. - Эти Корки меня просто разволновали своими россказнями.
  - Вот-вот, - сказал я. - А ты и развесила ушки. Они много чего могут понарассказать.
  - Я о другом. Тюфяк всего разок прошелся под ручку на людях с Карьерой. Страшна она, слов нет, но результат превзошел все ожидания. А Офис как держится метода! Без роду, без племени, без наших, старожилов, связей, - презрительно заклеймила сироту мать. - По сравнению с нами он никто, а, глядишь, своего добьётся. Проявит себя, несмотря ни на что. Способностей - ноль, читать не умеет, зато интуиция и трудолюбие какие! В этой жизни одно за счёт другого. Ещё в столице окажется, будь она неладна. Его же здесь все знают, как облупленного. А в большом городе любой с душком настоящим человеком может стать сразу. Без усилий. То же самое мне твердит и погремушка Абсурд. Все уши прожужжал. - Мать жаловала лишь тех, кто с ней во всём этично соглашался. - Ты идеалист. Нельзя жить просто так. Самому. Без цели. Как раньше.
  Как раньше... Когда я вспоминал стабильные старые времена, в моей душе бессознательно, будто на кнопку нажимали, возникала теплая атмосфера, уникальная, она была ни на что не похожа, будто ткался неведомый узор.
  Один раз у меня, как помешательство, мелькнула странная догадка, что, может статься, это праздничное состояние бедняцкой душевной теплоты и есть главное, и есть цель, но я сразу с ужасом отогнал ее, цель - и слово, и понятие, представлялись чем-то грандиозным, для чего надо крушить, ломать, давить, перешагивать через всех, идти напролом, мыслить безошибочно, действовать точно. Целенаправленно.
  Я уважал целенаправленных людей. И завидовал, потому что таким, как они, быть не мог. Уверенным.
  Праздник - это то, что кажется. Нечто зыбкое, ненадежное, ускользающее. Лишнее. Неполноценное. Лучше обойтись без него.
  Но я очень хотел, чтобы все было, как прежде, видел, как все меняется, и не знал, как быть.
  Мамина хмурость развеялась, и на холеном лице вновь заиграла улыбка.
  - А у нас сегодня гости! - сообщила она. - Званый ужин.
  Я скривился.
  - Опять!
  - Ты не рад?
  - Мне-то что радоваться?
  - Здесь будут девушки. Даже из столицы. Я пригласила их. Кстати! - сказала она, шутливо повысив тон, - меня волнуют твои отношения с девушками. Я их редко стала видеть у нас.
  - Ма! - сказал я.
  - Ладно, не буду. Так ты сегодня никуда не идешь?
  - Не знаю, - сказал я. - Неизвестно еще. Я хочу Лагуну подождать. Он должен зайти. Пока буду у себя. Если он придет, то сразу меня зови, ладно?
  - Хорошо, мой мальчик, - сказала мама. Она улыбнулась мне и пошла отдавать указания прислуге.
  Навстречу ей вышла Экзотика.
  - Экзотика! - позвал я. - Лагуна приходил, не знаете?
  - О, нет! - сказала Экзотика, ласково улыбаясь мне. - Не приходил, я бы непременно сообщила вам. А вы проведете этот вечер с нами, Пикет?
  - Возможно, - сказал я уклончиво.
  - Мы все будем этому очень рады, - сказала Экзотика, вновь обнажая в широкой улыбке ослепительно белые зубы. У нее была смуглая кожа, толстые добрые губы, которые не портили ее лицо, и красивые миндалевидные глаза. - Оставайтесь с нами.
  Я покивал головой и пошел в свою комнату. Знаю я эти вечера во фраках. Эти ужины и грезы при свечах. Эти разговоры. Гости изо всех сил хотят быть другими.
  Это было мне хорошо знакомо.
  Я включил музыку на полгромкости и прилег с журналами на диван.
  Вначале, подумал я, они будут есть.
  Будут есть долго, в несколько заходов, потом все это запивать, а потом и начнутся все эти амбициозные разговоры, все будто наизусть, заумные и нудные, все на подхватах и на повторах.
  О том, что они совершат.
  Я ясно себе представлял эту рутину.
  Большой зал будет освещен многоярусными люстрами, подвешенными под высоким потолком непонятно к чему. За столом будут представители власть имущих побережья, и даже из столицы - мама никогда не позовет, скажем, родственников Лагуны, хотя, согласен, они еще те подарки.
  Нет, все будут важные и в высшей степени благопристойные.
  За столом будет стук вилок и ножей, звук придвигаемых блюд, а вдоль стола будут ловко и бесшумно сновать официанты и ловить каждый жест.
  А если, к примеру, я зайду, то все перестанут есть и устремят на меня свои взгляды, ничего не выражающие, кроме вежливого вопроса - кто ты и что ты тут делаешь?
  А я бы не стал спешить приветствовать этот фасад трухи и жестко бы затягивал паузу, чтобы они заерзали, не понимая, в чем дело. А мама подошла бы своим быстрым шагом, обняла бы меня за плечи и, улыбаясь своей ослепительной улыбкой, сказала бы, что все меня очень, очень рады видеть, и посмотрела бы на всех сидящих за столом, и все сидящие за столом дружно и нестройно, кто едва заметно, кто усердно, кто надменно и высокомерно, оказывая честь, кто от души - покивали бы в знак согласия с мамиными словами и, возможно, заулыбались бы, а я, как конкурсант воспитанный, тоже сделал бы улыбку, наклонил бы голову и поздоровался.
  Правда, сегодня установленный распорядок может слегка нарушиться - мама что-то говорила о девушках, значит, будут молодежь и танцы, а это обещает нечто занимательное.
  И опять будут гости из столицы и, само собой, удивятся некоторым провинциальным причудам.
  Я опять подумал, что совсем-совсем ничего не помню про мегаполис. Я помню только, что мы с матерью спешили в аэропорт, но за минуты стремительной езды ничего не успел разглядеть, кроме особого, необычного темно-синего сияния, блеска вспышек, множества разноцветных мигающих огней, и все ошеломляло, вдохновляло и угнетало одновременно.
  Одному там, ничего не зная, делать нечего.
  Корка ездил в столицу на каникулы. Он был в полном восторге и много понарассказывал, но я обычно равнодушен к самым красочным повествованиям.
  Именно тогда у Корки возникли отношения с компаниями.
  Корка глуп, думал я. Он полагал, что компании - это игрушки. Я лично не понимаю, что это такое - компании.
  Бывшие ученики метода Абсурда. Отработанный материал.
  Эти люди были мне непонятны, и я чувствовал инстинктивно, что это не потому, что я не способен постичь их действия, а потому, что действия их хаотичны, не мотивированы подчас ничем разумным, часто они не руководствуются даже хитростью и смекалкой, присущими маргиналам, не говоря уж о другом разуме.
  Порой, когда я наблюдал за ними, мне приходило в голову, что они похожи на какие-то биологические образования со своей жизнью и понятиями, отличными от человеческих.
  Я подумал, что Корка, который посчитал их за полноценный изъян, теперь сидит дома и боится, боится до восторга.
  Страх этот будет расти. От незнания. Я поймал себя на мысли, что толком не знаю, как это - бояться. Боялся ли я, когда приветствовал Чехла?
  Я поразмыслил, вспоминая эту встречу.
  Он казался мне сильным, кроме того, он меньше остальных был похож на насекомое, и поэтому я даже не ожидал, что сразу собью его с ног. Он встал, но был оглушен, и я, пожалуй, переусердствовал с рукопожатием, не поняв, что у него просто крепкая голова, и поэтому он стоит.
  Есть такие люди - с крепкой головой, они хорошо переносят аргументы и, даже будучи совсем без сознания, стоят и даже двигаются. В те минуты я не думал о его окружении.
  Только потом Лагуна предположил, что Чехол будет мстить, но я почему-то сомневался.
  Я чувствовал, что Чехол выбросил из головы этот случай. Просто не вспоминает о нем.
  Есть самые незначительные вещи, происшествия, которые жгут впоследствии все сильней и сильней, как огонь, и любое воспоминание о них бесит и бросает в безумие, а есть и вот такие.
  Я не заметил даже, как заснул, а разбудил меня осторожный и настойчивый стук в дверь.
  - Да! - сказал я, открывая глаза. Музыка все еще играла, тихо, усыпляюще. - Да! - сказал я снова.
  Ручка повернулась, дверь приоткрылась, и в щель просунулась мамина голова.
  - Лагуна пришел, да? - сказал я обрадованно.
  - Вот ты где спрятался, - сказала мама. - Что ты сказал? Нет, это не Лагуна.
  - А кто же? - спросил я разочарованно.
  - Сейчас они войдут.
  - Пусть, - сказал я, зевая.
  - Заходите, - сказала мама и, открыв дверь пошире, пропустила Фата, известного в городе хлыща, Мини и Блюдо.
  - Привет! - сказали они, заученно усаживаясь, как попало. - Спишь?
  - Ага, - сказал я, снова зевнув, - сплю.
  - Правильно, в общем, делаешь, - сказал Фат. - Я тоже спал.
  - И я тоже, - пропищала Мини.
  - Как? - притворно ужаснулась Блюдо. - Вы что, вместе спали? Боже мой!
  И они все весело засмеялись, и я подумал, что прожигатели жизни и впрямь выспались, так как выглядели очень свежо.
  - Это что? - спросил Фат. - Новые журналы?
  - Я уже посмотрела, - сказала Блюдо, - мне сегодня их принесли утром. Там есть то, что тебя интересует.
  - В самом деле? - сказал тщеславный Фат. - Я посмотрю.
  - Пик, вставай! - сказала Мини. - Хватит валяться.
  - Ой, - сказал я сонно. - Зачем? И так хорошо. - Мне очень не хотелось вставать.
  - Я сегодня была в школе, - сообщила Мини тоном светской интриганки. - Знаете, это кошмар! Ничего не задали! Чувствую, что тупею! - Мини потрясла головой, как бы демонстрируя ее пустоту. - Просто ужас! Пик, тебя там тоже ждут, я тебе сообщаю.
  - Зря ты мне сообщаешь, - сказал я. - Лучше бы не говорила.
  Школу все закончили.
  Фат предубежденно хмыкнул. Он листал журналы.
  - Интересная статья, - сказал он. - Ты читал?
  - Нет.
  - Лихо закручено. Про роботов, которые полностью копируют человека. Созвучно времени. Басни, конечно. Механически все скопировать нельзя. Что-то не в рифму, да и останется. Если ты не против, я захвачу с собой. Покажу отцу.
  - Конечно.
  - Пик, - сказал Фат, - мы тебя забираем.
  - Куда это?
  - Ты слышал, 'Порода' стала приличным местом. Уже даже водолазов убрали, - сказал Фат. - Мы сегодня туда идем.
  Вместо полиции водолазы. Что будет дальше.
  - И девочки тоже?
  - Идем, идем, - сказала Мини.
  - И девочки тоже, - сказала Блюдо. - Я там была уже.
  Блюдо была бывалой 'девочкой'. Она посещала и не такие места. Я не раз в ее хрипловатом голосе улавливал нотки вызова, но старался не замечать их, страшась её темперамента.
  Блюдо была начинающей певицей, и, кстати, неплохой.
  Она рассчитывала встретить банкира и связать с ним свою жизнь.
  - Идёмте, Пикет! - сказала Мини, с энтузиазмом обхватив Фата за шею. - Это так интересно!
  На носу Мини было несколько едва заметных веснушек. Очень мило. У неё был вздёрнутый носик и приоткрытый рот.
  - Уговорили, - сказал я. - Сходим.
  - Значит, идём к Штампу, - подытожил Фат, хлопнув себя по коленям.
  - Штампу? - изумился я. - Он же считать не умеет. Как же так? А Витамин?
  - Не получил разрешения. А нашему шуту метод создал все условия.
  - Только я буду недолго, - сказал я.
  - Ну, вот! - сказал Фат. - Что ещё такое?
  Я подумал.
  - Хорошо, посмотрим, - сказал я.
  От скуки я решил пойти с ними.
  В гостиной стояла первая модница Нектар в тёмном костюме и разговаривала с мамой.
  Выглядела Нектар замечательно. Как инопланетянка в гостях у косматых дикарей.
  Но она просто не может иначе. Я это знал.
  - Зачем Штамп устроился в трущобах? - брезгливо сказала она. - Мусор, грязь, фи. Изысканные деликатесы и... благоуханная помойка - разве это совместимо. Вот так экспромт! Брат тоже хорош. Знаток, эрудит, на любой вопрос давал исчерпывающий ответ. Азарт, гордость школы, обладающий энциклопедическими знаниями, взялся мыть посуду. Добровольно. Улицы сгоряча подметает. - Нектар трудилась в салоне красоты у Юбилея, циника и деспота.
  Половина лица у него была парализована, и вследствие этого вторая, идеально правильных черт, тоже казалась неподвижной, как бы он не паясничал.
  Насколько ярок и силён изъян, настолько пусто и прямолинейно совершенство.
  - Вот и они, - сказала мама.
  - Я вас подвезу, - сказала Нектар, сжимая в руке тонкие перчатки. - Я на машине.
  - Как, ты не идёшь с нами? - спросила Блюдо.
  - Нет. - Нектар бросила быстрый взгляд в мою сторону. Он ничего не значил.
  Но она всегда так смотрела в мою сторону...
  - А у Ореол уже начался этот балаган, - чадолюбиво сказала мать. - Дай только повод. Несмышленыши.
  Действительно, в саду слышалась ритмичная музыка, и на террасе у сестры, собираясь танцевать, косолапо переминались избалованные потомки.
   Бар 'Порода' начинает работать с вечера и открыт до утра. Он мог бы быть открытым и днем, но, как правило, все успевают или уйти, или напиться.
  У входа, как всегда, сгрудилось несколько завсегдатаев, из самых, что ни на есть, примерных, старательных. Время от времени они обменивались немногословными и удивительно непосредственными замечаниями.
  Я приостановился на пороге. Над мглистым фюзеляжем бестрепетно растекался красный закат.
  Внутри было чисто и пристойно, полы и стойка поблёскивали, и было прохладно.
  Аккуратист Азарт с видимым удовольствием стирал любое пятно. Также ему не давали покоя всякие шероховатости, выпуклости, неровности.
  - Отец закупил партию новых роботов, - сказал Фат. - Ну, знаете, таких, сизых. Я их называю кузнечиками. Похоже, правда? Пик, сядем здесь?
  - Вы идите, - сказал я. - Я здесь постою.
  Девушки слегка скривились.
  - Что за манеры, - сказала Блюдо. - Что, хотите напиться?
  - Мы тоже напьёмся, - обнадёжил её проказник Фат. - Ладно, мы будем в зале.
  - Да, - сказал я. - Я скоро приду.
  Они ушли, а я подошёл к стойке и заказал коктейль.
  Я дал Штампу, невозмутимому бармену, фантик и сказал:
  - Я буду сегодня весь вечер. Если не хватит, я добавлю.
  Штамп взглянул на фантик, на меня и кивнул. Едва ли он выучился считать.
  - Как твои дела?
  - Спасибо, хорошо, - сказал я.
  Сзади подошёл человек с худым лисьим лицом и, стараясь сделать тон как можно небрежнее, спросил:
  - Послушай, Торг сегодня случайно не заходил?
  Лицо Штампа стало равнодушно-каменным, он ещё больше выпрямился, глядя куда-то в сторону, в стену.
  - Нет, не видел я его, - сказал он.
  - Ну, извини тогда, - сказал человек. - Я думал, может, видел.
  - Увы, - сказал Штамп.
  - Очень жаль, - сказал человек и отвернулся.
  У стойки, дружно расшаркавшись, прозябали коммуникабельный метод Абсурд, моложавый, стильный, в молодёжной майке - свой парень - и маститый корифей Кредо, козыряя изношенным сюртуком. Два сапога пара. Их связывают кровные узы. В остальном они полная противоположность.
  В углу скромно устроился Тугодум. Новенький появился в школе непонятно откуда, с ходу остался на второй год, который закончил отличником, впитывая всё, как губка.
  Сразу у него ничего не спорилось, а повторно - лучше не бывает.
  В тире любое ружьё в его руках давало обязательную осечку, затем точно поражало цель.
  Так как Тугодум не уступал в изощрённом чревоугодии коренному Лагуне, он считался его столичным родственником.
  Лагуна поворчал немного, для порядка, но у метиса было столько утроб родственников, что одним обжорой больше, одним меньше - не имело значения, тем более что новичок никого не обременял, неприхотливо обитал в театре, раздобрел, пользуясь обильными бенефисами, и под благовидным предлогом конницей поспешал к следующим чередой обеденным мероприятиям. Без опозданий поспевал. Почему-то.
  Тугодум старательно избегал встречаться со мной взглядом, но я заметил у него под глазом основательный подвешенный синяк.
  Метод тоже не замечал меня. На людях он всегда недобро не замечал меня. Как объедки.
  Он пылко и доверительно говорил Кредо:
  - Не могу я смотреть на них спокойно. Бесят они меня. В них столько недостатков. Мне хочется переделать их. Изменить. Метаболизмы ходячие. Никакой духовности. Одни рефлексы.
  В самом деле, подумал я. Не ожидал я такого от речистого метода.
  В самом деле - о духовности он должен заботиться. О чём же ещё ему печься?
   В конце концов, он не пастух, задача которого атомно проста - сохранить стадо.
  Метод должен влиять на своих питомцев, помогать избавиться от недостатков.
  За глаза все считали педагога человеком неважным, но обходительным, и за то не стеснялись его.
  Разносторонне развитая личность, Абсурд никому не давал покоя.
  Хорошо, думал я, жить в том обществе, где на тебя никто не обращает требовательного внимания, не оценивает вечно на глазок, какой ты, плохой или хороший, годный или нет, умник или тупица, калека или атлет.
  Ты есть, сам по себе, и это главное.
  И все при этом будут выправляться даже, я считаю, сами собой. Когда каждый сам по себе, он и станет самим собой. Что за мания, всё время собирать всех в отряд?
  Живи каждый по-отдельности, спокойно, так нет, обязательно им надо инкубаторски сбиваться в стройную, как пирамида, кучу, как на распродаже.
  - Ты в порядке? Ты нормален? - оригинально спросил у Тугодума Штамп, новый бармен, наш одноклассник, для поддержания разговора в своём новом статусе, и с непривычки вдруг побледнел, хотя лицо у него небледнеющее, с сеточкой красных прожилок на носу и на щеках в самом верху, у глаз, как у уже прожившего жизнь, пожилого человека.
  Но бремя остроумия, навязанное ему ещё в детстве, он зрело сбросил.
  Всегда ему чудилось, что смеются не над его ужимками, а над ним самим.
  Что доброжелательный смех почти зримо обрушивается на него, лавиной.
  - Что, кошка на тебя упала? - тихо сказал он Тугодуму в качестве противоядия от его дум, но тот сделал в ответ категорически страшное лицо и закрылся растопыренной пятернёй. Пошутил, называется.
  К стойке подошли ещё трое: двое интеллигентов и гимнастка. Гимнастка была очень легко одета, даже для вечерней духоты.
  Я, глядя на неё, отхлебнул из своего бокала. Локти я положил на стойку.
  Один из интеллигентов сказал, обращаясь к Штампу:
  - Дайте нам коктейль, командир.
  - Добрый вечер, - сказал Штамп. - Сейчас сделаем.
  Интеллигент молча стоически смотрел, как неспортивный Штамп неловко смешивает коктейль.
  Помои он налил из большой перчатки, извлечённой из закрытого, для надежности, ящика в стене.
  - Диете очень понравился ваш коктейль 'Вонь', - сказал мужчина. - Как вы его готовите?
  - О, это очень просто! - сказал Штамп, раздвигая топорщащиеся усы в улыбке. Таким он живо напоминал мышь, скалящую зубки. - Эт-то совсем просто... Пожалуйста!
  - Диете очень понравился коктейль, - повторил первый мужчина. - Не правда ли, Диета? Он ведь тебе очень понравился?
  - Ее в первый раз сразу стошнило, - сказал второй мужчина.
  - Неправда, - сказала Диета бархатным голосом. - И совсем не стошнило.
  - Ха-ха! - сказал второй мужчина. - Ты шутишь, Ди.
  - Ну, самую малость, - сказала Диета. - Обычно меня никогда не тошнит.
  Первый мужчина внимательно посмотрел на неё, ожидая, видимо, продолжения, но она ничего не говорила, и он усмехнулся:
  - Как это тебе удаётся, дорогая?
  - Стараюсь не переполняться, - пояснила Диета.
  - Самый верный способ, - засмеялся второй мужчина.
  Я думал, что они уйдут и сядут за столик, как большинство посетителей, но они не уходили.
  - Давно у нас? - вежливо осведомился бармен у первого мужчины.
  - Нет, - ответил тот. - Совсем недавно. Я только вчера приехал.
  - Мы приехали, - сказала Диета, подчёркивая первое слово.
  - И я с вами, - сказал второй мужчина.
  - Послушай, Рудник, скажи что-нибудь, - попросила Диета.
  Она села на высокий вращающийся стул без спинки, и блестящие кожаные брюки натянулись у неё на бёдрах. Носками гимнастка едва доставала до пола.
  - А зачем? - спросил Рудник.
  - Поскучать, - сказала Диета.
  - Я не умею развлекать, - сказал Рудник. - Это не входит в мои обязанности.
  - А ты попробуй, - сказала Диета. - Может, тебе понравится.
  - Какая разница, - сказал первый мужчина. - Понравится, не понравится. Это неважно.
  - А что важно? - спросила Диета.
  - Важно, чтобы получалось.
  - Например?
  - Например, скажет кто-то: 'Вот, друзья, на меня сегодня упала кошка с крыши'. Выше брать не надо, потому что будет скучно, а когда скучно, не страшно.
  - Как раз, когда кому-то скучно, очень страшно, - сказал я неожиданно для самого себя.
  Все - оба мужчин и женщина - разом повернули головы и посмотрели на меня, не удивлённо и не вопросительно, просто так, как на нечто, отвлекшее их внимание.
  - Что вы сказали? - вежливо спросил второй мужчина.
  - Я говорю, - сказал я, кашлянув в кулак, - что часто, когда человеку хорошо, другим за него страшно.
  - Вы так думаете?
  - Зачем мне думать, - сказал я. - Знаю наверняка.
  - Вот как...
  - Вот в вашем примере с кошкой. Тут возникает много вопросов: кому скучно - кошке, или тому, на кого она упала, и потом, ваша правда, - сказал я первому мужчине, - другим может быть совсем не страшно.
  - Весело? - спросила женщина.
  Я пожал плечами.
  - Не знаю... Пожалуй, никак. Послушают и пойдут дальше.
  - Да, - сказала Диета упавшим голосом. - Ужас.
  - Вот я никогда не скучаю, - сказал Рудник. - Я хотел сказать - не рискую. Но зато я никогда не пытаюсь докапываться до скуки, когда мне страшно.
  - А часто тебе бывает страшно? - спросила Диета.
  - Бывает, - сказал Рудник и спросил у Штампа: - У вас здесь курить можно?
  Штамп наклонился, не расслышав вопроса, но, догадавшись, о чём речь, закивал:
  - Хрустите, хрустите...
  Справляется любимчик Абсурда. Соблюдает внешнюю канву - и норма.
  Время от времени включался мощный кондиционер, и столбы дыма за несколько секунд рассеивались.
  То и дело в распахнутую настежь дверь входили пассажиры.
  К самому Штампу мало кто подходил - всё делали альтруисты.
  - Сколько же раз тебе было скучно? - допытывалась Диета.
  - Было, - сказал Рудник, закусывая безе.
  - Разрешите, - попросил я.
  - Да, да, пожалуйста, - сказал Рудник, протягивая пачку. - Берите.
  - Спасибо, - сказал я.
  - И поскольку я не докапываюсь, - продолжал Рудник свою мысль, - то не порчу впечатления от скуки. От первозданной, так сказать, апатии.
  Я с наслаждением зажевал. Хорошие безе, подумал я. Давно я таких не ел. Интересно, откуда они. Не безе, люди.
  Впрочем, что тут думать. Конечно, из столицы. Небожители. Я взял второй коктейль.
  - ...это, знаете ли, их фирма, - говорил Штамп брюнету, только что подошедшему к стойке.
  - Да, - сказал брюнет, - я взял следующую стиральную машину, и теперь у меня несколько твердых машин вместо одной хрупкой.
  - Ай-ай-ай, - сказал Штамп сочувственно. - Почему бы вам не взять что-нибудь покрепче. Скажем, 'Утиль'?
  - Я возьму, - сказал брюнет, - я жду, когда пригонят парочку. Тогда и возьму. Я знаю, ими у нас особенно никто не интересуется...
  Я пошёл в зал и поискал глазами своих. Я не сразу их заметил.
  Они сидели в самом углу и, кажется, их стало больше, чем требуется.
  Я подошёл к ним и обнаружил, что в моё отсутствие они успели хорошо поднабраться - и Фат с девушками, и присоединившиеся - двое парней, здоровые, рослые, с квадратными челюстями.
  Откуда такие взялись, с интересом подумал я, и Блюдо меня заметила, встала, обняла за шею и сказала, кося глазами:
  - Это Пик... он чудесный малый... но трезвенник! - Тут она замотала головой, устремила потухший взгляд в пол, резко наклонила голову затем и одновременно подняла вверх палец: - Но! Мишуре не место в блестящей компании...
  Она была совсем пьяна. Оперативно, подумал я.
  Я взял протянутый мне полный бокал и, чокнувшись с одним из парней, выпил.
  Блюдо внимательно проследила.
  - Вот так... - сказала она. - Молодец теперь...
  Я сел на свободный стул и раскинул ноги по полу.
  Вокруг опять возобновились пьяные разговоры, а я был совершенно трезв.
  Я заметил, что один из парней бросил на меня уже второй пристальный взгляд.
  - В чем дело? - спросил я вполне дружелюбно.
  - Здесь вообще-то занято... - проговорил он.
  - Где? - спросил я с удивлением. - Здесь? Кем?
  Парень показал кивком головы вперед. Между столиками к нам шли девушка и двое парней, один из которых был... Корка.
  'Корка - здесь? - подумал я озадаченно. - Дела!'
  Но, когда они подошли, я встал и спокойно поздоровался с ним.
  Вид его мне сразу не понравился.
  Он был бледный, и взгляд его был какой-то странный.
  - Познакомьтесь, - сказал он. - Это Дар.
  Я почувствовал себя не совсем уютно. Какая встреча... Я узнал в девушке, названной Дар, ту самую, которую имел счастье созерцать в окне у Корки.
  Теперь наши взгляды встретились, совсем, как тогда, и я, встретив острый, насмешливый, внимательный взгляд девушки, первый опустил глаза и сказал:
  - Очень приятно. Рад познакомиться.
  Без сомнения, она узнала меня.
  - Так вы и есть Пикет? - сказала девушка вежливо. - Корка мне рассказывал о вас.
  'Что бы он мог обо мне рассказывать?' - подумал я, промолчав в ответ.
  - Давайте выпьем, - сказал Корка слегка лихорадочно. - Сейчас ещё принесут.
  Мы сели.
  - Хорошее местечко, - сказал один парень. - Как ты находишь, Акцент?
  - Да, неплохое, - согласился тот.
  - Во всяком случае, время провести можно, - сказал парень и внимательно посмотрел на Корку: - Как ты себя чувствуешь, старина?
  - Ничего, ничего... - сказал Корка.
  Он потихоньку пьянел.
  - Знаете новость? - сказал первый парень. - Робот заменит человека.
  Никто и не заметит, подумал я, глянув на заштампованных одноклассников.
  В школе метод всех поощрял одинаково, всем внушал среднеарифметическую надежду, и за многими закрепилась репутация эрудитов, полиглотов, музыкантов, поэтов.
  - Что ты говоришь? - изумился Акцент и позвал: - Фат! Ваш отец занимается роботами, не так ли?
  - Да, - сказал Фат, - не вспоминайте, прошу вас, о роботах. Я их ненавижу. Я каждый день копаюсь у них в животе, как мясник.
  Нерадивый продолжатель дела своего уважаемого отца, продавца игрушек, фанатично стремился к предельной достоверности - дома у него повсюду обнаруживались демонстративно открытые фрагменты игрушечных тел, внутренности угодливо выпирали, как в анатомическом атласе.
  Тест: найди десять отличий.
  Предприимчивый Фат уверял своих шокированных гостей, что жизнь идентично эстетична не только снаружи, но и внутри, без глянца скроена. Не прячься.
  От кабальной жизни нет вакцины, она везде тебя найдет и отнивелирует, сколько искусственных препон не создавай, лучше сразу разоблачайся.
  - Странно, - сказала Мини, - почему мясник?
  - Как мясник, - поправил Фат. - От них несет филармонией. Природу не переделать. Ее можно только запечатлеть. И вообще, перестаньте.
  Он тоже был пьян.
  Я молчал и тем временем успел разглядеть Дар. Она показалась мне очень красивой, особенно после третьего коктейля.
  У нее были светлые каштановые волосы и темные глаза, очень внимательные и насмешливые. Когда она смотрела, казалось, что ей известно все о тебе и еще кое-что...
  На ней были узкие, в обтяжку, брюки и рубашка навыпуск, как накидка, а волосы распущены по плечам.
  Я посмотрел в другой конец зала, где по стенам, потолку и полу медленно плыли звезды в темноте, и играл тягучий мотив, и сказал девушке:
  - Простите, Дар, можно вас пригласить?
  Она наклонила голову и поднялась, подав мне руку.
  Остановившись среди покачивающихся пар, мы тесно обнялись и тоже стали переступать с ноги на ногу.
  - Хорошо здесь, - сказал я осторожно.
  - Ничего, - сказала Дар.
  - Вы приехали из столицы?
  - Да.
  - Надолго?
  Она слегка откинула голову и взглянула мне в глаза.
  - А что?
  - Просто...
  - Вы не о том спрашиваете, милый Пикет, - усмехнувшись, сказала Дар.
  - Простите, - сказал я. - Будьте добры, подскажите, о чем мне вас спросить?
  Она внимательно посмотрела на меня и сказала:
  - Сделайте мне умелый комплимент... - и взгляд ее стал странным.
  Я задумался и, хотя меня за язык никто не тянул, медленно проговорил:
  - У вас хорошая фигура, Дар...
  Девушка откинула голову, и взгляд ее сделался напряженным, а я сказал так же медленно:
  - Вы прекрасно сложены.
  Дар опустила глаза, а когда подняла их, взгляд был внимателен и серьезен.
  - Зачем? - тихо сказала она. - Не нужно.
  - Извините, - сказал я тотчас и прижал ее к себе.
  Мне нравились эти танцы, когда ты как во сне, и время перестает существовать, и глубокие, звучные, протяжные электронные импульсы захватывают и заволакивают сознание.
  Мне нравятся эти танцы за то, что они очень длинные, и в них можно без страха на скорый конец погружаться, как в бездну, и даже когда они оканчиваются, взгляд ещё долго остаётся остановившимся.
  Я долго молчал и вдыхал запах близких волос, и подумал мимолётом, что они светлые и нежные, а глаза у Дар тёмные.
  Я провёл рукой по волосам. Они были нежные, как у ребёнка.
  'Что?', - тихо и уютно отозвалась Дар, и я себя очень хорошо почувствовал от этого негромкого 'что', и захотелось уйти с ней куда-нибудь подальше, уплыть в тёмный океан.
  Но я ничего не сказал, потому что боялся, что Дар откажется. Мне почему-то очень не хотелось, чтобы она отказалась. Мне было бы неприятно.
  Танец кончался. Я медленно снял руки с плеч, освободив Дар, она кивнула мне и спокойно отошла к столикам.
  Я стоял на месте, провожая её взглядом.
  Танец окончился только сейчас, и пары приостановили свой транс.
  Дар наклонилась к сидящим, что-то их спросила, потом выпрямилась и пошла между столиками к выходу из зала.
  Я подошёл к своему столику. Корки там уже не было.
  За столиком сидели только его друзья, мне незнакомые, и говорили о мне знакомом - о компаниях.
  Они говорили, что они эти компании в порошок сотрут.
  Что разгонят по всему побережью, в подводные гроты загонят к муренам. Они ещё что-то говорили, всё в том же духе, и каждый раз собирались с мыслями, сосредоточенно так.
  Они были пьяны, и это были их пьяные разговоры. Я подумал, что это зал, где ведутся пьяные разговоры.
  Специально облюбованный зал, где подонки организованно напиваются и ведут пьяные разговоры.
  И ещё я подумал, что танцы здесь ненастоящие. Для настоящих танцев должен быть свой зал.
  А раз так, значит, надо его поискать.
  Я пошёл искать зал для танцев. Мне показалось, что это очень важно, найти зал для танцев.
  Я взял длинный бокал, не глядя ни на кого, выпил, затаив дыхание, потому что бульон оказался очень крепким, обжигающим. Я даже удивился, взял первый попавшийся бокал, и оказалось так крепко.
  Один из сидящих подонков посмотрел, как я пью, и как я поставил бокал на столик. Я отёр тыльной стороной ладони рот, повернулся и пошёл между столиками.
  Кругом были пьяные разговоры, одни пьяные разговоры и больше ничего.
  Разговаривающие подонки смотрели друг на друга, друг другу в глаза, коротко взмахивали руками, совершали бесцельные движения головой, глядя по очереди на поверхность столика, на мокрые следы от донышек, на соседей, на свои руки. Всё было наполнено смыслом, и я вышел из зала.
  Я хотел завернуть в дверь слева, но отсюда была видна стойка, а у стойки стояли и сидели люди, и Корка с Дар тоже, и они разговаривали, я видел, как Корка похохатывает, щурит глаза, и наклоняется к Дар близко, трогая ладонью плечо.
  Я подумал, что они разговаривают, и что найти зал для танцев можно и потом, а лучше поискать его с кем-то. Скажем, с Дар и Коркой. Можно без Корки.
  Я пошёл к ним и, почти дойдя, почувствовал, что пьян, и стал рядом молча, а Корка на меня посмотрел и предложил выпить.
  Он обрадовался мне, потому что он уже пил с двумя мужчинами и женщиной, которые так и стояли здесь всё это время, пили очень мало
  и понемногу, видимо, никуда не торопясь, и которые не могли поддержать Корку.
  Я выпил с Коркой по полному бокалу, и теперь мы были оба пьяны, и он обиделся, что Дар не пила с нами.
  - Что ж... это... такое, - сказал он с трудом. - Дар! Так некрасиво.
  Я молча смотрел на неё.
  - Я - пас, - быстро и решительно проговорила Дар, и я стал трезветь на глазах, и сразу увидел, что Корка очень пьян.
  Наверно, ему мнится, что вот она - настоящая жизнь.
  Жизнь вдохновляла его, она ударяла ему в голову, как молодое вино, он с восторгом воспринимал события.
  - Штамп! - сказал я.
  - Да?
  - Ты меня только не обманывай.
  - Да?
  - Скажи честно... - Я помолчал. - Здесь есть зал для танцев?
  - О, разумеется! - сказал Штамп любезно. - Первая дверь налево.
  Мне это не понравилось. Что значит - первая дверь... Будто я сортир
  спрашиваю.
  - Штамп, - сказал я тихо, с напряжением в голосе. - Я ведь тебя просил честно, зал для танцев...
  - Пикет, успокойся, - сказала Дар и взяла меня за локоть. Я посмотрел на руку, взявшую меня, и тут Штамп сказал:
  - Да, да, Пикет, успокойся, прошу тебя. Твоё время прошло.
  - Ты, макака облезлая, - сказал я и поискал глазами по сторонам. Ты... - я прибавил одно из высокопарных выражений Лагуны, каких у того было множество.
  Это было очень сильно сказано, и Штамп побледнел, хотя лицо у него, как уже было сказано, небледнеющее, и выпрямился.
  Дар тоже побледнела, а двое мужчин и женщина обернулись и стали смотреть.
  Меня это здорово разозлило.
  - Чего смотришь? Не отвлекайся! Не рискуй! - сказал я одному из мужчин.
  Мужчины отвернулись с видом благородного негодования на лицах.
  Они решили пока не вмешиваться, и женщина почувствовала к ним невольное минутное презрение и поспешила прогнать его.
  Дар взяла меня за руку и сказала:
  - Пойдём.
  Я ещё раз выразительно посмотрел на Штампа. Самозванец молчал с казённым выражением лица. Его задело то, что я ему сказал вначале.
  Я пошёл за Дар.
  Она тянула меня за руку. Корка тоже пошёл за нами.
  Он пошёл к своим друзьям.
  Мы дошли до какой-то двери, и Дар открыла её и потянула меня. Я шёл вяло и неохотно.
  - Чего ты? - сказала она.
  - А ты чего? - спросил я и запнулся. Я увидел кромешную тьму, звёзды, стремительно разбегающиеся во все стороны, странные, ни на что не похожие звуки.
  - Что это? - спросил я.
  - Это то, что ты искал, - сказала Дар. - Пик, приди в себя!
  Послышалась музыка, странная, тягучая, волнующая, такой я ещё не слышал.
  Или слышал.
  Когда по ночам мы с Лагуной сидели в обсерватории,
  Лагуна ухаживал за Мимикой, они по очереди показывали друг другу что-то среди звёзд, и я, удобно устроившись возле телескопа, шарил по эфиру, и мощный приёмник потрескивал, когда я заставлял его ловить самые слабые станции, и это было очень похоже на то, как в самом телескопе выискиваются самые слабые звёздочки, расцветающие в глазке окуляра, и доставляло такое же удовольствие.
  И иногда я наталкивался на такую музыку, и всё внутри меня подбиралось, и я напряжённо ловил каждый звук звенящей, дребезжащей музыки, похожей на жужжание, и был ещё какой-то привкус пыли, и чего-то блёклого, какой-то бледной пелены.
  Какая-то новая музыка, будто откуда-то извне.
  Такая музыка хорошо слушается приглушённой, с атмосферными разрядами, в темноте.
  Мы танцевали с Дар, и голова у меня кружилась.
  - Пикет, - сказала Дар.
  Я промолчал, и она снова позвала:
  - Пик.
  - Да, Дар.
  Она подумала, что я не так уж пьян.
  - Мне нужно с тобой серьёзно поговорить кое о чём.
  - Что, здесь? - спокойно спросил я.
  - Всё равно.
  - Тогда говори.
  Дар немного помолчала, собираясь с мыслями.
  - Вчера вечером Корка обещал сводить нас в один бар. Имелся в виду этот.
  - Да? - сказал я.
  - Сегодня утром к нему приходили какие-то авантюристы. Они разговаривали в саду. Слышать я не могла, но эти авантюристы ушли очень радостные. Очень, очень радостные. Улыбки до ушей.
  - И что же?
  - Мне всё это не понравилось.
  - Почему же?
  - Так, - сказала Дар уклончиво. - А ты как думаешь?
   - Никак, - сказал я.
  - Что же, тебя совсем не волнует, что с твоим другом может ничего не случиться? - насмешливо спросила Дар.
  - Ты это серьёзно?
  - Нет.
  - Правильно.
  - Всё это из-за меня, - сказала Дар вдруг, и я вздрогнул.
  - Что из-за тебя?
  - Ладно, - сказала Дар. - Я всё это так хорошо знаю, что мне это уже надоедает. Завтра уезжаю. А я ещё подруге написала, что здесь чудесно, и чтобы она приезжала.
  - Что, прямо завтра и уезжаешь? - спросил я.
  - Ах, Пик, ты неплохой мальчик, но ты не представляешь, как мне это уже надоело.
  - Перестань, Дар, - сказал я. Я вовсе не хотел, чтобы Дар уезжала. - Ты ведь не уедешь?
  - Посмотрим, - сказала Дар.
  - Не нужно уезжать, Дар, - сказал я.
  - Я еще решу, - сказала Дар. - Зачем ты мне это говоришь? Я не хочу, чтобы из-за меня ничего не случалось.
  - Какие глупости, - сказал я. - Что из-за тебя должно не случиться?
  - Ладно, - сказала Дар. - Ничего.
  Мы потанцевали ещё немного в разбегающихся звёздах, а потом к нам притиснулся Фат. К моему удивлению, он довольно твёрдо стоял на ногах. Он был с какой-то девушкой.
  - Вот, познакомьтесь, - сказал он. Мы познакомились. Лица девушки в темноте я не разглядел.
  - Мы будем танцевать, - сказал Фат и, взяв девушку за плечи, отошёл.
  - Ты не хочешь выпить по коктейлю? - спросил я у Дар.
  Она неопределённо мотнула головой. Я решил, что она согласна.
  - Пойдём тогда, - сказал я.
  Мы вышли из зала, и в глаза ударил резкий свет.
  Мы выпили у стойки по коктейлю.
  В дальнем конце стояли Корка и его друзья. 'Где он таких отыскал?' - снова подумал я.
  Они занимались тем, что напивались. Корка, увидев меня, наморщил лоб.
  - Пик! - сказал он. - Постой, - это он сказал самому себе. - Ах, да! Пик, здесь Лагуна был.
  - В самом деле? - обрадовался я. - Когда?
  - Только что, - сказал Корка. Он был сильно пьян, но держался сносно. - Он проходил мимо. На ходу облапил Тугодума и пошел дальше.
  - Про меня спрашивал?
  - Нет, - сказал Корка.
  Странно, подумал я. Я обругал Лагуну про себя. Образина. Ходит где-то, когда он мне нужен. Друг называется. Дар подергала меня за руку. Я совсем забыл про нее.
  - Эй! - нежно позвала она тонким голосом. - Ты чего?
  - Ничего, - сказал я. - Прогуляться не хочешь? - В моем взгляде появились внимание и интерес.
  - Идем... - сказала Дар. - Только мне нужно... - Тут она замялась, вспомнив о чем-то. Она посмотрела в сторону.
  Я тоже посмотрел в сторону. Ненаблюдательный я человек, подумал я.
  За одним из столиков в компании с длинной острогорлой бутылкой сидел третий из компании Корки. Он с теми двумя приехал с Дар из столицы вместе.
  Тот, что сидел за столиком, смотрел на меня. Нехорошо смотрел.
  Я потянул Дар за руку.
  - Идем.
  Парень за столиком встал, не спеша подошел ко мне и сказал:
  - Друг, можно тебя на минутку?
  - Можно, - сказал я.
  Дар посмотрела на него, на меня, ничего не сказала и отвернулась. Тогда я сказал:
  - Дар! - и вопросительно посмотрел на нее.
  Она порывисто шагнула к парню и сказала:
  - Стиль, оставь его в покое. Я прошу тебя.
  - Ты меня не проси, - сказал Стиль сквозь зубы. - Помолчи лучше.
  - Стиль, я повторяю...
  - Не вмешивайся, - отрезал Стиль. - Ты идешь? - сказал он мне.
  - Ну... - сказал я неопределенно. - Если ты настаиваешь...
  - Настаиваю, - сказал Стиль. Он начинал злиться, повернулся и пошел. Я пошел за ним. У него была широкая спина в клетчатой рубашке и подтяжках крест-накрест.
  Дар проводила нас долгим взглядом.
  - Я буду здесь, - вдруг сказала она громко.
  Я, не оборачиваясь, кивнул.
  На улице было темно. Вокруг никого не было.
  Мы зашли за угол.
  - Слушай, ты, - сказал Стиль, поворачиваясь ко мне. - Я долго говорить не хочу. Или ты отцепишься от Дар, или...
  - Или? - сказал я насмешливо.
  - Или я за себя не отвечаю.
  Я рассеянно огляделся по сторонам. Темно. Никого. Хорошо.
  - Слушай, мальчик, - сказал Стиль. Он был старше. - Слушай, птенчик. Я из тебя отбивную сделаю. Ты не в те игры играешь. - Он придвинулся совсем близко и дышал мне в лицо.
  Я снова огляделся.
  - Что ты все головой крутишь? - рассердился Стиль. - Ты ноль на побережье. Никто тебе не поможет, понял, щенок?
  - Ай-ай-ай! - сказал я укоризненно и возбужденно. - Какой же ты невежливый, дядя.
  Видимо, он хотел что-то сказать, но я, не дожидаясь этого, добродушно пожал ему руку, он отшатнулся, и я стиснул его руку несколько раз, и отскочил.
  Он, однако, стоял на ногах, и даже пытался сделать какой-то выпад, а потом стал падать. Я снова осмотрелся.
  Парень не шевелился. Пускай отдохнет.
  Я вернулся в помещение. Дар стояла спиной ко мне.
  Рядом с ней стоял товарищ Стиля. Они не разговаривали. Я подошел к Дар сзади и обнял ее. Она спокойно повернулась, держа в руке бокал.
  - Привет, - сказал я.
  Она смотрела на меня в течение какого-то времени, а потом сказала:
  - Это ты.
  - Ага, я, - сказал я почти весело. - Ты мне не рада?
  Она промолчала. К нам подошел Корка.
  - Знаете, мне здесь не нравится, - сообщил он. - В соседнем зале куда лучше. Идемте туда.
  Мы пошли в соседний зал.
  Там действительно было лучше. Мы уселись за свободный столик и стали разговаривать и смотреть по сторонам. Сюда же пробрались Фат со своей подругой.
  Я сидел рядом с Дар. Было приятно смотреть на нее. Я просунул руку вдоль спинки стула и положил ладонь на талию Дар. Она посмотрела на меня. Мы разговаривали и пили. Разговор был ни о чем. Это был самый пустой разговор на свете.
  Я решил, что мне тут порядком надоело. Я вылез из-за стола и сказал Дар:
  - Идем.
  Перед баром сидела трудяга Нектар в полной боевой раскраске. Проходя с Дар мимо стойки, я вдруг заметил Витамина, нависшего над кем-то, сидящим на стуле.
  Рядом стоял приятель Стиля.
  Витамин поелозил над сидящим, что-то с ним делая.
  Я осторожно обогнул их и заглянул сбоку.
  Витамин говорил:
  - ...жулик, мошенник! Аферист, а? Попался бы он мне... И как ты просмотрел? - сказал он укоризненно товарищу Стиля. - А, брильянт?
  Тот растерянно пожал плечами.
  - Я и не заметил...
  - Эх, ты, лопух. Здесь тебе не твоя худосочная столица. Здесь надо держать ухо востро.
  Я, вытянув шею, наблюдал. На стуле, раскинув ноги и запрокинув голову с закрытыми глазами, был усажен сам Стиль. Лицо у него было в синяках.
  Непонятно, откуда они появились. Он был весь истерзан, как после жестокого побоища. Я же по нему только слегка прошелся, чтобы остыл. Даже не улыбался.
  Витамин расстегнул ему его клетчатую рубашку, легонько хлопал по щекам, потряхивал. Стиль медленно приходил в себя, но глаз еще не открывал.
  - А, зараза! - сказал Витамин. - До сих пор был без сознания. - Витамин даже сплюнул. Я скосил взгляд. Дар смотрела на Стиля во все глаза. Они у нее были широко распахнуты, и их выражение было совершенно непонятно.
  Приятель Стиля толкнул Витамина в бок и показал на меня. Ему не понравилось мое внимание и, кроме того, он кое в чем меня подозревал. Витамин уставился на меня.
  - Здорово, - сказал он. - Ты здесь?
  - Я все время был здесь, - сказал я.
  Витамин посмотрел на Стиля и сказал мне:
  - Нет, ты видел? Угостили парня и оставили. Как это называется?
  - Да, нехорошо, - сказал я вяло. - Хулиганство.
  Витамин покачал головой. Приятель Стиля смотрел на меня подозрительно. Я неожиданно для себя разозлился.
  - Что ты тут уставился? - сказал я ему.
  У него округлились глаза.
  - А что такое? - сказал он с вызовом, делая ударение на последнем слове.
  - Тебе что-то не понравилось? - спросил я. - Ну да, я поговорил с твоим другом. Могу и с тобой побеседовать. Даже растолковать могу.
  Витамин посмотрел на меня, на Стиля, на его приятеля Акцента, на Дар.
  Он начинал соображать.
  - Ну и растолкуй, - сказал Акцент. - Что, думаешь, боюсь? Мы еще по...
  Витамин степенно подошел к нему и положил руки на плечи.
  - Ты это брось, - сказал он серьезно.
  - А ты его дружок? - сказал Акцент. - Я это сразу понял.
  Он внезапно замолчал, потому что отзывчивый Витамин чуть не врезал ему.
  Мы - я и Витамин - отошли в сторону. Мы стали смотреть друг на друга. Витамин был трезв, до обидного.
  Игрок был очень изысканно одет: модный костюм, галстук.
  Витамин был красавчиком. Густые брови дугой, как у девушки, светская улыбка.
  Его красота была ослепительной и безусловной, она была даже какой-то терпковатой, как аромат дорогих духов.
  На шею ему вешалось столько, что после какой-нибудь вечеринки вид у него от интриг был слегка обалделый. Дар, оставшаяся у стойки, поглядывала на него, и я, заметив это, заскучал.
  - Как твое дело? - спросил я.
  Как-то раз на уроке Витамин единственный верно решил задачу. Все смотрели на него с осуждением. Не мог класс простить ему такой капитальной проделки.
  Индивидуалист Витамин временно раскаялся - мало ли что рабски покажется самому, отдельно от всех.
  - Штамп опередил меня. Вот плут! Считать не умеет, цифры путает, но ему очень нравится этим заниматься. Удивляюсь, как это может сосуществовать. Глянь, наливает без меры. Как не своё. Сплошное расточительство. Нет пользы себе, нет пользы обществу. Аксиома. Абсурд научил брильянт для видимости, и ладно. Спелись клоуны.
  Но не в коня корм, - процедил Витамин, при всём своём лоске имевшем деревенскую родословную. - А я такие махинации с детства проворачивал, всех надувал, по-честному, и - не нужен! Всё наоборот. Никакой связи, а результат - пожалуйста! Искусственный отбор! - загорячился Витамин, задетый за живое. - Но это же неестественно - приспосабливаться любым способом. Абсурдно. Помогать надо достойным. Торговля - искусство неравноценного, но взаимовыгодного обмана, тьфу, обмена. Глаза клиента разгораются на яркую этикетку, и ничто превращается в нечто. Это уметь надо. Не всем дано. Вывод? Я здесь не нужен. Постарался метод. Тихой сапой. Помнишь Досуга из астрономического кружка? С кругозором. Абсурд без труда изобличил в нём предателя. Без единого аргумента. Состряпал сплетню, гадко нацепил ярлык. Мигом все поверили, и козырь выпал из колоды. Наш Абсурд тасует серость. Равные условия! Тоже мне, метод! Бездари так и расцветают, как в парнике. Зато ручные... Поэзия!
  - Слабых надо защищать, - сказал я. - Это же естественно.
  - Да. Не лежит на поверхности, - сказал Витамин. - Естественно...
  - Сам всегда так говоришь.
  Перед глазами встали кадры из фильма про спорт: бегуны на финише. Они напрягаются из последних сил, чтобы обойти соперников, лица искажены, пот заливает глаза, зубы оскалены.
  Я посмотрел на Штампа. Естественный отбор мог быть совершенно спокоен.
  Вот как надо приспосабливаться к цивилизованной окружающей среде.
  Витамину здесь, конечно, самое место. С его данными. Но он здесь не находится.
  Есть Штамп. И это данность. Шут Штамп, не умеющий считать, а смешно, нелепо выглядит Витамин.
  Значит, может быть и так?
  Витамин намеренно не пожелал воспользоваться ничьей протекцией. Таких возможностей у него не счесть, а у Штампа - никого.
  Абсурд вот нашёлся. Что такое скромный школьный метод против всесильного местного магната, отца Витамина.
  Но Витамин решил, что его личные качества превзойдут всё. Он отделил их от всего прочего. Он ошибся.
  Его личные качества стали лишними. Без прочего.
  Витамин неуязвимо воспрял.
  - Знаешь, у тебя дома такое творится! Что-то сверхъестественное. Такая музыка! Поэзия!
  'Мать постаралась, - подумал я и усмехнулся. - Они отлично обходятся без меня'.
  - Вот в чём дело, Пик, - сказал Витамин. - Твоя Ореол совсем спятила.
  - Ореол? Ты с ней говорил?
  - И очень жалею об этом. Она влюбилась в меня или как там это называется у них, у подростков. Я старался быть тактичным, но это только хуже. - Он понизил голос. - Она при всех... понимаешь? Совершенно не стесняется. Мой такт всё испортил. Я разозлился, но она опять всё расценила по-своему. В общем, еле ушёл в антракте. А у меня ещё этот роман с Нектар. Она сейчас будет здесь.
  Мы едем в столицу на фестиваль. Не могу спокойно смотреть на этот воск. В столице всё чётко. Никакого хаоса. В большом городе никому ни до кого нет дела. Отведу душу в библиотеке. Вино, женщины, азарт. Вот настоящая жизнь. Там бутерброды не для всех падают маслом вниз. И теорию вероятности ещё никто не отменял. Нектар берёт машину у своего папаши. Одно утешение, что если разобьём машину и на этот раз, то это будет её машина, а не моя. Не мешает проверить её чувства.
  Витамин объездил всё побережье со своими девицами, пользуясь их машинами.
  - Ещё не починил свой тарантас?
  - Что ты! Да и времени нет. И средств.
  - Конечно.
  - Вот, одолжился у дебютанта, - медоточиво сказал Витамин.
  - Теперь ему ввек не рассчитаться.
  - Прибыли ему так и так не видать, - развязно сказал отверженный самородок. Состоятельный Витамин всегда был всем должен. - По-моему, всех девиц интересует мой барыш, - посетовал Витамин на расхождения во взглядах. - А если его убрать? Зачем им я? Чужая душа потёмки. Поэтому у меня с Нектар всё закончится. У неё с Азартом до сих пор одна комната. Уединиться невозможно. Надеялась, вундеркинд уедет. Видишь, что придумал, лодырь. Где родился, там и пригодился. С ума сошёл! Родители её, конечно, люди достойные, интеллигентные, но проходимцы. Зачем ей я? Мотив ещё не причина. Нехорошо, когда нет причины. Когда без явной причины. Только стимул. Пусть её будет не видно. Но хотя бы знать, что она есть. Если убрать капитал. Чтобы остался только я.
  - Им будет нравиться твоя породистая внешность.
  - Поэзия! - расчувствовался даровитый Витамин. - Какой простор для воображения! А если убрать экстерьер? Внешность обманчива.
  - Останутся характер, поступки. Характер у тебя - ого! Кремень.
  - Из выгоды можно притворяться, озверело совершать хорошие поступки. Как Абсурд.
  - Тоже ложь, бессловесная оболочка, - вынужден был согласиться я. - Шелуха. Не бери в голову.
  - Вот беда. А где же я? - растерялся самобытный Витамин. - Получается, без оболочек меня нет?
  - Надо отделить одно от другого. Чтобы отличить.
  - Чур, не надо, - онемело улыбнулся Витамин. - Мне систематически ухаживать недосуг. А ты что, хочешь, чтобы тебя любили за одни душевные качества? - И он громко расхохотался, затем ещё и ещё. - Без прикупа? Всё это лирика.
  - А как же твоя репутация?
  - Да шут с ней, с репутацией, - оделил меня самодовольным взглядом единоличник.
  - Мне ничего не нужно говорить Ореол?
  - Боже упаси! Считай, что я тебе ничего не говорил. Да-а... Некти - настоящий тигр, тигрица. Но она мне нравится. Скоро тряпичница выходит замуж. Какие тут сословные предрассудки! - Витамин бесприютно рассмеялся и с неистребимым оптимизмом махнул рукой.
  Какие-то неулыбчивые специалисты сами неряшливо орудовали в уголке - готовили.
  - Не хотят, чтобы им прислуживали? - недоумённо сказал я.
  - Догадливый, - сказал вдруг одноглазый мужчина, жарящий мясо. - Глазастый. -
  Он принялся перекладывать мясо в тарелку, как-то чересчур резко, и один кусок полетел в огонь - одноглазый даже зубами заскрежетал.
  За огнём наблюдал однорукий.
  Он тоже задёргался, умоляюще махнул единственной рукой и чуть не снёс весь мангал.
  - Нервозные какие-то, - сказал я.
  - Они прибыли из столицы, - осведомлённо сказал Витамин. - С мыслями о чудодейственном изъяне. Естествознание отдыхает! Будто бы там всё второстепенное неминуемо прорастает, если ни на кого не полагаться. Уповают на неисчерпаемый потенциал в них самих, который нужно лишь как-то растеребить. Но только слегка, осторожно, как бы невзначай. Заронить. Зародить. Безыскусно.
  - Побочные явления, - задумчиво сказал я вслух.
  Окутали наше побережье, как пена. Уверовали, что это больница. Какая-нибудь супермодная платная клиника.
  - Да они неплохие, туристы, - угодливо сказал Штамп. - Но невезучие. Образованные. Вещи их только сильно будоражат. Лучше бы в нашем развале ничего не было.
  Откуда, подумал я, этот упорный слух, что в трущобах что-то есть?
  - А так оно и есть, - сказал Витамин. - Ничего и нет, - хладнокровно поддел весь этот ансамбль неприкаянных специалистов толстосум.
  - Зачем же нас п... пугать? - Если уж заика заикался, то основательно, будто на полном ходу спотыкался.
  Мы вместе с Витамином приблизились к одиноко ожидающей Дар, и Витамин, сияя улыбкой, сказал:
  - Прошу прощения, но я должен вас покинуть. Время не ждёт. - Он метнул соколиный взгляд на свои часы, сплошь унизанные самоцветами. - Момент! Вы мне кого-то напоминаете, - сказал он Дар. - До свидания. Всего хорошего!
  - До свидания, - сказала Дар, улыбнулась и посмотрела на меня.
  Витамин кивнул нам и удалился стремительной походкой.
  Баловень судьбы был неотразим. Все смотрели на него.
  - Вижу, он тебе понравился, - сказал я Дар.
  Она быстро повернула голову.
  - Очаровательный мальчик.
  - Вот-вот.
  - Он был у Корки в саду, - безмятежно сказала Дар.
  Витамин быстро обернулся в дверях.
  У стойки оставался только Кредо. Ему было не по себе. Опять на витию стих напал.
  Утратил стимул.
  Откуда-то появился рыжий пропойца Фат и подошёл к нам.
  - Пик, говорят, у тебя дома великолепный шабаш. Ты знал об этом? Идём к тебе.
  - Нет, - сказал я. - Вы идите. А мы погуляем. Верно, Дар?
  Она только пожала плечами, за которые я её держал, и улыбнулась.
  - А мы наведаемся. Потребим, - сказал Фат. - Нам, как Витамину, регулярная сладкая жизнь не по карману. Запечатлим мимолетное. Надеюсь, нас не прогонят.
  - Тебя прогонишь...
  Мы с Дар пошли по пустынной улице.
  С океана дул широкий свободный ветер. Небо, огромное и чёрное, было усыпано яркими звёздами.
  Ветер шевелил всю зелень вокруг, и она монотонно шумела.
  Дар подняла голову и смотрела прямо вверх. Голова у неё закружилась, она покачнулась, и я удержал её, притянул к себе и поцеловал. Она ответила на поцелуй, выпрямившись, и мы обнялись.
  Дар умело задвигалась, выгибаясь, откидывая голову, заставляя меня тянуться к ней. Я чувствовал, какой у неё упругий рот, и какие умелые руки, которые вроде бы ничего не делали, а только иногда отводили вовремя тонкими пальцами мои руки.
  На мгновение я почувствовал себя неуклюжим, прямолинейным, неуправляемым снарядом в её руках, но я уже плохо владел собой, и не хотел владеть собой.
  Я не хотел владеть собой.
  В темноте ничего нельзя было разглядеть. 'Успокойся, - прошептала Дар тихо. - Попробуй немного успокоиться'. Деловитость этой фразы удивила меня, и я чуть не засмеялся. 'Ты мне ужасно нравишься', - горячо зашептал я.
  Дар коротко рассмеялась. Я вспомнил, как она лежала в полуденный зной в прохладной комнате на диванчике и поигрывала ножкой и кусала яблоко, и начал терять голову.
  'Успокойся!' - почти строго прошептала Дар и вдруг, поддавшись сама какому-то порыву, обхватила руками мой затылок, и потянулись продолжительные поцелуи. Я чувствовал, какое у неё сильное тело, с очень тонкой талией, и как это тело подрагивает.
  Необъяснимым образом мы зашли в какой-то переулок. Я хорошо знал это место.
  Здесь проходит дорога, мощёная, с крутым поворотом, а дома вдоль дороги, вплотную к ней, аккуратные, чистенькие, крыши уложены из светло-коричневой черепицы, и красной, радующей глаз.
  С левой стороны квартал под острым углом прорезает другая узкая улочка, тоже мощёная, а справа небольшая аллея, окружённая густой зеленью, ведёт к старому, светлому даже ночью, казино, вокруг которого сохранились какие-то развалины из крупных белых глыб, и росли длинные пальмы с жидкими листьями.
  Ночью сквозь ажурные скелеты этих длинных широких листьев видны звёзды, и только когда ветер раскачивает стволы, листья опахалами то закрывают, то открывают сверкающие россыпи звёзд.
  Перед чернеющим входом в древнее казино распластались широкие ступени. Мы не стали заходить внутрь. Мы могли просто споткнуться на ступенях и не понять, что случилось.
  Мы упали в густую траву и медленно, как в невыносимой муке, катались по ней, приминая её. Тело Дар слабо зачернело в темноте.
  Трава вокруг была длинной и немного пыльной, и мягкой, и легко сминалась, не выпрямляясь.
  Мы расслабленно лежали на ней, глядя в небо.
  Верх у казино был зубчатый, и зубцы были неровные, будто подпиленные.
  Верхушки пальм были выше этих зубьев.
  Вокруг всё спало.
  Отсюда ничего не было видно, только чернильно-чёрный вход в казино, и ещё ограда, состоящая из рельефно обработанных каменных колонн, отстоящих друг от друга, и между ними были вставлены по два горизонтальных прута.
  Я, осторожно глянув в сторону, перебирал пальцами волосы Дар. Она зашевелилась, устраиваясь поудобнее. Мы лежали щека к щеке, и её волосы, нежные, светлые, касались моей щеки. Мы молчали.
  Потом я повернул голову, коснулся губами щеки Дар и прошептал: 'Пойдём?'
  'Да, - сказала она после короткого молчания. - Только поцелуй меня'. Невольная улыбка раздвинула мне рот, и я с невесть откуда взявшейся исступлённостью начал целовать шею девушки, добираясь до подбородка, Дар запрокинула голову, гладкая, светлая в темноте кожа натянулась. Она обхватила меня, беспомощно зашарив руками по моей спине, сминая рубашку, и у пальцев сзади обнаружились острые ногти, и перед глазами поплыли красные и белые круги, я задохнулся, мгновения, замерев, стремительно хлынули, как прорвавшийся поток, и я припал к губам девушки, чувствуя горячее, жаркое дыхание, и гримаску, сведшую в мимолётной судороге её лицо, какая бывает у новорожденных, когда они захлёбываются плачем. Тонкие волосы были мокрые.
  Мы долго лежали, и Дар принялась меня целовать, легонько, одними едва уловимыми касаниями губ, я смотрел в сторону и вверх, улавливая краем глаза бледнеющее пятно её лица.
  Мы стали баловаться, играя, шаловливо отталкивая друг друга, обмениваясь невидимыми друг другу взглядами, так, что у меня вновь занялось дыхание, и это продолжалось очень долго, я потерял счёт времени, да и какое это имело значение, ничего не имело значения, кроме этой расслабленной игры, когда время от времени тело охватывала морозящая слабость.
  Дар была неутомима. Она тянулась к новым поцелуям, выискивала новые шалости. Она ничего не говорила, не нашёптывала никаких ласковых глупостей, молчала, блестя влажными глазами, взъёрзывая от нетерпения, которое охватывало её поминутно, неутолённо, ненасытно.
  У неё было прекрасное тело, и я оценил это в полной мере только сейчас.
  Время будто бы обмерло. В каждой клеточке тела пульсировала опустошающая слабость. Мы лежали неподвижно.
  Я чуть шевельнул плечом. Интересно, который сейчас час... От неожиданности я вздрогнул.
  Мне показалось, что чернота успокоившихся крон пальм начала розоветь; но это мне только показалось.
  Но небо явно посветлело, и теперь сквозь тёмные силуэты окружающих нас пальм была видна глубокая, внушительная, тёмная-синяя бездна вверху с горстками звёзд.
  Мы пролежали неопределённо долго, и Дар притихла, но не спала, а просто отдыхала на моей руке, тесно прижавшись ко мне, и было уже утро, несмотря на то, что вокруг стояла прозрачная темнота, я знал, что вот-вот начнётся рассвет.
  Я подумал, что нужно уходить отсюда. 'Дар', - позвал я тихо. Её ухо было рядом, близко-близко. 'Да', - откликнулась она. 'Давай попробуем встать', - сказал я, и мы тихо засмеялись.
  Сначала поднялся я, прогнулся в пояснице, зевнул, подвигал ногами. Я чувствовал себя утомлённым, но голова была чистая, как всегда. У меня всегда была чистая и ясная голова, даже когда я не сплю долгое время.
  Я ещё раз зевнул, отчаянно, зажмурив глаза, и с улыбкой посмотрел на Дар.
  Она продолжала лежать, разбросав руки и ноги по многострадальной траве, и, повернув голову, открыла глаза.
  Я взял её за вороты рубашки так, как это делают борцы, запахнул их и рывком вскинул Дар в воздух, крепко прижав к себе.
  Она даже не вскрикнула, только улыбалась и молчала, и в глазах её, живых, томных, красивых, вновь заплясали атмосферные искорки.
  Я подумал, что никогда не видел таких красивых глаз. В них не было особенной глубины, но один их взгляд электризовал.
  Я ослабил захват, и Дар сползла на землю. Рубашка её задралась, и я аккуратно заправил ей её в брюки, а она послушно поворачивалась вокруг своей оси.
  - Вот и всё, - сказал я. - Теперь я провожу тебя домой. Так?
  Дар задумалась.
  - Не знаю... - сказала она. - Может, и так. - Она примолкла.
  Я с интересом смотрел на неё.
  - А может, и не так? Да?
  - Пик, - сказала Дар, поднимая брови и глядя вниз. - Мне не совсем удобно появляться дома в столь поздний час. Тем более в гостях.
  - Да ладно тебе, - сказал я. - Я понимаю. Наверно, Корки все обмирают. Да ещё сыночек их заявился пьян. Бедный Корка! Они ему такой скандальчик вкатят.
  Мы пошли, огибая густые кусты, пересекли ручей и вышли на маленькую улочку, ведущую к океану.
  Камни хранили дневное тепло. Я держал Дар за руку. Рука была тёплая.
  - Ты его давно знаешь?
  - Кого? Корку? Не очень.
  - Он что, приехал откуда-то?
  - Вероятно. Я не интересовался. Когда он появился, все его задразнили. Он, знаешь ли, такой удобный объект для насмешек. Отец его купил виллу рядом с нашей. Мы стали соседями. А ты что у него делаешь?
  - Я? - Дар удивилась. - Я гость. Гостья я.
  Я промолчал. Наверно, она не хочет говорить. Она - гость. Из столицы.
  В огромном городе, рождённым цивилизацией, где всё делается исключительно для удобства, расцвет великого множества самых невероятных услуг и невиданного разнообразия вещей, хлопотливая толпа которых с каждым разом становится предупредительно лучше, безупречней.
  Я не любил мегаполис и никогда не скрывал этого. Слишком уж он большой. Всегда, волей-неволей, складывается образ типичного жителя той или иной местности. Образ жителя большого города я никогда представить себе не мог.
  Слишком уж они разные там, люди. Их там гибель, на конвейере.
  Когда я вспоминаю об этом, и когда я вспоминаю город, я невольно содрогаюсь. И всё там не то. А ведь это рядом. Сразу за зловонной мусоркой. И начинается, и начинается. Голова кругом идёт. В трущобы его, этот травмированный город.
  Мы вышли к океану. Снова подул ветер, и океан сердился.
  Волны стремительно накатывались на песок.
  Когда ветер утихал, было слышно, как океан устало и сонно дышит, и волны грозно шумят по всему берегу.
  Песок сверху был прохладный, а затем теплел, стоило только погрузить ногу поглубже в его зыбкую тягучую массу.
  Далеко на горизонте появилась багровая точка - краешек солнца, то и дело скрываемый волнами, - она росла, и всё вокруг, тёмное, сумрачное, недвижное, неясное, стало розоветь.
  А небо было уже совсем светлым.
  Цвет его был чистым-чистым, густо-голубым, в центре темнота, расходящаяся почти до краёв, и светлая полоска, окаймлявшая горизонт.
  Пальмы горделиво высились тёмными зонтиками на фоне этой полоски.
  Рубиновый диск солнца высунулся ещё из океана.
  По поверхности протянулась дрожащая красная дорожка. У самого берега волны дробили её.
  Воздух был очень свежий.
  - Хорошо, да? - сказал я Дар.
  - Я больше люблю закат, - сказала она.
  - При чём тут закат? - сказал я. - Я тоже люблю закат.
  - Но рассвет тоже красиво, - сказала Дар.
  Солнце наконец высунулось из волн и неудержимо начало подниматься.
  Стало светло.
  - Куда ты меня ведёшь? - спросила Дар.
  - Приехали, - сказал я. - Какая разница?
  Дар помолчала, а потом сказала:
  - Хорошо, куда мы идём?
  - К солнцу, - сказал я. - Нет, кроме шуток.
  - К солнцу, так к солнцу, - сказала Дар равнодушно.
  Показались большие белые валуны. Лодка была на месте. Снасть тоже была в целости.
  - О, - сказала Дар. - Судно.
  - Ага, - сказал я и, пыхтя, стал тащить судно к воде.
  - Я пока умоюсь, - сказала Дар.
  Я кивнул, и она побежала - лёгкая, грациозная, прижав локти к бокам. Волосы сзади расходились.
  У воды она походила, осторожно наклонилась, держа согнутые колени вместе, и зачерпнула ладошкой волну.
  Я дотащил лодку, столкнул её в воду и подождал Дар.
  Она зашла в воду, уцепилась за лодку и уселась за руль, а я потолкал лодку, забрался в неё и взялся за вёсла.
  Грести было трудно, я чувствовал свои ватные руки и ноги. Временами находила мысль, ставшая уже воспоминанием, о прошедшей ночи, и я даже засомневался - было ли всё?
  Дар переместилась на корму и сидела, подобрав под себя согнутые ноги. Брюки были закатаны до колен.
  Вид у Дар был отсутствующий, она задумчиво смотрела куда-то вдаль, подперев кулачком щеку. Я подумал, что она старше, чем мне показалось вначале.
  Сейчас она выглядела почти незнакомой, и я подумал, что там, в мегаполисе, у неё своя жизнь, мне чуждая, свой круг, мне чуждый.
  Я налёг на вёсла.
  Я направлял лодку вдоль побережья, по левую сторону от нашего заповедника, туда, где берег голый и пустынный на огромном протяжении, и пальмы торчат из ровного, как доска, пляжа, и между ними пронзительно свищет ветер, ничем не сдерживаемый.
  Грести туда, конечно же, нет смысла. Я просто хотел наловить немного рыбы, а потом причалить и отправиться пешочком по берегу обратно.
  Я распустил леску и кинул грузило за борт.
  Леса задрожала и, натянувшись, пошла в глубину, быстро сматываясь с катушки.
  Дар безучастно посматривала на всё это. Мне не понравился её взгляд. Уверен, она подумала, что я - дитя природы и, забыв обо всём, самозабвенно гребу, разматываю снасть, чувствую, словом, себя в своей стихии.
  Может, я и в самом деле так выгляжу, но всё равно.
  Я закрепил катушку и, подсев к Дар, обнял её, стараясь, чтобы, ни в коем случае, на лице не появилось идиотской улыбки, другой тут быть не могло.
  - Что с тобой? - спросил я.
  Дар быстро взглянула на меня, опустила голову и заморгала. Я сжал её покрепче одной рукой и попытался заглянуть в глаза. Она не прятала взгляд. Глаза её были спокойны и ясны.
  'Гм', - сказал я про себя, внезапно почувствовав, что, вздумай я сейчас поцеловать её, она бы не позволила. Какая перемена в человеке.
  Я это ясно почувствовал и отодвинулся.
  Кажется, она мне была благодарна за это. Я подумал, что совсем ещё плохо разбираюсь в душевном состоянии ближнего.
  Я зевнул. Леса тянулась за борт, рассекая толщу воды. На ней повисло несколько капель. Меня потянуло в сон.
  Я взялся за борт и заглянул в воду. Цвет её был неприятным, тёмным, выдавая большую глубину.
  Под лодкой, под тонким слоем дерева была бездна, как отражение неба.
  Я вытащил подряд несколько рыб, а тут нацепилась ещё одна. Я не стал её даже вытаскивать, и она поплыла за нами.
  Я погрёб к берегу, чувствуя, как быстро устаю, уже после нескольких гребков.
  Волны вокруг были невысокие, и среди этих волн вдруг появился огромный серп и, взрезая поверхность, быстро пошёл прямо на лодку.
  Дар закричала. Это была здоровенная акула, и серп у неё был тёмного пластилинового цвета, упругий, толстый и блестящий.
  Я только и успел, что схватиться покрепче, но в последний момент акула свернула и прошла, как торпеда, за кормой, вплотную к корме, и зацепила хвостом лодку.
  Дар завизжала, и визжала, не переставая, лодка тупо и крупно вздрогнула и закачалась, и мы чуть не вывалились.
  Леса сразу натянулась до отказа и безо всякого перехода лопнула, а катушка освобожденно закрутилась.
  Огромная чёрная распластанная тень скользнула под лодкой, плавник исчез, и видно было, как очень крупная акула, еле двигая хвостом и с неподвижными плавниками, белобрюхая, растворилась в мрачной глубине.
  Я держал Дар за плечи. Она сильно дрожала и всхлипывала, постукивая зубами.
  - Эй, эй! - говорил я, встряхивая её. - Эй, девочка моя, перестань! Я прошу тебя!
  - Это... ик! - это же... ик! - сказала Дар, в ужасе тряся головой.
  - Молчи! - сказал я. - Это восторг. Самый обыкновенный. Сейчас пройдёт. Вот увидишь.
  Я долго успокаивал её, но пришлось сесть за вёсла, потому что лодку понемногу утягивало в океан.
  Я грёб, не останавливаясь, до самого берега, и совсем обессилел. Проклятая рыба. Снасть унесла. Девушку испугала. Меня тоже.
  Но какая же она была всё-таки большая. Ну, не очень. Как лодка.
  Я вывалился из лодки на мелководье и так лежал, омываемый прозрачной водой.
  Волны то и дело подталкивали меня в спину, я распластался в воде.
  Перед носом был песок, и откатывающиеся волны увлекали рой песчинок с собой, и они тонко звенели.
  Дар села на песок и обхватила руками колени.
  - Пик! - позвала она спустя какое-то время.
  - Да... - сказал я. В воде было очень хорошо, и снова хотелось спать.
  - Я есть хочу! - жалобно сказала Дар.
  Я оттолкнулся руками и сел в воде. Волны стали толкать меня в бок.
  Я вздохнул.
  - Ты уху любишь?
  - Сейчас я всё люблю.
  Я потащил лодку из воды, и очень хотелось ругаться, но я сдерживался, а лодка стала раз в десять тяжелее. Набухает она, что ли от, воды.
  Я быстро сварил уху, она получилась вкусной, дымящейся, но я почему-то не испытывал никакого аппетита, да и Дар едва прикоснулась к ней. Пришлось почти всё оставить.
  Потом я заставил себя сжевать полрыбы, тщательно, как машинка, перемолол зубами её мягкое белое мясо, совершенно безвкусное, и после этого мы с Дар прилегли под пальмой.
  Вокруг было только бездонное небо, и безбрежный океан, и бесконечный пляж, ровный-ровный, и редкие пальмы, уходящие вдаль, и гудящий ветер, и неподвижное солнце.
  Дар стала зачем-то озираться, потом высвободилась из-под моей руки и посмотрела по сторонам.
  - Ты что? - лениво спросил я.
  - Ты спи, - сказала Дар. - Закрой глазки... - она приложила пальцы к моим глазам, закрывая их, и тотчас убрала руку, - и спи. Хорошо? Я скоро приду и тоже буду спать. Ты меня понял, Пик? - ласково спросила она.
  - Понятно, - сказал я, поворачиваясь. - Вижу седьмой сон.
  Дар быстро поцеловала меня и ушла лёгкими шагами, неясный звук которых тут же исчез, оборвался.
  Дар стояла на гребне и смотрела вдаль. Только сейчас, когда было тепло, уютно лежать в глубоком песке, и можно было слушать завывания ветра, тело охватила страшная вялость. Я был почти разбит.
  Я чувствовал свой пульс, глухой и ровный, и тело было где-то далеко-далеко, но сразу уснуть я не мог.
  Я лежал, ни о чём не думая, до тех пор, пока песок рядом не зашуршал, по закрытым глазам прошлась тень, и Дар, томно потянувшись всем телом, улеглась возле и придвинулась ко мне.
  Я, не открывая глаз, вытянул полусогнутую в локте руку, и она положила свою головку мне на предплечье и задвигалась, устраиваясь поудобнее, и затихла.
  - Такая глушь, - сказала она тихо. - Жуть...
  - Сильно испугалась? - спросил я негромко.
  - Чуть не обалдела от страха, - сказала Дар. - Я думала, она на нас нападает.
  - Это что, - сказал я. - Вот когда они действительно нападают, а ты не в лодке, а в воде...
  - Брр... - сказала Дар.
  - Все радости жизни. Барахтаешься, как куколка, а снизу эта слонообразная туша идёт под косым углом...
  - Хватит, - сказала Дар. - А что, с тобой такое было?
  - Почему я и говорю, - сказал я и замолчал.
  Дар тоже помолчала, а потом спросила:
  - А что было дальше?
  - У меня от страха выросли крылья - ускоренная биоадаптация - и я воспарил к небесам.
  Дар улыбнулась.
  - Нет, правда.
  - Это было около самого берега, но там дно, понимаешь, сразу обрывалось, и в рядом со скалами было метров сто. И, ни с того, ни с сего, эта зверюга - я так и не понял, что это было, но размерами с мамонта - появилась. Мы успели её заметить под водой - всё видно. Почему-то я позже всех её заметил. Она как кинется ко мне. - Я замолчал, переживая. Дар легонько толкнула меня локтём. - Ударила своей башкой, или как там это у неё называется, я - фонтаном вверх. Она, конечно, сглотнула бы меня, как малька, но промазала. А все уже повыскакивали, как пингвины, на берег. Знаешь, как пингвины выскакивают из воды?
  - Что? - спросила Дар. - Пингвины?
  - Неужели не видела?
  - Видела,- сказала Дар. - Кажется.
  - Это умора, - сказал я убеждённо. - Как из катапульты.
  - Да, умора, - сказала Дар. - А что дальше было?
  - Пока туша разворачивалась, пока разгонялась заново, я уже висел на скале, причём отвесной.
  - Страсти какие в этом океане, - сказала Дар. - И давно ты ведёшь такую жизнь? С детства?
  - Нет, почему же, - сказал я. - Не с детства.
  Дар удивилась и даже открыла глаза.
  - Ты что? - спросил я.
  - Я была почему-то уверена, что ты здесь родился и живёшь всё время.
  - Нет, - сказал я.
  - А где ты жил раньше?
  - В столице.
  - Где, где? - переспросила Дар.
  - В столице, - повторил я.
  - Вот как? - сказала Дар. Похоже, она была озадачена.
  - Чем ты удивлена?
  - Когда ты перебрался сюда?
  - Мы переехали, когда я был уже подростком. Жизнь в столице требует средств, и немалых.
  - Да, да, - сказала Дар. Она помолчала в нерешительности и взяла меня за руку.
  - Извини, - сказала она просто, - мне самой неловко, я приняла тебя за простодушного провинциала. Не во всех отношениях, разумеется, - добавила она спокойно, с затаённой усмешкой. - Но в целом, увидев тебя, я решила, что передо мной - наивный увалень.
  - Это когда? - спросил я лукаво.
  Я тоже открыл глаза.
  - Ах, ты! - сказала Дар, мягко улыбаясь. - Признайся, что ты там делал?
  - Тебя высматривал, - сказал я. Я оценил её спокойную откровенность. Про провинциала.
  - Ну и как? Я тебе понравилась?
  - О! - только и сказал я. - Бездна чувств.
  - Ну, ну, как бы не так, - сказала Дар, - не верю, чтобы сразу бездна чувств.
  - Смотря, каких.
  - А, это другое дело.
  - А я тебе понравился?
  - А зачем тебе это знать?
  - Хочется, - сказал я.
  - Не нужно тебе этого знать, - сказала Дар и поцеловала меня в висок. - Тем более, что тебе это самому известно.
  - Ну и ладно, - сказал я, довольный, - ну и пусть.
  - Я хочу искупаться, - сказала Дар. - Искупаемся?
  - Да.
  - Тогда раздевайся. - Сама Дар разделась очень быстро, я даже удивился.
  Мы пошли к воде. Дар шла рядом и мягко улыбалась мне, когда наши взгляды встречались.
  Я шлёпнул её по упругой подобранной попке, и она отскочила от меня далеко, разбросав длинные ноги.
  Мы понежились в чистой воде на мелководье, потом стали сохнуть и жариться на солнце.
  Дар подбирала какие-то ракушки и с удивлением их рассматривала.
  - Одень рубашку, сгоришь, - сказал я, но она потянула меня к пальме.
  Мы лежали, как прежде, щека к щеке, и я слушал ровное дыхание Дар, и всё остальное было далеко-далеко.
  Где-то там остался родной заповедник, уютный, погребённый под зеленью, погруженный в многолетнюю спячку, осталась мать с её ночными гуляниями, оставался верный Лагуна, всепонимающий друг, остались бесчисленные праздники детства, которого я не помнил, а здесь были только унылый вой ветра над океаном и покачивающиеся, поскрипывающие пальмы.
  Я охватил губами ушко Дар, сдавил его, она повернула голову с покойно прикрытыми глазами и подставила губы. Они были приоткрыты, и видна была влажно и тускло поблёскивающая полоска зубов. Я почувствовал влечение, и мы начали вяло, как бы нехотя, целоваться. Дар открыла глаза, взъерошила мне волосы и стала смотреть, что из этого получилось.
  - Какой ты смешной... - прошептала она.
  - Да? - сказал я тоже шёпотом.
  - Да... Просто ужас до чего ты смешной... - Она провела ладонью по моим волосам, доставшимися мне, говорят, от отца. От матери мне достался рот и, говорят, хороших очертаний, с хорошим рисунком губ.
  Дар, полуразвернувшись, скрутившись в талии, взяла растопыренной рукой мой затылок, прижалась губами к моим губам, хорошего, кстати, рисунка, и мы долго, ненасытно целовались, до боли стискивая рты, а потом я ласкал её шею, Дар в это время замирала, сильно откинув голову назад, блуждая бездумным взглядом где-то в высокой густой кроне пальмы, и тихо вздрагивала, когда я находил новую впадинку, образовывающуюся оттого, что она прогибалась назад всё сильней и сильней, по шее и по тонким, обнажённым выше локтей рукам проходила сладкая дрожь, как озноб. Глаза девушки закрывались от блаженства, а по лицу пробегали, как тени от облаков, яркие красные пятна, как скользящий румянец, волосы перемешались с песком, голова вдавилась в песок и в ствол пальмы, она резко напряглась, уперлась мне кулачком в грудь и обмякла, скривившись, а я чувствовал, как сильно стучит в висках кровь, оглушительно стучит, и я лежал, чувствуя горячее тело Дар, чувствуя жар во рту, и всё куда-то плыло, плыло и никак не могло остановиться.
  Дар приподнялась, откуда-то у неё появились силы, она, быстро осмотрев моё лицо, стала целовать его, тихо улыбаясь, как русалка, это длилось долго, и я совсем забылся, как в волшебном сне, изредка
  отвечая на поцелуи, а в глубине глаз Дар что-то вспыхивало и гасло, взгляд был странным, то сосредоточенным, то почти безумным и, глядя в эти глаза с испытующими искорками, я сам поражался своим возможностям. Мы вновь и вновь выискивали новое - ненасытная, неутомимая молодость - и находили, и были счастливы, как два сильных молодых зверя, а потом, когда солнце нехотя перевалило за зенит, бесконечно усталые, уснули мёртвым сном в объятиях друг друга, сном безмятежным и беспробудным, как дети.
  Когда я проснулся, была ночь. Я лежал и смотрел на звёзды.
  Проснулась и Дар.
  - Пик... - шепнула она.
  - Да?
  - Уже ночь? Мы с тобой проспали весь день.
  - Ты выспалась?
  - О да. Как темно и ветра нет. Это океан так шумит?
  - Да. Послушай, тебя искать не будут?
  Дар помолчала, потом сказала равнодушно:
  - Пускай ищут.
  - Среди ночи, тебе, гостье, тоже, наверное, неудобно появляться.
  Она засмеялась.
  - Ладно, всё в порядке. Я вся в песке, Пик.
  Я привлёк её к себе и поцеловал. Губы у неё были тёплые. Вокруг было очень темно.
  Луна только начинала показываться.
  Я отпустил Дар и пошёл по влажному песку у самой воды. Океан был очень спокойный.
  Дар отстала. Я слышал, как она запрыгала на одной ноге, разуваясь на ходу, и как зашла в воду, и как вода захлюпала.
  -Эй! А мы правильно идём?
  - Конечно. У тебя возникли сомнения?
  - С тобой? Никогда. - Она засмеялась и стала догонять меня. Её смех разносился по всему пляжу. - Веди меня, мой друг и повелитель! - торжественно сказала она и снова засмеялась.
  Мы уже довольно долго шли медленным шагом, и Дар висла на мне, иногда забредая в воду, и кристальные волны с тихим журчанием накатывались на пятки.
  Взошедшая луна ровно освещала пляж, и её свет лежал на унылых листьях редких пальм.
  - Я слышала, у вас есть трущобы. Там очень страшно?
  - Глухое место, особенно ночью. Старое строительство. Развал.
  - А что там строили?
  - Не знаю.
  - А почему прекратили строить?
  - Неизвестно.
  - У вас настоящая провинция. Никто ничего не знает и ничем не интересуется.
  - А что здесь интересного? Ничего.
  - А школу ты никогда не пробовал бросать?
  - Пробовал.
  - Я тоже, - сказала Дар. - У меня, понимаешь, нет никаких способностей к наукам. Правда, учусь я хорошо. У меня хорошие отметки.
  - Ты и не будешь никогда заниматься науками, - обнадёжил я её.
  - Но ведь надо хорошо учиться, - возразила зачем-то Дар. - Надо.
  - А сколько тебе годиков?
  - Это неважно. Мало ещё. Послушай, Пик, совсем не видно огней, разве мы так далеко уплыли? Постой... мы же идём в другую сторону.
  - А ты только сейчас это заметила?
  - Пик! Что ты задумал? Подожди. Подожди же! - Она схватила меня за руку. Её рука слегка дрожала. Она всматривалась мне в лицо, держа за руку. - Пи-ик! - громко и жалобно воскликнула она, присев, и лицо её плаксиво исказилось.
  - Что с тобой?
  - Я боюсь... я... я... боюсь! - Она попыталась освободить руку, но я не отпускал, и на её лице появился ужас, она сказала: - Пик, перестань, куда мы идём, я боюсь! Я не знаю... - забормотала она. - Мне же говорили. Пик, неужели это ты... нет, я не верю, этого не может быть... - Она порывисто огляделась, вокруг был пустынный пляж и больше ничего, и Дар вдруг как-то обмякла.
  - Дар, что ты? - сказал я. - Чего ты испугалась?
  - Нет, нет, ничего. - Она рассмеялась, но вид у неё был поникший. - Вот уж не представляла, что всё так будет. Я себе всё представляла по-другому.
  Я уже заметил невдалеке очертания большого дома. Я решил воспользоваться привлекательной возможностью пощипать запасы старины Кредо.
  И заночевать там можно будет.
  - Ты что, меня боишься? - спросил я.
  - Не волнуйся, я уже взяла себя в руки.
  - Кажется, мы пришли.
  Мы стояли перед огромным особняком.
  - Пик, - сказала Дар. - Отпусти меня.
  - Да что с тобой?
  Она молчала, опустив голову, потом потянула руку, я не отпускал, она рванулась, вырвалась и понеслась с места. Помедлив, я пустился за ней.
  Она бежала быстро и молча, и я не сразу её догнал. Она повалилась на песок и стала молча отбиваться, я стиснул её, сжал, она закричала, сопротивляясь изо всех сил, потом напряглась всем телом, изогнулась и замерла, глубоко вздохнув. Руки расслабленно вытянулись вдоль побеждённого тела.
  Мы обессиленно лежали рядом. Я хотел помочь ей встать, но она оттолкнула меня.
  - Это... это не ты!
  - Ну да, - сказал я, ухмыляясь. - Не я.
  Она, глядя на меня, вдруг успокоилась. Перемена в её настроении произошла внезапно.
  - А что это за дом? - спросила она. - И так далеко от города.
  - Сейчас посмотрим.
  - Мне страшно, - предупредила Дар.
  Дом был какой-то не такой, как у Кредо.
  Я перелез через стену и во дворе отодвинул тяжёлые засовы какого-то средневекового вида.
  Дар, ожидавшая одна за воротами, быстро проскользнула вовнутрь и прижалась ко мне.
  Вокруг стояла полная тишина. Я толкнул входную дверь, и она неожиданно распахнулась.
  Дар немедленно отыскала мою руку.
  Мы прошли небольшим коридором, и темнота внезапно кончилась.
  Большой зал был призрачно освещён, потолок был где-то высоко вверху. Мы вздрогнули.
  С огромного, во всю стену, портрета смотрел Дебош.
  Портрет был сделан мастерски, лицо Шедевра, несмотря на такое увеличение, было, как живое. Это впечатление усиливалось тонкой, едва уловимой усмешкой, замершей на его губах.
  - Кто это? - Дар почему-то перешла на шёпот.
  Я хотел сказать, но вместо этого шагнул вперёд.
  Во всём доме никого не было. Ни души. Все двери были отперты.
  Мы с Дар вошли в спальню. Посреди комнаты стояла большая кровать.
  Дар уселась на неё.
  - Иди сюда, - услышал я её голос.
  Голос был спокойный и сонный.
  - Спать хочу, - сказала она. Я сел рядом. Она обняла меня и опустила голову мне на грудь. - Ты что, не хочешь спать?
  - Хочу, - сказал я, и Дар, сонно помаргивая, принялась расстёгивать рубашку на мне.
  - Постой, - сказал я и встал, отстранив её. В животе у меня появился холодный зверь, и ощущать его было очень неприятно.
  Было очень тихо. Рядом Дар спокойно раздевалась.
  - Дар... - проговорил я.
  Она уже почти совсем разделась и собиралась забраться под одеяло. Я взял её за плечи и встряхнул. Она была совсем сонная. Она пожала плечами и сонно улыбнулась.
  Снова пожала плечами. Не протестовала, что я её крепко и, наверно, больно сжимаю. Только смотрела перед собой и сонно моргала, и в её томных, русалочьих глазах больше не вспыхивало ни огонька.
  Я повернулся к выходу и резко толкнул дверь. Но на лестнице никого не было.
  Я бросился вперёд, потому что во мне нарастала неизъяснимая радость.
  ...Я сидел на берегу океана ночью, и всё было, как во сне, и из воды выходила девушка, встряхивая волосами, и её тёмная фигура была прекрасна на фоне фосфоресцирующих волн, она подошла, смеясь от восторга, и меня обдало холодной свежестью, и я тоже засмеялся, хотя мне было совсем не смешно.
  Над головой, над развалом, висела луна и вовсю светила, а мы смеялись и не могли остановиться.
  
  
  
  Глава 3. Пара
  
  
  
   Солнечный луч, желтый и слепящий, упрямо пробивался сквозь редкие щели.
  Он медленно соскальзывает с большого комода, угрюмо замкнувшегося под толстым слоем пыли, на сваленные в чудовищную груду старые книги, ползет диверсантом к сломанным зонтикам, причудливо вывернутым наизнанку, с торчащими спицами, похожих на больших и старых летучих мышей, растянувшись, взбирается на поломанную софу, отслужившую, отжившую свой век, распотрошенную, спирали пружин укоризненно уставились в разные стороны.
  Когда я смотрю на луч, он замирает, как жук, который, желая обмануть врага, притворяется умершим, и упорно не желает ползти дальше. Глазам смотреть на луч больно.
  Пылинки роятся, посверкивая, в снопах солнца, которые брызжут сверху и сбоку.
  Я отвожу взгляд и краем глаза улавливаю, как рыхлые желтые пятна тотчас, как по команде, тронулись и потянулись друг за другом в плавном хороводе, обволакивая мелкие предметы и ярко выделяясь на ровных поверхностях, каких, впрочем, немного.
  Чердак был просторный, длиннющий, как ангар, и весь был чем-то завален. Когда-то здесь жили.
  Посередине, начинаясь от входа, пролегала тропинка между разными вещами, и видно было, что, когда вещи начинали оползать на тропинку, их отбрасывали в сторону, а те, что потяжелее, оттаскивали.
  Все это напоминало свалку, свалку забытую, никому не нужную. Здесь не хватало только воронья.
  Да уж, подумалось мне, простор для воображения здесь открывается немалый.
  Прежняя обстановка сохранилась полностью, только все было беспорядочно разбросано.
  Крыша над головой накалилась, и было душно. Куклы не было. Я спрятал ее здесь, в шкафу.
  Осматривая чердак, я уже вымазался, как трубочист, потому что пыль лежала плотным ковром на всем, и клубы ее взмывали от каждого движения, и я наглотался ее, яростно чихал, поднимая новое облако.
  Я только-только продвинулся по этой мусорке и успел понять, что тут нужен пылесос размером с башню.
  Я задумчиво посидел, глядя по сторонам, и услышал короткие резкие всвистывания. Я встал, осторожно ступая, и высунулся из раскрытой двери.
  Лагуна стоял внизу, крутя задранной головой, потому что солнце било ему в глаза, и собирался было уже свистнуть по-настоящему, в чем равных ему не было, свистел он переливчато, длинно, пронзительно - по-разбойничьи, но я махнул рукой, и он заметил и остановился.
  Он явно обрадовался.
  - Эй! - заорал он. - Сколько лет!
  - Здорово, - сказал я ему сверху. - Залазь ко мне.
  Лагуна быстро вскарабкался по лестнице, видно было, как она дрожит, и мы обменялись рукопожатиями.
  Он смотрел на меня, как на марсианина, и мне было смешно.
  - Что с тобой? - сказал я.
  - Ты где пропадал? - сказал он. - Сыночка как волной смыло, а когда я тебя спрашивал, никто и глазом не моргнет. Я подумал, что ты засел за занятия.
  А что ты здесь делаешь? - спросил он, озираясь. - Что за торжество? - Он заметил граммофонную трубу.
  У него была страсть к музыкальным инструментам при полном отсутствии слуха. Больше всего ему подходил барабан.
  - Смотрю, что можно выбрать.
  - А-а! Нашел что-нибудь?
  - Нет.
  - Ну, ничего, успеешь еще... - Он не сводил глаз с трубы. - О! - Лагуна оживился. - Знаешь, кого я встретил? Нет? Это конец света. Шедевра!
  - Да ну!
  - Ага! Смотрю - идет, гад! Изъян, все попрятались, увидев его. Увидишь, он опять шорох наведет в нашем гербарии...
  - Нужно думать, - сказал я. Шедевр был гигантом, настоящим колоссом, которых, подобно животному и растительному миру, рождает щедрая на всякие диковинки
  природа в здешних краях.
  Образ Шедевра не поддавался сравнениям, его гороподобность сразу же подавляла, глушила все чувства, кроме созерцательного восторга.
  Повидать его имело смысл.
  Мы в былые времена составляли компанию, наводящую ужас на окрестности - так сказать, окрестные племена.
  Вернее, ужас наводил Шедевр, тогда ещё молоденький, зелёный совсем, и весил он в отрочестве всего, как буйвол, при росте с пальму, и был тощим, поджарым, как селёдка, но уже тогда с врождёнными повадками хищника, медлительный, с тяжёлым взглядом в упор, глаза у него всегда полузакрыты, а челюсть выпирает вперёд, как выдвижной ящик в шкафу.
  Мы творили много весёлых дел, и понаделали бы ещё немало, но он стал пропадать, то и дело, и всё на большее время, а появлялся всё реже.
  Увидеть странника я был бы рад. Лагуна знал это и сказал:
  - Он сегодня на пляже будет. А потом мы пойдём в 'Балласт'.
  Я кивнул. Я вдруг обратил внимание на руки Лагуны - они были вдребезги разбиты.
  - Что это ещё?
  Он посмотрел на свои кулаки.
  - А-а! В тот вечер, когда ты исчез, я затеял потеху. Подождал тебя здесь, всем было очень весело, мне ждать тебя надоело, у стены стояла компания лгунов, и девчонки тоже, я даже не вглядывался, свои, чужие, как подошёл, как врезал одному, и пошло, и поехало. Всех положил, сижу, любуюсь, девчонки - визг. Подвалило ещё, уложил и их и смотался поскорей.
  - Чего так?
  - А все стекались посмотреть.
  - А, - сказал я. - Так, значит, никого и не разглядел?
  - Не-а, - сказал Лагуна беззаботно, - темно было.
  Мы сидели и болтали ногами. Отсюда сверху был виден кусок пустой улицы, обширные участки крыш среди поистине буйной зелени, залитые солнцем, и узкая полоска океана, сизая, далёкая, призрачная, как мираж.
  Лагуна исподтишка поглядывал на меня. Ему хотелось знать, где я был ночью, но я молчал.
  Мне не хотелось говорить. Раньше мы свободно трепали языки о разном, поэтично говорили, мило, у посторонних, я знаю, от таких разговоров волосы дыбом встают, но теперь я интуитивно чувствовал, что лучше молчать.
  Да и что, в самом деле, я мог сказать? Я вспомнил Дар, вспомнил её и захотел увидеть. Это было неожиданное желание.
  Я поразмыслил. Идти куда-либо мне было лень.
  Я привык болтаться в полдень, когда никого нет. В этой пустынности было что-то захватывающее - будто вымерло всё живое, и ты - один.
  Совсем один.
  Мы спустились вниз и пообедали с Лагуной на террасе. Мы ели жёсткие, как подошва, отбивные, и запивали их манговым соком. Я ел мало, вяло жевал кусок отбивной и думал, что делать со школой.
  Школу нужно было кончать, а для этого требовалось, скрипя зубами, вдеваться в наушники, накручиваться глазами на окуляры, чтобы всё прочитать, и прослушать, и просмотреть. Мне делать этого страшно не хотелось.
  Хорошо всем, кто в курсе, что уже отучились, отмучились. Одни мы с Лагуной остались в неведении.
  Но с бродяги какой спрос, а мать то прямо говорила о пагубной учёбе, то заводила пространные разговоры о том, что я скоро стану самостоятельным человеком, и подчёркивала, что это значит - быть самостоятельно мыслящей личностью, не загромождающей свой чердак багажом чужих знаний, так как интерес теперь только один - потребить, а в таких случаях я применял испытанное и не дающее сбоев старомодное средство защиты - проявлял семейную отзывчивость, и мать сразу оттаивала, понимая меня, тем более, что она сама часто была не прочь кутнуть, блеснуть в том небольшом кругу, который образовался в заповеднике.
  Лагуна, пользуясь моментом, уплёл все отбивные и облизнулся. Он любил покушать.
  Он всегда, в любых условиях старался плотно покушать, но всегда оставался не то, чтобы тощим, но каким-то недокормленным, не соответствовал поглощаемому.
  Чтобы он хоть раз откинулся на спинку стула, похлопал себя по набитому животу и сказал 'уф!', нет, Лагуна всегда хотел есть.
  Я попросил кухарку Экзотику принести ещё чего-нибудь.
  На столе появился холодный индюк. Экзотика извинилась за его, так сказать, холодность, предложила подогреть, но Лагуна уже с готовностью облизнулся раз-другой, не в силах сдерживаться, я поблагодарил Экзотику, сказав, что не стоит, и она ушла.
  Лагуна блеснул признательным глазом в мою сторону и, посерьёзнев, стал осматривать индюка, вытягивая шею, выискивая уязвимое место. Индюк, с волкодава размерами, гордо лежал вверх лапищами, утыкаясь костистыми пупырчатыми крыльями в белизну блюда. Лагуна дёрнул его за лапу, потянул крыло, попытался вывернуть горло - точь-в-точь, как один борец крутится возле другого, пытаясь провести приём. Индюк выстоял недолго, затрещала разрываемая кожица, проворно заработали челюсти, как мясорубка.
  Лагуна всегда жевал с туго, до отказа набитым ртом. Я задумчиво смотрел, как он расправляется с индюком, потом поверх его головы увидел, как к нам по дорожке приближаются Корка и Дар, оба в белом с ног до головы.
  Из-за поворота показалась еще одна девушка, она подпрыгивала на одной ноге, на ходу поправляя штанину внизу, и догоняла Корку и Дар. Видимо, она была с ними.
  Она тоже была в белом, только в талии была перетянута широким зеленым поясом, как кушаком.
  Корка и Дар не ждали ее, но она догнала их и, сияя лучезарной улыбкой, взяла за руки, разделив.
  Я смотрел на них спокойно, и Лагуна, сидя спиной, ничего не заподозрил.
  Он входил в азарт. Я ему позавидовал. Сейчас, подумал я, они испортят ему аппетит. Гм. Ну, не испортят, но помешают.
  Я встал, сказал поднявшему голову Лагуне 'Сиди, сиди' и, обогнув террасу, пошел навстречу гостям.
  Лагуна обернулся, не увидел ничего интересного и вернулся к своему варианту.
  - Привет, Пик! - сказал Корка. Он пожал мне руку. - Как жизнь? - Из кармана у него высовывались космического вида очки.
  - Спасибо, ничего... - сказал я.
  Девушки улыбались. Дар очень шли белые брюки и белая куртка.
  - Давайте присядем, - сказал я, поводя рукой приглашающе, совсем как на приеме.
  - Здравствуй, - сказала Дар.
  - Рад тебя видеть, Дар, - сказал я и перевел вопросительный взгляд на ее подружку: - Вас также...
  - Топ, - представилась девушка с зеленым поясом медовым голосом и мягким движением, опустив подбородок на грудь, так что глаза весело смотрели исподлобья, откинувшись корпусом немного назад, протянула руку, словно для поцелуя. Рука была тонкая и светлая, с длинными хрупкими пальцами.
  Я осторожно, неохотно сжал их и отпустил. Я не любитель рукопожатий.
  - Идёмте в беседку, - сказал я и повернулся. Гости пошли следом.
  Около беседки спал Дикобраз. Мы разбудили его. Реликт поднял помятую морду со всклокоченной бородкой, посмотрел на нас запавшими от сна красными глазами, недовольно пыхнул, что его разбудили и, бурча что-то себе под нос, потрусил к другой беседке и улёгся там, упал, как подкошенный, и сразу уснул.
  Дикобраз днём был самым равнодушным существом на свете, если, конечно, его не злить.
  - Какая прелесть! - сказала Топ.
  Мы все посмотрели на спящего Дикобраза.
  - Как его зовут? - спросила Топ. - Постойте, я угадаю. - Она назвала несколько смешных кличек, и я улыбнулся.
  - Дикоб... то есть Дик. Просто Дик.
  Топ обворожительно улыбнулась мне и звонко крикнула:
  - Дик! Дик!
  Как же, подумал я. Так он и услышал.
  К моему удивлению, Дикобраз заворочался, перебирая лапами, как велосипедист, и приоткрыл один глаз.
  - Дик! - кричала Топ. - Ко мне, Дик, ко мне!
  Я даже подумал, что Дикобраз и вправду отзовётся и прискачет - как бы это не вошло у него в привычку - но он оказался воспитанным носорогом - происхождение обязывало - перебросил лапы на другую сторону и захрапел на левом боку, дав отдых правому.
  - Какая прелесть! - снова сказала Топ, тоном пониже.
  Дар и Корка уже сидели в беседке.
  - Чем занимаетесь? - спросил я, усевшись напротив.
  - Идём охотиться, - сказал Корка. - Пошли с нами.
  - На кого охотиться? - спросил я.
  - Подводная охота, - пояснила Топ.
  - Мы всё приготовили, - сказал Корка. - Ружья, маски...
  Топ уселась рядом со мной. У неё были прекрасные золотистые волосы и хорошенькое лицо, словно сошедшее с рекламного проспекта. Она была в тонкой маечке, рисунок которой мягко искажался рельефом груди.
  - Идём, - сказал Корка. - Поедем за косу. Там хорошо.
  - У скал?
  - Да-да. Там сразу глубоко.
  - Бр-р... - сказал я.
  - Что, что такое? - с весёлым интересом воскликнула Дар.
  - Ах, вы не знаете, да? - сказал Корка.
  - Откуда нам знать, - сказала Дар.
  - Что? - сказала Топ. Голос у неё был детский. Она и казалась ребёнком, но её формы и глаза говорили о другом.
  - Как Пик угодил в грот к муренам, - сказал Корка и захлопнул свой рот, поймав мой взгляд.
  - Ну вот! - разочарованно сказала Дар. - Так всегда.
  - А что, он остался жив? - спросила Топ. - Это же так опасно - мурены.
  - Нет, он не остался жив, - сказал я.
  - Как же так? - спросила Топ. - Я считала, что мурены - это верное переживание. У них зубы, как штыки.
  - Вероятно, это уже были безопасные мурены, - сказал Корка. - Теперь все будет таким.
  - Ну ладно, - сказал я, и они больше не говорили об этом.
  Я действительно попадал в грот с муренами, и это было неприятным воспоминанием.
  - А вы не уехали? - спросил я дружелюбно у Дар. - Вам понравилось?
  - О, я осталась, - сказала Дар. - На смену тем лоботрясам у меня чудный друг.
  Топ улыбнулась. У неё была хорошая улыбка, от уголков глаз разбегались тёплые лучики.
  - Так, значит, твои друзья уехали? - спросил я у Корки.
  - Да, - сказал он. - Вчера. Пик, идём, - сказал Корка, вставая. - Как раз к обеду поспеем на место.
  Я тоже встал.
  - Знаете, - сказал я, - вы меня извините. Я не могу.
  - Вы это серьёзно? - спросила Топ, глядя снизу вверх.
  Она продолжала сидеть. Я пожал плечами.
  - Увы. Сейчас - никак.
  - Жаль... - огорчился Корка. - Я плохо знаю место.
  Мы пошли по дорожке.
  - А может, передумаете? - спросила Дар. Топ с надеждой посмотрела на меня.
  Я помолчал, потом посмотрел на девушек и рассмеялся.
  - Н-нет, - сказал я. - Корка, сходите к Витамину. Он отлично знает места.
  - Да, я так и сделаю, - сказал Корка.
  - Он будет без ума от счастья. Вы ведь на машине?
  - Да.
  - Витамин наверняка согласится. Он прекрасно ориентируется.
  Дикобраз почуял, что гости уходят, и немедленно поплёлся к нам.
  Он считал это своей обязанностью - провожать гостей. Приветствовать их он считал необязательным.
  Он с серьёзной мордой шёл возле моего колена, потом отделился, приблизился к клумбе и твердокаменно занёс над ней лапу. Несмотря на происхождение.
  - Пикет, остановите его! - воскликнула Дар. - Такие прекрасные цветы!
  Я покачал головой, улыбаясь. Дикобраз снова присоединился к нам.
  - Впрочем, мы сегодня можем еще увидеться, - сказал я.
  - Куда-то идешь? - догадался Корка.
  - Да, - сказал я. - Мы будем вечером в 'Балласте'. Приходите.
  Девушки закивали. Они были очень милы.
  Топ наклонилась и потрепала Дикобраза по холке.
  Привратник был озадачен этой проделкой, но стерпел.
  - Хороший шмель! - сказала Топ.
  - Любите животных? - спросил я.
  - Да, - сказала Топ. - А почему бы их не любить? Они такие милые.
  Корка посмотрел на страшилище Дикобраза и хмыкнул.
  - Давай, - сказал он.
  - До свидания, - сказали девушки.
  - Удачной охоты, - сказал я. Дикобраз отрывисто сказал 'Рр-буф!'
  Девушки засмеялись. Я смотрел, как они усаживаются на нагретые сидения, и кабриолет без звука тронулся и покатил, только колеса зашуршали.
  Дикобраз еще раз возмущенно ухнул, а потом потерял ко всему всякий интерес.
  Я повернулся и пошел на террасу. Там, однако, никого не было. На блюде грудой лежали кости и косточки и чистый птичий остов. Я подумал, что Лагуна ушел.
  Но, зайдя за террасу, я нашел его мирно спящим в гамаке.
  Лицо у него было такое, что я не решился его будить. Жаль было портить человеку такой сон. Я уважал сон. Я залез в соседний гамак, раскачался.
  Гамак тихо качался, и я задремал, а Дикобраз засопел, устраиваясь подо мной. Я его согнал. Пусть идет в другое место. Буду вставать, обязательно наступлю.
  Я заснул, и сколько проспал, неизвестно, и разбудило меня ворчание подо мной. Это Дикобраз опять забрался под гамак.
  Он настороженно смотрел в сторону парадного входа и грозно рычал. Наверно, к матери кто-то приехал.
  Я спустил руку вниз и нашел жесткую шерстку. Я провел рукой по шее Дикобраза, поглаживая ее, и чувствуя, как в ней что-то клокочет и потом успокаивается.
  Я лежал в гамаке и смотрел вверх, раскачиваясь справа-слева, справа-слева. Лагуна спал. Я вспомнил про Шедевра и подумал, что надо уже, наверно, идти, выкарабкался из сетки и потряс Лагуну за плечо.
  Разбудить его непросто, и пришлось раскачать гамак, но и это не подействовало, и пришлось засунуть под гамак руки, вывалить гедониста на землю.
  Он упал и проснулся.
  - А? - сказал он. - Что?
  - Да просыпайся ты, - сказал я. - Пора, наверно.
  Лагуна сел, протер глаза и зевнул.
  - Да, - сказал он. - Пошли.
  Еще издали, идя по пляжу, я заметил большой раскинутый зонт.
  Когда мы приблизились, оказалось, что под зонтом в изящной позе - руки сзади, одна нога вытянута, другая полусогнута - разлеглась девица ослепительной красоты.
  Она смерила нас коротким надменным взглядом, будто лучом обожгла.
  - Вот это да, - сказал я. - Нет, ты видел?
  - Ага, - сказал Лагуна, облизнув губы.
  - Здравствуйте, девушка, - сказал я вежливо.
  Она не шевельнулась.
  Столичная штучка. Я скользил взглядом по ее фигуре и испытывал восторг. Какие линии! Какие изгибы! Какой профиль! Какая кожа! Вот это экстерьер!
  Я присел напротив девушки на корточки.
  - Добрый день.
  Глаза девушки, по-восточному удлиненные, огромные, как озера, расширились от такого наглого приставания.
  Ей было лет двадцать. Возраст ее было трудно определить. Красивее женщины я не видел.
  - Золотко, - сказал я, - вы прекрасны. Как... э-э... - я щелкнул пальцами. - Лагуна, подскажи!
  - Как... сон, - сказал Лагуна застенчиво, присаживаясь рядом со мной и ощупывая женщину глазами. - Как...
  Я испугался, что он подыщет для сравнения что-нибудь гастрономическое. На ее губах зазмеилась высокомерная улыбка, она презрительно повела плечом. Ее купальный костюм был восхитителен, ее смехотворное бикини вполне могло сойти за мужской галстук, а пышная, роскошная грудь, казавшаяся ещё роскошнее из-за гибкого и тонкого тела, свободно охватывалась двумя узкими полосками материи, каждая из которых была похожа на только-только нарождающуюся луну.
  Женщина продолжала сохранять все ту же непринуждённую позу, не проронив ни слова, а мы с Лагуной, как сладкоежки в кондитерской, откровенно созерцали такое чудо, словно шедевр в музее, да это и был шедевр человеческого тела, и женщина откинула голову и вдруг коротко рассмеялась низким грудным смехом и, вернув голову в изначальное положение, выразительно посмотрела поверх наших голов.
  - Оглянитесь, дурачье, - сказала она, будто по голове погладив. В ее голосе прозвучало скрытое торжество.
  Мы с Лагуной потупили взгляды, будто осекшись, затаив веселье, одинаковыми движениями повернулись.
  Из волн выходил Шедевр, до боли знакомый и словно чужой. Боже, до чего же он все-таки огромный, издали казалось, что из воды выходит какое-то морское чудовище, двуногое, прямостоящее.
  Гигант неторопливо шел к нам, с горделивой осанкой, и могучие, звериные мышцы ходуном ходили под гладкой кожей при малейшем движении.
  Он еще вырос, и на глаз, боясь недодать, я оценивал его рост в музейную колонну.
  Мы с Лагуной глядели на него во все глаза, потом вспомнили про женщину и продолжили игру: панически переглянулись, испуганно заоглядывались, сделав вид, что от страха приросли к земле, ноги отнялись, а Шедевр приближался, надвигаясь всей массой, поражая зрелищем громоздящихся, как завал в горах, мышц, их перекатывающимся изобилием.
  Да, Шедевр со своей внешностью заткнул бы за пояс всех профессиональных атлетов, но плевать он хотел на все это, он силен по-настоящему, могуч, как динозавр, и быстр - этакий несокрушимый таран.
  Он подходил, в упор глядя на нас своим тяжелым взглядом, и я подмигнул ему, сделав движение головой.
  Он не понял, в чем дело, но то, что вести себя следует не так, как обычно, он понял. Поэтому мы и сошлись когда-то, что понимали друг друга с полуслова.
  - Что здесь происходит? - грозно пророкотал он. Ну и голосок у него появился.
  - Ой! - сказал Лагуна, стараясь, чтоб пожалобней. - Мы не знали, мы не
  хотели...
  Женщина удовлетворенно засмеялась. Тогда я сказал:
  - Мы вовсе не хотели приставать к вашей девушке. Мы, - я икнул, - нечаянно.
  - Ах, значит, вы пробовали приставать? - Шедевр сощурился, играя бровями над переносицей. Он был похож на античного бога. Громовержец.
  - Роза! Они оскорбили тебя?
  - Еще бы они смели! - сказала женщина ангельским голосом. - Но вели эти дикари себя нагло.
  - Ах, так? - набатно рявкнул Шедевр, оглушив нас. - Ну, это вам с рук не сойдет.
  - О-ха! - заорали и мы с Лагуной, подпрыгнули, состроили зверские лица и бросились на гиганта.
  Женщина, пораженная, даже изменила позу.
  Я обхватил одну ногу, Лагуна - другую, и мы стали тянуть их в разные стороны.
  Шедевр застыл, и мы непродуктивно замолотили ногами по песку, но ничего не могли сделать, а потом он притворился, что ослаб, подался назад и сел, а мы накинулись на него, свирепо всфыркивая.
  Вскоре и он истошно орал, сдаваясь, так как боялся щекотки, а мне даже неловко стало перед небом за такой его рев.
  - Шед! - кричал Лагуна и колошматил его по груди от избытка чувств, и я тоже хлопал, что было сил, по плечу, и нес от радости нечто несусветное.
  Потом мы успокоились.
  - Как же я все-таки рад тебя видеть! - сказал я громко и, подпрыгнув, ударил Шедевра по плечу. Он с улыбкой закивал.
  - А я! - заорал неотесанный Лагуна. Нормально говорить он не мог. - Это я как рад! - И он стукнул Шедевра по второму плечу.
  Тот склонил челюсть в другую сторону и тоже закивал, и эта челюсть у него была, как выдвижной ящик, и весь он, целиком, с руками и ногами, был наш Шедевр.
  Его подруга уже все поняла и тоже улыбалась нам.
  - Познакомьтесь, - сказал Шедевр. - Роза, самая красивая женщина в мире.
  Мы заулыбались и закивали, потому что это было похоже на правду.
  - Обманщики! - сказала Роза. - Вы провели меня.
  Лагуна надулся, как бы говоря 'Ну так... еще бы!', а Шедевр расхохотался.
  - Какой же ты все-таки огромный, Шед! - сказал я. - Ты сам не знаешь, какой ты огромный!
  Шедевр снисходительно склонил голову и провел рукой по коротким волосам ежиком.
  - А мы с Розой решили прошвырнуться к местам моего детства, - сказал он. - Да и море здесь, сами знаете, и пляж...
  - Значит, скоро уедешь? - с досадой спросил Лагуна.
  Шедевр развел огромными руками.
  - Что делать, что делать... Я только на отдых.
  - А сколько он продлится?
  Шедевр рассмеялся. Смех был ему к лицу. Как доброе божество.
  - Еще денек-два? Так, Роза?
  - Пожалуй, - сказала женщина.
  Я подумал, что она или кинозвезда, или победительница конкурса красоты.
  - Что будем делать? - спросил Лагуна, скаля зубы.
  Взгляд Шедевра поблуждал и остановился на Розе. На его немой вопрос она лишь едва заметно повела плечами и вперила в него свои красивые немигающие глаза.
  - А куда мы бы могли пойти? - спросил Шедевр.
  - Ну... - сказал Лагуна, поднимая очи горе. - Мы с Пиком предлагаем 'Балласт'. Так?
  - 'Балласт'? - сказал Шедевр озадаченно. - А где это?
  - Ну вот, - сказал Лагуна, а потом: - Да, да... я и забыл. Ты же не знаешь. Это совсем новый кабак.
  - И как?
  - По-моему, совсем неплохо. Скажи, Пик?
  Я кивнул. Шедевр вновь вопросительно посмотрел на свою подругу. Она поморщилась.
  - Давай попозже, - сказала она. - Сейчас здесь так хорошо.
  Шедевр нерешительно переступил с ноги на ногу и сказал нам:
  - А может, в самом деле, попозже? Или, знаете что, оставайтесь с нами. А? Поныряем, подогоняем друг друга.
  Мы с Лагуной переглянулись, и я сказал:
  - Мы, Шедевр, будем вас ждать в 'Балласте' вечером, ладно?
  - Ладно, - сказал Шедевр, - только, это, найду я этот кабак?
  Я хотел сказать, что мы можем подойти вечером к ним и потом отправиться вместе, но Лагуна сказал:
  - Почему не найдешь? Вон он, виден. - И он показал вдоль берега, в сторону трущоб.
  Там, в дрожащем мареве, действительно можно было разглядеть что-то высокое, далекое - брошенный лифт, темнеющий на фоне песка.
  - Ого! - сказал Шедевр, вытягивая богатырскую руку и поднося ладонь к глазам козырьком. - Вон аж куда забрался!
  - А когда ветер! - сказал Лагуна. - Аж качает! Как шторм.
  Мы попрощались и пошли в город. Я один раз оглянулся.
  У меня дома в саду сидели Досуг с Мимикой.
  Они ждали меня и дразнили Дикобраза. Мать сказала им, что не знает, где я, и предложила подождать.
  Они остались. Дикобраз злился и покусывал Досуга за ногу.
  Они были хорошо знакомы.
  Дикобраз растрепал Досугу брючину, и Мимика смеялась, и Дикобраз, припадая к земле, резко, оглушительно взлаивал, и кухарка вышла посмотреть, что с ним.
  Увидев нас, Дикобраз побежал к нам, виляя своим обрубком.
  - Привет, - сказал Досуг и пожал каждому из нас руку своей твердой ладонью.
  Мимика просто улыбнулась нам.
  Лагуна рядом растаял. Он так заулыбался, что мне даже неудобно стало. Когда человек влюбляется, он глупеет на глазах.
  - Как живешь? - спросил меня Досуг.
  - Ничего, - сказал я. - Зайдете в дом? - Я посмотрел на Мимику.
  - Давайте здесь... - сказала она, неуверенно улыбаясь. Она была вообще-то ничего.
  Мы пошли в беседку, и Дикобраз поплелся за нами. Ему хотелось играться.
  - Как звезды? - спросил я. - Мигают? Заигрывают?
  - Домигались, - сказал Досуг.
  - А что?
  - Сворачиваемся.
  Это было новостью. Мимика грустно закивала головой.
  - А почему? - спросил Лагуна обиженно.
  - Здесь ничего больше строить не будут, - сказал Досуг. - Вы же, наверно, знаете.
  - Да, - сказал я. - Я слышал уже.
  - Я тоже, - сказал Лагуна. - Мне говорили.
  - Все за это. Когда приедет новый рацион. Вот так, - сказал Досуг.
  Он потянулся, заложив переплетенные пальцы за затылок, и зевнул, надувая шею. Он легко, мечтательно улыбался, глядя вверх, на пеструю зелень.
  - Не жалеешь? - спросил я.
  - Что? - Досуг резко выдохнул и захлопал глазами. - Да как тебе сказать... Раз мы мешаем новым свершениям... Да мы в горы уходим. В разреженные атмосферы, знаешь мы... Там наблюдать одно удовольствие. Хотя работы будет навалом.
  - А где это - в горах?
  Досуг сказал, где.
  Я покивал.
  - Вот по чему я буду плакать, так это пляж, - сказал Досуг. - Это не пляж, а сказка.
  - Да... - сказал я.
  Мимика молчала. Лагуна тоже молчал.
  - Может, вы есть хотите? - вежливо предложил я. - Или пить?
  - Нет, нет, - сказала Мимика. - Мы... - она быстро посмотрела на Досуга, - не хотим. Мы ели.
  - Да, мы ели, - сказал Досуг.
  Я молчал, раздумывая. Все тоже молчали, как воды в рот набрали. Вот ведь люди, подумал я. Ну что за люди.
  - Лагуна, - сказал я, - а может, пойдем, присоединимся к Корке? Все вместе.
  - Это в такую-то жару? Пешочком? Нет, не хочется.
  Ну, подумал я, тогда я все сказал. Дикобраз водил мордой, сгоняя мух. Он равнодушно скользил взглядом желтых глаз, трогательно шевеля бровями, по лицам гостей. Если бы они выразили желание уйти, я бы не стал удерживать.
  Досуг словно угадал мои мысли. Он встал, нерешительно посмотрел на меня, на Мимику.
  - Мы пойдем, наверное...
  - А вы куда? - спросил Лагуна.
  - На станцию, куда же, - сказал Досуг. - Пока то, да се... А еще надо прибраться.
  - Когда же вы уезжаете? - спросил я.
  - Когда? - озадаченно сказал Досуг. - Я же говорю, пока все не будет готово к переезду. - Он подумал. - Завтра, послезавтра... Не раньше.
  - Н-да, - сказал я. - Ну, пока. Я, если вы не против, зайду к вам. Попрощаться.
  - Да что ты, в самом деле! - заулыбался Досуг. - Какой разговор! Еще бы ты не пришел. Приходи обязательно.
  Я кивнул. На Мимику и Лагуну я не смотрел.
  - Пока, - сказал я им у ворот, улыбнулся и, повернувшись, пошел в дом.
  У себя в комнате я не стал включать музыку, чтобы не уснуть, как всегда, а взял толстую книгу и стал читать. Книга была по биологии. Я внимательно разглядывал иллюстрации и схемы. Обычно я могу долго разбирать вот так все подряд.
  Но сегодня меня надолго не хватило.
  Я отложил фолиант и задумался.
  Матери не слышно, или отдыхает, или укатила куда-нибудь.
  Она немного обиделась, что я не был дома в тот вечер, когда она устраивала прием. Она дулась некоторое время и сказала, что я еще пожалею.
  Я поинтересовался, почему это я пожалею. 'Пожалеешь, пожалеешь, - сказала мать. - Тут такие девушки были'.
  Свет клином сошелся на этих девушках. С ними и поговорить-то не о чем.
  Потом я подумал, что хотел сходить в джунгли за большой змеей. Когда я только узнал о ней, я просто места себе не находил. Я так хотел поймать большую змею. Она мне мерещиться стала.
  Потом мы с Лагуной ее высматривали, устраивали засады, но все впустую.
  Потом мы решили идти искать гнездо, и я немного остыл. Но все равно, я очень хотел поймать большую змею.
  Я стал думать, с кем пойти. Лагуна деморализован, ему не змея нужна, а змей. Искуситель. Я мысленно перебрал всех знакомых и вздохнул.
  Где-то там, под беспощадным солнцем, разбили свой бивак Корка с девушками.
  Поеду к ним, решил я. Витамина могло и не оказаться дома. У них же все приготовлено.
  Я замер, предвкушая удовольствие, которое меня ожидало. Поныряю, подумал, я.
  Я так люблю нырять в эти океанские пропасти. Я потянулся.
  За окном послышалось рычание, сдавленное и грозное, а потом голос сказал: 'Брысь, лишенец!', и в проеме раскрытого окна моей комнаты вырос Лагуна.
  Я оторопел.
  - Ты чего это? - спросил он подозрительно, глядя на мое лицо.
  - А... так. Я ничего. А ты чего?
  Лагуна мрачно смотрел на меня исподлобья.
  - У тебя что-то случилось? - спросил я обеспокоенно.
  Он молча покачал головой.
  - А как же Мимика? - прямо спросил я.
  - А! - сказал Лагуна и махнул рукой. - Они там по голову в делах.
  - Помог бы, - ехидно сказал я.
  - Что мешать, - сказал Лагуна.
  - Вот и забудь, - сказал я. - Идем, отметим это дело.
  - А у тебя что-то есть? - спросил Лагуна.
  - Сейчас увидишь... - сказал я загадочно.
  Мы пошли в гостиную. В ней царила прохладная полутьма. Пожалуй, даже было зябко как-то.
  Я достал из бара набор 'Моржа' и извлек из него бутылочку.
  - Видал? - сказал я Лагуне.
  - О! - сказал он с уважением.
  Королевский набор был подарен недавно матери одним джентльменом безукоризненных манер.
  Мы вернулись в мою комнату, захватив фужеры, и разлили зеленоватую жидкость, ароматную и прозрачную, как водичка. Потом столкнули фужеры и выпили.
  - Ха! - сказал Лагуна, выдыхая. - Что надо. А... - он поискал глазами. - Заесть нечем?
  - Сейчас будет, - сказал я.
  Лагуна взял в руки бутылку и стал разглядывать микстуру на свет, щуря один глаз, потом, как неграмотный, принялся шевелить губами, читая на этикетке, как таинственные письмена, содержащие некую премудрость.
  Я сбегал на кухню и приволок здоровенный кусок окорока и хлеб в глубокой тарелке.
  - Прекрасно, - сказал Лагуна, становясь спокойным, сосредоточенным и деловитым. - Хлеб взял? Ага. Ну, давай, закусим.
  Я вздохнул.
  - Слушай, Лагуна, - сказал я, - ты что, есть собрался?
  Лагуна воззрился на меня.
  - Что здесь есть? - сказал он.
  - Ну, как знаешь, - сказал я и стал разрезать окорок на части.
  - Все будет в порядке, - заверил меня Лагуна, выставив ладонь.
  Мы быстро выпили бутылочку, и я пошел за второй.
  - Мимика уезжает, - сказал Лагуна. - Ты знаешь, да?
  - Знаю, - сказал я.
  - Уезжает, - повторил Лагуна, уныло глянув на руки.
  - Слушай, - сказал я и спросил то, чего никогда не спрашиваю: - Что у тебя с ней?
  Лагуна уставился на меня.
  - Ты хочешь знать? - спросил он, глядя в упор из-под круглых бровей. - Правда, хочешь?
  - Ну да, - сказал я. - Раз спросил.
  - Наверно, я влюбился, - заявил Лагуна. - Знаешь, Пик, вот так вот сижу с ней и... коснуться боюсь... так это все... знаешь...
  - Ладно, не плачься только, - сказал я тоном, который не обидел Лагуну. Он успокоился и сказал:
  - Извини, не буду.
  - Разберешься, - сказал я. - Я тебя понял.
  - Забудем про это, - сказал Лагуна.
  Я не понял, про что 'про это', но не спрашивал. Отношения влюбленных похожи на болото. Увязнешь по уши.
  Лагуна приналег на окорок. Тот таял на глазах. Я ел немного, и чувствовал, что опьянел. Будто преодолелся какой-то барьер, и я стал другим.
  - А ну хватит жрать, - сказал я.
  - А что? - сказал Лагуна.
  - А вот что. - Я разлил остатки и протянул фужер Лагуне. - Держи.
  Мы чокнулись и залпом выпили.
  - Пр-рекрасно, - заключил я. - Пошли!
  - Куда это? - спросил Лагуна невнятно, с набитым ртом.
  - Проведаем Корку с девчонками. Не ровен час, попадут в грот, хе-хе...
  Я потащил Лагуну за руку. В другой он зажал ломоть хлеба с отрезом мяса.
  Мы выехали на самокате Ореол, и я до отказа вывернул газ, и мы с ужасным ревом промчались по улицам, чтобы эти сони в своих постелях повскакивали после сиесты, потные их души.
  Похоже, Лагуну тоже проняло, или же просто пробрало от сногсшибательного начала поездки, и он длинно, просветленно выругался, ничего не забыв, и в этом я узнал прежнего Лагуну. Ругаться он умел.
  Какая это ядерная штука 'Морж', я почувствовал только когда выехал к океану.
  Я ощутил дикий восторг, и дикую мощь, и силу, и так шпарил на ультрасовременном самокате, что только песок летел, а ручка газа все время была до упора, и я бы дал год жизни за лишний оборот.
  Я вылетел на влажную полосу рядом с водой, и пошел, и пошел по ней, стараясь только не вильнуть в океан, а Лагуна сзади от переполнявших его эмоций чуть не придушил меня, и свежий ветер туго бил в лицо и спирал дыхание.
  Голосистый Лагуна что-то орал во всю глотку, а может, пел, размахивая куском окорока, и бил меня по спине, а я, расправив плечи, раскинув руки по рогам широкого руля, уверенно смотрел вперед, и влажный песок разбрасывался из-под колес, а сзади оставался пахотный след, и иногда пляж и все окружающее переворачивались в глазах вверх ногами и, помедлив, нехотя переворачивались то ли на голову, то ли наоборот, я уже не разбирал.
  Я правил к месту, про которое говорил Корка, и доехали мы до него очень быстро, спрыгнули, бросив на песок самокат, который замер, расслабленно крутя передним колесом, так что казалось, что спицы крутятся в другую сторону.
  Мы с Лагуной, обнявшись, пошли по песку неверным шагом, утопая в нем по голень, горланя что есть мочи известную задушевную песенку, начинавшуюся также задушевно.
  Я орал, и он орал, я выкрикнул единственную внятную строчку в песенке,
  Лагуна рядом надрывался, и я победоносно допел концовку, на одном дыхании, и мы с ходу начали другую песню, но охрипли, остановились и отпустили друг друга.
  Лагуна, оглядев дикие места подле нас, произнес предлинную фразу, и такую, что волны приостановили свой бег.
  Лагуна подумал маленько и выразился в том смысле, что вспомнил прошлое этих мест и их безгрешных обитателей до мелового периода.
  Вокруг осуждающе застыли скалы.
  Волны били об них, и с шипением, и с клокотанием выбирались из разъеденных ими же каменных ходов и извилистостей.
  Лагуна толкнул меня.
  - Гляди, - сказал он, - русалка.
  Я поглядел.
  'Русалка' молча сидела на плоской наклонной скале и смотрела на нас. Безмолвно.
  - Держи ее! - сказал Лагуна крепнущим голосом. - Окружай! Вот это улов!
  - Ребята, что с вами? - спросила 'русалка'.
  Голос был человеческий, живой, испуганно-дрожащий, и был удивительно похож на голос Дар.
  - Тюлень ты! - сказал я Лагуне. - Это же Дар!
  Лагуна постоял, пьяно покачиваясь на широко расставленных ногах, похлопал-похлопал глазами и кротко сказал:
  - Ишь ты. Замаскировалась... гипотеза.
  Хотя я был пьян, пьянее Лагуны, я увидел, что лицо Дар гневно исказилось, она вскочила. Я промычал что-то извинительное, схватил Лагуну под мышки и потащил вдоль скал.
  Потом, выбившись из сил, решив, что хватит ему кататься на мне, уронил его на песок и упал рядом.
  Светило солнце. Я закрыл глаза и сразу все закружилось.
  Я лежал с закрытыми глазами, и в голове все кружилось. Лагуна мирно сопел рядом и даже заснул, кажется.
  Глаза, во всяком случае, закрыты, и не шевелится.
  А что он сказал? Я и не помнил. Что за комплимент.
  Глядя, как все кружится - солнце в небе выписывало сверкающий кружочек - я отполз в тень и уснул, и спал недолго, но крепко, проснувшись от передвинувшегося солнца.
  Его лучи били прямо в меня, и лицо и шея у меня вспотели. Лагуна спал рядом, и лицо и шея у него тоже вспотели.
  Лоб покрылся мелкими бусинками.
  Опьянение, такое сильное и внезапное, выветрилось, прошло так же быстро, как и наступило.
  Я посидел, крутя головой и глядя по сторонам, и поднялся на ноги. Чувствовал я себя удивительно хорошо, и настроение было весёлым. Я посмотрел на Лагуну. Он лежал на боку и спал, как убитый. Солнце ему не мешало.
  Я потрогал камень скалы, ухмыльнулся неизвестно чему и стал огибать скалы, разбрасывая ногами песок, засунув руки в карманы.
  В голове всё пело. Я поискал взглядом по сторонам, надеясь увидеть Дар. Но её нигде не было видно.
  Я полазал по скалам и нашёл между ними пятачок пляжа, на котором лежала одежда, видимо, Корки и девушек, несколькими группками, аккуратно сложенными.
  Я перешагнул через неё, зашёл в воду по пояс, сразу как провалился, потом по шею, пальцы ног ещё касались каких-то подводных камней, потом дно ушло из-под ног, я набрал воздух всей грудью и нырнул.
  Дно здесь было недалеко, самое место для охоты.
  Правда, слева начинался скат, всё более крутой и крутой, а ещё дальше спуск обрывается в прозрачную черноту - там очень большая глубина.
  Я проплыл очень много под водой и плыл ещё и ещё, пока меня не потянуло, будто бы за волосы, наверх с неудержимой силой и не вытолкнуло из воды, как пробку.
  Берег был далеко. Я вспомнил, что у Корки маска.
  Вода была очень чистая, и всё было видно ясно-ясно, изображения предметов были чёткими, но из-за нагромождения камней и леса бурых и зелёных водорослей не было ничего видно, а охотники наверняка были там.
  Я нырял и выныривал, пока не заметил, как блеснуло что-то белое, белизна человеческого тела. Я быстро поплыл туда, стараясь не потерять из виду перебирающие ноги в ластах.
  Это были ноги Корки, он ещё был в маске.
  Мне смешно было смотреть, как он с грозным видом водит длиннющим ружьём по сторонам и хищно выворачивает голову, и стекло на маске отливает тусклым водяным блеском.
  Он медленно шевелил ногами, между которыми сновали косячки рыбок, и медленно подплывал к скале, подкрадываясь к чему-то за ней.
  На поясе у него болтался здоровый плоский тесак.
  Меня Корка не замечал, и я, пользуясь этим, подплывал со спины к нему ближе и ближе, пытаясь увидеть, кого же он намерен заарканить.
  Я всплыл над скалой и увидел: то была большая тупоголовая рыба-валун, существо мирное, безобидное и совсем невкусное.
  Корку, вероятно, привлекли его размеры.
  Он замер, только ласты шевелились, вдохновенно уставил своё ружьё, похожее на спицу и лук одновременно, чуть ли не в бок этой доисторической рыбе, вспотел, наверно, от волнения, и выстрелил, потому что ружьё стремительно удвоилось в длину и продолжало расти, и Корка чуть не промазал даже с такого расстояния.
  Но из тела рыбы будто бамбук вырос, стрела прочно застряла, рыба ошалело дёрнула, рванулась, заизвивалась толстым могучим телом и потащила Корку за собой, лениво, но упорно, и венец творения не знал, что ему делать, только воздух из трубки стал вырываться чаще и, крутясь, упруго взмывал вверх.
  Я тоже вынырнул, быстро отдышался и снова нырнул.
  Корку с рыбой я не увидел, а увидел ту девушку, что была с ним утром, она нависала надо мной, слабо работая длинными ногами. Вначале, с первого взгляда, мне показалось, что она обнажена совсем, но нет, это у неё такой купальный костюм был, модный, современный, я не цвет имею в виду.
  Я помахал ей рукой, и она, улыбнувшись, насколько это было возможно в маске, тоже покрутила рукой, в другой было ружьё.
  Я стал подниматься к ней и увидел, как из-за камней на своём рысаке суматошно вынесся Корка, он выглядел, как бирка, болтающаяся у чемодана.
  'Чемодан', судя по всему, начинал злиться и сделался подвижным, запах невидимой крови немедленно притянул из глубины акул, и несколько штук, небольших, осторожных, ошивались уже около, и за ними шли другие, их здесь тьма-тьмущая.
  Корка испуганно заоглядывался на них и мотался за своей рыбой, жалея потерять стрелу, но страх взял своё, и он вытащил тесак и стал суматошно бить и пилить шнур, но тот не поддавался, валун сделал вираж, и Корка прочесал спиной дно, крутясь, как попало.
  Я увидел, как будто ото дна отделились, всплыли два чудовищных поплавка - две тигровые акулы, самые агрессивные и крупные, покачиваясь телами, будто вибрируя, они спаренно тронулись и описали плавный стремительный полукруг, пройдя между мной и девушкой.
  Воздух у меня кончался, я стал всплывать, и успел увидеть, что шнур не выдержал отчаянных ударов и царапаний по нему лезвием и разъединился, рыба скрылась, а акулы за ней, будто увлечённые водоворотом.
  Рыба была, конечно, ничего.
  Я вынырнул. На пятачке пляжа сидела Дар, обхватив руками колени.
  Из-за камней появился Витамин, прыгая то на одной, то на другой ноге, вытряхивая воду из ушей.
  Он приблизился к Дар и обнял её. Она подняла голову, обернулась. Их губы слились в долгом поцелуе. Куда катится мир, подумал я. Обнявшись, они медленно переворачивались, как два борца, по песку, замирая при этом.
  Недотрога Нектар природу презирала. Её любимым занятием был одухотворённый просмотр рекламы, досадливо перебиваемой другими бесполезными передачами.
  Я снова нырнул. Прямо подо мной на дне сидел Корка, ноги в разные стороны, и осматривал ружьё, держа его за ствол.
  Девушка колебалась рядом, и волосы её струились.
  Я быстро и тихо коршуном упал - на Корку - и подтолкнул в спину; он покачнулся, резко разогнулся, чуть не опрокинувшись, и вспыльчиво схватился за тесак.
  Я состроил ему 'козу', а девушке это понравилось, она оживилась, заулыбалась, что-то показывая, а потом ловко развернулась и величественно уплыла со своим ружьём, плавно взмахивая длинными прекрасными ногами в ластах.
  На секунду мне опять показалось, что она нагая, и я, оторвав взгляд, поплыл к берегу.
  У одежды сидела Дар и с тоской смотрела, как я выбираюсь из плещущейся между камнями воды.
  - Привет, Дар, - сказал я. - Что такая невесёлая?
  - А! - сказала она. - Вот, сторожу одежду.
  Я не обратил внимания на её слова, потом подумал, что значит - 'сторожу одежду', кто её возьмёт здесь? - и недоуменно уставился на неё.
  - У тебя воздух кончился? - спросил я. - В маске.
  - При чём здесь маска, - сказала Дар.
  Я встал рядом с ней, потом нагнулся и взял её за плечи.
  - А что такое? Девочка, что случилось? - Я чувствовал смутную вину. Сквозь туман я что-то помнил, что-то там Лагуна ляпнул, но чтобы конкретно - нет. - Тебя обидел кто-то? - ласково спросил я.
  Дар высвободилась, брезгливо пошевелив плечиками.
  - Ты весь мокрый! - сказала она. - Не трогай меня.
  И вдруг я догадался.
  - Ты... из-за той акулы? Да?
  - Да, - сказала Дар. Она помолчала и продолжала: - Когда приехали и подошли к воде, меня даже передёрнуло. Боюсь.
  - Вот и ладно, - сказал я. - Очень нужно, чтобы ты лезла в воду к акулам. Там их сейчас уйма.
  - Правда? Но ведь они уже безопасны. Они не нападают.
  - Да, - соврал я.
  - Но могут?!
  - Бывает.
  - А как же они? - Имелись в виду Корка и Топ.
  - Отстреливаются. Но силы неравные, - серьёзно сказал я. - Вот сейчас откусывается нога Корки, а сейчас рука... о! - сказал я, будто прислушиваясь, - перекусили надвое. Бедненький!
  - А как же Топ? - воскликнула Дар. Она плохо понимала, что я шучу. - Что с Топ?
  - Берегут. Её съест главная акула. Так сказать, генеральная, - сказал я и подумал, как же сильно Дар тогда испугалась.
  Дар недоверчиво посмотрела на меня.
  - Ты шутишь?
  - Ну конечно! - сказал я и, нагнувшись, поцеловал её в лоб. - Глупенькая! Они давно нырнули?
  - Да, - сказала Дар. - Скоро должны выйти.
  - Подождём, - сказал я и упал на песок, который сразу облепил меня.
  - Я чуть не испекся, - раздался сверху голос. Я поднял голову и увидел Лагуну на скале.
  - Я чуть не испекся на этом солнце, - сообщил он и спокойно спрыгнул, как мне показалось, прямо на меня, я даже удивился, что он не попал.
  - Жарит как, собака, - сказал Лагуна. Он был совсем не сонный, но какой-то вялый и странный, со взлохмаченными волосами. - Привет, - бросил он Дар.
  Она окинула его холодным взглядом и не ответила. Он не обратил на это никакого внимания.
  - Надоело мне, - заявил он. - Пик, мы сегодня надерёмся. Устроим торнадо. Ну их в трущобы. Я сегодня надерусь. А если ты мой друг, то надерёшься со мной. - Он уставился на меня. - Ты мне друг?
  - Конечно, - сказал я. - Мы сегодня ух, как дёрнем.
  - Ага, - сказал он, заулыбался и вдруг нахмурился. - Что это у тебя? - суровым голосом вопросил он.
  - Где? - растерянно сказал я.
  - Вот, вот! - сказал он и потыкал в меня пальцем.
  - Что, что такое? - сказал я. - Пошёл, трезвенник.
  - А ну развернись! - потребовал Лагуна и, взяв меня за плечи, повернул спиной.
  - Голову напекло? - сказал я.
  Лагуна сзади меня молчал и сопел, потом я почувствовал, что его холодный палец коснулся спины, и отодвинулся.
  - Ишь ты... - сказал Лагуна задумчиво, трогая мою спину. - Где это ты так?
  Дар мельком глянула на мою спину и сразу отвернулась.
  - Да что такое? - заорал я. - Ты можешь сказать толком?
  - Будто лев на спину прыгнул, - сказал Лагуна. - Упал, что ли? Такие следы...
  И я вдруг, как школьница, залился удушливой краской, жар бросился к голове. Я сразу успокоился, но мне было неловко, и я сказал грубовато:
  - Лагуна, отцепись ты, в самом деле. Надоел.
  - Ладно, - сказал Лагуна, пожал плечами и сел рядом со мной.
  Он посмотрел ещё раз на мою спину, на меня, на Дар и вдруг покраснел.
  Я следил за ним краем глаза и, видя, как он отчаянно краснеет, ткнул его кулаком в ребра. Вот ведь частный детектив выискался. Лев, лев... Львица. Кошка на меня упала.
  Я внезапно, ярко вспомнил, как это было, и расслабленно откинулся на спину.
  На небе, как всегда, не было ни облачка, оно было чистое и синее.
  С моря донесся сильный всплеск, потом другой, будто рыба хвостом хлестнула.
  Из воды выбирался Корка, а за ним девушка, как два водяных в доспехах.
  Корка чертыхался, но тихо, чтобы девушка не слышала, дополз до кромки песка, попытался встать на длинные ласты и шлепнулся обратно в воду, упав на зад и подняв шум и брызги.
  Всегда он был неловкий, слабый.
  С малых лет его задразнили. Лакированный, он завидовал обшарпанному, как футбольный мяч, Лагуне.
  Неуклюжий он был почитатель и робкий.
  От случайного замаха съеживался.
  Не терпел окриков, попреков.
  Переживал, что у любого действия есть неминуемые последствия. Подумаешь, пожурят. Велика беда.
  Но наивный Корка во всем признавался.
  Без спроса ничего не делал.
  Сейчас он со рвением изображал из себя гуляку, шатающегося по злачным заведениям, желая продемонстрировать свою новизну поводырю Абсурду, который был недоволен, что его подопечный, такой безвольный, вышел, слепец, из-под контроля.
  Он закрутился на месте, как муха с оторванным крылом, и выкарабкался на песок.
  Черствый Лагуна с интересом следил за его эволюциями.
  - Самец! - прищелкнул он языком.
  Девушка скинула ласты, как тапочки, сорвала маску и бросила ее на песок, обеими руками охватила мокрые волосы, покрутив головой с закрытыми глазами.
  Она прогнулась назад, пропуская сквозь пальцы высоко поднятых рук мокрые волосы. Грудь напряглась и округлилась. Девушка, не меняя позы, сделала два шажка вперед, открыла глаза и весело рассмеялась. На всем теле у нее застыли крупные капли.
  - Топ, - сказала Дар, - как охота?
  - Прелестно, - сказала Топ. - Там такие рыбы! Одна как потащит Корку...
  - Да? - сказала Дар без интереса.
  - Да, - сказала Топ. - Корка оседлал одну и прокатился. Корка, правда, весело было?
  - Очень, - сказал Корка.
  - Я видел, - сказал я. - Корка до икоты напугал рыбу и потешался над бедняжкой.
  - Чуть не лопнул со смеху, - сказал Корка.
  - Вот, видишь, - сказала Топ. - А я что говорила. - Она свесила сырые волосы, наклонив голову.
  Я смотрел на нее. Одно ухо оголилось. Оно было очень нежным, с розоватой мочкой. Топ посмотрела на меня своими задорными глазами.
  Лицо у нее еще было совсем детским, не до конца оформившимся, полным лукавой прелести.
  - А где вы оставили машину? - спросил я у Корки.
  - Что? - спросил он, собирая все вещи. - Там. - Он показал рукой.
  - А, - сказал я. - Ясно.
  Топ растянулась на песке рядом со мной, подставив тело солнцу.
  - Хотите загореть?
  Она, лежа на животе, повернула голову.
  - Хочу.
  - Напрасно, - сказал я.
  - Почему?
  - У вас хороший оттенок от природы. Вам не надо загорать. - Я провел пальцами по атласному плечу. Ее глаза смеялись.
  - Вам не нравится шоколадная кожа? - спросила она.
  - Нравится, - сказал я. - Но кожа может сгореть и слезть.
  - Да, - сказала она и перевернулась на спину. - Это ужасно.
  - Вы что, будете загорать? - спросила Дар.
  Она оделась и стояла, глядя на нас.
  Корка тоже оделся и держал все снаряжение и прочие пожитки, готовый идти.
  - Идемте! - сказал он. - Я проголодался зверски.
  - Вы идите, - расслабленным голосом сказала Топ. - Я останусь, полежу.
  - Топ, - сказала Дар. - Перестань. Что ты будешь здесь лежать? Что за причуда?
  - Нет... - отозвалась Топ слабым голосом. - Неохота никуда идти.
  - До машины, - сказал Корка. Он устал стоять со всем скарбом в руках.
  Топ ничего не сказала.
  - Мальчики, - сказала Дар, - возьмите ее за руки, за ноги, и донесите, ради всего святого, до машины.
  Лагуна, сидевший в тени под скалой, ухмыльнулся, но не пошевелился. Ему тоже было лень.
  - Топи, - сказала Дар, - пойдем, а? Пойдем.
  Девушка не отвечала. Я посмотрел на нее и сказал:
  - Я ее привезу.
  Корка повернулся и пошел прочь, нагруженный, как верблюд.
  Дар посмотрела ему вслед, потом на нас, на меня. Я утомленно прикрыл глаза.
  Дар молча ушла вслед за Коркой. Обиделась.
  Лагуна, кряхтя, встал, долго отряхивался звучными шлепками, осматривая одежду со всех сторон.
  - Я с ними поеду, - сказал он. - Не забудь про вечер. Пока.
  - Пока, - сказал я.
  Мы остались одни, и я это остро почувствовал.
  Дар, наверно, здорово разозлилась. Что я такое преподнес. Даже не сказала ничего. Я покосился. Топ, казалось, уснула.
  Я заложил руки за голову и стал смотреть вверх.
  - Уехали? - тихо вдруг спросила Топ, не открывая глаз.
  - Да, уехали, - сказал я.
  Топ немедленно напряглась и села.
  - Надоели, - сказала она беззлобно, сердито надув губки. - Опекают, опекают, как ребенка.
  - А разве вы не ребенок?
  Топ посмотрела на меня и улыбнулась.
  - Не знаю, - сказала она. - А вы?
  Я подумал.
  - Я был ребенком.
  - А теперь?
  - Тоже не знаю.
  - Вот видите. - Она медленно огляделась. - А тут еще так хорошо. Я совсем размякла. Какие вы счастливые здесь, Пикет.
  - Да, - сказал я, подумав: 'А что дальше?' Она была близко, совсем близко, и ничего не стоило протянуть руку и обнять ее, но я почему-то пока не хотел этого делать.
  У нее был такой восторженный взгляд, так самозабвенно вбирающий в себя всю красоту послеполуденного неба и океана, что мне не хотелось, чтобы он изменился.
  А он бы изменился, это точно. Наверно, она бы недоуменно посмотрела на меня, или отпрянула бы, или испугалась бы. А может, осталась бы спокойной.
  Кто его знает, никогда не угадаешь наперед реакцию девушки. Первую реакцию, во всяком случае. Впрочем, в этом есть своя прелесть.
  - Что вы задумались? - спросила Топ. - Скучаете?
  - Нет, что вы, - сказал я.
  - Знаете, когда они уходили, я так хотела спать, просто ужас, а теперь не хочу.
  - Бывает, - сказал я. - Хотите, я вам покажу пещеру? Здесь недалеко.
  - Идемте. - Глаза у девушки загорелись. - Мне одеться?
  - Можно, пожалуй, и так. Впрочем, - я подумал, - там прохладно. Возьмите что-нибудь.
  Топ одела на ходу маечку, низ которой прикрыл узенькие плавки, оставив взгляду только длинные стройные ноги.
  Я подождал ее, подал руку, и мы полезли на скалу.
  Мы шли, осторожно ступая на острые камни, а потом спустились и пошли берегом моря до самого места.
  Здесь песок снова кончался, и из него торчали острые рассыпчатые скалы, их нагромождения уходили вверх.
  - Куда дальше? - спросила Топ.
  - Сейчас, - сказал я. - Тут, понимаете, вход только с моря.
  - А-а, - сказала Топ. - Значит, надо заходить в воду?
  - Да, придется, - сказал я.
  - А там красиво? - спросила Топ.
  - Увидите, - сказал я. - Не хочется мокнуть, да?
  - Не очень, - сказала Топ.
  - Дайте мне одежду, - сказал я, - и плывите за мной.
  Топ сняла майку и дала ее мне. Я сложил ее в комок, взял его одной рукой, и мы осторожно, оступаясь, зашли по камням в воду и тихо поплыли, огибая скалистую стену, несколько накренившуюся над водой.
  Мы плыли, и, наконец, открылся огромный вход в пещеру с высокими, как в соборах, сводами, и заплыли в него.
  Вода была темная, будто болотная, и прозрачная, видно было изрезанное, каменистое, заросшее дно.
  Вскоре я коснулся его ногами и подождал, пока доплывет Топ.
  Она тоже встала на дно, переминаясь с ноги на ногу на камнях. Я взял ее за руку, и мы вышли. Топ мелко дрожала. Зубы у нее тихо постукивали и заразительно.
   - Бр-р... - сказала она. - Пекло в тени... А здесь холодильник. Дайте, пожалуйста, я оденусь.
  - Обсохните сначала, - сказал я нерешительно. - Ткань прилипнет к телу, и будет еще холоднее.
  - Вы правы, конечно, - сказала она. - Но легко сказать - обсохните.
  - Вы побегайте, - сказал я. - На месте.
  - Вот еще, - сказала она.
  - Хотите, я вас согрею? - спросил я.
  Она разом перестала постукивать зубами и посмотрела на меня в упор.
  Если бы она спросила сейчас: 'И только за этим вы меня сюда затащили?', я бы решил, что она просто дура.
  - Попробуйте, - сказала Топ, вновь принимаясь еле слышно клацать зубами.
  - Повернитесь, - сказал я и положил ладони на почти высохшие плечи и стал осторожно растирать их, а Топ неподвижно стояла, стучала зубами и только покачивалась при каждом растирании.
  - Кажется, хватит, - сказала она и одела майку. - Спасибо. А там что?
  - Водопад.
  - Нет, правда?
  - Идемте, отсюда плохо видно.
  Мы проследовали вглубь пещеры, которая пещерой и не была вовсе. Это было просто ущелье, вверху которого две соседние скалы почти смыкались, но узкая щель, извилистая, уступ в уступ, все-таки оставалась, и по ней тек сумрачный свет.
  Впереди, со скал, спускался водопад, совсем маленький, образуя живописные пороги, с которых свисали седые нити текущей воды, взбитой, как пена.
  - Нравится?
  - Нравится... - завороженно сказала Топ. - Невероятно. Какой оазис...
  Мы стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на водопад, маленький, но все же водопад.
  От него исходил слабый шум, но облака радужного тумана, какие повисают над большими порогами, не было.
  Это был мирный водопадик, и хрустальные струи, стекая, журчали неутомимо и деловито.
  Я положил руку на плечо Топ. Это получилось невольно, само собой. Я слегка сжал ее плечи своей рукой, посмотрев девушке в глаза, и прочитал в них удивление.
  Секунду я колебался, не зная, как быть, затем опустил глаза и убрал руку.
  - А если идти по водопаду, куда он приведёт? - спросила Топ дрогнувшим голосом.
  - Что? - не понял я вначале, потом помолчал и сказал: - Скалы кончаются, дальше песок.
  - А-а, - сказала Топ, слабо кивнув. - Понятно.
  - Только по нему очень трудно подниматься, - сказал я, - дно очень скользкое.
   - А давайте попробуем, - сказала Топ.
  - Вы хотите?
  - Что же, назад идти?
  - Да, одним и тем же путём неохота, - согласился я. - Давайте.
  Мы полезли на первый порожек и по очереди шлёпнулись.
  - Вон как скользко, - сказал я. - Видите?
  Но мы всё-таки полезли, на четырёх конечностях, то и дело хлопаясь на три точки и подшучивая над неловкостью друг друга.
  Вода струилась между пальцев ног, и под ступнями проскальзывало дно, будто занавешенное склизкими длинными растениями, какой-то ярко-зелёной травой, ровной, будто в струнку расчёсанной.
  Сначала можно было хвататься за кустики по бокам, необычайно прочные, как вязанки, потом всё теснее и теснее сужающийся ручеёк стали обступать скалы, и оставалась неширокая щель, в которой мы и протискивались.
  - А змей здесь нет? - с опаской спросила Топ. - Я их боюсь больше, чем щекотки.
  Я совсем забыл про змей, а это непростительно, про такое забывать нельзя.
  - Давай полезем наверх, - сказал я. - Дальше тупик.
  - Подсади меня, - попросила Топ.
  - Хорошо.
  Одна нога её ещё подрагивала у меня в руках, а другой она искала, за что бы зацепиться, точку опоры, нашла, и рукам вдруг стало легко.
  Топ оказалась молодцом и бесстрашно карабкалась вдоль и между двух сдвинутых стен, и это было несколько странное зрелище: хрупкая полуобнажённая девушка среди мрачных коричневых поверхностей.
  На секунду она приостановилась, глянула вниз, на меня, и вновь пошла хвататься, за что попало, как заправская альпинистка, продвигаясь наверх.
  Как же, думал я, нам не попалось ни одной змеи, здесь их немало.
  Я полез следом и, когда выбрался на вершину, увидел, что Топ, осторожно присев на выступ, ждёт меня, глядя вдаль.
  Вид вокруг был красный и жаркий от начавшегося заката. Когда я выбрался, Топ задумчиво повернула ко мне голову.
  - Ты мне начинаешь нравиться, - негромко проговорил я, садясь рядом с ней на тот же выступ. - Не пришлось упрашивать.
  - Я думала, там змеи, - сказала Топ. - Они ведь должны там водиться.
  - Да, - сказал я.
  - Вот видишь.
  - Пойдём? - сказал я.
  - Идём, - сказала Топ, медленно поднимаясь.
  Мы спустились со скал, порядком поднадоевших, но ноги не были поранены ни у кого из нас, и погрузить их в песок было полным наслаждением.
  Песок был сухой, горячий до самых глубин, и мы бороздили его голенями, и он безмолвно смыкался за ногой, совсем как вода.
  Самокат лежал так, как я его оставил, на одном боку, с вывернутым рулём, и за ним тянулся разрытый след.
  Я сбегал за одеждой на наш песчаный пятачок.
  - Ты всё-таки обгорела, - сказал я, касаясь плеча Топ. Кожа на нём покраснела.
  - Думаешь, сильно? - спросила она.
  - Может, печь и не будет, - сказал я, пожимая плечами. - Ты оботрись дома чем-нибудь, например...
  - О, да! - сказала Топ, перебивая меня. - У меня всё, что требуется, приготовлено.
  - Вот и прекрасно, - сказал я. - Тогда поехали.
  Я остановил рыкающий, взрёвывающий мощным мотором самокат прямо перед виллой Корки.
  Топ отпустила меня и, легко спрыгнув с высокого сидения, повернулась ко мне.
  - Ну что, пока? - сказала она сквозь грохот двигателя.
  - Мы ещё увидимся? - спросил я.
  - Конечно, - спокойно сказала Топ и улыбнулась.
  - Ты случайно не уедешь завтра?
  - А разве сегодняшний день уже кончился? - ответила она вопросом, обворожительно улыбаясь, как это умеют делать только хорошенькие девушки. - Ладно. Благодарю за экскурсию.
  Она сказала это без иронии, улыбнулась ещё раз, помахала кончиками пальцев и, повернувшись, пружинистым шагом подошла к воротам.
  Я развернулся и газанул по улочке, распугивая разомлевших ящерок.
  Я заехал к Лагуне, но его дома, естественно, не оказалось. Вышел его брат, что-то мастеривший в сарайчике, обстоятельно отёр руки о фартук и сказал, что ничего сообщить о местопребывании брата не может.
  Брат у Лагуны плотный мужчина с пышными жёсткими усами. Он любит поесть и выпить, любит посмеяться, а когда водит сутками свой гигантский, как пароход, автофургон, то сильно устаёт. И ещё он очень любит Лагуну, и тот его тоже.
  Наступал вечер. Всё вокруг было озарено тусклыми оранжевыми лучами солнца, низкими, широкими, косыми, и от них повсюду ложились густые пепельные тени.
  Народ бродил, как на водопое, примериваясь то к одному месту, то к другому. Люди ходили по магазинам, пустовавшим весь день.
  Я приехал домой.
  Мать сидела в гостиной и что-то читала, кажется, письмо. Она читала его, повернув бумагу к свету.
  - Здравствуй, ма, - сказал я.
  - Здравствуй, - отозвалась мама, не отрываясь от чтения.
  - Что читаешь? - спросил я, но мать не ответила, и я не стал настаивать и пошёл в свою комнату.
  - Подожди, - сказала мать.
  Я остановился.
  - Садись, я должна тебе кое-что сказать, - сказала мать.
  Я сел и выжидательно посмотрел на неё.
  - Нам написал Итог. Ты помнишь его?
  - Смутно, - сказал я. - И что?
  - Он хорошо тебя помнит. Он хорошо помнит также, что ты окончил школу.
  - Он что, берётся устроить мою судьбу? - догадливо спросил я.
  - Ну-у, - сказала мать, выпятив губы трубочкой и размышляюще поведя глазами. - Не совсем так, но в некотором роде...
  - Очень любезно с его стороны. - сказал я.
  - Так ты был бы не против?
  - Ты о чём?
  - Он зовёт тебя к себе. Ты знаешь, он в столице занимает важный пост и мог бы многим помочь тебе. Ты ведь понимаешь, как это много значит в жизни молодого человека - помощь такого влиятельного хвастуна. Ты не будешь, как все здесь, плюшевой игрушкой.
  - Да, конечно, - сказал я.
  - Кроме того, о тебе спрашивают ещё многие наши знакомые и родственники. Дедушка Опыт интересуется. Твоя тётя тоже...
  - Какая тётя?
  - Тётя Рутина. Разве ты уже забыл её? Она была так добра к тебе. Странно даже...
  - Разумеется, я её помню, - сказал я. - Ей же лет триста. Она тоже готова оказать помощь?
  - Ты бы смог у неё жить первое время, во всяком случае, а может, и потом. Нет, нет, ты пойми меня правильно, ты бы мог у многих спокойно жить, ты же знаешь, сколько у нас знакомых.
  Да, я это знал.
  Знал я также, что у матери осталась кругленькая сумма после исчезновения отца, и она смело прокучивала её, считая себя при этом особой практичной, рациональной и здравомыслящей, радужно полагая, что количество банкетов увеличит её капитал, пока этот миф не лопнет, как и все мыльные пузыри.
  - Тебе обязательно надо выслать меня в столицу? - сказал я.
  Мать села рядом и обхватила мою голову руками. Она тихо покачала её из стороны в сторону.
  - Что ты говоришь, - сказала она мягко. - Как ты можешь говорить такое. Я думала, что ты хочешь стать настоящим человеком. Только в большом городе можно развернуться по-настоящему, серьёзно стать на ноги. А здесь... что? Здесь только заповедник. У тебя светлая голова. Скажи, мой мальчик, чем бы ты хотел заняться?
  Я высвободился. Волосы на голове растрепались.
  - Что тебя привлекает больше всего?
  - Не знаю, - сказал я и встал.
  Мать подняла голову. Глаза у неё стали большие и печальные.
  - Я не знаю, - сказал я.
  - Ты подумай над этим, - тихо сказала мать. - И ещё. Сегодня заходил Абсурд. Он мой друг, и он не должен заходить, но он зашёл. Он сказал, что тебе нужно хорошо поработать над собой. Ты должен подумать о своём будущем. Что тебе нравится делать? Ты ведь давно не был в школе?
  - Я схожу.
  - Правда, сходи, - сказала мать. - Это нужно. Достаточно зайти.
  - Я зайду, - сказал я и пошёл к себе. Мать смотрела мне вслед.
  Я и не знал, что обо всём этом думать.
  Обо всех этих знакомых ясновидящих доброжелателях, о далёком городе, где можно было бы пробиться, о дальнейшей жизни в том дарвинистическом ореоле, какой она рисовалась даже самым близким людям.
  Что-то было в этом скользкое и отталкивающее.
  Я чувствовал, что мне глубоко чужды вся эта жизнь, и все эти люди.
  Такими, как они, я быть не мог. А как терпимо относиться к чужим недостаткам, я не знал.
  Гости были разные, но я так любил, когда все были вместе.
  Когда праздник заканчивался, и гости, встав из-за стола, расходились, мне становилось невыразимо грустно.
  Я хотел, чтобы праздник никогда не заканчивался.
  И я совсем не хотел уезжать отсюда.
  Все уезжают в большой и чужой город, где в одинаковых условиях одинаковый результат.
  Почему я должен уезжать? Я поразмышлял немного над этим и пришёл к выводу, что этот вопрос решён.
  Теперь школа.
  Это заведение тоже не манило меня, но практическая сторона была ясна, заслоняя остальные: с легендой о школе надо было кончать, и тянуть больше не стоит.
  Если уж всем так хочется.
  Я сел за стол. В сущности, особых сложностей не предвиделось. Завтра пойду в школу. Буду учиться, и в столицу не попаду. Главное, чтобы никто меня никуда не утащил. А то конец всем благим намерениям.
  Я встал из-за стола и походил по комнате. Я успел свыкнуться с этой небольшой комнатой с несоразмерно большим и низким окном, выходившим в сад.
  Стол стоит в углу, тяжёлый из-за многочисленных ящиков, в которые напихана всякая всячина. На поверхности стола остались два засохших обвода от тех двух бутылочек, которые днём так взвинтили наше настроение.
  Бутылки были убраны, и мать, естественно, не сказала ни слова на этот счёт.
  Она удивительно деликатна в таких случаях, и мне это нравится, я ценю умелое невмешательство больше всего, потому что это труднее всего.
  Легче всего быть уверенным в своей правоте и соваться ко всем. Как метод.
  В детстве мне было многих жалко, до слёз, и побеждать я не любил, но уже тогда я разучился плакать, почитая только силу и холодное презрение к слабостям, дающие непререкаемый авторитет среди подобных мне элементов.
  Не я выбирал эти добродетели, легко переходящие, как я догадывался, в жестокость и чёрствость, и тупость, и не мне было их оспаривать.
  Я не считал нужным много размышлять, если требовалось чего-то добиться, и добивался.
  То были хорошие годы. Полные непримиримости. Крайностями. Безудержными экспериментами. Я не люблю вспоминать эти годы. Эти прекрасные годы детства.
  Безмятежного детства. И каждый день был неповторим. И я знал, что другого такого, как сегодня, завтра уже не будет.
  Я не люблю вспоминать это время потому, что надо мной нависал странный, непонятный мир праздника, который не исчезал, когда мать целовала мои закрытые глаза, готовые уснуть, и когда тем же поцелуем будила меня.
  Я не люблю вспоминать свои мучительные размышления о праздничной публике, о ее разговорах, о том, что видел в фильмах или читал в книгах.
  Были и хорошие книги и фильмы, но и они ничего не разъясняли мне.
  Догадок было много, и красивых умопостроений, составляя которые я порой развлекался, наблюдая за замысловатой цепочкой рассуждений, а иногда, до упора сдвинув брови, всевидящим и слепым взглядом вперивался перед собой, но все они опять же ничего не проясняли в рисунке застывшего мира.
  Особенно я мучился непониманием того, как толпа договаривается.
  Мы, эгоисты, в самых разных ситуациях, даже непредвиденных, никогда не забывали договориться между собой, кто есть кто, что каждый не будет делать и в чём смысл бездействия.
  Это было непременным условием - точно знать всё заранее - любых наших бесчисленных сцен, и никому даже в голову не могло прийти, что его можно переступить.
  Конечно, на празднике всё случается, меняется, но, если кому-то что-то было невдомёк, его тут же выручали, прямо объясняли всё содержание, сразу подсказывали, что к чему, и каждый участник верил этому, потому что все были вместе.
  Гости без конца лицемерят, никому не доверяют. Как же они договариваются между собой?
  И тут я оказывался в тупике. Это было ключевым вопросом. Как договориться без обмана. На равных.
  Я не ломал себе голову холостыми рассуждениями. Я наблюдал, считая опыт тождественным разгадке тайны.
  Сейчас я иронически кривлю губы.
  Догадка не ослепила меня шаровой молнией. Как это мать сказала - стать настоящим человеком.
  Или не так? Встать прочно на ноги. Я почувствовал, как внутри что-то начинает закипать.
  Как я хорошо, ясно видел, что человека ведут по жизни, как марионетку, множество многоопытных людей, окружающих его и опекающих.
  Иногда он бунтует.
  Неискушённый глаз видит протест.
  А по сути, ему просто позволяют взбрыкнуть разок-другой и - пошло-поехало дальше. Я помню бессилие и злость, охватывающие меня, глядя на такое. А это - сплошь и рядом.
  Вбить каждого в свою лунку, любой ценой, как винтик, лишь бы механизм двигался.
  Массы, как куклы, действующие по определённой программе. Я даже тихо засмеялся от удовольствия, что так хорошо понял это.
  Вы, подумал я с вызовом, кукловоды. Ловкие и изощрённые. Сами делающие всё, что хочется. Умудрённые. Кашлял я на вас.
  Я почувствовал себя самим собой. Я сел за стол и придвинул книгу. Я читал, а за окном тихо вечерело.
  Я углубился в чтение.
  Быстро темнело, в комнате стоял полумрак, и пришлось включить настольную лампу.
  За окном завели свой оглушительный стрекот цикады.
  Послышался длинный переливчатый свист, потом ещё и ещё, как удары бича.
  Я не замечал его поначалу, потом вскинул голову, думая, что же меня отвлекло, с улицы опять донёсся протяжный яростный свист, повторился и оборвался.
  Потом наступила тишина. Я задумчиво сидел и смотрел в окно, пока в нём не появился Лагуна, чёрным силуэтом.
  - Сидишь? - сказал он зловеще, повернул голову вбок и сообщил кому-то стоящему рядом. - Сидит. Я свищу, а он расселся.
  - Допустим, сижу, - сказал я. - А ты чего шумишь?
  - Я надрываюсь, а он даже не соизволит... - начал, зверея, Лагуна, но тут в проёме окна появилась маленькая рука и дёрнула Лагуну за локоть.
  Это была Мимика.
  - Ты его извини, - сказала она мне. - Добрый вечер. Он уже набрался. Я говорила ему, потерпи.
   - А не хочу я терпеть, - сказал Лагуна с гонором. - Надоело! Пик, пошли, - требовательно сказал он.
  - Идём, - сказал я и вылез, перешагнув через подоконник.
  Лагуну шатало. Он был не сильно пьян, но шатало его здорово.
  Он потянулся и чмокнул Мимику в щеку.
  - Ух, как я тебя люблю, - сказал он.
  Мимика ничего не сказала.
  На одном углу Лагуна не избежал столкновения с пытавшимся обойти его ябедой и толкнул его.
  Ябеда остановился и сказал:
  - Что, места мало?
  - Извините, - сказал я. - Нечаянно.
  - Не твоя забота, - сказал Лагуна ему.
  - Молчал бы, - сказал ябеда. - Толкается, и ещё недоволен.
  - В чём дело? - спросил я, начиная злиться. - У вас попросили прощения за неловкость. Идите своей дорогой.
  Лагуна сказал Мимике: 'А ну, отпусти!' и быстро, почти не шатаясь, подошёл к ябеде и сразу швырнул его.
  Тот согнулся, захрипел и опал на спину, держась за живот от смеха. Лагуна успел кинуть его ещё раз, и я схватил его за плечи и отбросил назад.
  - Что ты делаешь? - сказал я. - Идём.
  Мы пошли скорым шагом, и я вспомнил, что Мимика не проронила ни слова.
  - Делать людям нечего, - сказал Лагуна, сплюнув. - Доказывай потом...
  Что за дебош, подумал я, он же пьяный был только что. Лагуна в линялой распашонке заметно помрачнел и ускорил шаг.
  Мимика шла около него, как тень.
  - Куда вы так несётесь? - сказал я. - Идёмте спокойно. - Я с трудом поспевал за ними.
  Будто скорость у них - у пары - удвоилась.
   Новый кабак 'Балласт' был освещен и маяком торчал на холме, с которого весь наш городок был виден, как на ладони.
  Оттуда доносились музыка, и крики, и громкие голоса.
  Из открытой двери первого этажа падала полоса яркого света.
  Второй этаж, состоящий из выпирающих квадратом стен, тоже был освещен, и в многоцветных стеклах двигались четкие профили мужчин и женщин.
  Кабак был большой и просторный, и вмещал при желании массу народу, а наверху была терраса, где отдыхали и глядели на океан. Там тоже стояли столики.
  Мы прошли внутрь, мимо и между двух широких дверей, которые были как отражение друг друга.
  За ними стоял мерный и мощный гул веселья.
  Наверх вела лестница. Я провёл рукой по перилам. Перила были новенькие, как и всё здесь, и гладкие.
  Из-под лестницы выходила стойка, здесь находился центральный бар, кроме двух других на первом этаже, в которые вели две симметричные друг относительно друга двери сразу у входа.
  Одна из них вдруг распахнулась, и из помещения вынесся оглушительный шум, гам, и несколько вегетарианцев важно проследовало оттуда к центральному бару.
  - Я желаю здесь! - возгласил один из них.
  - Да, там, пожалуй, душновато, - сказал другой.
  - Душновато! - сказал третий. - Я вам удивляюсь. К тому же сидеть со всяким сбродом!
  С ними были две дамы.
  У главного бара было очень чисто и опрятно. Блестел свежевымытый пол, и стены, и лестница, и стойка сверкали.
  Всё убранство помещения было продумано до мелочей.
  На стенах висели расплывчатые, как было модно, фотографии знаменитостей во весь рост и разные виды.
  За стойкой находился сам Штамп, полагая, что теперь ему любое место по плечу, и два его помощника. Никого из них я не знал.
  - Идёмте дальше, - сказал я. - Наверняка наверху кого-нибудь встретим.
  - Идёмте, - сказала Мимика.
  - Я не против, - сказал Лагуна. - Только давайте здесь пропустим по стаканчику.
  Я заказал три коктейля.
  - Может, присядете? - вежливо спросил Штамп.
  - Спасибо, - сказал я. - Мы здесь ненадолго.
  - Как, уже уходите? - удивился Штамп. - Так скоро? Вам не понравилось?
  - Нет, - сказал я. Я отпил порядочный глоток. - Ты нас не так понял. Мы хотим подняться наверх.
  - А-а! - облегчённо сказал Штамп. - Обязательно поднимитесь. Уверен, вам понравится.
  - Да, - сказал его помощник, молоденький паренёк, - вы останетесь довольны.
  - А там всё на месте, спускаться не придётся? - сказал Лагуна.
  - А разве кто-то спускается? - с чарующей улыбкой сказал Штамп.
  Лестница в самом верху вдруг натужно заскрипела и сразу заметно прогнулась.
  Появились две огромные ноги, переступающие со ступеньки на ступеньку и, глядя, как ноги растут, и как масштабно появляется туловище, мы струхнули, гадая, что это за циклоп, а за туловищем появилась, как придаток, голова, пригнутая, чтобы не зацепить макушкой потолок, и мы увидели Шедевра.
  Он сразу заметил нас и сказал с улыбкой:
  - Вы, аборигены! Где вас носит? Я вас жду, жду...
  Он был прямо-таки громаден, все остальные выглядели карликами, и он казался ещё больше здесь, в помещении, занимая значительную часть его объёма.
  - Ах, Шед! - сказал я ему снова, как днём на пляже. - До чего же ты здоровый!
  - Цыц, мелкота! - сказал он, умеряя свой низкий, рыкающий голос, при звуках которого замирало сердце - такой он был грозный, даже спокойный когда.
  Все с уважением и со страхом взирали на великана.
  - Я оставил свою крошку, - прорычал Шедевр, - чтобы промочить горло.
  Бармен сразу понял намёк и быстро смешал коктейль. Шедевр следил за ним одним глазом.
  - Расторопный малый, - проговорил он, протягивая ручищу и принимая объёмистый кубок, наполненный до краёв. Он поднёс его ко рту и спокойно сделал несколько больших глотков. - Прилично, - сказал он и обратился к нам: - Здесь получше, чем у Абсурда.
  - А ты откуда знаешь? - спросил Лагуна.
  - Заходил к нему днём, - сказал Шедевр.
  - Он, наверно, очень тебе обрадовался, - предположил я.
  - Без ума, - кратко отвесил Шедевр, и было ясно, что Абсурд испытал всю гамму человеческих ощущений, кроме радости. - Когда я уходил, гостеприимный хозяин потерял сознание, - сказал Шедевр. Он увидел наше недоумение и честно пояснил: - Я его пальцем не тронул.
  - Нервы сдали, - догадался Лагуна, очень довольный.
  - Именно, - сказал Шедевр. Он повернулся, налёг своей массой на стойку и в упор посмотрел на Штампа. - У тебя, надеюсь, нервы покрепче, а, гений?
  Штамп льстиво хихикнул.
  Он заёрзал, как жук, прямо-таки пронзённый гневным немигающим взглядом гиганта в упор и, снова глупо оскалив зубы, хихикнул. По лицу поползли красные пятна. Он вспотел.
  Шедевр, не дожидаясь ответа, повернулся к нему спиной и сказал:
  - Моя девочка наверху заждалась, наверно. Идёмте. - И он мягким движением опустил осушенный бокал на стойку.
  Мы пошли наверх, несколько подавленные.
  Это помещение существенно отличалось от того, что осталось под нами.
  Оно было очень большим, таким просторным, что сразу становилось понятно, почему с улицы кажется, что стены второго этажа будто выпирают, выдаются в стороны, и создаётся впечатление, что второй этаж, как башня, насажен на первый - как на ствол.
  В стенах и в сравнительно невысоком потолке вкраплены тусклые разноцветные лампы, и цвета подобраны со вкусом - стилизованы, цветов как таковых нет, одни оттенки, как в калейдоскопе, преимущественно блекло-фиолетового и розоватые, и попадались салатовые, большей частью над головой.
  В зале царил растворенный этими светлячками полумрак, и в нём были видны очертания низких столиков, окружённых лёгкими удобными креслами, столики были разбросаны по всему залу на удачном расстоянии друг от друга, и за каждым столиком сидели и тихо переговаривались.
  Дальняя часть зала была отведена для танцев, там звучала тихая стелющаяся мелодия, в которой неподвижно застыли две-три обнявшиеся пары.
  Музыка текла прямо из стен, из невидимых пор, поверхность стен была своеобразным динамиком.
  Шедевр и здесь привлекал всеобщее внимание.
  Мимика села на высокий вращающийся стул.
  Лагуна заказал напитки.
  Бармен кивнул и стал ловко разливать из разных перчаток, стоящих перед ним, больших и маленьких, а я смотрел на него.
  Этот бармен тоже был молодой парень, очень красивый. Глаза у эгоиста были большие, почти чёрные, с длинными ресницами, нос небольшой, римский, и рот великолепного рисунка, с изящно выпяченной нижней губой, гладкой и блестящей, изображал снисходительную скуку.
  Это выражение дополнялось глазами, устремлёнными вниз, ровными густыми бровями, точёными, как у девушки, высоко поднятыми, отчего на лбу собралось несколько неровных складок.
  Под гладко выбритым с едва заметной впадинкой подбородком была посажена бабочка, безукоризненно смотрящаяся на крахмальной белизне сорочки.
  Глядя на него, я тоже ощутил лёгкую тоску.
  Может, здесь было и хорошо, но мне не этого хотелось.
  А ещё Лагуна с Мимикой упорно молчат и только переглядываются.
  Я обрадовался, когда меня кто-то позвал.
  Меня звали от столиков. Там сидели Корка, Фат, Дар, Топ и... изъян, я даже глазам своим не поверил.
  - Бум! - заорал я, раскидывая руки. - Ты ли?
  Бум легко вскочил, он вообще очень подвижный, и мы с ним сплели объятья.
  - Ну, ну, здорово, Пик! - говорил он, хлопая меня по плечу.
  - Откуда ты здесь? - спросил я.
  - Я проездом.
  - Всё ездишь?
  - Конечно.
  - Нравится?
  - Да!
  - Это хорошо.
  - О да, это очень хорошо! - согласился Бум.
  Он, как обычно, сиял улыбкой, и зубы у него были крупные и ровные, и улыбка освещала смуглое лицо этого парня, и волосы курчавились, как прежде.
  Я очень давно его не видел.
  - Я проездом, - сказал Бум. - Хотел к тебе, и встретил их. - Он показал на Корку. - И они сказали, что ты придёшь сюда.
  - Правильно, - сказал я.
  Я прикрыл глаза.
  Мне вдруг стало невыносимо скучно. Это тот красавчик бармен навеял. Мне стало так тоскливо.
  Вот приехал Бум. Он отличный парень. Он многое может понять. А я не знаю, что сказать.
  Я совсем не знаю, о чём его спросить. Он работает.
  Живет в столице. Наверно, у него есть подруга, самая лучшая из всех его подруг, и они, может быть, поженятся.
  - Бум, - сказал я, просунув два пальца под бокал и приподнимая его. - Давай, пропажа! За встречу!
  - Будь здоров, - сказал Бум, оживлённо блестя глазами.
  Ну вот, сказал я себе, может, полегчает. Я выпил бокал чего-то очень крепкого.
  Топ молча протянула мне какие-то стручки, которые ели все вокруг. Я взял два стручка, разом сунул их в рот и стал жевать. Они были ничего, съедобные.
  Дар, Корка и Фат о чём-то говорили между собой, но я даже не вслушивался. Я сказал Топ - только потому, что она посмотрела на меня в тот момент:
  - Идём со мной.
  - Ты хочешь пригласить меня потанцевать? - спросила она.
  Я неопределённо крутнул головой, взяв её за руку.
  - Куда вы? - спросил Бум.
  Он взял Топ за другую руку и, подержав, отпустил.
  - Я знаю, куда вы, - сказал он. - Я скоро тоже приду. Только поговорю с Лагуной.
  Я кивнул и повёл Топ за собой.
  Шедевр с подругой сидели одни за столиком. Шедевр сидел за столиком, как за блюдцем.
  - Мы к вам, - сказал я.
  Шедевр кивнул, а его подруга улыбнулась. Это была та самая женщина, что на пляже днём. Она была очень красива.
  - Чтобы долго не думать, выпьем, - сказал я.
  Шедевр опять кивнул, и мы выпили. На столе не было никаких стручков, но зато была аппетитного вида плоская рыба на блюде, залитая красным соусом.
  Рыба была нетронута, и я захотел есть, придвинул к себе блюдо и стал есть рыбу.
  Я вспомнил о Топ, предложил и ей, но она почему-то отказалась. Странно, подумал я, рыба такая вкусная.
  Я вдруг осознал, что пьян, и стал есть медленнее. Шедевр молча исподлобья смотрел на меня.
  - Чего уставился? - сказал я с набитым ртом. - Голодный я. - Я проглотил кусок, вытащил штук десять салфеток сразу и всеми отёр рот и руки, вымазанные в красном соусе, и бросил их, скомканные и испачканные, на стол.
  - Запить надо, - заявил я.
  - Эх, Пик, - сказал Шедевр, и мы с ним выпили.
  - А вы не пьёте? - спросила женщина Топ.
  - Немножко.
  - Выпейте со мной, - сказала женщина. - А то Шедевру со мной скучно.
  Шедевр покосился на неё, но ничего не сказал, и она легонько столкнула с Топ рюмки.
  - Как ты живёшь? - спросил Шедевр.
  - Что?
  - Я спрашиваю, как ты поживаешь?
  - Ты серьёзно?
  - Да.
  - А ты как думаешь?
  Шедевр промолчал. Он очень умён, этот гигант, и проницателен. Когда-то мы все были вместе. Какая-то пелена застилает мне глаза. А сейчас я не могу уговорить Лагуну сходить за змеёй.
  Мною овладело ностальгическое настроение.
  Как вернуть то, что было?
  То время, когда мы околачивались по всему побережью до самых портов в одну сторону и до курортов, самых роскошных курортов в мире, в другую сторону, и торчали возле увеселительных заведений в надежде почесать кулаки, и враждовали со всеми компаниями, и те постоянно ходили жестоко обманутые, потому что Шедевр входил в тело, начинал наливаться соками, и всё побережье трепетало перед его именем, и мы были дерзкие, и наглые, и самоуверенные, и циничные, и смотрели на всё прямо, и готовы были умереть друг за друга, время презрения ко всему лживому, скрытному, фальшивому, лицемерному действительно было другой планетой.
  Каждый день был так прекрасен, что казался неповторимым.
  Больше этого не будет никогда.
  Кажется, Шедевра тоже охватило что-то в этом роде, потому что он поволок меня к стойке, и красавчик бармен нас безупречно обслужил.
  Мы расправились со своими порциями и пошли вниз, чтобы выпить там.
  К нам присоединился Бум, как и обещал. По-моему, он стал каким-то сдержанным. Ему это не идет. Глаза у него в любом состоянии сумасшедшие, и когда поведение не приближается к буйному, получается диссонанс.
  - Что ты так на меня смотришь? - спросил Бум. - Просто я трезвый.
  - Негодяй, - сказал я. - Как ты смеешь?
  - А с кем пить?
  - Что, не с кем?
  - Не с кем.
  Внизу было по-прежнему пусто.
  Штамп тоже попытался нас идеально обслужить, чтобы доказать нам, зазнайкам с круговой порукой нерушимой детской дружбы, что и он не на базаре куплен, но все разлил.
  - Сядем, - сказал Шедевр, не обратив на это внимание.
  Новенькая лестница заскрипела, и Лагуна как-то виновато подсел к нам.
  - Что же вы, кавалеры, - сказал Бум, - бросили своих дам?
  Шедевр прищуренным глазом оглядел каждого из нас и стал медленно разливать сок по бокалам.
  - Первый тост, - сказал он. - Кто?
  - За то, что было, - сказал я. - За то, что ушло.
  - Идет, - сказал Шедевр, и все присоединились.
  Бум поморщился.
  - Почему ушло?
  - Ладно, помолчи, - сказал Шедевр.
  Мы надолго замолчали. Неловкости от молчания не было.
  - Знаете, друзья, а я уезжаю, - хлопнул вдруг Лагуна.
  Мы молча уставились на него.
  - Ты что-то сказал? - вкрадчиво осведомился я.
  - Я... это, - сказал Лагуна растерянно. - Уезжаю я!
  - Куда это? - ласково спросил я.
   - С астрономами. В эти, как их, горы. Наблюдать за иными мирами.
  Я помолчал, а потом растерянно сказал:
  - Ты так, да?
  - С каких это пор ты интересуешься другими мирами? - спросил Бум.
  Он ничего не знал, и я наступил ему на ногу. Бум очень удивился, но больше не спрашивал.
  - Иные миры... - сказал Лагуна, закатив глаза. - Знаете, они какие...
  Мы стали прятать глаза. Мы всегда больше всего на свете боялись открытого проявления чувств. Красивостей.
  Мы с Бумом стеснительно смотрели в сторону, только Шедевр насмешливо продолжал изучать романтика Лагуну.
  - Да... - сказал он. - Вы, ребята, даёте. А как же заповедник, природа?
  - Какой там заповедник. Проку-то от покоя. Это новшество не по мне.
  - Дело, конечно, твоё, - сказал Шедевр. - А ты, Пик, что намерен делать? Случаем, не уезжаешь тоже?
  - Да нет, - сказал я. - Не уезжаю. - Я подумал, что совсем не знаю, чем занимается Шедевр там у себя в столице. Как-то не спрашивал никто из нас. А сам он молчит. Он хитрый, змей. Скрытный.
  - Удачи тебе, - сказал Шедевр, поднимая бокал.
  Мы выпили.
  - А после школы что будешь делать? - спросил Шедевр.
  - Не знаю. Найдётся что.
  Шедевр неопределённо хмыкнул и больше ни о чём не спрашивал, задумавшись о своём.
  - Что у вас за торжественное настроение? - спросил Бум.
  Мы снова выпили, ни за что.
  Лицо у меня начало деревенеть. Но до нужного состояния ещё далеко.
  - Ладно, - сказал Шедевр. - Я проведаю свою малышку. Её нельзя надолго оставлять. Извините. - Он тяжело поднялся и, тяжело ступая, ушёл.
  - Так, значит, - сказал я Лагуне. - Бежишь. Оставляешь меня.
  - Ну что ты говоришь, - сказал Лагуна. - При чём здесь...
  - Ладно, я понимаю, - сказал я. - Я так. А за змеёй мы так и не сходили.
  Лагуна виновато улыбнулся и обезоруживающе пожал плечами.
  - Так уж сложилось, - сказал он. - Да и стоило ли?
  - Нет, - сказал я несогласно. - Ты уж не говори. Ещё как стоило.
  Лагуна вздохнул, не отпираясь. Бум потихонечку пропускал бокал за бокалом. Ему было неловко быть таким трезвым. Он старался.
  - А как ты, Бум? - спросил я. - Всё молчишь и молчишь. Будто подменили.
  - Сытый я стал, - сказал Бум. - Спокойный. Женился я, ребята.
  - Что за вздор! - вырвалось у дипломата Лагуны. Он смутился. - Ярмо на шею...
  - Угораздило, - сказал я. - Как же ты так оплошал?
  - Да как... - улыбнулся Бум. - Известно как. Быстрые ножки, алые губки... Закружило.
  - Н-да, - сказал Лагуна. - Дети есть?
  - Будут, - сказал Бум. - У меня будет большая семья. А мне нравится, как хотите. И не тянет никуда. Ночью оставишь машину, остыть после дальней командировки, разляжешься на траве, заложишь руки за голову и думаешь - хорошо! - Он тоже был старше.
  Он был миролюбивым парнем, симпатягой, и теперь всё меньше в нём было безотказной экспансивности, присущей его натуре.
  - Это, конечно, неплохо, - рассеянно сказал Лагуна. - Без няньки.
  Я был почти уверен, что он сейчас мыслями ушёл к обсерватории, к высокогорью, где он будет рядом с Мимикой.
  Мимика хорошая девочка, но мне она всегда казалась несколько бесцветной, а тут раз и - чувство. Когда-то это слово нас очень смешило.
  Смешное слово.
  - Значит, гуляем в последний раз? - сказал я.
  - Почему же в последний? - сказал Лагуна. - Я думаю, мы ещё увидимся.
  Я горько усмехнулся. Счетовод Витамин уже вероломно не появился.
  - Разве что случайно...
  - Мир тесен, - сказал Бум. - Увидимся. Что за суета? Мы же одного поля ягоды.
  - Моё окно всегда открыто, - сказал я.
  - Я, пожалуй, тоже пойду, - сказал Лагуна.
  - Пока, Лагуна, - сказал я.
  Я хотел сказать 'прощай'.
  - Пока, Пик, - сказал Лагуна, пожимая мне руку.
  - Ты уходишь? - спросил Бум.
  - Да, мы пойдём, - сказал Лагуна. - Я провожу Мимику.
  Он тоже ушёл. Я запомнил его последнюю улыбку.
  - А как ты с женой живёшь? - спросил я у Бума.
  - Знаешь, неплохо. Совсем неплохо.
  Я покивал понимающе и сдвинул две бутылки боками.
  - Напьёмся? - сказал я.
  - Можно, - сказал Бум. - Сегодня можно. Не на якоре.
  Мы быстро допили оставшееся в бутылках. Лицо, начавшее было размякать, снова окаменевало. В голове зашумело.
  - Тебе потише надо, - сказал Бум. - У тебя вон какая фора.
  - Чепуха, - сказал я.
  По лестнице спускались Корка и Фат с девушками.
  - Вы, ценители! - весело сказала Дар, заприметив нас. - Хватит вам!
  Я повернул голову. Бум уже шёл обратно с пузатым графином, чтобы не размениваться по мелочам.
  Это был соус, и отличный. Это было то, что я хотел. Самодельные обстоятельства.
  - Потише ты, - снова сказал Бум.
  Он сходил ещё раз к стойке и принёс какие-то жёсткие худые колбасы. Вкус уже не ощущался.
  Я грыз кусок колбасы и пил соус. Дар, покачивая бёдрами, подошла ко мне и положила руки на плечи.
  Я налил из графина и протянул ей.
  - Не хочется, - сказала Дар. Она посмотрела на меня и сказала: - Если ты настаиваешь... - Она осторожными глотками отпила немного, пробуя, и опорожнила вслед за этим весь бокал.
  - Вот теперь ты мне нравишься, - сказал я, еле двигая губами. - Садись, - хлопнул я по колену. Дар преспокойно села на моё колено и оторвала кусочек колбасы, отправила его в рот и, разжевав, проглотила.
  - Какая вкусная колбаска, - сказала она.
  - Хоть буду знать, - сказал я, отламывая новый кусок.
  Корка, Фат и Топ стояли у стойки и разговаривали со Штампом. Они стояли очень ровно, и это меня удивляло. Не нужно им разговаривать со Штампом, подумал я.
  Не нужно им разговаривать с муляжом. Это противоестественно. Особенно для Топ. Зачем ей это нужно?
  К стойке подошло ещё несколько человек. Дар обхватила меня за плечи, я потянулся, и мы поцеловались. Бум с улыбкой смотрел на нас.
  Он, не двигаясь, потянулся только рукой и наполнил до половины три бокала. Соус с бульканьем, порциями лился из толстого горлышка.
  Я захотел на улицу.
  - Постой-ка, - сказал я Дар.
  Опираясь на спинку стула и стол, я поднялся. Голова сильно кружилась. Дар села на моё место.
  - Ты куда? - спросила она.
  - На улицу.
  - Я с тобой, - сказал Бум.
  - Я сам, - сказал я, еле ворочая языком. Соображал я, как мне казалось, очень ясно, только вот тело не слушалось. Я сделал шаг, и меня качнуло.
  Я пошёл к выходу, мимо стойки, и меня очень сильно шатало, будто пол был палубой, и штормило.
  Все посмотрели на меня, но мне было всё равно.
  По стенке я вышел на улицу.
  Две двери у выхода были распахнуты настежь, и там стоял страшный шум, и галдёж, и было накурено.
  Я подумал, что это что-то вроде фильтра. Все, кто непритязателен и хочет удовольствий попроще и публику погорластей, оседают здесь. Диффер... как её... дифференц... даже подумать не могу.
  Разделение, короче.
  На улице поднимался ветер, и океан шумел.
  Здесь, на холме, ветер был особенно ощутим. Он был тёплый и упругий, и шёл плотной массой, как стеной.
  Было темно, только видны были огни города внизу, далёкие огни на горизонте, и фосфоресцирующие волны в океане.
  В голове всё кружилось, и ветер обдувал меня.
  Я прислонился к стене. Мыслей никаких не было, только знакомое ощущение, будто всё нереально. Как навязчивый проигрыш.
  Ветер заметно крепчал, налетая тугими волнами, и гудел высоко над головой в звёздной мгле, и океан и лес за трущобами монотонно, волнующе вторили ему.
  Мне чудились голоса миллионов людей.
  Я вернулся обратно и остановился у стойки.
  Все - я плохо различал лица - замолчали.
  - Что умолкли? - спросил я грубо. - Я мешаю?
  - Кто это? - негромко спросил один пилот у другого.
  Тот что-то ответил, но я не расслышал.
  Топ с удивлением смотрела на меня.
  Я повернулся ко всем спиной и стал смотреть на перчатки, рядками заполняющие полки.
  - ...не на того напали, - говорил Корка. - Я утёр им нос. Не люблю проигрывать. Меня голыми руками не возьмёшь. Подумать только - выбрать публику! Это же не вещь.
  - О чём вы? - говорила Топ чистым голосом. - Я вас не понимаю, Корка.
  - А, не слушайте меня, я так, - говорил Корка. - Вы завтра точно уезжаете?
  - Конечно, - спокойно отвечала Топ. - Я обещала...
  Кому она обещала, я не разобрал. Вегетарианцы тоже разговаривали, громкими грубыми голосами. Мне показалось, что они говорят слишком громко, и это раздражало. Я опять описал разворот на каблуках и сказал:
  - Вы что, потише не можете?
  Они сразу замолчали, и Бум быстро подошёл к нам.
  - Кто это такой? - уже в полный голос спросил один вегетарианец. - Вы посмотрите, какой молоденький, а уже приказывает.
  - В столицу их! - сказал другой, и третий тоже что-то сказал, но мне было этого достаточно, я уже себя не помнил, схватив перчатку со стойки, треснул одного вегетарианца, и она лишь зацепила его, потому что он отклонился, и я сразу кулаком въехал ему в челюсть, и он с грохотом упал на спину, а остальные отскочили и не шевелились. Трусы, подумал я. Ублюдки.
  - А ну пошли отсюда! - заорал я сипло. - Что я сказал!
  Мы с Бумом медленно пошли на чужаков, наклонив головы. Они попятились к выходу, развернулись и исчезли.
  Я удовлетворённо посмотрел им вслед, покачиваясь с каблуков на носки, и туманным взором окинул всех вокруг, а Фат бесцеремонно нарушил молчание пьяным голосом:
  - Это-то ты здорово его боднул. Ишь, зашевелился. Оживает. - Он помолчал, вытаращив глаза на приходящего в себя с видимым удовольствием лежащего на полу, и сказал: - Надо двинуть ему ещё, чтоб не дрыгался.
  - Пусть уползает... - пробурчал Бум, стоявший всё это время наизготовку. Потом он подумал, взял поверженного за руки и оттащил его к стене.
  Мы пошли к своему столику, не забыв ещё один графин.
  А удобно с этим Штампом, подумал я. Справедливый Витамин нас бы уже загрыз своими подсчётами.
  - А помнишь, какие раньше были диспуты, - сказал Бум. - Когда мы в 'Кратере' хмурились против той своры из порта. Вот те стояли! Если бы не Шедевр, туго бы нам пришлось - ребята работали, как песню пели.
  - Но Шедевр им показал, - сказал я. - Где у них пробел в познаниях.
  - Что он им показал! - возразил Бум огорчённо. - Он их повыкидывал, как котят, вот и всё. Это не интересно.
  - В общем, ты прав, - вынужден был я согласиться, подумав. - Получается очень просто. Бум, ты не забывай заезжать.
  - Да что ты, - сказал он. - Конечно.
  Дар с нами не было. Она куда-то ушла. Вместо неё к нам подошли Корка и Топ.
  - А где Фат? - спросил я.
  - Фат опять влюбился, - сказал Корка со смешком. - Он каждый раз заново влюбляется.
  - Фат - это тот безумный толстячок? - спросила Топ.
  Я посмотрел на неё. Волосы у неё были, как пушистое облако.
  - Фат - наш мастер, - подтвердил Корка.
  - Почему - мастер? - спросила Топ.
  - Дурачок собирает робота. Сам, - сказал Корка. Он все знал. - Робот будет, как живой.
  - Вот как? - сказала Топ насмешливо.
  Она смотрелась в нашей пьяной компании. Она была в тонкой маечке, облегавшей красивую грудь.
  - Сейчас таких роботов делают, - сказал Бум. - Я сам видел.
  - Что ты видел? - спросил я.
  - Снимает наглец шляпу и загибает: 'Здравствуйте', - сказал Бум и обвёл нас круглыми диковатыми глазами. - А это робот.
  - Здравствуйте, - сказал я, и все засмеялись.
  - А знаете, - сказала Топ, - наш профессор говорил нам, что когда человек жизнерадостно хмелеет, у него ослабевают культурно наработанные связи, и остаются одни доступные инстинкты. Значит, человек действует механически, под воздействием обстоятельств.
  - Я всё-таки робот, - сказал я с удовлетворением. - Спасибо, Топ.
  - Я же не про тебя, - сказала она.
  - А что за предмет такой у вас? - спросил Бум.
  - Лекцию читали, - сказала Топ. - О пользе возлияний.
  - Обрываются, значит, социальные связи, - сказал Бум.
  - Ослабевают, - поправила его Топ.
  - Всё равно, - сказал Бум. - Не придирайся. А чем ваш светоч объяснит тот факт, что людям свойственны общие застолья? Нет уж. Изобилие роднит людей. Прописная истина.
  Топ промолчала. Она была чудесной девочкой, хорошо воспитанной и здравомыслящей.
  - Роднить-то роднит, - сказал я, - да только не успеешь побрататься, как все вокруг уже не говорят, а хрюкают.
  - Не будем спорить, - отмахнулся Бум.
  - Я и не спорю, - сказал я. - Я хрюкаю.
  - Брось.
  - Всё, - сказал я.
  Мы продолжали инициативно брататься, чтобы отличить суетливую человеческую сущность от гордого животного братства, и я себя не сдерживал, будто угодил в каменный век.
  Кому нужны все эти нарядная многогранность, вселенский кругозор, артистическая всеохватность!
  Ведь никому абсолютно ничего не угрожает. Никакой угрозы нет, ни внешней, ни внутренней. Чем больше я пытаюсь всем угодить, тем меньше это им подходит.
  Мир не тронь, а ему о нас позаботиться - всегда пожалуйста. И больше никакой опасности.
  Никто не думает кардинально менять жизнь, максимум, чего хотят искатели приключений - это всего лишь все приукрасить.
  Комната плыла куда-то и никак не могла уплыть. Бума рядом уже не было, куда он делся, я не знал.
  Не неандерталец Лагуна, не пролетарий Бум, а я, светлая голова, надрался самым наглым образом.
  Помню, что поднялся наверх, походил там со своей опухшей рожей, цепляя всех подряд.
  Главное, я помнил зачем-то, что невозможно никого подвергнуть реальной опасности.
  Я опрокинул пару столиков, но всё было улажено, иначе как бы я смог беспрепятственно колобродить дальше?
  А я поднялся на террасу, прочувствованно свесился через перила и чуть не вывалился, и жалел об этом, думая, как бы эффектно завращалось всё в глазах.
  В глазах и так вращалось, но хуже было то, что я совсем отупел и говорить уже не мог.
  Потом меня кто-то усадил рядом с собой, наверно, кто-то из наших, и я слышал сквозь туман бубнящие голоса и, привалившись к стене, забылся.
  Сколько это длилось, не знаю, но стал я приходить в себя от прохлады вокруг, и ещё оттого, что сзади меня кто-то трогал.
  Я разодрал глаза щёлочкой и, туго соображая, обнаружил, что лежу на нескольких стульях, свесив одну руку до полу и щекой прилипнув к кожаной обшивке стула.
  Я оторвал голову от стула, это удалось с трудом, и с ещё большим трудом провернул её, так, что шея скрипнула.
  Надо мной кто-то стоял, вплотную к спинкам стульев. Вначале я видел только расплывчатое светлое пятно, а потом, вглядевшись, увидел, что это Топ.
  Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и деликатно коснулась моего плеча. Она убрала руку, затем вновь тронула моё плечо и тихо покачала его.
  В её глазах был спокойный, живой интерес и лёгкая грусть. Я резко дёрнулся, пытаясь встать, испугав девушку, и скатился, как куль, на пол.
  Топ быстро обошла стулья и заботливо помогла мне подняться.
  Тихо постанывая и мыча, я сел на стул, а Топ стояла напротив меня. Добрая душа, она пришла, чтобы разбудить меня.
  Мы были одни на пустой террасе, и я понял, почему так прохладно - дул пронзительный ветер с океана и мотал упавшие салфетки, прибивая их к ножкам стульев.
  Было очень темно, и только рядом на стене горели жёлтые матовые фонари.
  Я потряс головой.
  - Ты себя плохо чувствуешь? - участливо спросила Топ.
  - Да... нет, - проговорил я сухим ртом. В горле тоже было сухо. Я нашёл руку девушки и сжал в своих.
  - Спасибо тебе, - сказал я.
  - Ну что ты, - сказала Топ, - за что же? Я просто вспомнила, что ты здесь... остался, и что холодно становится.
  Я закивал. В голове всё ещё клубился туман.
  Топ стояла в одной маечке на свистящем ветру.
  - Ты простудишься, - сказал я.
  - Нет, - сказала она. - Наоборот, даже приятно.
  Что-то выросло у входа. Топ бросила туда долгий взгляд, и я тоже посмотрел.
  Вначале я даже не понял, что это, содрогнувшись внутренне.
  Это стоял Дебош, как флагман, заслоняя вход, стоял неподвижной горой и молчал, и тёмные глубокие глазницы были направлены в нашу сторону, и жёлтый фонарь у входа превратил его лицо в древнюю маску, рельефную, жестокую и пугающую.
  Руки были сплетены на груди, а ноги-колонны широко расставлены.
  - Вы здесь... - сказал он негромко.
  Он замолк и секунд десять ещё смотрел на нас, а потом легко нырнул в узкий дверной проём и исчез, будто его и не было.
  - Ужас, - сказала Топ, глядя своими большими глазами на то место, где только что стоял оборотень. - Я боюсь его.
  Я поднялся, размял онемевшие члены, легонько, чтобы не обидеть, охватил Топ за плечи и подошёл с ней к краю террасы. Ветер развевал и путал пушистые её волосы.
  - Не надо его бояться, Топи, - сказал я. - Он очень хороший.
  - Наверно, - сказала Топ. - Но когда он смотрит, дрожь берёт.
  - Он очень добрый, - сказал я.
  Мы ещё постояли, и Топ сказала:
  - Пойдём. Я замёрзла.
  Было очень поздно. Людей было мало. Этот кабак не из тех, где веселятся всю ночь.
  Проходя через второй этаж, я отметил, что он почти опустел. Внизу также почти никого не было.
  За стойкой прохаживался, чтобы не уснуть, Штамп в белой куртке. Глаза у него были сонные.
  У стойки были только Корка, Фат и две девушки с ними.
  - Давайте к нам! - сказал Корка, улыбаясь. Глаза у него закрывались сами собой.
  - Что будете пить? - спросил Фат. Он держался молодцом. За свою подружку.
  - Мне бы водички, - смиренно сказал я. - Обычной.
  Штамп со скучной миной открыл бутылку минеральной воды.
  Я выпил полстакана лопающихся пузырьков. Вода щекотала горло.
  - Теперь лучше, - сказал я. - Топ, может, присядем?
  - Конечно, - сказала Топ.
  - Если я сяду, то усну, - сказал нам вслед Фат. - А я ещё спать не хочу-у... Правда, рыбочка?
  - Ты ещё совсем свежо смотришься, - сказала ему 'рыбочка'. - Только, ради всего, не пыхти на меня.
  - Не буду, - сказал Фат.
  Мы с Топ уселись, и я стал смотреть на неё, какая она спокойно-уравновешенная, и смотрит перед собой, и на меня тоже, положив руки на стол.
  Я смотрел на неё, потом осторожно взял её за плечи и мягко поцеловал в губы, она, раскрыв губы, вернула мне поцелуй, ничуть не смутившись, как послушная пай-девочка.
  Я почувствовал глубокую скрытую радость, глядя на ясные лучистые глаза Топ, на её позу, исполненную небрежной грации, и это чувство не было похоже ни на какое другое.
  И я негромко рассмеялся - так хорошо было на душе.
  - Ты чудная девочка, Топи, - сказал я.
  Топ мягко улыбнулась и - радость - осталась прежней, своим спокойным взглядом посмотрела по сторонам и, зардевшись, снова улыбнулась мне.
  - Этот Бум, - сказала она, - он забавный. Жаловался, что скучает. Заложит руки за голову на газоне в столичном парке, и, говорит, хоть волком вой. Первый раз вырвался из столицы. Его потом сильно развезло. Про какого-то Ядра вспоминал постоянно. Который тоже безвылазно в столице.
  - Ты не... ошибаешься?
  - Я всегда внимательно слушаю собеседника, - сказала Топ. - Бум горевал, что они увидеться никогда не могут. Город слишком большой.
  В помещение, громко разговаривая, как всегда бывает с улицы, вошли трое жадин и белокурая женщина.
  - Я говорил, что будет открыто, - сказал один мужчина, высокий толстяк с одутловатым лицом.
  - Я вообще не знал, что это место работает, - сказал другой. - Я раньше был здесь. Ничего такого не видел. Пустой лифт на свалке обходил. - Он шагнул к стойке.
  Третий мужчина подтащил стул поближе и усадил женщину. Она была беременна.
  - Сейчас ты согреешься, - сказал он.
  - Издалека? - спросил Корка.
  - С курорта.
  - Ого! - сказал Фат. - За сколько?
  - Да мигом, - сказал второй мужчина, лысеющий и с усиками. Он был не прочь поговорить. - Двигатель барахлить стал. Я решил, чем плестись, попытаю счастья, и помчал. Без всяких дорожных знаков. Съехал с центральной трассы и по каким-то тропкам, откосам... Добрались. Увидел огни и подрулил сюда. Удачно добрались. Так, Студия?
  - Да уж, - пробурчал толстяк. - Застряли бы в твоем лифте в трущобах, чего уж хорошего...
  Штамп ожил, увидев новых клиентов.
  - Отдыхаете? - спросил Корка доброжелательно.
  - Отдыхаем, - сказал толстяк слегка раздражённо.
  - Если бы не вечная спешка, может, и отдохнули бы, - сказал водитель.
  Третий мужчина сказал:
  - Машину так оставили?
  - А что с ней станется? - сказал водитель. - Здесь сейчас ни души.
  - Я схожу, посмотрю, - сказал третий мужчина.
  Толстяк с одутловатым лицом покрутил какую-то бутылку короткими пальцами, хмыкнул, прочитав что-то на этикетке.
  - У вас хороший выбор, - сказал он Штампу. - А, скажите, у вас нет... - толстяк наклонился к юнцу и что-то тихо доспросил.
  - К сожалению, не держим.
  Скрывая неловкость, толстяк огляделся, залпом допил свой стакан и налил ещё.
  - Эх, - сказал водитель, - мне больше стакана никак нельзя.
  - Что ж делать, - равнодушно сказал толстяк.
  - Потерплю, - сказал водитель. Он пил свой стакан медленно и обделенно обтирал усы.
  Вернулся третий мужчина, ничего не говоря, стал около стойки, глядя на этикетки.
  - Как, не угнали машину? - спросил его водитель.
  - Нет, не угнали, - сказал третий мужчина. - Глянь-ка, - сказал он женщине. - Твоё любимое. Ты, помнится, везде искала.
  - Где, где? - сказала женщина, подходя к стойке, осторожно ступая, так, как это делают женщины в её положении. - Ты прав, - сказала она, прищуриваясь и поправляя волосы.
  - Вам уложить? - Штамп был польщён.
  - Да, будьте так добры... - сказала женщина. - Сколько возьмём?
  - Возьми десяток, - великодушно сказал толстяк. Видимо, за Студией оставалось последнее слово в такого рода делах.
   - Что, стоящий напиток? - заинтересованно спросил Корка, придвинувшись поближе и взяв одну из перчаток, которые ставил рядышком Штамп.
  - Гармония от него без ума, - сказал толстяк, засмеявшись. - Признаться, мне он тоже нравится. Рекомендую, бальзам. И как по заказу.
  - Надо будет взять, - сказал Корка, обернувшись к Фату, развлекавшему девушек сентенциями.
  - Возьмём, - коротко сказал Фат, отвлекаясь.
  - Не мешай, - сказали девушки. - Продолжай, Фат.
  - Ты приготовь ящичек, - сказал Корка Штампу. - Я ни-ко-гда не проигрываю. Усвоил?
  Женщина взяла две перчатки в руки, не зная, что с ними делать, и передала толстяку, тот взял и тоже, не зная, что с ними делать, огляделся и поставил обратно.
  - Пускай постоят пока, - сказал он.
  - Подвиньтесь, пожалуйста, - попросила женщина Корку.
  - Да, да, пожалуйста, - сказал он, отодвигаясь. - Буду пить, когда будет особенно жарко. У меня дома лёд хороший, знаешь ли, - сказал он Штампу, и тот с радушной сопричастностью кивнул, потом посмотрел поверх плеча беспроигрышного Корки и изменился в лице.
  Корка стоял спиной к выходу и не видел, как в двери появился Эффект, в опущенной по шву руке он держал, не таясь, большой водяной пистолет.
  За дверью медленно прошла кукла.
  Уродец просветлённо процедил сквозь зубы 'Вот он', развинченно отскочил и разборчиво упёрся спиной в косяк двери, присев, широко раскорячив ножки в куцых брючках, которые чуть не лопнули, выбросил вперёд сцепленные вместе обе руки с зажатым в них пистолетом и, оскалив зубы, специально почти не целясь, нажал на курок, словно сам пугаясь.
  Выстрелов слышно не было, были только лёгкие щелчки 'бок! бок!', и толстяк проворно прыгнул на пол,
  Фат с девушками завизжали дико и страшно в один голос, а все остальные судорожно задёргались под пулями, летящими веером с неимоверной скоростью с тонким высоким звоном одна за другой, и всех повыбрасывало на стойку, и несколько пуль ударили в Штампа, в его белую куртку, и в тех местах она была порванная и красная, и женщина хрипела и отвратительно билась на полу всем телом, водитель заизвивался, задетый, извиваясь, он быстро отползал в сторону, стойка была вся забрызгана косыми полосами капель крови, а Корка, неестественно вывернувшись, уже неподвижно лежал на спине, глядя вверх, на потолок, подломив под себя руку, и туловище у него было сплошь во вздутых клочкастых дырах.
  Я крепко держал Топ, белую, как мел, потом рванулся к стойке, на меня налетела девушка Фата, чей истошный крик ещё звенел в моих ушах, вцепившись в меня, она снова тонко завизжала, с новой, удвоенной силой, и я потащил её, взмахивая от усилия руками, а она визжала мне в самое ухо, и я совсем оглох, и безумными глазами смотрел вперёд.
  
  
  
  Глава 4. Ниша
  
  
  
   Над побережьем пронёсся ураган. Несколько дней стояла отличная погода. Пляжи опустели.
  Туристы отсиживались в полумраке баров. Их становилось всё больше, и в массовых вечерних гуляниях проглядывала атмосфера праздника.
  Мы сидели за столом в гостиной и обедали.
  - Съешь яйцо, - сказала мама.
  - Не хочется, - сказал я.
  - Ты же ничего не ел, - сказала мама, глядя на меня до тех пор, пока я не сказал нехотя:
  - Да не хочу я...
  - Хоть чаю выпей.
  - Хорошо.
  Я выпил стакан чая и ещё стакан сока. В комнате стояла полутьма. Почти все ставни были прикрыты, изломавшись гармошкой. Я с безразличием смотрел на стол.
  - Чего ты опять задумался? - сердито спросила мать.
  Она с сожалением посмотрела на мою тарелку, затем перевела страдающий взгляд на меня.
  - Что, совсем не хочется есть? - спросила она.
  - Да, что-то не хочется, - сказал я, слегка скривившись.
  Мать, вздохнув, придвинулась, ловким движением потрогала мне лоб, приложив к нему прохладную ладонь и взъерошив волосы.
  - Да ничего у меня нет, - вяло сказал я.
  - Может, и нет, - сказала мать задумчиво. - Ладно, иди к себе. Отдохни.
  - Хорошо, - сказал я и, встав из-за стола, ушёл в свою комнату, закрыл дверь, включил музыку и улёгся.
  Музыка играла негромко. Я полежал с закрытыми глазами, слушая её, и задремал.
  Врач заявил, что, по всей видимости, у меня шок. Ничего особенного, добавил он. Вы знаете, он так переживает, сказала мать.
  Конечно, сказал доктор, разводя руками, всё понятно. Такой случай, и такой возраст. Что же можно посоветовать?
  Размеренный образ жизни, побольше читать, видеть, словом, переключиться на что-нибудь другое. Не думать ни о чём, об этом происшествии.
  Они поговорили о 'происшествии', но я не хотел их слышать и не слышал. Пусть с ним кто-нибудь будет, посоветовал лекарь.
  Тот или те, к кому он особенно привязан. Не надо ему никак напоминать о случившемся. Все явления должны исчезнуть через сколько? Судя по всему, юноша довольно устойчив, и через день-два всё будет в порядке.
  Можно ли ему гулять? Взаперти, конечно, держать не стоит, но и... Впрочем, пусть гуляет.
  Вот спасибо тебе, док, растроганно подумал я, гулять разрешил.
  Меня разбудила мать. Я сонно посмотрел на неё.
  - Это ничего, что я тебя разбудила? - спросила мать чуточку виновато.
  - Ничего... - пробурчал я, садясь на постели, сминая её руками.
  - Почта пришла, - сказала мать. - Тебе письмо.
  - Да? - сказал я. - От кого?
  - От Шедевра. Вот оно. Я его оставляю тебе.
  - Хорошо, - сказал я, потирая глаза. - Оставь здесь. Спасибо.
  - Я ухожу, - сказала мать. - Интересно, что он пишет? - Мать, как и все, очень уважала Шедевра.
  Конверт был интересным, не нашим, письмо было отправлено из столицы. На конверте были жёлтые и зелёные полоски и непонятные надписи.
  Я хотел вскрыть его руками, но внутренняя оболочка не поддавалась, и я нашёл лезвие и обрезал по краю.
  Разворачивая листок, я увидел, что письмо короткое. Я стал читать.
  'Пик!
  Не вешай нос. Не расклеивайся. Роза у меня приболела, и с ней нелегко. Она несколько капризна и избалована. Не знаю, как ты её воспринял. Это единственные её негативные качества, и не единственные вообще. Сейчас она расстроена. Ей предложили новую роль, и она отказалась. Впрочем, что я тебе говорю о ней. Я хотел о другом. Не думаю, что ты останешься у себя. Только здесь, в большом городе, можно что-то делать. Уверен, что то же тебе говорят и другие. В общем, если что надумаешь, дай знать.
  Буду ждать. Шедевр'.
  Без адреса. Совсем короткое письмо.
  Мне оно показалось странным.
  - Фат выздоравливает, - сообщила мне Ореол за ужином.
  - Да? - сказал я. - А пули из него уже вытащили?
  - Какие пули? - сказала Ореол тоном знатока, целя вилкой в дальнее блюдо. - Никого не задело. Испачкались все.
  - Почистят, - сказал я. - Будут лучше прежних.
  После ужина я вышел к калитке.
  Дикобраз тёрся рядом. Стоило только вытянуть ладонь, как в неё тыкался мокрый холодный нос.
  Вокруг пышно расцветали на клумбах цветы. Я колебался, не зная, пойти погулять или продолжить сон.
  В конце концов, я выбрал последнее, и Дикобраз с сожалением проводил меня до дома, а дальше не захотел.
  Он очень любил гулять.
  Он всю ночь безмолвно шатался по саду, но всегда засыпал под моим окном.
  Утром, перенося ногу через подоконник, я чуть не наступил на него, он мгновенно проснулся и, даже не успев проснуться, уже отскочил.
  - Фу ты, чудище! - сказал я, испугавшись. - Вот бы я тебя исказил...
  А Дикобраз уже улыбался, вовсю скалил зубы, и короткий обрубок его хвоста нарядно трепетал, как пойманная бабочка, и позер вилял, крутил своим плотным задом, подскакивая и повизгивая от радости.
  Наверно, он был удивлён, что я так рано проснулся.
  Было, в самом деле, очень рано, солнце ещё не взошло, но было светло, как днём, только воздух был очень свежим и прозрачным, и листва замерла неподвижно, ничто не шелохнётся, и, значит, всё-таки было утро.
  Я подумал, что, наверно, очень рано.
  В этот час океан был очень светлым.
  Я брёл по влажной полосе пляжа, оставляя на ней неглубокие следы, которые оплывали под плоскими набегающими волнами.
  Поверхность океана была очень ровной, сколько хватало глаз, и солнце ещё не появилось.
  Я шёл вдоль берега и смотрел себе под ноги, низко опустив голову. Волосы упали на глаза. Внизу скользил песок, это действовало завораживающе.
  Я собрал несколько ракушек на ладони. Никогда мы не бываем вместе. Всегда кто-то отсутствует. В 'Балласте' не было Витамина.
  Я поднял голову и стал смотреть вдаль.
  Я долго смотрел на штиль, на высунувшееся солнце, розовый путь от которого тут же добежал до берега.
  Вокруг не было ни души.
  Я направился в город. Всё ещё спало. Некоторые мужчины и женщины, по всей видимости, приезжие, легко одетые, шли навстречу по направлению к пляжу.
  Мимо прошла такая группка.
  Они осторожно ступали по выпуклым гладким камням мостовой, дальше обрывающейся в песок. Они улыбались на солнце.
  Дикобраза неодолимо влекло к незнакомым запахам, и он неизменно коротким движением приближал свою серьёзную морду к шагающим ногам.
  Мужчины взирали сквозь фантом, а девушки говорили 'ой!' и оглядывались через плечо с улыбкой.
  Я миновал первые кварталы магазинов и трёхэтажных аккуратных домиков с будто приклеенными к стенам пузатыми балкончиками.
  Ещё не везде были сняты полицейские кордоны. Водолазы стояли длинной редкой цепью.
  На площади я наткнулся на чей-то взгляд, наставленный на меня, как указательный палец.
  Взгляд принадлежал Фату, сидевшему за пустым столиком в тени под навесом.
  Я подошёл и протянул ему руку. Он осторожно пожал её. Он был немного пьян.
  Он сообщил, что это первый день, когда он относительно трезв.
  - Не ожидал тебя встретить, - сказал он. - Ты как?
  - Нормально. А ты?
  У домашнего Фата был неплохой вид, но он счёл нужным изобразить вымученную улыбку на пухлом грушевидном личике.
  Он неопределённо покрутил рукой, сидя с разбросанными ногами, с улыбкой на лице, а перед ним стоял графинчик.
  Подержанный костюм болтался, как мантия, на его будто мумифицированном, хилом теле.
  Он снял пиджак и, перекрутившись в пояснице, повесил его на спинку стула.
  - Та-ак... - сказал он, возвращаясь в исходное положение. - Ага. - Он увидел наполненную рюмку. Раб своих страстей выпил, не морщась, и со стуком поставил её на стол.
  - Я, в общем, ничего, - сказал он. - А ты?
  - Тоже.
  Фат кивнул.
  - Я, в общем, лучше. - Он поманил меня несколькими быстрыми движениями, огляделся и тихо, проникновенно заговорил:
  - Знаешь, я был очень пьян тогда и принял всё за какой-то спектакль. Все лежащие на полу были ужасно похожи на муляжей.
  - Да?
  - Да. Это страшное дело. Я был так пьян. Ну, веришь ли, будто я сплю и вижу сон. Будто я среди чучел.
  - Ты, видно, здорово был пьян, - заметил я.
  - Верно, - радостно осенило Фата. - Но на ногах-то я стоял. Меня ожгло, а я не почувствовал, только вижу, женщина у ног лежит, волосы, понимаешь, белые, и красная краска их испачкала и слепила. - Он придвинулся ко мне. От него исходил знакомый запах. Увечный Фат, дошло до меня, он опять пьян. - Я на это не повёлся. Физически нас ничего не коснулось. Значит, - критически сощурился материалист, - ничего не было. Одно гнилое впечатление. Фикция. А это, - отмахнулся он, - пустое. Труха. Можно пренебречь. Мне пригласили психоаналитика, и он, прохвост, спрашивает, нет ли у меня душевной травмы. Что я, видите ли, чересчур эмоционален. Я могу сказать одно. Все были ужасно похожи на муляжей. Поэтому меня и не проняло. Я намекнул ему на это, но он не понял. Он стал задавать наводящие вопросы, а я ему показал свои модели, так бедняге дурно стало. Кретин. Пик, я тебе вот что скажу. Жизнь такая глупая штука. Такая уязвимая. Серьёзно к ней относиться... Смешно! Смешно, что она позволяет с собой так легкомысленно обходиться. Такое, как с Коркой, со всяким могло случиться. Я был рядом, ты... Не повезло. Нам всем фатально не везёт. У меня всё из рук валится. Будто это секрет для всех, что у меня получаются какие-то паршивые уроды. На самом деле я ничего не умею делать, я люблю указывать, что делать... да ты знаешь. Но кто мне здесь это позволит, закроет глаза на мою никудышность. Никто не любит, когда за ним наблюдают, советуют.
  Что мне совет? Ты просто пойми меня... У разболтанного Тугодума с первого раза ничего не выходит. А нужно сразу и набело. Без плодотворных опечаток. А что за жизнь без черновика? Без повторения того, что было. Всем хочется чего-то необычного. Сказочного надела. Но вдруг не бывает. Само. Говорят, не вернуть того, что было. Тождественно. Ха-ха. Официант! - Он щёлкнул пальцами. - Повторить! Точно так же. Точь-в-точь.
  Официант с пониманием осклабился.
  - Разве повтор может быть другим? Повтор не проба.
  - О! Глас народа! - окончательно развеселился Фат. Он ловко и каверзно прикрыл один глаз. Он обречённо выпил, гоня от себя тоску. - Офис безграмотен совершенно, зато до самозабвения любит водить пером по бумаге, просто так, бесцельно.
  Наставник так хлопотал за любимчика, так хлопотал. Извёлся весь. Дикция у Офиса, конечно, хромает. А кто нормален? Кто эталон? Где эта твердыня шкала?
  Мы страстно хотим того, чего в нас нет. Мы чувствуем, что нам чего-то изрядно не хватает, и чем больше нам чего-то недостаёт, может, совсем малого, до ничтожности, до противоположности, тем сильнее мы к этому стремимся - одна вспомогательная мимика.
  Кто знает, каким крахом обернётся такое обогащение. Как миновать все многоточия, чтобы они не стали прочерками. Никто ведь не подскажет. Чем мне порхать самоучкой, не лучше ли прозябать на конвейере у собственного папаши. Там на ходу не соскочишь. Страшно. Всё увечный подражательный кусок мяса, когда-то случайно упавший в первобытный костёр. Есть у виртуоза чутьё. Всем хочется поудобней, полегче, покомфортней. Может, у Штампа всё получилось бы. И у Офиса. И у остальной аномалии. Со способностями все горазды. А ты попробуй в каждом дефективном, в любом ленивце разглядеть их возможности, угадай их, распознай их, поверь в них, особенно если их... нет. Если ты сам. Без редкостных данных. Совсем ничего или чуть-чуть недостаёт - всё едино: изъян. Может, для почина не стоит без колебаний опустошать весь сосуд без остатка, разом, до капли. Не лучше приостановиться, оглянуться? Может, у нас всех желания бы исполнились... в других условиях, - грустно заключил Фат. - Когда и незавершённое действие, как единый порыв, достигает цели. Кому верить? А тут какие-то маньяки, пресмыкающиеся... - Он наполнил рюмку и приподнял её. Я машинально кивнул.
  - Мне пора, - сказал Фат. - У Нектар день рождения нового рациона. Странное дело, никто его не видел, но только и разговоров, что о нём. Как будто он есть. Но день рождения будет. Для всех неудачников, куда стекутся все сливки общества. Пик, я рассчитываю на тебя. - Жертва обстоятельств перекинул через локоть пиджак, как шубу, по-дружески и в то же время церемонно распрощался со мной.
  Все думают, что при помощи поддельных качеств смогут убедить остальных в собственных достоинствах.
  Дай только эти средства.
  Художника Линзу ожидает выставка, Пирамида будет возводить новую ратушу,
  Поплавку доверяют достать затонувший корабль.
  Гибрид точно учёный.
  Это было жутко. Всех ждёт успех в нашей застывшей среде, где первых не отличить от последних.
  Как ни раскручивай колесо, сердцевина остаётся неподвижной. Ядро.
  На другой стороне улицы толпа беспокойно шевелилась, как разноцветные расплывчатые пятна.
  Кто-то остановился возле меня. Я не сразу поднял голову. Потом отвлёкся и посмотрел.
  На правильном моложавом лице кареглазого мужчины среднего роста множилась любезная улыбка.
  Метод Абсурд был в модной рубашке и кедах. Глаза у метода были очень печальные.
  У всех известных актёров печальные глаза.
  - Рад тебя увидеть, Пикет, - сказал он и сел, пододвинув стул.
  При этом он продолжал улыбаться так, будто был несказанно рад. Такая уж у него была манера, у нашего школьного метода. Если он и играл, то в своё удовольствие.
  - Я недавно встречался с твоей матерью, - сказал Абсурд, всесторонне косясь на графинчик.
  Я молчал.
  - А у меня сегодня собираются ребята. Ты тоже приходи.
  Я спросил:
  - Когда?
  - Вечером. - Он тотчас улыбнулся и встал. - Приходи.
  Он осторожно потрепал меня по плечу, отошёл и смешался с толпой.
  Компания у Абсурда собиралась самая разношерстная.
  Метод исповедовал демократию, терпимость, любил, чтобы все были вместе, и чтобы никто никому не мешал при этом.
  В его просторном доме происходило множество историй. Кто-то начинал выяснять отношения. Кто-то напивался.
  Лагуна не упускал случая напиться и выяснить отношения. Но до серьёзного дело никогда не доходило.
  Абсурд обладал способностью улаживать конфликты.
  Все разбредались по большому дому, не обращая внимания на хозяев. Тем, впрочем, было всё равно.
  Абсурд давно перестал всех воспитывать. Абсурд-проповедник, так мы его называли.
  Он не кричал, не угрожал, а уговаривал.
  Разговор с ним превращался в нудную лекцию, не лишённую, впрочем, занимательности, так как она была пересыпана разными фактами, отчего беседы иногда выходили убедительными, но всё равно быстро забывались.
  Они были бесполезными.
  Но все с Абсурдом продолжали сохранять дружеские отношения. Разговаривали, как люди, которых много связывает.
  Казалось, он совершенно беспечен и мало что знает о каждом.
  Я всегда с подозрением относился к методу.
  Он был безусловно незаурядным, но странным человеком. Беспрерывным давлением он, если хотел, мог превратить любого школьника в безропотное существо.
  Действовал он сначала избирательно, как по формуле, а потом, как вихрь, буквально проходу не давал.
  Так было первое время и с нами.
  Сейчас уже никто не помнил, как мы пошли ему навстречу.
  А дело было так: у дома метода чума Лагуна сердечно прихватил его за шею своими ручищами, как лучшего друга, а Ядро культурно потрепал его ладошкой по голове. Травмы получились незначительными. Потом Лагуна хвастал, что чуть не свернул шею ненавистному методу.
  Щепетильный Ядро сожалел о случившемся. В тот же год он станет чемпионом побережья в лёгком весе, сшибая на ринге всех подряд, как гирлянды.
  В это трудно было поверить, учитывая его возраст.
  Инцидент с Абсурдом протекал в безгласной атмосфере, но неприятности у нас были, больше, чем нужно, насочинял он всем, всех, кого нужно, оповестил, и мы поняли, что от душки метода можно ожидать всего.
  Это было не по правилам.
  Влиятельный мученик молниеносно обратился ко всем, во все ведомства, по всему диапазону, вместо того, чтобы сначала попробовать договориться с нами.
  В конце школы все вели себя язычески свободно и независимо.
  Казалось, Абсурда эта идиллия целиком устраивает.
  В последнее время у него собиралась всё больше странная компания. Тихони, а по праздникам в первую очередь расхватывали подарки с самой яркой, как бы импортной, упаковкой, хотя остальные были ничуть не хуже.
  За столом они первыми стеснительно цапали гостинцы.
  Они обсаживали Абсурда, который был многословен, говорил долго, длинно, а они его слушали, не перебивая, как-то угрюмо, и немного страшно за него становилось, он был весь нараспашку, а восходящие звёзды - себе на уме.
  Если не знать, что они и двух слов связать не могут.
  Но значило ли это, что они ничего не понимают.
  Родители этих ребят не принадлежали к высшему свету, как отец Витамина, владевший сетью увеселительных заведений на побережье, или родители Корки и Фата, обладавшими, помимо бессердечного аристократизма, крупными состояниями.
  У многих вообще не было родных. Но дело было даже не в этом. Бездарны эти ребята были до слёз.
  Их целью было совершенство.
  Наставник стоял за свой питомник ущербных до конца.
  В своей коллекции праведников он видел золотоносные залежи.
  'Содержание однообразно, лишь глупая форма страдает бесконечным многообразием. Чем более несовершенны, тем более человечны. Поймите это предназначение!' - взмолялся метод на пышных приёмах.
  Но за их рамками прозорливо помалкивал, своим беспорочным подопечным он этого не говорил, оставляя их в неведении.
  Нет, мне тоже нравилось, когда человек вдруг становится, вопреки ожидаемому, значительно лучше.
  Именно тогда, когда это совсем необязательно, даже наоборот.
  Втайне я мечтал о благородных движениях души ближних.
  Но всё чаще я замечал, что никогда не получается по-моему.
  Если я начинал сочувствовать в фильме главному герою, он принимался проигрывать всем, даже самым ничтожествам, а если я, прихоти ради, переметнусь на сторону всемогущего отрицательного персонажа, то и ему, будто специально, после совсем небольшого промедления, несдобровать.
  Это говорит о том, что я не способен отталкиваться от чего-то устоявшегося, незыблемого, совсем не умею подладиться под общее настроение, и выглядит это так, будто я все делаю наперекор.
  Не то, что другие. Эти.
  Сначала все было очень скромно. Все смотрели на них, как на экстравагантных чудаков.
  Потом стало известно о планах благоустройства заповедника. Будто бы крайний беспорядок везде. Они так раструбили об этом - заявили о себе.
  Осчастливили человечество. Демонстрацию устроили, рассчитывая на безусловную поддержку богатеев, а те - ни гу-гу. Лишь отец Витамина посоветовал им начать с джунглей.
  В виде стартового, испытательного мероприятия. Издевался мироед.
  Будто бы там самая разруха, и неплохо было бы проложить парковые аллеи со скамеечками до самых болот, где можно было бы помлеть на бережку в вечерней иллюминации.
  Тюфяк, серьезный малый, глубоко задумался и выдал, что болота чересчур уж неэстетичны, ну, и пахнут еще.
  Верно, веселился отец Витамина, вот вы и окунитесь фильтрами во все это безобразие, оно же разнообразие, с головой.
  Это были шутки, а общественники всерьез стали примериваться к заброшенному строительству, считая его позором, уродливым пятном на лице нашего побережья.
  О нем столько лет не вспоминали, и даже бродяги избегали его, а бестолочь, по слухам, вознамерилась устраивать там свои сборища.
  Говорят, природа не терпит пустоты, а мне думается, наоборот. Например, вопреки общепринятому мнению, трущобы абсолютно безлюдны, безжизненны.
  Природа пустоту любит, отдыхает там, в однообразии, тишине и покое.
  Дома Ореол металась возле своего бунгало, там у нее опять что-то затевалось.
  Мимо меня торопливо, насколько это было возможно, просеменила кухарка Экзотика с подносом, уставленным посудой, полной до краев. Не забывая улыбаться, она озабоченно сообщила, что мать уехала на курорт, а у Ореол вечером гости.
  Вопрос, идти ли к развитому Абсурду, будто бы решился. Но до вечера было далеко.
  Возясь в столе, я наткнулся на старые письма Ядра. Как всегда, он писал очень ярко. А с виду не скажешь.
  Без звука появилась Ореол. Она посмотрела на меня прозрачными глазами, встала у стола и взяла какой-то журнал.
  Я выжидательно смотрел на неё, но она молчала, низко склонив голову к журналу, изогнувшись в талии.
  Плоский тапок то прилипал, то отставал от пятки поставленной, как у балерины, на носок ноги. Упавшие волосы скрывали лицо.
  - К тебе приходила девушка, - сказала она вдруг.
  - Кто?
  Она приподняла плечи.
  - А когда?
  - Утром. Рано утром. Когда ты гулял.
   - Что же ты сразу не сказала?
  - Я не знала, что ты дома.
  - Ясно.
  - Я её ни разу не видела у нас. Кто она?
  - Понятия не имею.
  - Выдумывай! Ну, кто? - Не дождавшись ответа, она бросила журнал.
  - Эй! - позвал я. - А она ничего не просила передать?
  Ореол измождённо развернулась в дверях.
  - Нет... Слушай, а где Витамин? Я ему звонила, и никто...
  - Так, - сказал я. - Иди. - При упоминании о Витамине я с ней не церемонился.
  - Она очень красивая, - сообщила Ореол и удалилась расслабленной походкой.
  Я продолжал машинальными движениями собирать письма. Дар? Ореол, по-моему, её не видела. Разве что тогда, в беседке.
  Но в любом случае, они же все уехали. Вся эта столичная компания. И эта девушка, Топ.
  А может, это она? Я подумал и решительно отмёл эту догадку.
  И потом, они уехали. А было бы неплохо.
  И она вполне могла показаться Ореол красивой. Они примерно одного типа, а сестра в таких случаях не ревнива. Я попытался вспомнить Топ, но не мог.
  Совсем не помнил её лица.
  Да, она была красивой. Даже очень. Ничуть не хуже подруги Шедевра. Девушка, которая кажется недоступной.
  Такие благосклонны к ухаживаниям многих, сами умеют хорошо пококетничать.
  Они не прочь испытать свои чары. Но что у них на уме, не знает никто.
  - Эй, конспиратор! - Это снова была Ореол, заглядывая вполлица. Она всегда так делала. - Иди, девушка.
  - Где девушка? - встрепенулся я.
  - К телефону иди. Она не представилась. - Ореол проводила меня насмешливым взглядом. - Поня-ятия не имею!
  Из трубки ничего не доносилось, кроме слабого, далёкого потрескивания.
  Потом и оно пропало.
  Я склонил голову.
  Ясный голос Витамина, будто он стал духом, сказал кому-то:
  - Нич-чего не слышу. Вот шутки.
  - Алло, - сказал я и зачем-то потряс трубку.
  - Может, я не туда попал? - рассуждал Витамин. - Странно. Хотя, что здесь странного. Может, его дома нет. Или молчит. Не желает говорить. Вот скотина.
  'О ком это он?' - подумал я.
  - Я, конечно, немного виноват, но... Ты говоришь, девушка ответила? - обратился Витамин к кому-то. - Мне на его сестрёнку попадать никак нельзя. Сказала, что позовёт, точно? Ладно... Я, конечно, немного виноват, но...
  У уха рассыпался оглушительный треск, будто что-то прорвалось.
  Я немедленно сказал:
  - Алло!
  - Эй... слышишь меня? Пик! - Видно было, что Витамин здорово обрадовался. - Как твои дела? - озабоченно поинтересовался он.
  - Ты откуда звонишь? - Я пропустил его вопрос мимо ушей.
  - Откуда? Хорошенький вопрос! - Витамин громко расхохотался. Слишком громко. - Я в такой шахте, что тебе и не снилось. Да, кстати, - он перешёл на небрежный тон, - со мной Дар... мы тут прокатились немного... позагорали.
  - Я думал, она уехала.
  - Да нет, всё нормально... она со мной.
  - Вы где?
  - Сначала мы были на курорте. Так, недолго, пару деньков. А потом Дар вздумалось показать мне какой-то дом... Слышишь?
  - А где Дар?
  - Рядом. Она говорит, что ты знаешь.
  - Что я знаю?
  - Большой дом, как замок, в котором никто не живёт. Бред какой-то. А наша машина сломалась.
  - Вы на машине?
  - Это её машина, - пояснил Витамин. - Мы застряли в песках. Здесь повсюду песок. Один песок. В этой всеми забытой дыре есть отель, вернее, так это логово называют местные. Какие-то кочевники. Одни кочевники и верблюды. Двух слов связать не могут.
  - Кто, верблюды?
  - Кочевники. Но пьют, как верблюды. Наверно, для дезинфекции. Пока объяснялся с ними, сам на ногах не стоял. И везде песок, - снова пожаловался он. - На зубах, на простынях, в тарелках. В ванной по колено. Дверь закрыть нельзя. Где этот дом, Пик?!
  - Нет никакого дома, - сказал я, помедлив.
  - Как... - растерялся Витамин. Потом разозлился. - Что значит - нет? Ты хочешь сказать, что Дар всё выдумала?
  - Это совсем в другой стороне.
  - Как это - в другой стороне? Что она - стороны перепутала?
  - Выходит, что так. Не всем же дано так ориентироваться, как тебе. Она всё напутала. Это в другой стороне. Есть там такой... заброшенный сарай.
  Дельный Витамин подавленно молчал. Потом сказал с некоторым вызовом:
  - Она описывает целый дворец.
  - Ей показалось, - скромно сказал я. - Игра воображения. Не более того. Усёк?
  - Ш-шутишь... - прошипел Витамин, как спущенное колесо. - А я здесь маринуюсь. Ты серьёзно?
  - Я не я буду, - сказал я с долей легкомыслия. Я услышал, как он спрашивает Дар, всё ли она поняла.
  - Дело дрянь, - вернулся мот к разговору со мной. - А хозяин отказывает нам в кредите. Это мне-то, прикинь, да?
  - Посули ему верблюда.
  - Издеваешься. Ладно. Знаешь, я хотел предупредить, что уезжаю... Не рассчитал. Думал вспышкой обернуться.
  Это точно, подумал я. Это ты чистую правду говоришь.
  А так бы я продолжал пребывать в уверенности, что у Витамина неотложные дела, вообще покинул нас, как я горестно считал, а не увеселительная прогулка с моей девушкой, хотя бы условно.
  - Деньги у вас есть?
  - У её родителей их навалом, но считается, что она тихо-мирно гостит у...
  - Ясно-ясно. Как вас найти?
  - Найдёшь, - буркнул Витамин. До него только сейчас дошло, в каком положении он оказался. Роль спасаемого, вызволяемого была явно не по нутру его независимой, кошачьей натуре. - В общем, так. Добираешься до курорта. Проезжаешь. Дорога идёт перпендикулярно берегу.
  - В какую сторону?
  - В пески! Не в море же...
  - Да, верно.
  - Потом едешь, едешь... Едешь прямо.
  - Прямо? - уточнил я.
  - По дороге прямо едешь! А вообще-то она петляет. Потом обрыв дороги. Стоп. Дальше отель. Просто, не так ли?
  - Пожалуй, - согласился я. - Занесло вас. А это действительно отель?
  - Наверху пустые комнаты. Внизу торгуют самогоном. И солёными ящерицами. На, хочешь, поговори с Дар. Она так и рвётся.
  - Привет, Пик! - сказала Дар. - Голос у неё звучал весело. - Витамин немного преувеличивает. Кормят здесь вполне прилично, и выпить есть что. Тебе бы понравилось.
  - А как насчёт барханов в ванной?
  - Не без этого. Пустыня всё-таки. А двери здесь не закрываются, потому что и так дышать нечем. Вообще-то здесь ужасно. Хочу домой. Мы на тебя надеемся. Как там наша малышка?
  - Какая малышка?
  - Топи! Я бросила её, и мне немного стыдно. Ты уж позаботься о ней. Кстати, она очень важная персона, так что будь хорошим ма...
  Связь неожиданно прервалась. Пески, подумал я.
  Хорошо, успели объясниться.
  Эффекта в отеле не оказалось.
  Такой результат меня не устраивал, и я продолжал околачиваться в холле, пока все хамы, включая изрядно занервничавшего портье Масштаба не стали мне наперебой объяснять, что за коротышкой заходили какие-то маньяки, и принялись описывать их личины, но я ещё раньше догадался, о ком речь, и опять отправился через весь городок.
  Меня опередили.
  Бар 'Рудимент' знавал когда-то лучшие времена. Столики картинно располагались на свежем воздухе у самого пляжа, и до прибоя было рукой подать.
  Все было в тростниках и циновках в туземном стиле, а от непогоды защитой служил ажурный навес, так что посидеть в таком шатре, в непосредственной близости от океана, было одним удовольствием. Бар целыми днями был занят компанией Тугодума. Это был их штаб, и со временем этот конфуз стал бросаться в глаза.
  Посетители вмиг испарились, а Тугодум расценил это как измену коммерческого счастья. Он был оскорблен в своих лучших чувствах. Он будто ослеп.
  Место такое выгодное, конкуренции никакой, а он терпит убытки. Турист шел косяком, и все мимо.
  И сейчас было пусто, один Тираж обозревал окрестности, хозяйски уперев ногу в этническую изгородь и хрустя пирожным. Безе шло к его продубленному лицу. Я знал, что он с трудом читает, а цифры только складывает.
  Да и это ему без надобности. Брак он, что надо. Жизнь воспринимал просто.
  Все были около затонувшего корабля рациона на холме. Больше Тираж сообщить ничего не мог, и я поблагодарил его и за это.
  Бар окружали огромные пальмы, полосой росшие вдоль пляжа.
  Прекрасное место, и никакой конкуренции.
  Но после случая в 'Балласте', также отличающемуся выгодным расположением по отношению к океану, туристы, не успевшие хлебнуть там счастья, отхлынули, оттянулись в городские шалманы.
  Только вечером появлялись отдыхающие, любители погреться и позагорать в лучах закатного солнца.
  Они держались отчужденно, заплывали недалеко, плескались в прибережных волнах.
  Они были полностью заняты собой и выглядели чужеродно на необъятном берегу, перед первобытным покоем пустынного океана.
  Днем места, так хорошо знакомые в темноте, смотрелись непривычно. Я обошел старую лестницу и стал спускаться в овраг, заросший кустарником, и наткнулся на Тугодума.
  Тяжеловес восседал всей своей тушей на раскладном стульчике с театральным биноклем в руках. По его лицу тек пот, и он даже не утирался.
  Перед затонувшим кораблем рациона расположился оркестр. По сигналу боцмана матросы готовы были исполнить приветственный марш.
  Непонятный мукомольный звук, напоминающий жужжание, усиливался.
  Вдруг из-за высокого здесь, в овраге, горизонта выскочил вертолет, похожий на осу - его корпус расчерчивали веселенькие желтые и белые полосы. Лопасти с утробными звуками молотили воздух.
  - Сейчас они как саданут повидлом... - сказал я, опускаясь на корточки.
  - Нет-нет, - верноподданнически живо сказал Тугодум, едва обратив на меня внимание. - Они не имеют права. Сейчас не те времена. Что мы такого сделали? Мы всего лишь увлекались. Все расставляли по местам. Не вступали ни в какие распри. Ты же знаешь.
  Вертолет, зависнув ненадолго над крышей загородного корабля рациона на холме, как поделка, метнулся боком в сторону.
  Тугодум судорожно вздохнул.
  - Это твоя первая попытка замереть?
  К холму подкатывали машины с частоколом танцоров.
  Для парада не хватало танков и артиллерии с праздничным салютом.
  Все лицо у Тугодума покрылось каплями пота.
  - Внутри кто-то есть? - спросил я.
  Лидер драматически мотнул головой.
  - Ты передумал?
  Он так же безмолвно кивнул.
  - Ты сможешь предупредить Эффекта? - внезапно сказал он севшим голосом.
  - А где он?
  - В архиве. Получает разрешение на выезд из города.
  - Что за мармелад? - искренне изумился я.
  - Это не мармелад. Есть такое указание.
  Я присвистнул. Тугодум подался ко мне.
  Весь глянец с него сошел. Две ножки стульчика ушли в землю глубже других.
  - Я не рассчитывал сегодня на удачу. Что-то происходит. Банкет окончен. Нам бы даже не аплодировали. Переместили бы в столицу, и все. Есть такая миленькая установка. Ради спокойствия обывателей и туристов. Надо сделать припасы, замаскироваться и лечь на дно. Никто не понимает, что происходит. Что за вояж. Это облава. Чехол собирается уходить. Мои сейчас все больше в городе. Избегают безлюдных мест. Надо быть на виду пока. А на строительство вообще носа не кажут. Там сейчас эти... калеки хороводятся. Считается, что в развале есть места, где исчезают все сомнения. Хуже ведь декорации не найти, так? Там всему край. Поэтому всё происходит наоборот. Исчезают неуверенность, тревоги, страхи. Человек становится цельным, ясным. Недостатки перестают быть таковыми. На фоне такой беды. Там ты ничего не будешь делать сверх меры. Мера, ограничение будут всегда. Абсурд хочет найти праздник. Вместе с новым рационом. Искать они не умеют, поэтому, глупые, ждут, что всё само создастся. Если появится слишком много нуждающихся в этом. Бродят, ищут такие места. И днем, и ночью копаются под марши свои. Ждут нерукотворных тротуаров. Зодчие. Я бы тоже не прочь быть подальше от этой публики. А то, веришь, кусок в горло не лезет. Может, успеешь с Эффектом. Он мировой парнишка. Знаешь, хвастунишка хотел найти звезду. Сорвать куш. Уморил. А так мухи не обидит. Кто-то за этим стоит. Но кто? Все хотят найти звезду, а ей хоть бы хны. Такая себя в обиду не даст.
  За старой лестницей я почувствовал себя получше. Всё было, как обычно. Не верилось, что что-то затевается.
  Всегда у нас тихо, спокойно.
  Вертолет, по-моему, просто так разлетался, чтобы обдуть потного Тугодума.
  Грузовик Эффекта стоял возле архива, припаркованный по всем правилам.
  Неужели Дар звезда? Тогда находчивый Витамин действительно может смело сорить деньгами - есть откуда.
  Улица напоминала театральную декорацию. Она была выложена булыжником, а высокие стены старинных домов были разнообразно отделаны.
  Больше на улице, из конца в конец, никого не было. Ни машин, ни людей.
  Я вбежал по ступеням и в холле огляделся.
  По лестнице спускался Абсурд, приветливо улыбаясь.
  Я метнулся в сторону и пошёл по коридору, оглядываясь и сталкиваясь при этом с незнакомыми людьми, посетителями архива, и чуть не сшиб выходящего из туалета Эффекта, застёгивающего пояс.
  Я хамски втолкнул его обратно и запер дверь. Остальные потерпят. Я схватил его за ворот и приподнял.
  - Ты что наделал?
  Он даже не трепыхался. Он был такой никчемный, мелкий, до такой степени, что его никто не замечал, что бы он ни делал.
  - Сейчас вот прихлопну тебя, - сказал я.
  - Я не виноват, Пик, - просипел он.
  - Увянь! А кто виноват? - Я отпустил его, только потому, что он не просил об этом. Он боялся даже заикнуться об этом, багровея всё больше и больше, будто пригвождённый к стене туалета.
  - Говори, кто тебя заставил?
  - Никто, - испуганно открестился Эффект. - Честное слово.
  - Молчать, лакей. Сам? Не верю.
  - Я ничего не делал. - Эффект отвернулся и понуро молчал. - Ты ничего не знаешь, Пик. Всё совсем не так, как ты думаешь.
  - А что мне думать? Я всё и так видел. Своими глазами.
  - Вот именно... - прошептал в ужасе Эффект. - Видел. И всё.
  - И слышал.
  - И слышал. Всего лишь... Всё совсем не так.
  - А как?
  Дверная ручка медленно повернулась, будто кто-то пробовал мускулатуру, и так же медленно вернулась на место.
  - Получил разрешение? - тоном пониже спросил я.
  - Да. Всё в порядке. - Он похлопал себя по карману куртки.
  - В общем, так. На холм не показывайся. Туда ехать не надо.
  - А куда надо?
  Я призадумался.
  Заморыш продолжал смотреть перед собой, как обычно, без особого выражения на круглом веснушчатом лице.
  Может, и впрямь его никто и не заметил.
  Ведь никогда, ни при каких обстоятельствах ему ещё не удавалось всерьёз привлечь к себе внимание.
  Он был, как мелкая шестерёнка, которая только незаметно используется всеми.
  - Выедешь из города... - начал я, и он кивнул. Я быстренько растолковал ему, как найти Витамина, и он почти на каждом слове мелко кивал.
  - Всё? - сказал Эффект. Он сразу примерил на себя новое задание. - Тогда я поехал. Наверно, надо поспешить.
  - Ничего. - Я не отводил глаз от ручки двери. - Потихонечку...
  Я похлопал его по плечу, слегка подталкивая к выходу.
  Метод с обанкротившимся видом стоял в конце коридора, неподвижный среди брожения спешащих служащих, сплошь его учеников.
  Эффект чинно поравнялся с методом, и тот, естественно, не обратил на него никакого внимания.
  Он сразу посмотрел поверх голов на меня. Сердце ёкнуло, как по команде. Лестница была прямо передо мной.
  Я устремился по ней.
  Пользуясь случаем, я перешагивал через пять-шесть ступенек.
  Последний этаж был пуст.
  Я поднялся по лестнице к самому потолку, взялся за чердачный люк, потом вспомнил про толстые балки в темноте и спрыгнул, оставив люк открытым.
  Я юркнул в знакомую мне дверь и плотно прикрыл её за собой. Я огляделся.
  Все обезьяны исчезли. В углу светился аквариум. Рыбки были на месте.
  Я приоткрыл шкаф, ожидая, что из него повалятся скрюченные чучела.
  В коридоре послышались мерные шаги.
  Кто-то, как окаменелость, шёл не спеша, останавливаясь у каждой двери. Я, как по готовому рецепту, втиснулся в шкаф.
  Шаги надолго замерли у дверей этого странного кабинета. Будто принюхивались.
  В шкафу было тесно. Я всё же не кукла. Послышался шаг. Вдруг мой локоть ушёл в пустоту.
  Задняя стенка проворачивалась, как турникет. Я вошёл в стену, и потайная дверь вернулась на место.
  Наступила такая тишина, что в ушах зазвенело. Под ногами была твёрдая поверхность.
  Я стал продвигаться, ощупывая её одной ногой, как клюкой.
  Это оказалась лестница, причём винтовая, потому что всё время приходилось загребать одной ногой по неровным каменным ступеням.
  Потайной ход, помимо своего винта, всё время менял направление.
  Я перебирал руками по стене, а иногда касался макушкой потолка.
  Таким образом я добрался до какой-то двери.
  Свет сюда проникал еле-еле. Дверь полностью не открывалась.
  Я по-хозяйски протиснулся в узкую щель. Оказалось, снаружи был придвинут платяной шкаф.
  Он был явно не на своём месте.
  Прежнего порядка в спальне рациона как не бывало. На заправленной кровати возвышались взбитые подушки.
  Ставни были раскрыты, только шторы оставались небрежно приспущенными.
  Я замер. Перед зеркалом в дальнем углу комнаты спиной ко мне стояла девушка, опираясь коленкой на низкую тумбочку.
  Это её внезапное движение заставило меня остановиться, как вкопанному.
  Она снова пошевелилась. Глядясь в зеркало, она со старанием подкрашивала губы, и настолько была поглощена этой усладой, что не замечала ничего вокруг.
  У неё была тонкая, стройная фигура, как у девочки-подростка.
  Это была Топ.
  Она быстро повернулась, придирчиво косясь на собственное отражение, прогнувшись в талии. Я невольно подумал, почему для женщин так много значит внешность.
  Я шевельнулся, и на этот раз Топ сразу заметила меня.
  Её зрачки расширились, а рот приоткрылся. Она словно загляделась на моё лицо.
  - Это... вы?
  Голос её выдавал крайнее изумление. Следов косметики почти не было видно.
  - Рад вас видеть, Топи, - сухо сказал я и нахмурился. - Но что вы здесь делаете?
  Она быстро овладела собой.
  - Почему вы меня спрашиваете об этом?
  - Вам нельзя здесь находиться.
  - Странно...
  - Ничего странного! - повысил я голос, случайно глянул в окно и отшатнулся.
  Во дворе было полно людей во фраках и котелках.
  Топ тоже подошла к окну. Она стояла спокойно, не таясь.
  - Как вы здесь оказались? У вас что, есть ключ?
  - Да.
  - Где вы его нашли? Но это неважно. Вы в незнакомом городе, в чужом доме...
  Внизу послышались голоса.
  Я замер.
  - Всё. Здесь оставаться нельзя.
  Топ прошлась по комнате и неожиданно, величаво села.
  - Вы преувеличиваете... - заявила было она, но вскрикнула, оттого, что я схватил её за руку и потащил за собой, как муравей гусеницу. Она упиралась, и я остановился.
  - Традиции! - сказал я выразительно. - Это очень опасно.
  - Отпустите сейчас же! - произнесла она звонким голосом. - Что за вольности!
  Лицо её дышало возмущением.
  - Не бойтесь, - сказал я.
  - Только этого не хватало! - бросила она.
  - Я не причиню вам вреда, - заверял я её, одновременно сдавливая руки и заталкивая в темноту хода. - Успокойтесь, прошу вас... - Стоит ей подать голос, и мы пропали.
  Топ сопротивлялась вполне корректно, но с такой силой, что, в конце концов, мне пришлось выпустить её.
  Приятно было держать её за плечи, даже при таком форс-мажоре.
  Она высвободилась.
  - Вы с ума сошли! - сказала она. - Что вы делаете?
  - Это потайной ход.
  Она поправила волосы. Я пошёл в темноту, и она пошла за мной, прихватив фонарик. Она протянула его мне, и я кивнул, принимая его.
  Ход, как в старинных замках, уходил вбок.
  Какое-то время мы шли, настороженно озираясь.
  Тоннель продолжал сворачивать и закончился тупиком. Стеной.
  - Что-то не так? - спросила Топ.
  Я потрогал стену. Овал в ней отставал от краёв. Ход был будто чем-то занавешен.
  Я несильно ткнул кулаком в этот занавес, и он, качнувшись, колыхнувшись, снова тяжело обвис.
  Сразу откуда-то возник тяжёлый запах, как в помещении, которое долго не проветривали.
  - Что это? - глубокомысленно спросил я.
  - Это ковёр, - сказала Топ. - Где мы?
  - Ага, ковёр. С изнанки. А что за ним?
  - Ума не приложу, где могут висеть ковры.
  Я прислушался. Топ тоже приложилась ухом, устремив посверкивающие глазки вверх. Я не мог оторваться от её хорошенького лица.
  Уголок её рта с досадой поджался.
  Вдруг она приложила палец к губам, внимательно глядя на меня, но я и так превратился в слух.
  За стеной кто-то безответно забубнил, как по бумажке. Говор усиливался, потом стал удаляться, затихать. Будто кто-то регулировал звук.
  Я сделал знак Топ, и она с готовностью переступила с ноги на ногу. Мы пробрались между стеной и ковром.
   Мы молча, с удивлением разглядывали массивный стол, грубые стулья, глиняную посуду под лавкой.
  За столом сидел мужчина, очень прямо, положив тяжёлые руки с набухшими венами перед собой.
  У него было грубое, с глубокими запыленными складками у рта, лицо. Коричневые волосы в беспорядке тянулись плотными прядями, едва достигая тусклого тыквовидного лба, будто парик сдвинулся.
  Рядом, у примитивного ткацкого станка, находилась женщина в косынке.
  Руки у неё будто перебирали струны на арфе, а тело было полностью скрыто длинным мешковатым платьем.
  Глаза на бездумном лице с мелкими чертами буравили пустоту.
  Дети, один другого меньше, в беспорядке были расставлены повсюду. Они держались за подол матери, бегали по половицам.
  Сквозь плетень хижины был виден зал. В нём появилась группа экскурсантов. Мы затаились в полутьме.
  Одни туристы что-то безучастно жевали, лица прочих были преисполнены любопытства.
  Познавательная экскурсия началась.
  Принарядившийся по случаю Азарт в зеркальных очках, знаток и эрудит, прокашлявшись, заговорил:
  - Вы находитесь в музее, где экспонаты изготовлены знаменитым столичным мастером Сорняком. Здесь всё искусственное, то есть всё сделано, воспроизведено столь искусно, что, несмотря на использование самых обычных, подручных материалов, от настоящего отличить их вряд ли кому будет под силу.
  Все прошли мимо первобытного человека у костра, чем-то неуловимо напоминавшего Лагуну, только с потухшим взглядом, с ввалившимися щеками и рёбрами, буквально прилипшими к позвоночнику, - похоже, он умирал от голода.
  - Может и так, - благосклонно оценил шуточку гид. - Но как в кризис впечатлились его гены. И если они, бриллиантовые, передадутся дальше, то представляете себе, какой неисчерпаемый заряд алчности и чревоугодия, превозмогший всё, в тесном зародыше, уйдёт в будущее? В несравненно лучшие условия. И какой отклик найдёт? Может, вплоть до отвращения к чревоугодию? - С этой явной отсебятиной гид посмотрел почему-то на толстяка Тугодума, как раз мучительно прикидывающему, достаточно ли он взял провизии. Челюсть у горемыки так и отвисла. - И уйдёт. Так, только постоянная готовность к финалу рождает старт. Парадокс! - неожиданно заключил учёная голова. - Улавливаете взаимосвязь?
  Итак, процесс перехода от рыболовства и охоты к скотоводству и земледелию благополучно завершился, но... - одарённый гид с сомнением обратился к крестьянскому семейству в хижине, где и находились мы с Топ, - всё же дикие, отсталые, некультурные люди, чрезвычайно сильны родственные связи, кто он, чей он, кто родня. Иначе никак.
  Сам себя дикарь определить не в состоянии. Первостепенное значение имеют застывшие формы - обряды, обычаи, традиции. Думать не надо. И успокаивает. Элита примитивна, - опять неожиданно завернул знаток, будто что-то очень личное. Азарт был всецело на стороне Штампа, против Витамина с его недосягаемой крестьянской хваткой. Но прямо показывать это считал дурным тоном. Тоже с характером. - Бывали в столице? Бедствие. Тупость и пассивность. Основной вопрос: 'Кто ты?'
  - Хи-хи! И что, отвечают?
  - Я же говорю - аристократы. В голове - мусор. Бомонд вообще не
  любит сложностей. Отвлечённостей. А простые вопросы задавай сколько угодно. В любом салоне легко за своего сойдёшь.
  - Что он несёт? - прошептала Топ.
  - Он сумасшедший.
  - В самом деле?
  - Это его хобби.
  - А-а. Потешный.
  - А вот - новинка, - внушительно сказал гид.
  Внутри чучела дрогнуло какое-то квадратное прозрачное желе.
  - Что это?
  - Что? Гм. - Говорливый гид на секунду запнулся, но отвечал с прежней готовностью: - Душа.
  - Душа?
  - Да.
  - Вы считаете, что это душа?
  - Конечно, нет. Это - не душа. Это её макет. А разве всё остальное - настоящее? Но её же надо как-то обозначить. Да, и её тоже. Как и прочие предрассудки. Хотя бы приблизительно. Представить в виде предмета, как и всё здесь, неодушевлённого. А как же? Мы же говорим о ней, уверенно, предметно, значит, и она должна быть там, внутри, как банальный атрибут, как суть. Там, где всё сделано, её уже нельзя пропустить.
  А этот искомое суфле лучше всего отвечает нашим теоретическим представлениям: лёгкость, эфемерность, зыбкость, иллюзорность. Соответствует общепринятому стандарту.
  Например, здесь символическая душа уже иного качества.
  В другом чучеле виталистически курился какой-то дымок.
  - Потрогайте парок.
  - Неподвижный, - изумился турист. - И твердый!
  - Именно. Именно неподвижный. И твердый. А мутный какой! Где бесплотные представления и понятия, как их различить? Только по внешнему признаку, как твердое и мягкое, плоскость и объем, белое и чёрное, верх и низ. Вот мы в музее, как в чехле, и обозначаем, объективизируем то, что в жизни недоступно чёткому определению. Должно же быть такое место, где это возможно, где всё дозволено. Когда действительность лишь повод для её отображения.
  Туристы кучкой переходили с места на место.
  Гида-эрудита на этот раз с ними не было, и ничто не нарушало музейной тишины.
  Наконец зал очистился и от них.
  Топ ласково смотрела, не отрывая от меня взгляда тёплых глаз, и поцеловала меня. Я машинально взял её за руку повыше локтя и держал так, продолжая пребывать в неподвижности. Я не мог произнести ни слова.
  Лицо Топ было совсем рядом.
  Овал её лица в полутьме, улыбка, раздвинувшая губы, казались необыкновенно привлекательными. Меня потянуло к ней, но она отстранилась, нежно, женственно, медленно покачав головой при этом и прошептав: 'Потом...'
  Выпрямившись, селянка легко перешагнула через декоративную изгородь перед входом в хижину.
  В зале ещё возвышался целый индейский вигвам. Индейцы во главе с вождём напоминали Чехла и его компанию.
  Вокруг висели пёстрые одежды и мохнатые ковры, от которых даже издали тянуло таким густым духом, что спирало дыхание.
  Мы благопристойно покинули этнографический зал.
  Я оглянулся напоследок на низкую хижину, изображавшую старинный быт и скорбно замершее в полутенях крестьянское семейство, сплочённое серийной родственностью и обрядами.
  Музей располагался в старинном громоздком здании по соседству с архивом.
  Ничего особенного, на мой взгляд, в нём не содержалось. Школьниками мы совершали экскурсии в этот музей, но только сейчас я обнаружил, какой он большой.
  В залах было прохладно и по-особенному тихо.
  Экспонаты попадались самые разные.
  Подобраны они были, как мне всегда казалось, бестолково, но зато в каждом зале попадалось что-нибудь неожиданное. Мы прошли мимо двухголовой змеи.
  Одно помещение сменялось другим, и сразу хотелось узнать, что в следующем, особенно когда просматривалось сразу несколько залов.
  Под самым потолком встречались картины в густо золочёных рамках. Эти служили украшениями. Но для меня, бесталанного, и они были искусством.
  Пейзаж на картине был, как живой. Как, думал я, добиться полного сходства с натурой? Слепо следовать ей или руководствоваться своим восприятием?
  Я вглядывался в выпуклые грубые мазки краски. А что за ними, приблизительными, неточными?
  В картину вложено нечто, помимо красок, и всем кажется одинаково. Значит, оно там есть, твёрдое, прочное, незыблемое, и я его вижу, все должны видеть одно и то же.
  И чем оно своеобразней, тем лучше все должны видеть в сумятице простых слагаемых одно и то же.
  За любой формой кроется какое-то содержание. Азбучная истина. Но за рельефно застывшими красками ничего нет.
  Они сами.
  Я будто пытался проникнуть в них, превзойти их, как барьер, понять, что там таится.
  Топ, наклонившись и придерживаясь за мою руку, рассматривала старинные монеты. Потом перевела взгляд на свисающую гроздь винограда, слепленную из какого-то упругого материала, на зеленоватые ягоды.
  - Совершенство... - сказала Топ.
  - Ну, какое это искусство, - пренебрежительно заметил проходивший мимо Азарт. - Сфабрикованное. Все, что сделано руками человека, всегда изъян для природы. Там, где присутствует человек, всегда обман.
  - Искусство... - сказала Топ.
  Мне тоже нравились такие вещи. Интересно было на них смотреть.
  Как-то моя сестренка подобрала колечко с камушком. Как она обрадовалась!
  Решила, настоящий. Увы, это была всего лишь подделка, но такая, что глаз не отвести.
  Разочарование было так велико, что я поведал ей, как дикари за какую-нибудь перламутровую пуговичку готовы были пожертвовать всем своим золотом.
  И малышка вдруг успокоилась.
  Детским умом она поняла подлинную драгоценность ювелирно созданного обмана.
  - Одно внешнее сходство, - сказал Азарт. - Скопировано только внешнее, только форма, но - всесторонне.
  - Зато как не посмотришь, когда не посмотришь, впечатление всегда одно и то же. Законсервировано, как мушка в янтаре, - сказала Топ.
  Башковитый Азарт лишь скептически улыбнулся и удалился.
  Нас окружали освещённые ниши.
  Я повернулся. Вдоль стен будто повисли в прозрачной жидкости насекомые и разные мелкие твари.
  Волк, расставив лапы в опавшей листве, так отрепетированно свирепо оскалился, что к нему никто не подходил, разглядывали издали. Ему лишь бы уцепить кусок и метнуться в логово.
  Это был зал живой природы.
  В большой нише всё было, как в настоящих джунглях. Пыль припорошила глаза животных.
  Панорамный фотоснимок заменял задний план.
  Ширь-то какая. Бескрайняя. Животных было много, будто все виды повылазили, как зеваки на бульваре.
  Грызуны, вцепившись когтями, взбирались на деревья, подобно захватчикам, змеи путались под копытами маленьких пугливых антилоп, леопард ощерился, собираясь напасть или защищаясь.
  Птицы самых разных размеров и расцветок и насекомые были повсюду, россыпью.
  Несмотря на скученность, обстановка была, как реальная. Сколько я помню, всегда самым интересным было отыскивать неприметных животных.
  Я рассматривал нишу, и мой взгляд наткнулся на неприкрытое место. Был виден помост, его часть, серого, невзрачного. На нём всё и помещалось.
  Пейзаж сразу стал неинтересным, неживым. Я будто протрезвел. Обман был обидным.
  Я продолжал смотреть на подсвеченные изнутри джунгли, но взгляд нет-нет, да и возвращался к оголённому участку.
  Уже попавшись на глаза, изъян назойливо притягивал к себе, привлекал внимание.
  Один зал явно был отдан на откуп энергичному кузнецу - вся экспозиция была из железа, даже интерьер - очень зрелищно.
  Последний - для нас, а так первый, зал занимал скелет ящера.
  Нескончаемой кривой тянулся огромный позвоночник со множеством впадин и выпуклостей, как утерянная борона земледельца, а вдоль стен на подставках замерли обезьяны.
  Я дошел до конца доисторического ископаемого и лицом к лицу столкнулся с Гибридом. Он будто подглядывал за нами.
  - Здравствуйте, - сказал он с характерным для его постного вытянутого лица побулькиванием и поспешно снял очки. У него был высокий лоб, а губы как-то плохо подгонялись одна к другой. Топ вопросительно посмотрела на него и взяла меня под руку.
  - Я веду здесь научные исследования, - сказал Гибрид.
  Сразил наповал.
  - В музее? - уточнила Топ.
  Гибрид стал разворачивать какую-то папку, но Топ повела меня к выходу. Какова.
  Хоть Гибрид и разворачивает папочку, и с виду смущён, дальше этого дело не пойдёт.
  Потом он вдруг замкнётся и перестанет разговаривать. Я это уже знаю, это уже не раз происходило.
  Только с виду они наивны и открыты. Попытки пообщаться с ними были и у моих друзей.
  Гибрид чётко ведёт свою линию жизни. Ничего лишнего себе не позволит.
  Если бы мы продолжили разговор, он бы вдруг замкнулся, в тот момент, когда ты этого вовсе не ожидаешь, и всё, больше не достучишься. Своё он ухватил, и ладно.
  И как Топ, такая девочка, его так быстро, с ходу, раскусила?
  Напоследок я обернулся на первобытного человека у костра.
  - Пока, братишка...
  Мы вышли, толкнув тяжелую дверь.
  У входа толпились скульптуры. На улице все было залито солнцем. Мы зажмурились. Тепло обволакивало нас.
  Видно было, что Топ приезжая, и что ей здесь все очень нравится.
  Глухомань всех встречала щедрым покоем.
  - Я думал, вас здесь уже нет, - сказал я.
  Топ неожиданно рассмеялась.
  - Представляете, Дар уехала на курорт, и я жду ее. Я остановилась в отеле.
  - Почему?
  Топ продолжала смотреть на меня с улыбкой, и по паузе я понял, что вопрос неудачен.
  - А! - сказал я. - Ну да.
  Она испытала облегчение.
  Я свернул в узенький проулок, и она последовала за мной, заметив, что первый раз идет этой дорогой.
  - Часто гуляете? - спросил я.
  - В общем, да.
  Кварталы напоминали лабиринт, в котором можно сориентироваться, только глядя на него сверху.
  Я наметил кратчайший путь.
  Здесь легко заблудиться, а обитатели кварталов на любые сигналы о помощи реагируют наподобие пауков на муху в паутине.
  Мы вышли к отелю, и Топ была очень удивлена - она не рассчитывала на такую скорость.
  - Пустяки, - скромно сказал я.
  Она оценивающе перекатила во рту язычок.
  - В таком случае, я приглашаю вас к себе.
  Вблизи отель был огромен.
  Портье, увидев меня, опустил глаза.
  Длинный коридор все время заворачивал. Он был освещен молочными плафонами.
  Топ остановилась возле своей двери и открыла ее.
  - Проходи, - сказала она.
  Я зашел, осматриваясь.
  - И во сколько вам обходится этот приют?
  - Мне это ничего не стоит, - сказала Топ, слегка нахмурившись.
  Я сел в глубокое кресло и утонул в нем, став на время беспомощным. Через приоткрытую дверь была видна спальня.
  В отеле сохранились номера с высокими лепными потолками, с фонтанами, с фигурными старинными телефонами, и мне всегда казалось, что они соединены с другими посредством обычной трубы.
  Топ тоже села в кресло, откинув голову, отдыхая. Мой взгляд скользнул по гладким расслабленным ногам. Она хорошо загорела.
  - Ходите на пляж?
  - Конечно. Я и сейчас с пляжа.
  - Странно, что мы ни разу не встретились.
  - Действительно, странно.
  Она встала и принесла лед, стаканы, лимонад, прижимая их к груди.
  Около столика она присела, опустив все это на полированную поверхность. Потом дунула вверх, в сторону повлажневшего лба.
  - Не возражаешь, если я приму душ? Я быстро. - И она ушла, оставив меня скучать.
  За окном было пекло. Я подошел к полупрозрачной двери ванной.
  - Вы закончили школу, Топи?
  - В столице давно нет школ, - засмеялась Топ. - Все образованные. Вы безнадежно отстали от жизни. Я взрослая.
  - Вот как? Это правда? Не знал.
  - Это хорошо. - За дверью послышался удовлетворенный всплеск. - Похоже, это не комплимент. - Снова усиленно зашумел душ, и я вернулся в комнату и стал листать журнал.
  Вскоре появилась Топ. От нее замечательно пахло. Волосы вспушились. Короткий халат не скрывал стройных ног. Я отложил журнал.
  - Ты сегодня чем-нибудь занята?
  - Вечером собираюсь пойти к одному нашему общему знакомому.
  - Кто это?
  - Абсурд, ваш школьный метод.
  - Вы знакомы?
  - Это старинный друг нашей семьи. И, кажется, родственник. Пойдем вместе?
  Она уселась на софе, поджав ноги. Ее фигура вдавалась в софу.
  - Даже не знаю.
  - Почему? - Она следила за моим лицом. - В прошлый раз ты тоже был такой.
  - Какой?
  - Надо уметь противостоять обстоятельствам. Нельзя никого уличать в недостойном. Все полезно в целом. Вокруг так много соблазнов, - наставительно сказала Топ. - А ты даже и не пытаешься. Тебе нравятся сразу все красивые женщины, застолья с друзьями с излишествами, ты невоздержан в словах и в действиях. Презираешь публику. А этого надо избегать.
  - Наверно, ты права, - растерянно сказал я.
  - Конечно, права, - убеждённо сказала девушка. - Я не могу ошибаться. Потому что все так думают. Так принято.
  - Бывает, конечно, - согласился я. - Заносит.
  - Бывает - это ничего, - сказала Топ. - Ты же ещё совсем молодой человек. А так вы вместе, как манекен за столом.
  - Почему?
  - Для вас не существуют время, окружающее, действие. Одно торжество. Безобразие.
  - У вас и библиотека имеется, - сказал я.
  Меня тронула её забота обо мне.
  - Да. - Топ соскочила с софы и двинулась к полкам, легко переступая длинными ногами, немного прогибаясь при этом.
  Она провела по корешкам, как по клавишам.
  - Читаешь?
  - Это только обложки.
  - А почему вы не поехали вместе с Дар? Разве она не предлагала?
  - Нет, не в этом дело. Я сама не захотела. - Она снова сидела, отвернув лицо и глядя сухими блестящими глазами в окно. - Это ничего. Я не скучаю. У вас замечательный пляж. Каждый день я загораю. Хожу в театр. - Она, наконец, посмотрела на меня и слабо улыбнулась. - Я и сейчас собиралась. Ты знаешь, у вас есть театр. Составишь мне компанию?
  - Конечно! - сказал я горячо, хотя и в некотором замешательстве.
  Она кивнула и стала переодеваться, быстро, по пляжной привычке лишь отвернувшись.
  - Я готова. - Топ стояла передо мной. Волосы у нее были аккуратно расчесаны, губы слегка подкрашены, на щеках румянец. Картинка.
  - Ну ка-ак? - спросила она.
  Я восхищенно присвистнул. И спросил:
  - Куда мы пойдем? - Мне вовсе не хотелось в театр, особенно наш. Одна галочка в культурной программе у меня сегодня имеется. Тем более, что никакого искусства больше не существует. Это, по-моему, ясно всем.
  - Куда ты меня пригласишь.
  Я предложил посидеть в кафе. А там видно будет, подумал я.
  - А как же театр? - лукаво спросила Топ. Она смотрела на меня со смешанными чувствами.
  - Может, потом? - сказал я.
  Она снова испытующе посмотрела на меня.
  - Ладно...
  Театр на центральной площади был заполнен.
  От кабака его было не отличить ничем.
  Ничего не изменилось. Туристы безоглядно развлекались. Их жизнь представлялась мне
  необыкновенно пресной. Все они так уравновешенны, все воспринимают, как должное.
  Я будто силился проникнуть в их взгляды, за физическую оболочку глаз, узнать, о чем они думают на самом деле и что ими движет.
  Были бы такие куклы в театре.
  Каждый спектакль нужно играть заново. Напрягаться надо, да и неточно выходит.
  А так расставил кукол, и готово.
  С одной стороны, притворяться труднее, чем делать все по-настоящему. С другой стороны, играть, лгать и фальшивить так легко и приятно.
  Вечно они в этом театре что-то какофонически разыгрывают, всякие сцены из жизни, навязанные роли, так, что смотреть неловко.
  Мысли, последовавшие за этим, были тоскливыми.
  Действия людей, несмотря на их механистичность, казались непредсказуемыми. Мне стало очень тоскливо. У меня появилось ощущение жестокости и бездумности. Вечной опасности.
  Люди могут причинить зло или не причинить, но не в зависимости от обстоятельств, а просто так. Просто так.
  Всегда есть причина. Любому действию всегда есть причина.
  Мы вполне понимаем естественные законы, руководствуемся здравым смыслом и не оспариваем очевидное, отделяем его с легкостью от искусственного, скрытого, вторичного, противопоставляя одно другому, презираем видимость, все кажущееся, туманное, и вместе с тем поклоняемся форме, так же естественно считая ее неопровержимой принадлежностью содержания, хотя и ясно, что при разных обстоятельствах одна и та же форма может принадлежать разным содержаниям.
  Топ посматривала на меня.
  - Ты хорошо помнишь, что было в тот вечер? - спросила она.
  - Да. Но я был...
  - Да. Разошёлся, - выручила меня Топ. - Вы всегда так себя ведете?
  - Как - так?
  - Будто все в последний раз.
  - Так оно и было.
  - Вы еще не раз увидитесь. Все повторится.
  - Вряд ли.
  - Почему?
  Я заметил, что она любит спрашивать.
  Парень за соседним столиком пошел знакомиться. Он заговорил с девушкой у стойки.
  Мне было видно, как она что-то отвечает ему, оживленно улыбаясь и поправляя волосы.
  Вернулись они уже вдвоем.
  Усаживаясь, девица скользнула по мне взглядом. Парень что-то без умолку говорил.
  Сидящий невдалеке Кредо после нескольких попыток встать подошел к нам.
  - Пик, - сказал он. - Я тут заказал один редкий компот. Если бы вы согласились составить мне компанию... Вот и отлично, - приосанился он.
  Принесли компот, в старой и редкой бутылке.
  Кредо, оживляясь, с видимым удовольствием разлил его по бокалам. Топ взяла свой бокал. Пальцы у нее были тонкие, а запястья худые. У меня сжалось сердце.
  - Как компот? - спросил я.
  - Да, неплохой.
  Я взял бутылку, в которой безмолвно плескался компот, ощущая ее приятную тяжесть, и снова наполнил, с молчаливого одобрения Кредо, бокалы. Компот глухо булькал, толчками выливаясь из бутылки.
  Кредо бубнил что-то свое.
  - ...кто знает, что там, в глубине. А может, существо совершенно безобидное. Что-то вроде гусеницы. Живет на деревьях, питается листьями, а иногда спускается, по глупости и неразумению... - Он был пьян. Типичный корифей.
  Вокруг стихли разговоры, шум, смех.
  Посреди театра затравленно стояли Чехол и его компания, крутя головами, осматриваясь.
  - Вот что нам заменяет золотую молодежь, - с горечью сказал Кредо. - Таланты! Прохода от варваров не стало. Ничего. Скоро эти веяния прекратятся. Скоро наведут порядок. Наш новый рацион...
  - Вы его знаете? - спросил я.
  - Да, - сказал Кредо. - Мы с ним учились в одном университете.
  - Вы заканчивали университет?
  - Нет. - Кредо развернулся к Топ. - Вы, если я не ошибаюсь, его дочь?
  Я перевел взгляд на Топ. Сюрприз. Она смутилась.
  - Но ты же ни о чем меня не спрашивал, - парировала она. Смущение у нее никак не проходило.
  Почему-то я вспомнил дом мэра на холме, настоящий дворец с десятками кают, роскошных зал в стиле королевских покоев, украшенных скульптурными группами.
  Вот это номер.
  Теперь она перестанет обращать на меня внимание.
  Конечно, кто я здесь для нее, в самом деле. Как мне теперь объясниться с ней?
  - Разве это что-то меняет? - спросила Топ.
  - Нет, конечно, - спокойно сказал я.
  - Тогда почему ты не хочешь пойти со мной к Абсурду?
  - Я приду, - пообещал я. - Потом. Надеюсь, тебе не будет скучно.
  - Ты думаешь, меня нужно обязательно развлекать? - Она даже побледнела.
  Я не понимал, что с ней происходит. Она встала.
  - Мне нужно идти.
  Передо мной стояла красивая современная девушка, и она мне очень нравилась, а я не знал, что сказать.
  - Пожалуйста, не провожай меня.
  Она пошла к выходу. Чехол смотрел ей вслед, с тоскливым бессилием. Жаль, что так получилось. Не нужно было отказываться. Девушку такое может обидеть.
  Но я и не отказывался.
  Я был у Абсурда, когда совсем стемнело.
  Улицы в районе, где жил метод, перекрещивались, образуя правильные квадраты. Я пробрался во двор.
  Все окна в доме были освещены. У входа топталось несколько человек, пожевывая безе.
  Потом золотые середины гуськом проследовали внутрь. Я пошел вдоль освещенных окон, заглядывая в них, как в аквариум.
  В одной комнате несколько моих школьных приятелей еще стояли в картинных позах с бокалами наперевес.
  Еще не все разошлись.
  Дверь неожиданно открылась, и я влез в кусты. Оказалось, вовремя.
  По дорожке прямиком ко мне шли Абсурд и Топ.
  Абсурд держался на полшага позади, а возле кустов остановился, достав безе. За свое здоровье он не трясся.
  - Проклятая молодость... - пробормотал он очень тихо, глянув на свои собственные освещённые окна. Он ненавидел своих учеников и завидовал им.
  - Как прохладно, - заметила Топ. Она ничего не слышала.
  - Близость моря, - сказал Абсурд. - Отец скоро приезжает?
  - Не знаю. Он звонил сегодня. Он очень занят.
  - Я знаю. Я поддерживаю с ним связь. Он беспокоится о тебе. Здесь не столица.
  - Да, - сказала Топ.
  - У тебя пока не сложился свой круг друзей. Я помню тебя совсем маленькой девочкой и должен предостеречь тебя.
  - О чем вы, дядя Абсурд?
  Меня даже передернуло в кустах, но не от близости моря. Дядя.
  - Есть прекрасные ребята. С богатым внутренним миром. Честные, умные, благородные, умеющие дружить.
  Наверно, он имеет в виду нас, подумалось мне. Меня, Витамина. А как же иначе.
  - Да, - снова сказала Топ.
  Метод мастерски закусил новое безе. Он искоса поглядывал на девушку.
  У меня начали затекать ноги, и я подумывал уже, как бы мне выйти и показаться им.
  Чем не театр?
  Но то, что я услышал затем, заставило меня забыть об этом намерении.
  - А я видел, как ты танцевала с Гибридом.
  Топ махнула рукой.
  - Думаю, он это переживет.
  - Нет, нет! - горячо сказал Абсурд. - Не в этом дело. Это замечательный юноша. Он законченный неудачник. Он умен. У него эрудиция. Прежде всего. Он - будущий ученый. Он будет знаменитым врачом, - сказал Абсурд и, казалось, ничуть не сомневался в своих словах, как в аксиоме. - Такие уроды только и становятся настоящими мужчинами. Скользкая личность.
  Ах, как он глуп! На таких держится порядок, общество, прогресс. Пойми меня правильно. Я надеюсь, ты сама в состоянии разобраться, кто чего стоит. А Пикет...
  - Что - Пикет? - тревожно сказала Топ.
  - Пустоцвет. Неискренний он какой-то. Не показывает себя. Чтобы ясно было, что с ним можно сделать, - с обидой выговорил Абсурд. - Он никогда не упражняется ни в чём. Развлекается.
  Как будто всё придёт само. Из окружающей среды. Внешней. Это же пустой звук. Окружающая нас среда пуста. В ней ничего нет. Всё только в нас самих. А вокруг нас ничего нет. Никакого пространства.
  Будто бы у него свое видение мира. Как можно доверять видениям? Овчинка не стоит выделки. Он всех презирает, тех, кто стремится к новым свершениям, а на каком, собственно, основании? Даже не удосужился прийти сегодня, для своей же пользы, а я лично, еще утром пригласил его.
  - Утром?
  - Да, я неспроста встретил нахала в кафе. Рано утром. Уже с рюмкой. Но это еще не худший его порок. Его и ему подобных отбросов общества. А чего стоят их великолепные застолья! А эта могучая, нездоровая страсть ко всем женщинам! Как в прошлые века, честное слово. Современный человек должен быть умерен. Во всём. А ведь они все - чужаки. Пришлые. Даже этот гусь... философ Лагуна. Никак не могут расстаться. Гремят цепями, как призраки. Циник верит в устарелый смысл, будто это показание датчика. Блюдет праздник для всех скопом.
  Топ с испугом посмотрела на него. Абсурд сделал озабоченное лицо.
  - Мне кажется, эгоист чем-то привлекает тебя...
  Топ сделала протестующее движение, но Абсурд продолжал негромко говорить, убедительно, будто рассуждал сам с собой.
  Ложь должна быть правдоподобной. Ей скидки не будет.
  - Если бы я мог предостеречь тебя... Мы с тобой местные... Но, к сожалению, некоторые никчемные дилетанты обладают определенным обаянием. Умеет кумир внушить что-то такое... бесплодное. - Он закатил глаза, потом развел руками. - Он не может даже элементарно попасть в школу. Даже не заглянет в нее. В школу, которая дала ему все. А я бы мог дать ему неплохой совет. Школа у нас одна, и все начинки через нее прошли.
  Все в провинции в одном выдающемся экземпляре.
  Один неземной рынок, одна неподражаемая парикмахерская, один искрометный музей, один зажигательный лазарет, одно солнышко банк, одна чудная школа.
  Да, одна школа - все чувствуют себя исключительными. Портить отношения ни с кем из них не рекомендуется. За своих горой.
  Но, несмотря на похвальное пристрастие к своим, коренным, к незамысловатому отбору среди них, наблюдалось засилье посторонних.
  Никто не знал, откуда взялся заморский управляющий нового рациона, из какой темницы выполз грабитель Тугодум, сразу принявшийся верховодить, продолжателем какой династии является Гибрид, но обжились они сразу, без сбоя.
  Как-то они, как хорошо обученный десант, без разминки овладевали чужим караваем, безошибочно попадали в лузу, как шары в бильярде.
  Будто силёнок поднабрались в одних краях, а держать нос по ветру мчатся, переносятся совсем в другие места.
  Никого не интересовало, где они раньше обретались, но, побыв разок туристами, они ловко адаптировались и мимикрировали без труда, будто всю жизнь пробыли здесь, именно здесь, в точности соответствуя местным стандартам, затолкали местных.
  Какими изощренными астральными критериями руководствуется в таких случаях всё стадо, неясно.
  Из какой такой прихоти падкое на ложную справедливость сборное общество проводит аномальную селекцию, никто не знает.
  Безвредный астроном Досуг, исключительно корректный со всякой бродячей собакой, в итоге не прижился никак.
  А заядлый склочник Юбилей пришелся ко двору. Приземлённый Офис также никому не в диковинку.
  Есть в этом какой-то умысел, но какой?
  Разве можно сравнивать карманного подкидыша Штампа и незаурядного афериста Витамина?
  Может, вездеходный аппарат массового сознания, не терпящий перегрузок, сглаживает их качества, диетически стесывает, считая их побочными, считая главным хлипкую оправу, с прямотой указывая на эквивалентность кажущихся противоположностей, а разницу между почитает мизерной.
  В любом случае, имеется тут какая-то двусмысленность. Безотрадная, без системы.
  Всем не по заслугам, и даже не по рангу, а сколько хромой жизненной силы, которую не ухватить, не определить.
  С другой стороны, повсеместно принято уступать и понимать друг друга с полуслова, во всем доверять, взращивать любое начинание.
  Всё насыщено информацией обо всех сферах человеческой деятельности, и от этого уже никуда не деться.
  Все всё знают и понимают, и никому ничего доказывать не надо. Ничто не подвергается критике, серьёзному анализу, ничего не затрагивается.
  - Он угоняет машины, - подлил масла в огонь Абсурд.
  - Вы говорите о Пикете? - недоверчиво спросила Топ. - Я ничего не
  знала, - сказала она дрогнувшим голосом.
  Абсурд улыбнулся с оттенком горечи, но ободряюще. Он отлично вел свою партию. Но мне было не по себе.
  - Он хочет отказаться от тебя.
  - Я не верю этому, - вдруг решительно сказала Топ.
  - Меры приняты. Но от него всего можно ожидать. Он любит загребать жар чужими руками.
  Топ промолчала. На этот раз, похоже, она поверила ему.
  - Я хорошо знаю твоего отца, - сказал Абсурд. - Это необыкновенный человек. Я верю в него. В его побуждения к преобразованиям. И мы все ему поможем реализоваться. Мы закономерно превратим заповедник в то, что он действительно заслуживает. Ты ещё не была в своём доме?
  - Что? Нет...
  - Ключи у тебя?
  - Да.
  - Охрана снята. Ты можешь поселиться там, когда пожелаешь.
  Она кивнула и передёрнулась.
  - Что-то холодно.
  - Пойдём в дом, моя девочка, - сказал Абсурд. - Не сердись, но я был обязан поговорить с тобой.
  - Да, я понимаю.
  - Гибрид, должно быть, совсем голову потерял. Подлинный болван. Тонкая натура. Глупец, наверно, решил, что ты ушла к Пикету. Конечно, кто он здесь по сравнению с блистательным героем Пикетом. Гибрид никому не нужен. Несчастный. - Подстрекатель помолчал. - А ты стала настоящей красавицей. Развлекайся. Потом я сам отвезу тебя... - Он продолжал отходчиво говорить, придерживая отрешенную Топ за плечи, по-отечески, пока дверь за родственными душами не закрылась.
  Наконец-то я мог встать. Ног не чувствовалось.
  Я пошёл прочь. Не может быть, чтобы он так думал обо мне. Это я, что ли, герой? А Лагуна философ?
  Такое я и предположить не мог.
  И кто чьи слова повторяет? Даже интересно.
  Ведь Топ уже высказывала подобное.
  А сейчас слушала, как впервые. Испугалась она не смысла слов, а чего-то другого.
  Или она слышала похожие речи раньше?
  Главное, точно как.
  И про застолья, и про излишества. Всё правда. Всё в точку. Никакой ошибки.
  Значит, есть кто-то.
  И все они повторяют его слова.
  Кто хорошо нас знает, изучил даже. Может, Кредо? Как он в последний раз... Конечно, он не злой. Иронизировал. Но Топ здесь никого не знает.
  И во что они собираются превратить заповедник? В проходной двор? Не выйдет.
  Метод же знает меня. Я так любил, когда все находили взаимопонимание.
  Но что-то подсказывало мне, что всё ещё хуже.
  Мы всё чаще сталкивались с непониманием окружающих. Со всех сторон нас окружали чуждые мнения и отношения.
  Я вышел к океану и уставился в его тёмную даль.
  Океан был тёплый, поплёскивающий волнами, и совсем низко над ним висели крупные звёзды.
  Я зашёл в воду, в одежде, и шёл по покатому здесь поначалу дну, пока оно не ушло из-под ног, и поплыл, разводя руками и подняв голову.
  Напряжённая шея быстро одеревенела, и я поплыл, окуная голову в воду, и плыл сколько было сил, недолго отдыхая, лежа на спине, и снова плыл вперёд, как изгнанник - к звёздам.
  Вода была тяжелая, поблёскивающая, и плотная. Внизу, под ногами, что-то фосфоресцировало, то исчезая, то движуще-беспокойно появляясь.
  Я почувствовал, когда выплыл из бухты, волна сделалась крупной и хлёстко била в лицо.
  Я всё чаще нырял и плыл под водой. Одежда мешала плыть. Оглянувшись, я увидел, что огни далеко.
  Я устал и, сам того не замечая, стал делать огромный круг, сбиваясь влево, и недоуменно почувствовал близко землю.
  Огни сместились вбок.
  Я сообразил, что мыс этот - левая оконечность бухты. Я дал здоровенный крюк по океану.
  Несколько раз я хлебнул воды и чувствовал тошноту и слабость.
  Я ни разу не подумал об акулах, а это была более чем реальная опасность, и я даже остался удивлён, что мне не довелось увидеть за спиной броски черного серпа, суетливо скачущего по волнам.
  Я заторопился.
  Нужно было подплыть к самому берегу, чтобы вылезти на него, цепляясь за скалы.
  С одежды ручьями стекала вода и, дрожа, я решил, что лучше совсем раздеться.
  Я выжал одежду, сколько хватало сил, и пошел по берегу. Волосы плотно облепили голову и сделались гладкими, как шлем, от солёной воды.
  Дома меня встретил Дикобраз, возившийся в клумбе, и затрусил за мной, обнюхивая влажные следы. Он обиделся, что я не обратил на него никакого внимания и перевалился через подоконник в тёмную комнату.
  Время было к полуночи. Я переодевался.
  В холле отеля не было ни души. Портье, сидевший за конторкой, едва взглянул на меня.
  Я шёл по бесконечно длинному коридору.
  Плафоны были немного притушены, так что создавалось ощущение, что в глазах внезапно потемнело и продолжает темнеть, не переставая, как это бывает при лунном свете.
  У нужной двери я остановился. Я вдруг осознал, что совершенно не знаю, что сказать Топ. Я позвонил.
  Коридор был пуст. Стояла полная тишина.
  Я снова позвонил, не слыша звонка. Ожидание было томительным. Никакого ответа.
  Не удержавшись, приставил ухо к двери, продолжая вдавливать кнопку звонка.
  Из-за двери не доносилось ни звука.
  Может, звонок испорчен? Это никому не могло прийти в голову, находясь в таком отеле, как этот.
  Я приободрился и постучал.
  Ожидание тянулось невыносимо долго.
  Дебош с ним, с Абсурдом, с его двуличием и подлостью. Лишь бы увидеть эту девушку.
  Я постучал ещё раз, глядя вдоль коридора.
  Стук вышел чёткий, громкий.
  Я напряг слух. Огласка мне ни к чему. За дверью чувствовалась тёплая сонная тишина.
  Но там никого не было. Я не мог в это поверить.
  Мне хотелось увидеть Топ. Мне хотелось увидеть её больше всего на свете.
  Увидеть её сейчас, немедленно.
  Может, она просто крепко уснула. Конечно, она так устала, замоталась за этот день.
  Я представил себе уютную темноту номера.
  Топ свернулась на мягкой софе, отложив какое-нибудь чтиво, а с высокого неба в просторное окно светит яркий диск луны.
  Меня отделяло от неё всего несколько шагов. Я с ненавистью посмотрел на дверь.
  Она была из светлого, с разводами, дерева. Я снова стал стучать, дробно, с интервалами, и стучал долго, как бы развлекаясь. а потом перестал.
  Я не мог представить, где сейчас Топ. Во всяком случае, я убедился, что в отеле её нет.
  И тут я вспомнил про хоромы рациона на холме. Старый корабль мэра, его настоящий дом! Которому не дано было обнять Тугодума. Сердце у меня забилось.
  Я боялся поверить в свою неполноценную догадку.
  Овраг заполнял туман. Я вынырнул из густой пелены.
  Затонувший корабль был передо мной, и я прошёл, как в поддавках, через незапертые ворота.
  Вход был в виде портика из серого мрамора, гладкого, как лёд. Ноги с лёгкостью расходились по плитам.
  Я утопил звонок, такой же беззвучный, как и в отеле, и стал ждать.
  Вскоре послышались лёгкие шаги.
  - Кто там? - услышал я из-за двери.
  - Это я! - выдохнул я. - Пикет.
  Дверь открылась, и в полутьме я увидел Топ.
  - Это ты, Пик? А который час?
  - Извини, Топ, - сказал я, не зная, как объяснить своё появление.
  - Ничего. Как прохладно. Подожди, я сейчас выйду.
  Я сдержанно кивнул. Я сел и почувствовал прикосновение. Топ стояла рядом.
  - Пойдём?
  - Да. Я разбудил тебя?
  - Да... Я уже спала. Б-рр, - сказала она. - Прохладно. И так поздно.
  Мы незаметно дошли до трущоб.
  - Что это? - спросила Топ, поправив сумочку, висевшую на плече.
  - Старое строительство.
  - Какое жуткое место.
  - Ладно, идём обратно.
  - Нет! - сразу сказала она. - Посидим здесь...
  Я огляделся.
  Вокруг громоздились каменные завалы, в которых малопривлекательно чернели входы в подвальные помещения.
  Топ, присев на какой-то обломок, молчала.
  - Что с тобой? - спросил я.
  Она встала, подошла ко мне и прижалась, обняв меня обеими руками. Я замер.
  - Что-то случилось? Что произошло?
  Она вздрогнула.
  - Ничего.
  Она отпустила меня, посмотрела в сторону тёмных, мрачных, заброшенных бункеров и лабазов.
  - Пик, ты только ни о чём не спрашивай меня.
  Она говорила с усилием. Я сделал шаг, но натолкнулся на её взгляд.
  - Мне нужно идти, - сказала она.
  - Куда?
  - Мне нужно. Не удерживай меня. Я обещала. Извини.
  Я устремил взгляд в сторону бараков. Там было всё темно и неподвижно.
  - Только не иди за мной, - сказала она. - Не надо. - Она повернулась и зашагала к трущобам.
  Я догнал её и развернул к себе лицом. Она будто не замечала меня. Мне стало страшно.
  Увидев сейчас каких-нибудь бродяг, я бы обрадовался им, как лучшим друзьям.
  Топ отстранила меня.
  - Иди, Пик, - сказала она. - Иди. Не волнуйся за меня.
  Я понял, что ничего не смогу сделать. Она ждала, чтобы я ушёл.
  И я медленно побрёл прочь, но, пройдя шагов двадцать, обернулся.
  Никого не было.
  Я напряжённо всматривался в темноту.
  Топ нигде не было. Я сам отпустил её. Я стиснул зубы от бессилия и досады.
  Мне нестерпимо хотелось увидеть её сейчас же. Она же только что была здесь.
  Эта мысль подхлестнула меня. Мне почудилось какое-то движение невдалеке, и я рванулся туда.
  Никого.
  Я стал медленно осматривать всё вокруг, углубляясь в трущобы.
  Позади стоял Абсурд. За ним ещё несколько человек.
  Они выдвинулись кольцом и выбросили руки в стороны, будто желая обнять меня.
  Абсурд тоже раскинул руки, и получалось, что его ученики загоняли меня в объятие. Я ушёл от одного, и пальцы стукнулись, будто вокруг бочонка.
  Ученики медленно, переступая камни, смыкали круг. Абсурда не было. Не проглотили же они его. Но мне стало жутковато.
  Я перескочил через яму. Ученики остановились. Потом шагнули.
  Я зашёл довольно далеко.
  Кругом были мрачные развалины, выбитые стёкла, трещины с глубокими тенями, как иероглифы, стены, светлые от пыли.
  Я шёл по строительству, как по чужой планете, а когда увидел трассу, понял, что всё кончено.
  Передо мной расстилались необъятные трущобы.
  Какой-то шорох заставил меня обернуться.
  По выбеленной от пыли стене полз младенец. Кукла обратила на меня лицо. Вот она куда забралась.
  Я в недоумении шагнул к ней, но кукла, перебирая ручками, переползла за гребень. Я замешкался, а потом уже не мог её обнаружить, сколько ни пытался.
  Всё было, как обычно, - будто всё вымерло в цехе.
  Трасса поднималась сначала круто вверх, а потом становилась всё более пологой. Она вела прямиком в мегаполис. Усталости я не чувствовал.
  Я смотрел сверху на наш заповедник. Кое-где светились огни. Я не знал, который час, да это и не имело значения.
  Отель был тёмен. Огни траурно обрамляли его, образовывали чёткий прямоугольник в пространстве.
  Ветер с залива овевал мне лицо. Я стал спускаться.
  Спать совершенно не хотелось. Я ясным взглядом смотрел на замершую улицу.
  Портье за конторкой спал.
  Лифт поднял меня наверх. Створки бесшумно раздвинулись, и я ступил на толстый ковёр. Он был с полосами, как шкала.
  Суррогатное освещение как будто стало поярче. А с приближением рассвета плафоны снова потускнеют, чтобы к завтраку засиять на всю катушку.
  Я перевёл дыхание, стоя перед дверью Топ. Никого там нет, тоскливо подумалось мне.
  С этой мыслью я, примерившись, резко, опознавательно стукнул несколько раз подряд. И уныло уставился на зелёный ковёр под ногами. Тишина стояла мёртвая.
  Ночь подходила к концу. Нужно было идти домой, ложиться спать.
  Мне вдруг захотелось хорошенько выспаться.
  Я постучался напоследок и постоял, прислушиваясь. Мне не хотелось уходить.
  Вдруг изнутри в замке повернулся ключ.
  Раздался характерный щелчок, и дверь открылась. На пороге стояла Топ с припухшими со сна глазами.
  Одной рукой она придерживала на груди ворот халата.
  - Что случилось? - прохладно осведомилась она.
  Я не мог поверить, что вижу её.
  - Заходите. Вижу, вам не удастся сразу сосредоточиться.
  Я боком протиснулся мимо неё. Она опустила глаза.
  Она заторможенно присела на свою софу со смятым одеялом, поджав ноги и опершись одной рукой.
  Света она не включала, да это было и ни к чему - за окном забрезжил рассвет.
  Глядя в окно, она безразлично спросила:
  - Что стряслось?
  - Ничего.
  - У вас такой вид...
  Она угрюмо глянула на меня и снова отвернулась.
  - Я хотел вас увидеть, - сказал я.
  - Зачем?
  - Вы мне нравитесь, Топи.
  Взгляд её стал странным.
  - Зачем вы мне это говорите? - Её фигура вдруг стала излучать непонятную беспомощность.
  Я сел рядом. Она провела рукой по своему лицу.
  - Почему ты не пошёл со мной к Абсурду?
  Я молчал.
  - Я ждала тебя.
  Я поднял голову.
  - Пойдём. Это не считается.
  Она слабо улыбнулась.
  - Странно...
  Не глядя на меня, она вдруг стала собираться.
  Когда мы вышли из отеля, светлело.
  Мы направились на остров. Топ смотрела на волны, потом, подняв лицо, на беспокойно мечущихся чаек.
  Мимо пронёсся катер.
  Вскоре мы подплыли к острову.
  Вокруг был пустынный берег. Уныло поскрипывали толстые стволы пальм.
  Топ что-то рисовала на песке. Когда я подошёл, она подняла голову.
  - Какая пустыня...
  Мы были вместе. Я это ясно понял.
  В двухэтажном особняке ощущались запустение и заброшенность. У стен выросла высокая трава.
  Трава пробивалась и между большими квадратными плитами, ведущими к дому.
  Топ молча следовала за мной.
  Входная дверь оказалась открытой и, когда мы вошли, она стала сама собой закрываться. Топ стояла ко мне вплотную, и я ласково поцеловал её в щеку.
  Она спокойно, даже отрешённо обняла меня. Я привлёк её к себе. Она водила по моему лицу слегка затуманенным взглядом. Я слышал её лёгкое дыхание.
  - Ну вот... - она надавила мне пальцами на грудь, будто выключая, и вдруг поцеловала меня сама, как благовоспитанная девочка.
  Мы обошли дом. Он уже долгое время был необитаем.
  Вся обстановка была нетронутой.
  Некоторые двери были приоткрыты. Всё свидетельствовало о внезапном и поспешном бегстве.
  - Здесь так интересно, - сказала Топ. - Я никогда не бывала в таких местах. И природа, и дом с такой роскошью. Сразу видно, что корифей здесь живёт.
  - А за тебя не будут волноваться?
  - Нет... - сказала Топ. - Всё-таки у меня каникулы. Вот так, - она в упор посмотрела на меня своими серыми глазами. - Теперь ты знаешь.
  - Что я знаю?
  - Что я никому не нужна.
  - Ты хочешь вернуться?
  - Мы можем вернуться?
  - Да. Как только ты пожелаешь.
  - И тебе ничего не хочется?
  - Хочется.
  - Чего же?
  - Поцеловать тебя.
  - И это всё?
  - Когда я увидел тебя, - сказал я, - мне сразу расхотелось тебя искать.
  - Это правда? - улыбнулась Топ.
  У меня захватило дыхание. С такой возможно всё. Она понимает всё, что говорится.
  - Да. И чтобы мы были вместе со всеми.
  - Мне такого ещё никто не говорил...
  - В самом деле?
  - Да-да. - Топ вздохнула. - Ваш коварный замысел удался. Можете требовать зрелище.
  - Тебя никому не найти.
  - О-о! - сказала Топ.
  - Но знатной особе достаточно исполнить одно желание.
  - Какое же?
  - Позавтракать со мной.
  - Разве мы уже возвращаемся?
  - Прошу за мной, - сказал я. Я вознамерился один раз добраться до стратегических припасов виртуоза. - Кстати, ты не боишься темноты?
  - Как сказать... - Топ повела глазами.
  Погреб был очень вместительным.
  Съестного было множество. С потолка свисали толстые колбасы. На полках выстроились батареи винных бутылок. От стен тянуло сыростью.
  Мы нагрузились едой, но, прежде чем покинуть мрачный погреб, я невольно всмотрелся в его глубины, куда даже не достигал свет.
  Из-за висящих гирляндами колбас ничего нельзя было разобрать. Всё было тихо.
  Фонтан не работал.
  Я покрутил кран, и изо всех отверстий толчками, лениво, как-то вяло показалась тёмная вода.
  Напор усиливался, и фонтан заработал. На сухое дно упали неожиданно высокие каскады воды.
  Сверкающие струи неровно поднимались на несколько метров и опадали.
  Бассейн понемногу наполнялся. Я обвёл глазами стену джунглей, кольцом окружавших нас со всех сторон. В их неподвижности было что-то тревожное.
  Мы расположились в доме.
  Первый этаж представлял из себя одно цельное помещение с колоннами, поддерживающими второй. Оно было обставлено с большим вкусом и состояло из разных уютных уголков с мягкими креслами, коврами.
  Вокруг них клубились развесистые орхидеи с обильными расцветками, и стояли аквариумы, в которых ещё водились рыбки.
  В дальнем запыленном углу возвышались уже давно остановившиеся большие механические весы.
  - Расскажи мне что-нибудь, - попросила Топ.
  Я начал рассказывать Топ пространную историю о гигантских приматах, которыми у нас с детства веселят детей.
  Топ ела с невозмутимостью на лице, ничем не выдавая, что не верит мне ни капельки.
  - Проголодалась?
  - Представляешь?
  Она выпила лимонада. Она стала веселой и очень милой. Её глазки
  постреливали в мою сторону.
  - Расскажи ещё что-нибудь.
  - Что?
  - Что-нибудь. Как ты живёшь. Ты ничего о себе не рассказываешь.
  Зато это успешно делают за меня другие, подумал я.
  - Я не знаю, что рассказать про себя, - сказал я.
  - А я сразу обратила на тебя внимание. Ты ведь совсем не производишь впечатления. И я стала думать о тебе.
  - Почему?
  - Этим ты не похож на других. Ты не выбирал меня. И ты мне тоже... нравишься, - слегка запнувшись, сказала она.
  Наши губы слились в поцелуе.
  - Как хорошо... - сказала она, отпуская меня.
  Я стал с жаром целовать её. Мы сели на диване друг напротив друга. Топ, выпрямившись спиной, смотрела мне прямо в глаза, и вдохновенный взгляд расширившихся зрачков был по-особенному напряжён.
  В них сверкнули отважные огоньки. Она положила мне на плечи тонкие обнажённые руки.
  Время остановилось. Мы отпустили друг друга. Топ молчала, продолжая сидеть с закрытыми глазами. Потом она открыла глаза и улыбнулась мне.
  - Это уже... было, - сказала она шёпотом. Покраснев, она отвернула лицо.
  Резкий удар по крыше нарушил тишину.
  - Что это? - пробормотала Топ, поправляя волосы.
  Я приник к просторному окну. Джунгли натужно колыхались. Небо потемнело.
  - Надо уходить, - сказал я. - Надвигается ураган.
  Топ встала. Закалывая волосы, она исподлобья смотрела на меня.
  Было пасмурно.
  Мы вышли из притихшего леса.
  Тучи на наших глазах опустились ещё ниже. Они были тёмными и ноздреватыми, как губка.
  Волны были внушительными, но плоскими, и приближались к берегу, будто подкрадываясь, поверхность воды имела очень неприятный оттенок, и при этом странно бурлила, будто вскипая, то в одном, то в другом месте.
  Мы сделали несколько шагов и остановились.
  Лёгкие забивались воздухом. Топ не отставала от меня. Почти падая, мы добрались до лодки, но повернули назад.
  Волны высотой с дом обрушивались на берег.
  Они шли одна за другой, и у самого берега высокий молочный гребень начинал плавно заворачиваться, и тонны воды накатывались на берег и падали на него, и всё содрогалось от ударов.
  На нас надвигался смерч.
  Чёрный, как сажа, извивающийся, будто живой, он верхним концом, как раструбом, упирался в тучи. Его размеры потрясали. Он был, как воплощение катаклизма.
  Чёрный столб, всасывая воду, прошёл мимо лодки, зацепил сушу и снова сполз в океан.
  Взгляду открывались пропасти между волнами. Там появилось ещё два смерча.
  Под порывами воздуха они плясали в плотном воздухе.
  В лесу всё живое попряталось. Вокруг бушевала стихия.
  В доме было тихо.
  На экране телевизора телеведущая медленно и безмолвно вытягивалась на широкой постели, призрачная, как гигантская амёба. Моя голова покоилась на коленях Топ.
  Я то и дело проваливался в сон. Девушка иногда посматривала в непривычно тёмное окно.
  Ураган набирал силу.
  Слышно было, как он воет где-то высоко-высоко, потом проносится над самой крышей, будто пикируя, с ужасающим рёвом. Внезапно погас свет.
  - Что это? - шёпотом спросила Топ.
  Питание в доме, конечно, автономное. Но я не знал, где источник. Ярко вспыхнул свет, ослепив нас, и снова стремительно стал меркнуть.
  Лампочка светила еле-еле, одной лишь жёлтой дугой.
  Так было по всему дому. Едва можно было разглядеть собственную руку.
  Фонарь висел, где ему и положено, у входа. Я снял его. Вдруг мне почудилось, что за дверью кто-то есть.
  По спине пробежал холодок.
  Я тронул дверь и услышал тихое пение. Примерно на уровне своего лица. Будто птица встала на большие лапы. Я оцепенел.
  Прямо за дверью кто-то стоял.
  Я сделал предостерегающий знак Топ. Она уже поднялась до конца лестницы и теперь остановилась.
  Неизвестный шарил по поверхности двери.
  Я взялся за ручку и почувствовал, как кто-то тоже пытается провернуть её с той стороны.
  Я весь напрягся, пытаясь сдержать чужое усилие, но оно было таким мощным, что я выпустил ручку и быстро запер дверь.
  Ответом на это был детский плач, такой нежный, что от эха дрогнули стёкла.
  - Что это? - сказала Топ.
  - Наверно, гиена, - быстро сказал я.
  - Это... зверь? - Она немного успокоилась. - Так жутко...
  Мы вернулись в комнату. Я ещё долго сидел в настороженности.
  Рано утром я проснулся, как от толчка. Топ крепко спала, подложив под голову руки.
  Я открыл наружную дверь. В лицо пахнуло свежестью.
  Ураган стих, судя по всему, ещё ночью. На земле валялись сломанные ветки.
  Плиты были усыпаны песком.
  На сырой земле отчётливо виднелись следы рук. Они огибали дом.
  Я направился вглубь двора. На нетронутой почве следы просматривались очень хорошо. Нельзя было понять, чьи они. Может, и человеческие.
  Вверху мелькало голубое небо.
  Джунгли внезапно кончились. Я стоял в месте, какого раньше не видел.
  Это был пустырь с огромными пнями, оплывшими, бесформенными, как и следы, ведущие к ним.
  Потом я заметил невдалеке несколько пещер, неглубоких нор, будто специально отрытых в овальных холмиках, точь-в-точь, как та, в которой мы с Лагуной прятали котелок. Издали они напоминали суфлёрские будки.
  Вспомнив о загадочном существе, я заглянул в одну из них. Вот оно сейчас выскочит, подумал я.
  Внутренняя поверхность была странноватого оттенка, как у раскрытой раковины.
  Я выпрямился.
  В землю словно была вкопана гигантская амфора, краешек которой ненароком показался на поверхности. Место было ненастоящим, а это были его недоделки.
  Я задумчиво постучал по краю. Носок ноги отскакивал, как от автомобильной шины.
  Я снова опустился на корточки и ощупал край.
  Почва легко отставала, пластами, дёрн был будто снят и снова уложен на гладкую поверхность. В землю, как папье-маше, был будто впрессован слой пластмассы. Я огляделся, стряхивая руки.
  Дальше начинались трущобы. Запустение здесь было невиданное.
  В таком месте и робот почувствовал бы себя неуютно. Не было никаких признаков жизни.
  Мой взгляд всё время возвращался к обнажившемуся пластику. Нерукотворный тротуар. Я заторопился обратно.
  Входя в комнату, я нечаянно скрипнул дверью и оглянулся. Топ, разлепив ресницы, спросила:
  - Что, уже утро? - Она села, приходя в себя.
  В доме была роскошная ванна - целый бассейн.
  Мы поплавали в прозрачной воде, от которой шёл пар. Топ вышла, взяла большое, как простыня, полотенце, и стала перед зеркалом. На теле застыли капли воды.
  - Не холодно? - спросил я. Вверху горели белые плафоны.
  - Совсем нет.
  На лестнице было прохладно. Из больших окон резал глаза холодный свет. Высунув из-за полотенца тонкую руку, Топ убрала волосы с глаз.
  - Поцелуй меня, - попросила она.
  Мы возвращались. Океан был спокоен. Я окинул взглядом окрестности.
  Со стороны песчаной косы к нам приближались какие-то фигуры. Они росли, и вскоре перед нами стояли Аромат, Мумия, Тираж.
  Лица у них были осунувшиеся. Выглядели они так, словно неделю продирались сквозь заросли.
  А может, так оно и было.
  - Привет, - сказал я.
  Тираж вскинул большую голову.
  Веки у него были тяжёлые, как чугунные. Он смотрел на меня, будто не узнавая, и мне стало не по себе.
  Но он лишь спросил:
  - Не видал, катер здесь не проходил?
  - Да нет. - Я посмотрел на Топ. - Мы не видели.
  - А Абсурда?
  - Тоже.
  - А-а. Ну, всё равно... - Он с безнадёжностью махнул рукой и побрёл дальше, увязая в песке.
  Остальные тихоходы потянулись за ним.
  Они уже скрывались из виду, а я продолжал смотреть в их сторону. Потом столкнул лодку в воду, и Топ ловко заскочила в неё.
  Вскоре мы увидели берег - длинную полосу пляжа, утыканную пальмами.
   Я проводил Топ до отеля.
  У входа она повернулась ко мне.
  - Пока, - сказала она с улыбкой.
  - Да, - сказал я, - пока.
  Она стояла и не спешила уходить, глядя на меня с улыбкой.
  - Позвони мне.
  Я кивнул. Наконец она повернулась и медленно пошла в холл.
  Ближе к вечеру с площади я позвонил Топ.
  - Да? - сразу услышал я ее голос.
  - Привет, - сказал я. - Отдыхаешь?
  - Я немного охрипла, - сказала Топ. - Ты хочешь встретиться со мной?
  - Я не настаиваю, - сказал я. - Как захочешь ты.
  - Я вовсе не против. Куда мы пойдем?
  - На званый ужин.
  - Ты приглашен?
  - Нет.
  - Интересно. Где мы встречаемся? Мне еще нужно привести себя в порядок. Зайдешь за мной?
  - Приходи в кафе.
  - Отлично. До встречи. - Голос ее звучал бодро.
  На центральной площади царило оживление, прогуливались празднично одетые люди.
  На середине площади сооружался помост для музыкантов. Откуда-то доносились сочные звуки настраиваемых инструментов.
  Лавки по периметру были разукрашены флажками и лентами. Готовилось нечто масштабное.
  Приятно было сидеть, зная, что вот-вот подойдет Топ.
  Минут через пять она появилась.
  - Привет, - сказала она, усаживаясь напротив. - Давно ждешь?
  - Нет.
  - Отец приехал, - сказала она с сияющими глазами. - Так здорово.
  - Да, - сказал я. - Это все по этому случаю?
  - Не знаю, - беспечно сказала она. - Вечером будет большой концерт. Здорово, правда? - снова сказала она.
  - Да, здорово, - сказал я.
  - Мне нужно вас познакомить, - вдруг озабоченно сказала Топ.
  - С кем?
  - С отцом. Я сказала ему, что ты хочешь с ним познакомиться. Я уверена, что вы понравитесь друг другу. Он такой же, как ты.
  К нам подошел Фат, радостно улыбаясь.
  - А вот и я! Добрый вечер! Давно не виделись, да... Топ, вы прекрасно выглядите... - Он, глядя из-под полуопущенных век, как сонный лев, продолжал отпускать комплименты.
  Он сообщил, что мы сейчас пойдем, только подождем Витамина.
  - Лето проходит, - сказал он. - Чувствуете?
  Я кивнул.
  - Я думала, здесь зимы не бывает, - сказала Топ.
  - Бывает, - сказал Фат, прикрыв глаза для большей убедительности. - Но она, скорее, похожа на осень. Год, таким образом, состоит из лета и продолжительной осени.
  - Зимой холодно?
  - Не холоднее, чем сегодня... Обратите внимание, Кредо уже пьян.
  Мы посмотрели.
  Кредо стоял у стойки. Он стоял, сильно налегая на край.
  - Может, у него что-то случилось? - спросила Топ.
  - Это творческое, - пояснил Фат. - Ему необходимо пить. А что? Я вот каждый день пью, и ничего.
  Подошел Витамин с какой-то красивой девушкой.
  - Кого обсуждаете? Кредо, конечно.
  - Как ты догадался?
  - Его каждый вечер обсуждают. Недавно он воспользовался этим и устроил что-то вроде авторского вечера. Да, и успешно. Он пользуется популярностью даже у местных забулдыг. Артист. Теперь на банкете ему самое место.
  - Да хватит о нем говорить, - сказал я.
  - Но надо же о ком-то говорить, - ханжески возразила девушка Витамина.
  Он с удивлением покосился на неё.
  Пошёл дождь. Он поливал столы, разбавляя супы, заполнял рюмки с вином.
  Фат высунул запястье с грошовыми часами из просторного рукава.
  - Та-ак... Время отправляться к нашей очаровательной Нектар.
  В отличие от многих особняков в городе разбитый дом обедневшей вконец семьи аристократки Нектар был окружён невысокой оградой, состоящей из простых по своему исполнению и в то же время изящных решёток с тусклым коричневым отливом.
  Дом был одноэтажным, но только с одной стороны было больше десятка окон, под которыми на чёрной земле горели ярко-красные розы.
  К дому вела дорожка, выложенная из мелких камней в беспорядочную мозаику.
  По нежилым залам уже расхаживал Эффект в новеньком, с иголочки, костюме, и рассматривал картины.
  Он уверял, что все - подлинники, и называл имена, от которых у непосвящённых глаза на лоб лезли.
  Все гости были очень тщательно одеты, по всем канонам моды, и вели себя очень изысканно и вежливо, ни на йоту не отступая от этикета.
  Все чувствовали, что повзрослели, и им будто кто-то встречный нашептывал, как себя вести.
  - Какие все лицемерные, - сказала мне Топ. - Да? Смотрят друг другу в глаза и говорят совсем не то, что думают.
  Да, подумал я. Говорить можно всё, что хочешь. Главное - соблюдать приличия.
  Нектар встречала нас.
  Между девушками завязалась дружеская беседа. Я увидел Гибрида. Он стоял в стороне с очень серьёзным видом.
  - Что это Нектар вздумалось пригласить этот брильянт? - шепнул мне Витамин.
  - Ума не приложу, зачем она его позвала, - сказал я. Я говорил так, чтобы все слышали. - Может, для того, чтобы он продул тебе в карты?
  - А, конечно, - согласился Витамин. - Ловкач!
  - Пикет - возмутитель спокойствия, - сказала Нектар с напряжённой улыбкой и отвернулась. Я чувствовал, что закипаю. Яхт-клуб гениев в полном составе. Их ничем не прошибёшь.
  С улицы послышались бравурные звуки вальса.
  Не успев сесть за стол, все высыпали на крыльцо. По направлению к трущобам двигалась ритуальная процессия туристов с прахом Корки.
  Все смотрели.
  - Житья не стало от этих зевак, - сказал сзади отец Нектар и посмотрел на меня. - Правильно его мать пригласили на приём, - сказал он своей жене. - Теперь они никто.
  - А что тогда здесь ищет её отпрыск? - отозвалась мать Нектар. - Пора пресечь эту вакханалию.
  - Но он не приглашен, - возразил отец Нектар. - И может выбирать.
  Начало моросить, и все вернулись в дом.
  Мы с Витамином сели в машину.
  - Они тоже нужны, - вдруг убеждённо сказал Витамин. - Ты что, расстроился?
  Я молчал.
  - Они фон, - сказал Витамин. - А иначе как всё выделить? Мы слишком рьяно, нетерпимо относимся к чужим недостаткам. Всё второстепенное, назойливо повторяющееся не жалко. Средства жалеть нельзя. Они нам уступают. Мы им обязаны. Что бы они ни делали, всё нам на пользу. Вершина удобства. А мы ограничиваем, отказываем себе в том, что нам дано в полной мере, что само идёт в руки. Мы легко поддаёмся. Наши инстинкты притуплены - мы уже не так сильно хотим жить. Жить просто так. В новейшем представлении жизнь это не то благо, к которому все так долго стремились. Хорошо быть слабым. Быть благополучным недостаток.
  Небо темнело.
  Я рассказал Витамину про остров.
  Витамин слушал очень внимательно. Мой рассказ произвёл впечатление.
  - Всё это очень непонятно, - заключил он. - Не лежит на поверхности. Лобовое стекло покрылось мелкими капельками дождя. Совсем стемнело.
  - Честно говоря, я ничего и предположить не в состоянии, - признался Витамин. - Ведь все в столице, Пик. Не знаю, какой Ядро там солдат, но обитает он в шикарном небоскребе. Вполне доволен жизнью - раз не возвращается. Армии нет. Астрономы в столице. Всё бросили, спешно уехали. За чем они там наблюдают, ума не приложу. Но антураж сохраняется. Конечно, всем мнится, что это и есть настоящая жизнь. Да неужели наш Ядро не рискнул бы мотануть в самоволку, чтобы повидаться с нами? Бум же у нас любопытный без меры. А так из столицы, видно, тяжко вырваться всем. Но! Сомневаешься в чём-то? Просто повтори.
  - Я еду в столицу.
  - Наверно, это будет правильно. Нужно предупредить Шедевра. Жаль, что я не могу поехать с тобой. Я вошёл в дело.
  - Поздравляю.
  - Завтра всё решится окончательно. Положительно. Будет голосование. В мою пользу. Так что смотри, успей. Погуляем от души. Я обещаю. Эх, жаль, нет Лагуны. Когда ты поедешь?
  - Сейчас.
  Витамин воззрился на меня.
  - Ты серьёзно?
  - Да, прямо сейчас.
  - Конечно, тебе виднее, но...
  - Хорошая машина, - перебил я его, наклоняясь и осматривая салон.
  Витамин настороженно наблюдал за моими действиями.
  - Это машина Перспективы, - сказал он.
  - Кого? Ах, да.
  - Хочешь взять её?
  - Да нет, зачем.
  Витамин расслабился.
  - Ладно, всё, - сказал я, вышел и хлопнул дверцей.
  - Оборачивайся скорей, - сказал Витамин из машины.
  - Да, да.
  - Момент. А что я скажу Топ?
  - Придумай что-нибудь. - Я улыбнулся на прощание. Это было непросто.
  Я быстро шел по темной улице.
  Влажно блестела листва необъятных крон по обе стороны дороги в свете дальнего фонаря. Было сыро.
  Я сбавил ход, заметив возле дома рыбный фургон. Не стоило заходить домой, но я не хотел, чтобы мать волновалась.
  Ко мне приблизился худой офицер в накидке, с колючими глазами под низко надвинутой фуражкой.
  - Вы Пикет? - осведомился он, встав предо мной. - Я Торг.
  - А в чём дело?
  - Возникло небольшое недоразумение. С одним из ваших знакомых случилось несчастье. Вы бы не могли поехать с нами?
  - Куда?
  - В участок. Сюда, пожалуйста, - сказал офицер, открывая заднюю дверцу. Он прятал лицо.
  Двигатель заурчал. Машина тронулась. Я сидел взаперти, и на поворотах меня покачивало.
  Фургон въехал во двор филармонии. На скамьях рассиживали музыканты.
  Я попал в ловушку. Я почувствовал перемену в отношении сопровождавших меня людей.
  Видно было, что они не станут церемониться, если я вдруг начну здесь упираться.
  Меня завели в большую комнату с низким потолком, в центре которого свисала настольная лампа без абажура.
  Все окна были затемнены, будто их и не было.
  У стены, прислоняясь спиной, как непоседливый ребенок, сидел с пакетом сока метод Абсурд в окружении хилых пианистов.
  Он злорадно подвел меня в угол, где что-то лежало, накрытое рогожей.
  Абсурд плавным движением, как фокусник, снял её. Я увидел скрюченное тельце Эффекта с совершенно обезображенным лицом.
  - Узнаёшь, кто это?
  Пианисты тут же ласково обняли меня за руки. Сопротивляться я не мог. Абсурд хищно изогнулся радостным лицом ко мне. Ноздри его раздувались.
  - Давайте-ка его сюда, - послышался неторопливый голос. - Я хочу поговорить с ним.
  Меня дружески подтолкнули к столу, к самой лампе.
  Моложавый мужчина в центре стола поднял на меня глаза. Чем-то они все походили друг на друга, как близнецы.
  Выразительные карие под сошедшимися у переносицы то ли в удивлении, то ли в ожесточении бровями глаза пытливо рассматривали меня.
  Я вдруг догадался, кто это устроил мне приём.
  Вот он, новый рацион.
  Уже приступил к своим обязанностям. Шустрый. Он пошевелил губами, немного выпячивая их.
  - Знаешь, кто я?
  Я утвердительно кивнул.
  - Ты не похож на Топ.
  - Умница! - заорал Абсурд, стоящий наготове. - Ещё смеешь упоминать её имя! Молодец!
  - Погоди, - жестом остановил его рацион. - Меня зовут Инстинкт, - обратился он ко мне.
  Я продолжал слышать крик сменившего амплуа Абсурда. Вот вы какие, подумал я.
  Ватой пытаетесь обложить.
  - Можешь меня так называть. - Рацион положил один локоть на стол.
  - Меня не интересует, как утробу зовут, - внятно сказал я.
  Абсурд доброжелательно напрягся. Похоже, он собирается реагировать на каждое моё слово.
  Рацион слегка выпятил губы в задумчивости.
  - Твоя работа? - спросил он, бросив взгляд в угол каземата.
  - Нам же всё про вас было известно, - закатился в новом припадке Абсурд. - Обо всех ваших художествах. Что вы о себе вообразили? Вам элементарно давали порезвиться. Пешки тщеславные.
  - Но это ерунда, - сказал Инстинкт. - Ты не заметил мою дочь. - Глаза у него на секунду провидчески остекленели. - Есть неопровержимые доказательства. Ну, да ты просчитался. Ты утратил своё лицо.
  - Что же мне помешало? - сказал я. Но он почти угадал. - Мы с Топ...
  - Не упоминай даже имя моей дочери. Тихо, кумир. Ты, кажется, хотел свести со мной знакомство? Думаю, что этого достаточно. - Инстинкт, вставая, поморщился. - Уберите его. - Интерес ко мне был утерян.
  - Куда его? - деловито осведомился дирижер.
  - Вы не знаете своих обязанностей?
  Дирижер будто силился что-то сообразить.
  - По-моему, всё ясно, - буднично сказал Инстинкт. - А эту мартышку, - он указал на Эффекта, - на помойку.
  Я не мог не заметить растерянности дирижера. Меня подтолкнули к выходу.
  Обезображенное лицо Эффекта вдруг подмигнуло мне.
  - У тебя все получится, Абсурд, - сказал я.
  - Ты мне помогаешь? - Против ожидания, Абсурд, как лунатик, лишь провёл рукой по лбу. - Зачем ты?
  Я перевёл взгляд на Инстинкта, которому дирижер что-то осведомлённо шептал на ухо.
  Инстинкт дослушал, смущённо кашлянул, но легкомысленно отмахнулся.
  - Изверг ты. Всё не так понял. Не надо симфоний. Все же претендент... - дальше было не разобрать.
  Я очутился в камере. Непередаваемо я попался.
  И никто не знает, где я. Я прислонился к бугристой стене. Странно, но меня эта ситуация не очень огорчала.
  Я насторожился.
  В ночной тишине послышались шаги. Они были нетвёрдыми, будто кто-то подкрадывался.
  Бесшумно отворилась тяжёлая дверь в камеру.
  - Познакомься и с ним поближе...
  Мне кого-то втолкнули и демонстративно удалились.
  Я разглядел лицо человека с большими безумными глазами, слегка налитыми кровью внизу, будто подведенными.
  Существо из леса, он же прежний рацион, смотрел на меня, иногда пошевеливая руками, похожими на клешни.
  Глаза у него загорелись. Меня пробрал мороз. С ним договориться невозможно.
  Он ничего не понимает. Он стоял столбом и пялился на меня, а я должен был терпеливо сносить всё это.
  Он слегка вытянул руку ко мне, но не дотянулся, она расслабленно упала, вытянувшись вдоль тела.
  Кисть-клешня сжалась и разжалась полностью. Существо не спеша приблизилось.
  Оно встало лицом к лицу со мной. Глаз Капитала, тускло отблёскивающий, почти соприкасался с моим.
  Не успел я опомниться, как его зубы впились мне в руку и с урчанием стали её перемалывать, как жернова. Но клыки у него были мягкими, как тряпки.
  Я чувствовал, как его челюсти стиснулись и продолжали сжиматься.
  Я с силой оттолкнул его.
  Он отлетел.
  Сквозь звериный оскал послышался невнятный глухой смех.
  Наивно полагая, что может схватить меня, тупоголовое существо растопырило свои большие руки и побежало ко мне.
  На сей раз я был вынужден встретить его. Существо задрожало, держась за бок.
  Оно не унималось.
  Со вздрагивающей спиной, как зверь, оно снова стало подкрадываться ко мне, видимо, примериваясь к другой руке. Оно ненавидело чужие руки.
  Пианисты, как по команде, заскочили в камеру. Это были те же, что присутствовали на допросе.
  Существо тут же, по привычке, рухнуло, как подбитое. Они склонились над ним. Оно завсхлипывало.
  - Что ж ты так с событием... - прошипел один.
  - Ладно, пошли! - отрубил другой. - Мы за тобой. Инстинкт тебя зовёт.
  Пианисты повернулись ко мне. И правильно сделали. Потому что они не видели того, что видел я.
  Я бы тоже охотно пропустил такое зрелище.
  Существо из леса зависло над ними, жуткое, как проекционная тень, свирепое, оно обхватило, облапило пианистов.
  Ошеломлённые, они пытались сопротивляться, но куда там. Хватка у чудовища была железная.
  Как в замедленной съёмке, оно видело каждое их движение, а само было в десять раз быстрее.
  Я только дух перевёл.
  Пианисты лежали на полу камеры, распростёршись. Пожалуй, такому позавидовал бы сам Лагуна.
  Существо вновь рухнуло ниц. Я хотел обойти его, но невольник образа немедленно взвыл, требуя пощады.
  Но я больше и не собирался его трогать.
  А рацион мягким движением приложил ладони к каждому пианисту. Они дернулись, но не могли оторваться. Старый рацион уверенно держал их.
  Пианистов охватила паника.
  Рацион уверенно утягивал их вглубь камеры, которая и на камеру уже мало походила.
  Она была уставлена кадками с цветами, которые падали от судорожных движений музыкантов.
  Я двинулся вдоль по коридору и даже не очень удивился, увидев Абсурда.
  Он был очень серьёзен, даже задумчив. Как будто между прочим, душегуб проворно плеснул в меня столичным напитком, будто не совладав с собой.
  В следующий момент я ощутил странный привкус во рту. Голова закружилась.
  Меня куда-то повели. Я даже не мог разглядеть лиц людей в коротких белых халатах.
  Абсурд больше не вмешивался. Он вместе с Инстинктом лишь присутствовали при моей посадке в хлебный фургон, ожидающий во внутреннем дворике.
  Руки у рациона были заложены за спину, а на скулах люто перекатывались желваки. Он смотрел то себе под ноги, то на всю эту непонятную операцию.
  Мы выехали со двора. Я находился внутри фургона. Чувства притупились. Я забылся.
  Мы ехали долго. Я очнулся от мягкого прикосновения. Ко мне относились с явным сочувствием.
  Я был свободен.
  Мы шли по длинному коридору со множеством дверей.
  Некоторые были приоткрыты, предоставляя взгляду обширные лаборатории, столы, различный инструментарий. Лампы под потолком вспыхивали и гасли, мягко, постепенно.
  Мы свернули в распахнутые настежь двери.
  Помещение напоминало небольшой конференц-зал или директорский кабинет.
  За столами у окон, спиной к ним, в ряд сидели с десяток человек.
  Я предстал перед ними.
  Они сразу перестали переговариваться, а некоторые даже привстали. Я чувствовал на себе изучающие взгляды.
  Бородатый мужчина живо обошёл стол и сделал пару шагов по направлению ко мне.
  - Осторожней, коллега! - послышалось сразу несколько предостерегающих возгласов.
  Бородач остановился и заложил руки за спину, но даже вперёд немного подался.
  Что он рассчитывал прочесть на моём лице - не знаю. Гораздо важнее было то, что никто больше не пытался меня схватить.
  Здесь присутствовал интерес совсем другого рода, какого, я ещё не разобрал.
  Лицо женщины, сидящей с краю, показалось мне знакомым. Ну конечно, Вуаль.
  Та, что была у Кредо. Точно она какая-нибудь журналистка. То есть я её так определил.
  А кто она на самом деле, неясно. Я отвёл взгляд.
  Седой мужчина в центре стола с сомнением покачал головой.
  - Невероятно! - сказал бородач, будто высказывая его сомнения. Все наблюдали ещё и за ним.
  - Что у вас с рукой? - осведомился кто-то. - Что у него с рукой?
  Я потрогал руку.
  - Так. Пустяки. А что вас интересует?
  Седой, не сдержавшись, фыркнул.
  - Нонсенс! - громко сказал он и хлопнул ладонью по столу.
  В непонятных, будто зачарованных взглядах остальных директоров я заметил усиливающийся интерес, как при встрече с чем-то диковинным.
  Бородач отошёл к столу и сел.
  Я потихоньку пошевелил ногами, разминая их, как перед стартом.
  Вся учёная - в этом я уже не сомневался - братия ловила каждое моё движение.
  Все будто ожидали, что я вдруг возьму и совершу что-нибудь экстраординарное.
  Странно...
  Я оглянулся на дверь.
  Женщина подошла к седовласому и, склонившись, стала что-то тихо говорить ему.
  У неё была гибкая для своих лет фигура, обтянутая шерстяным платьем.
  Седой покивал. Женщина вернулась на своё место, положила ногу на ногу и уже не сводила с меня глаз.
  Я совсем не чувствовал опасности, а в этом плане у меня кое-какой опыт имеется. Поэтому, а может, вопреки этому, я попятился к выходу.
  Сразу несколько человек обеспокоенно задвигались, но не потому, что боялись, что я сбегу.
  Кто-то сказал:
  - Не приближайтесь к нему! Вызовите санитаров... Где санитары?
  Действительно, где санитары, подумал я и выскочил в коридор, и побежал.
  Меня никто не преследовал, только чья-то голова высунулась из лаборатории напротив и тут же скрылась.
  Я бежал, радуясь, что санитары куда-то пропали, а тем, видно, и невдомёк было меня сторожить, мимо бесчисленных лабораторий.
  Никакой погони не было.
  Всё равно, я испытывал подозрения.
  Всё равно, всё это было подозрительно. Да и нельзя, чтобы моя попытка к бегству сорвалась.
  Я на ходу вызвал лифт вниз и по лестнице устремился наверх, не встречая по пути ни души.
  Я был под самой крышей. По карнизам расхаживали голуби. Помещение было просторным, с многочисленными окнами-бойницами.
  Весь пол занимал бассейн. В зеленоватую воду уходили лесенки. Я оперся на перила.
  В бойницы можно было свободно пролезть человеку, несмотря на кажущуюся узость.
  Несколько голубей сорвались с места, и, описав вираж, уселись обратно.
  Высота была огромная.
  Я был в столице.
  Подо мной бурлила улица, оживлённо катили машины.
  Яркая белизна крыш, стен слепила глаза. На стеклянные витражи вообще невозможно было смотреть.
  Солнце на небе сияло, как начищенная монета.
  Я пересёк помещение, обходя бассейн. Он был чем-то вроде резервуара для хранения воды.
  Огромная тень от здания накрывала задний двор.
  На первый взгляд там царила неразбериха, но я увидел вагонетку, выехавшую из-за низкого строения по соседству с бункерами, тех самых, из которых мною увозился груз.
  Я заметил узкую лестницу, тянувшуюся вдоль стены, как приклеенная.
  Я встал на неё.
  Вниз страшно было смотреть. В руках возникала противная слабость. Как только я взялся за лестницу, кисти рук, казалось, готовы были разжаться сами собой помимо воли.
  Такая это была высота.
  Я спускался, закрытый выступом от посторонних глаз.
  Увидеть меня можно было только строго снизу, непосредственно под лестницей.
  Я приостановился, отдыхая, прижимаясь к ступеням, просунув под них руки до локтей.
  Вокруг, до самого горизонта, громоздились небоскрёбы. Я продолжал спуск.
  Земля была уже недалеко. Я поискал ногой ступеньку и обмер. Подлая лестница кончилась.
  Она обрывалась неожиданно, и подо мной было ещё добрых несколько метров, до какой-то крыши, покрытой чем-то серым и довольно жёстким на вид.
  До самой земли было ещё дальше.
  Панорама двора исчезла.
  Вокруг были низкие строения практически без окон и какие-то безлюдные.
  Но не возвращаться же наверх, подумал я, посмотрел вниз через плечо и разжал руки.
  Я крепко ударился ногами о крышу, высоко подпрыгнув, как лягушка. Практика в джунглях не подвела меня. В здании была узкая щель, как бы рассекавшая его на две части.
  Я протискивался в ней, делая мелкие шажки, перебирая руками каменные плиты.
  Здесь был основательный сквозняк. Свет виднелся впереди узкой полосой, как и в нашей пещере на побережье.
  Стена уходила вверх, вровень с другой, нигде не смыкаясь, как параллельные прямые, уносясь в бесконечность.
  Нельзя было понять, где они обрываются.
  Вот где торжество формы, одной линии, подумалось мне, не то, что в природе, где всё уютно, объёмно, хоть и конечно.
  Если бы стены вдруг сомкнулись, я был бы расплющен, как лист в гербарии.
  На солнечной стороне я постоял, греясь.
  Внизу тоже были бойницы технического этажа, через которые легко можно было проникнуть в здание.
  У моих ног пестрели крыши машин.
  Я соскользнул на животе, ухватился за край последней крыши, спрыгнул.
  Наконец-то я на земле.
  Я двинулся вдоль машин, стоящих шеренгой. Выбрав одну неброскую, я вскользь огляделся.
  - Вы решили угнать именно мою машину?
  Рядом стояла Вуаль. Я не мог понять, как я её проглядел. Откуда она взялась? Я отпустил дверцу.
  - Вы меня не узнаёте?
  Преодолевая неловкость, я кивнул.
  Вуаль помолчала, потом решительно обогнула машину.
  - Что же вы? - сказала она. - Садитесь.
  Я послушно сел рядом с ней.
  Она стала выруливать со стоянки.
  - Вы что, следили за мной? - спросила Вуаль.
  - Нет.
  - Совпадение?
  Я что-то промямлил.
  Мы неторопливо катили в переселенческом потоке машин, идущих в несколько десятков рядов по широкой, прямой, как просека, магистрали, будто увлекаемые им.
  - Куда мы едем? - поинтересовался я наконец.
  - Я живу рядом. А на машине приходится объезжать целые сросшиеся кварталы. А это немалое расстояние. Смешно, правда?
  Я неуверенно улыбнулся.
  - Почему вы убежали? - спросила Вуаль.
  Я снова насторожился.
  - Я должен был уйти.
  - Но вас никто не преследовал, - с удивлением сказала Вуаль.
  - А санитары?
  - Какие санитары?
  - Ну, в белом.
  - Ах, да. Мы их так называем. Это сотрудники нашего института.
  - Понятно, - угрюмо сказал я.
  - У вас был такой вид, - сказала Вуаль, - будто вы прибыли с другой планеты.
  Провинция, усмехнулся я про себя.
  Я смотрел на город. Невозможно было определить, в какую сторону мы двигаемся.
  Столица была огромна.
  Она была похожа на гигантский муравейник своим суматошным ритмом.
  Здания выступали одно из-за другого, переходили одно в другое, будто город вспучивался, как тектоническое образование с заданной архитектурой.
  Очертания самых высоких зданий исчезали, растворялись в призрачной дымке.
  Вверх и вниз невесомо вспархивали и опадали бесшумные лифты.
  И где-то здесь она и живёт, моя Топ.
  - Нравится?
  Я вздрогнул. Я едва не уснул.
  - Не очень...
  - Вас нетрудно понять. Всё чужое, да?
  - Да.
  - Но вы умеете хорошо скрывать свои чувства. Не удивительно, что все так переполошились. Шутка ли, в институт сообщили о роботе, неотличимом от человека. А у вас что случилось?
  - Так... ерунда, - неохотно сказал я.
  - И здесь? - Вуаль указала на руку. - Несчастный случай?
  - А что?
  - Это укус. Обезьяний укус.
  - Как это вам удалось установить? - спросил я, взявшись за руку.
  - Характерные следы зубов. Их спутать нельзя. Я занимаюсь антропологией.
  Машина помчалась резвей - по плавно заворачивающему полукругу.
  - Вам нужно было сразу обратиться ко мне, - снова подала голос Вуаль. - Я сразу признала вас. И поняла, что произошло какое-то недоразумение. Спасибо вам за ракушку. Какая красота.
  - А кто вам позвонил?
  - Он не представился. Голос такой писклявый. Сообщил о вас.
  - Разве бывают такие роботы?
  Вуаль пристально и, как мне показалось, оценивающе посмотрела на меня. Она рассмеялась.
  - Для робота вы слишком совершенный.
  Я снова стал засыпать.
  - Мне нужно в магазин, - сказала Вуаль. - Я сама выбираю продукты. Хотя принято заказывать. В городе не принято что-то делать самому.
  - Это долго?
  - Я быстро управлюсь. Вам надо хорошенько поесть. В конце концов, я перед вами в долгу.
  Я кивнул, не совсем понимая, о чём речь.
  Район, где мы остановились, был обычным для столицы.
  Высотные дома стояли плотным частоколом по обе стороны улицы. Окна в них казались какими-то мелкими из-за величины зданий.
  За полупрозрачными стенами магазина двигались люди.
  Вуаль вышла и огляделась.
  Она быстро зашагала к машине, держа в руках несколько пакетов.
  - Поехали, - сказала она.
  Мы оставили машину на небольшой стоянке, уже в самом здании. Здесь всё было переплетено, перемешано. Всё было уставлено вывесками.
  Длинная прямая улица вся была в их разбойничьем нагромождении, наглядно демонстрирующим весь лихой спектр своей неподдельной душевности.
  На тротуаре, вдоль стен, как привидения, попадались странные люди. Все были со следами сильного изнеможения на лицах, неряшливо одетые.
  Мы проходили мимо.
  Какая здесь запущенность во всём.
  Чем больше горожанам старались угодить, тем меньше это им подходило.
  - Сюда, - сказала Вуаль. Она казалась немного смущённой. Как они все здесь обитают, подумал я, в таком количестве.
  Лишнее - это богатство или недостаток?
  Вуаль совсем не была похожа на ту туристку, у которой Лагуна когда-то стащил чемодан. Я напрасно опасался её. Она лишь заботилась обо мне.
  Вход в её дом обнаружить было непросто.
  Он прятался в глубине вестибюля по соседству с многочисленными лавками и агентствами.
  Нагромождение вывесок и афиш не помогало, а, наоборот, сбивало с толку.
  Какое безмерное одиночество в городе.
  Мы вошли в малюсенький лифт и стали следить за светящимся табло. Где-то посередине здания лифт остановился. Площадка была затемнена, а потолки казались низковатыми.
  Мы были в самой сердцевине огромного дома.
  Крошечная квартирка Вуаль была тесно обставлена мебелью. До потолка возвышался платяной шкаф.
  Вуаль переоделась по-домашнему.
  Она с улыбкой наблюдала за мной, пока я ел. Насытившись, я впал в забытье. Глаза закрывались и слипались сами собой. Я крепко уснул на тахте.
  Я проснулся, когда в комнате было темно.
  Я проспал до вечера. Было очень тихо. С улицы на такую высоту не доносилось ни звука. Квартира была будто отделена от внешнего мира.
  На фоне окна выделялась женская фигура. Она стояла неподвижно, обхватив себя руками за плечи. Я встал и приблизился к ней. В темноте я не узнавал её лицо.
  Тишина пустой квартиры обволакивала нас. Казалось, ничто не в состоянии было потревожить её.
  На бледном лице выделялись тёмные глазницы и рот. Мне стало жутко. В следующую секунду она стала ближе ко мне.
  Потом еще ближе.
  Я попятился.
  Свет я не включал, нервы были напряжены до предела. Сзади послышалось какое-то движение.
  Кто-то бесшумно подходил ко мне в темноте.
  Трясущейся рукой я стал шарить по стене и случайно включил свет.
  Никого не было. Дверь на кухню как будто шевельнулась. В оцепенении я смотрел на комнату, где была темнота, ожидая, что вот-вот кто-то появится.
  Всё было спокойно.
  Только через несколько пролётов я догадался вызвать лифт.
  На улице меня взял озноб. Я ускорил шаг.
  Между зданиями виднелась громада института. Вуаль была права - до него было рукой подать.
  Час был такой, что всё замерло.
  Безмолвно горели неоновые вывески и огни на перекрёстках. Улицы были пусты.
  Всё спало. Казалось, что можно легко добраться пешком в любую точку города.
  Ночная пустота института выглядела пугающей. Прозрачные стены чередовались с матовыми.
  За ними сплошным рядом тянулись лаборатории.
  Сверху послышался какой-то звук.
  Я поднял голову и увидел в безмолвии ночи молодого человека, стоявшего на лестничной площадке и спокойно разглядывавшего меня сверху вниз.
  В течение долгой минуты ни он, ни я не пошевелились, и я вдруг понял, что это робот.
  Экземпляр из 'Балласта'. Приятно встретить знакомого.
  Физически официант был неотличим от человека.
  Всё у него было в порядке, всё натурально, и видно было, что под костюмом скрывается идеально правильного сложения тело, но вот глаза выдавали.
  Это был магический взгляд двух тёмных блестящих пуговиц.
  Впрочем, у лица было своё выражение, мне уже известное.
  Длинные ресницы томно распахнутых глаз бросали тень на большой, хорошо очерченный рот с презрительно выпяченной нижней губой.
  Мне надоело стоять, но я не знал, что делать. От неподвижного механизма вверху веяло жутью.
  Я поднял руку. Официант не реагировал.
  Тогда я стал медленно подниматься, скользя ладонью по поручню.
  - Здравствуйте, - проговорил робот.
  Голос был обыкновенный, человеческий, разве что приятного тембра.
  Я вспомнил свои ранние представления о роботах, как о нечто громоздком, как луноход, металлическом, лязгающем, бесстрастном, с частыми резкими и короткими, как у паука, движениями, мигающем разноцветными огоньками, с какими-то усатыми антеннами и приборными щитками, где попало.
  Обладающими невероятной силой.
  И скрежещущий голос, выговаривающий по слогам. И кнопка, нажав которую, можно пародийный сундук выключить.
  Глядя на этого щёголя, я сомневался, есть ли у него кнопка.
  - Очень рад вас видеть, - сказал робот неожиданно. Речь у него всё-таки замедленная.
  Заимствованная.
  Я подошёл к нему вплотную. Я немного опасался.
  Хватит с меня на сегодня. Может, он ткнёт сейчас меня в живот. Просто так, чтоб знал.
  Вместо этого робот протянул руку и сказал:
  - Этикет.
  - Очень приятно... - пробормотал я растерянно, не зная, что делать с внезапно вспотевшей правой рукой.
  У Этикета на лице появилась и застыла лёгкая улыбка. Руку он не опускал, и я рискнул: осторожно взял её в свою.
  Меня охватил озноб.
  Будь она твёрдой, железной там, или холодной, или складной, было бы лучше.
  Рука была совершенно обычная, тёплая, я, забываясь, скользнул пальцами дальше и обхватил запястье, нащупывая пульс. И даже отсчитал про себя: '...Раз-два, раз-два'.
  Вид у меня был глупый, тем более, что меня посетило следующее соображение - а если это настоящий человек?
  Ещё более растерявшись, стоя нос к носу с неизвестным в полночь в этом загадочном институте, я задал вопрос в лоб:
  - Ты кто?
  - Каскадер.
  - Ты человек?
  - Да. А что?
  - Нет. Ничего. - Я успокоился. 'У, чучело, - подумал я с ненавистью. - Напугал'.
  Потом мне стало его жалко. Он спокойно стоял, прямой, вежливый, и иногда моргал, как бы для достоверности. Взгляд у него был очень пустой.
  Но я этого уже не замечал, так как, повернув голову, увидел Шедевра, стоявшего у дверей, скрестив руки, а рядом с ним Вуаль и ещё кого-то.
  Сначала я подумал, что и они роботы. Двойники.
  На двойника Шедевра должно было уйти немало материала. Затем я разозлился.
  Шедевр, заметив это, подошёл и положил мне руку на плечо.
  - Пойдём.
  - Куда?
  - Нам надо поговорить.
  - А... он куда?
  - Он пока здесь постоит. Или погуляет немного. Он далеко не заходит.
  Я оглянулся через плечо. Этикет был неподвижен. Жизнь, казалось, полностью иссякла в нём.
  Мы вошли в странный кабинет. Я не смог удержаться от изумленного возгласа.
  Всё было занято неподвижными, как манекены из витрины, фигурами людей.
  Я остановился перед Дар, улыбающейся в пространство.
  Здесь были и другие лица, мельком попадавшиеся мне.
  Это была лаборатория, где было много ещё невиданных фрагментов, частей животных, птиц, растений, предметов.
  Я долго рассматривал их, всё больше поражаясь реалистическому сходству.
  - Ну вот, - сказал Шедевр, изучая свою ладонь. - Теперь ты кое-что видел. Рано или поздно это должно было случиться. Я сам собирался всё рассказать тебе. А теперь позволь представить моих помощников. Парадокс.
  По-видимому, столь дружеское отношение Шедевра ко мне не возымело должного влияния на мужчину, чьё лицо имело удивительное сходство с совой.
  Он едва кивнул. Брови и нос у него очерчивались одной плавной линией.
  С Вуаль мы были уже знакомы.
  - Мастер Сорняк, - сказал Шедевр.
  - Значит, те, что в кафе... - сказал я.
  - Так это ты был там? Да-а... - Шедевр поднял на меня глаза. - Дело в том, что никакого кафе не существует. Это декорация. Мои люди едва успели скрыться. И ты ничего не почувствовал?
  Вуаль сделала предостерегающий жест.
  Я посмотрел на неё и сказал:
  - Всё было очень... необычно.
  - Нет-нет. До этого.
  - Да нет. Ничего.
  - Ты помнишь, как мы дружили? - вдруг спросил Шедевр. - Как мы... Ты, Лагуна, Витамин... Я всегда хотел сохранить праздник.
  - Конечно.
  - Там было заграждение.
  - Не было там ничего, - возразил я. - Обычная дорога.
  - Да, - сказал Шедевр. Он чего-то недоговаривал. - Дорога была обычная. Только по ней никто в тот момент не должен был следовать. Те, кому не положено. Чтобы не увидеть кукол. Была маскировка.
  - У них что, заряд кончился? - поинтересовался я.
  Шедевр склонил голову.
  - Что-то в этом роде.
  Парадокс с наносным возмущением заоглядывался, словно ища свидетелей.
  - Они иногда останавливаются. И сок, который течёт в наших искусственных растениях, тоже иногда прекращает своё движение. Трудно изготовить машину, в которой внешний вид и основные функции сочетались бы полностью.
  Парадокс нехотя кивнул, словно это говорилось именно ему.
  - Одно за счёт другого. Но оптимальный вариант всё же имеется, - с некоторым воодушевлением заявил Шедевр и, продолжая смотреть на меня, спросил: - Верно, Парадокс?
  Парадокс вяло улыбался чему-то.
  Вопрос Шедевра застал его врасплох. В этом я узнал прежнего Шедевра.
  - Мелкие опыты, трюки, - заговорил он, слегка откидываясь. - Дешёвые эффекты. Разве в этом суть? А я... - глаза у него остановились, - хочу знать суть. Я хочу докопаться до истины. Как учёный и как человек. Я хочу знать, что с ними будет, когда они будут сами. Не в кафе.
  - А где? На острове? - спросил я, начиная что-то понимать.
  - Это ерунда. То же кафе. Никакого острова, как ты понимаешь, тоже нет. - Шедевр махнул рукой. - Постой. Откуда ты... - Он помолчал. - А ты молодец. Молодец... Но... - Он задумался. Потом встряхнулся, словно отгоняя сомнения. - Много лет назад Парадокс замыслил и разработал грандиозный проект. Уникальный в своём роде. Модель окружающей среды. Нас всегда что-то окружает. Что-то внешнее. Модель всегда отражает видимые признаки. Всё должно быть искусственное. И люди тоже. Представь себе - местность, заселённая искусственными людьми. Её уже начали строить, с большим энтузиазмом, у нас, на побережье, считая это место достаточно глухим, и, когда уже стали торжественно размещать атрибуты интерьера, что-то произошло. Что-то так напугало строителей, что они бежали, сломя голову, а потом сама идея подверглась резкой критике. Увы! Всё было предано забвению. Нигде никаких упоминаний. Но что-то там осталось. Что-то там осталось, в этом развале. Какой-то признак, изъян, выпавший из оправы. И, познакомившись с Парадоксом, я всё узнал об этом. И загорелся. Загадочностью, непредсказуемостью. Возможностью скопировать все, что душе угодно. Все мы что-то упустили в жизни. Вот и Вуаль куклу себе подобрала. Правда, она сбежала непонятным образом.
  - Я уже нашла другую. Побольше. По-моему, она напугала Пикета, - сказала Вуаль.
  - И мне захотелось выбрать шоу, - сказал Шедевр. - Там можно будет выбрать. Если не получится, переделать. В спектакле герои могут совсем не подходить друг другу. Но навязанные роли сглаживают это несоответствие. Как вектор. Здесь картина иная. Здесь все узнают подлинную совместимость. Как, хотите попробовать? Хотите узнать попутно правду? Там, на искусственном приволье, будут ситуации, когда ты умом и отвагой вмиг докажешь, что ты другой, не тот, за кого тебя принимают. Не так, как в жизни.
  И мы создали его, это существо. Это - не человек. Но всё в нём, как у человека. Скелет, мышцы, нервы. Все метаморфозы. Скопированы только внешние признаки, но все. До конца. Чтобы уже ничего не пропустить. Весь спектр отображений. Он умеет говорить. Это было непросто, но у нас был оригинал. Нам не нужно было ничего изобретать. Было с чем сравнить, поправиться.
  - Но это не биологическая жизнь, - сказала Вуаль. - Они не живые.
  - Да, они не живые. Изъян нас возьми. А почему они не живые? Они двигаются, питаются, реагируют на раздражители. Чем они не живые? - Шедевр словно посмеивался. - Пусть этот стул с удалью подпрыгнет или без ухищрений попытается лягнуть меня ножкой, и я буду далеко
  не уверен, что он не живой. Что боец не был в анабиозе. Я в этом буду далеко не уверен.
  По лицам Парадокса и Вуаль я видел, что они совершенно не разделяют хитроумного сомнения Шедевра. Они были настоящие учёные, до мозга костей.
  - Принцип действия неясен. В отличие от часов, например...
  - А какая разница? - почти просипел Шедевр. Таким я его ещё не видел. - Даже если принцип действия ясен. Как в часах. Да, мы их создали. Может, и нас эвристически создал умелец? Завёл случайно благодетель пружину на энное количество родов - и точка. Плюс определённые степени свободы. До полной остановки. И - в утиль.
  - Ну-у... - протянула Вуаль. - А остальной биологический мир?
  - Да я к примеру, - с прохладцей сказал Шедевр.
  - Теория солнечного зайчика, - вмешался Парадокс. - Но двигаете рукой-то вы.
  Научный спор разгорался всё сильнее.
  - Правильно, - мягко сказал Шедевр, прикрывая веки, - но стоит задержать руку, и он замер. И мы - звено.
  Они все озадаченно посмотрели друг на друга.
  Наверно, они так часто спорят, что запутались и позабыли отправные точки.
  - А вы уберите руку, - сказал я. - Совсем. И посмотрите, что будет. Это всё-таки не лазурные солнечные зайчики.
  - Да! А это-то, - Шедевр ожесточённо ткнул куда-то в недра института, - продолжает двигаться и без вас. И не меркнет.
  Он не мог остановиться.
  - Бесконтрольность? - запоздало сказал Парадокс, отвлекаясь на меня. - Нет, это невозможно.
  - Заводная игрушка тоже совершает действия без нас, - машинально отреагировала Вуаль. - И весьма сложные. - Она выглядела растерянной, что-то обдумывающей.
  - Да, они должны быть непредсказуемыми, - согласился Шедевр. - Для этого не нужна программа. Только общий принцип. А он - в схожести. С нами, со всем естественным. Как калька. Всё точь-в-точь.
  В разговор вступил мастер Сорняк.
  - Точность и модель. Все верно, - сказал он. - С незапамятных времен человечество желает все смоделировать. Все сводится к тому, что сначала нужно разобрать то, что имеется, а затем собрать вместе, как настоящее. Таким образом, цель одна - модель уже существующего объекта, несмотря на все стремление к творческой новизне, которое само по себе свидетельствует скорее о недостатке анализа.
  Но при помощи сходства, то есть если делать все искусно, можно использовать все, что попало, так, как муравей тащит к себе все подряд. Ох, и увлекательное же занятие! - воскликнул Сорняк. - Из одного делать другое. Даже живое. Живое тоже довольно механистично, и даже очевидно стремится к этому. Это давно назрело, изготовить сразу всю окружающую жизнь. По принципу подобия, максимального сходства, тождественно, чтобы подошло всем, всем понравилось, всех удовлетворило. Единственное условие для нашей модели - всем надо быть вместе. Наше шоу создано для всего общества. В этом его универсальность, и, чтобы механизм лучше заработал, нужно как можно больше участников. Требуется как можно более полный список. Можно только присутствовать. Главное, собраться.
  - Нет, - осмотрительно мотнул головой Парадокс.
  Я непонимающе уставился на него. Слова Шедевра и Сорняка показались мне убедительными.
  - Но модель не должна быть непредсказуемой.
  Шедевр рассмеялся. Он был организатором всего. Величина, подобно большому городу, в который он первый уехал и добился полного успеха.
  Это было его призванием - не терпеть поражений.
  - Собственно, почему? Это же воплощенная модель. Но хорошо - не должна. Как не должно этого делать любое бессознательное явление природы - леопард, ядовитая змея, шторм. Не должно быть продиктовано такое ограничение. Такая живопись уже будет неточной. Да, это будет непонятно. Возможно, опасно. Как непонятны и опасны нам были бы представители древних диких племен. А ведь они люди.
  Все молчали, несколько вымотанные и подавленные. Я вдруг представил себе этих кукол, и мне стало жутко.
  - Каждый биологический род соперничает с другим. Я не верю в сосуществование, - сказал Шедевр. - Если птица расхаживает по туше бегемота и выклевывает паразитов, это не означает их единение. С таким же успехом она поживится при случае им самим. Неумолимо движение вещества с неизменными свойствами. Предсказатель Кредо. Лишь человек ужасается этому. Ему причиняют несметную боль не только страдания своего рода, но и всего живого. В этом его щемящее одиночество и величие. Но нужно отличить свое от чужого. По этому жребию робот должен быть равным нам. А там - посмотрим...
  - А может, я больше не хочу шоу? - сказал я задумчиво.
  Шедевр долго молчал.
  - Искусство истончилось, не выполняет своей задачи. Не всем уже дано воспринимать его. В жизни мы обязаны гасить свои чувства. Не всем дано быть угнетенными идеалистами. Восприимчивые материалисты, большинство, жаждут иного. Публике хочется грубых, зримых, бурных, контактных стимулов, но чтобы не опасных, звука, света, объёма, фактуры, пространства, и не по отдельности, не фрагмент, не эпизод, не в разбавленном виде, а всё вместе, в полной мере, для полного удобства. Никто не знает, что нас ожидает, - сказал он, наконец. - Механизм шоу страгивается от малейшего неосторожного прикосновения. И ты это знаешь. Лучше других.
  Конечно, подумал я. Ещё бы! А как же Топ? Может, и она не случайно появилась?
  Я подумал, что праздновать больше не стану.
  - В конце концов, это нужно всем, всему обществу, - сказал Шедевр, - а значит, и каждому из нас. Нужно всё узнать. В жизни на нас действует слишком много факторов. Нужен нераспознаваемо цельный дизайн.
  - Вы хотите, чтобы изделия сразу стали такими или претерпели некую эволюцию? - осведомился Парадокс.
  Я понял, что даже они, ближайшие сподвижники, не были посвящены во все.
  Все знал только Шедевр.
  - Но это же не просто куклы, - с легким отчаянием сказал он. - В них уже многое заложено. Выжимки, так сказать, эволюции. При моделировании этого тяготения избежать невозможно. Невольно переносится что-то уже готовое. И антропоморфически. Они очень похожи на нас. Попробуйте отличить их. Так, как собака чует волка. Многие люди запрограммированы почище роботов. А наши воспроизведения иной раз будут поживее некоторых. Но изготовлено, более или менее удачно, насколько нам это удалось, будет все. По принципу подобия. Максимального сходства.
  - Значит, вы против? - спросил я.
  Парадокс вздрогнул.
  Он воззрился на меня, и я решил, что эксперт всё ещё не воспринимает меня. Но он лишь беспомощно улыбнулся и показал на Шедевра.
  Я повернул голову и увидел выпяченный подбородок и немигающие глаза на застывшем лице гиганта.
  - Они уже все готовы. - Наши взгляды встретились. - Всё готово.
   Утром у Шедевра я долго не мог понять, где я и что происходит. Постепенно я осознал, что как раз-то ничего не происходит.
  Я заглянул на кухню и всё вспомнил.
  Карнавал разных лиц.
  Когда я это всё вспомнил, мне стало не по себе.
  От последующей модели я отказался. Про Топ не вспоминал. Наверняка всё тоже подстроено.
  А Шедевр исчез.
  Телеграмма, как всегда, без обратного адреса, пришла на второй день.
  'Смотри телевизор, развлекайся, встречай гостей. Пожара не бойся, всё застраховано. Твой Шедевр'.
  Прочитав телеграмму, я вздохнул. Я ещё не совсем проснулся. Хотелось пить.
  Я услышал звонок в дверь.
  Он был похож на телефонный, но я уже научился их различать и поплёлся открывать.
  В дверях стояла женщина и в упор смотрела на меня большими голубыми глазами.
  - Будьте добры, позовите Шедевра.
  - Проходите, - сказал я и отступил.
  Женщина зашла и прикрыла за собой дверь.
  - Зайдите, пожалуйста, в комнату, - вежливо предложил я.
  - Спасибо, - сказала женщина. Затем недоуменно спросила: - Его нет дома?
  - Увы, - сказал я, пожимая плечами.
  - Но он здесь явно был... - Женщина осматривалась. - Вы его друг?
  - Выходит, да.
  - Понимаете, мы познакомились с Шедевром при несколько странных обстоятельствах. Он предложил мне работу. Вот его визитная карточка.
  Я взял в руку протянутую мне карточку.
  - Видите, время надписано?
  - Вижу, - сказал я.
  - Шедевр вас ни о чём не предупредил?
  Я стиснул зубы. 'Встречай гостей...'
  - Что же вы стоите...
  - Вуаль.
  - Проходите.
  - Странно даже, - сказала Вуаль, проходя в комнату стремительным шагом. - Ваш Шедевр показался мне человеком слова.
  - Будете что-то пить?
  - Пожалуй.
  Я принёс красной воды.
  - Я решила, что Шедевр спортсмен.
  Я неопределённо пожал плечами, потому что она, окончив обозревать обстановку, вопросительно уставилась на меня.
  - Вы что, ничего не знаете?
  - Да, - сказал я.
  - Что - да? - сейчас же спросила Вуаль, и я, глядя на её лицо, подумал, что она-то уж точно газетчица. Но ищет работу. Ей намекнули, что намечается какое-то высокооплачиваемое шоу. С призами. - Что - да?
  - Ничего не знаю.
  Вуаль погрузилась в задумчивость, а я сидел напротив с вежливой физиономией. Хватит с меня шоу.
  - Вот как... - сказала она, наконец. - Я пойду.
  - Посидите ещё, - предложил я дружелюбно. - Вы, наверно, устали?
  Она машинально кивнула.
  - Что вы сказали? Устала? Нет, не очень. Я ещё держусь. Здесь надо держаться. Живем, как на вулкане.
  Она встала.
  - Заходите, - сказал я и захлопнул за ней дверь. Я никак не мог выйти из состояния полной прострации.
  В таком состоянии - полной расслабленности - я посидел часик на кухне, потягивая из трубочки лиловую водичку и глядя на улицу, и листая журнал, каких у Шедевра было полно.
  В журнале всё было прекрасно - и виды, и дома, и еда, и вещи, и люди.
  Он был полон изображений женщин - прекрасных женщин, и я вяло подумал, что красота, это нечто непостижимое.
  И ещё я подумал, не посчитала ли меня эта Вуаль за дурачка - бывает так.
  Я долго над этим размышлял, накачиваясь лиловой водицей, и начал было уже склоняться к выводу, что да, посчитала, когда в дверь раздался короткий звонок.
  Я стал думать, открывать или нет. С одной стороны, думал я, лень. С другой стороны, интересно.
  В полуденной тиши я открыл. Сначала я решил, что перепил воды. Это было, как сновидение.
  - Прошу вас, - сказал я.
  'Сновидение', немыслимой красоты, как в журналах, зашло и огляделось. 'Надо же!' - пронеслось у меня в голове.
  - Вы, вероятно, к Шедевру?
  - Надеюсь, он дома? - бархатным голосом проговорила гостья.
  Я поспешил прикрыть дверь.
  - Прошу вас, - повторил я.
  С несколько надменным выражением на лице девица прошествовала в комнату, что справа.
  - Садитесь.
  - А Шедевр... - начала было она, и я быстро сказал: - Он вышел на пару минут. За газетой. - Я расплылся в улыбке.
  Она кивнула, грациозно усаживаясь, откинулась на спинку и положила ногу на ногу.
  Её внешность ошеломляла. Она снисходительно позволяла себя разглядывать.
  - Как вас зовут?
  - Роза.
  Я думал, как бы её развлечь.
  - Выпьете?
  - Да, - сказала Роза небрежно. Она закинула ногу повыше.
  - Сейчас, - сказал я и сходил за бутылкой розовой воды. Я разлил её по бокалам и один поднёс Розе.
  - Благодарю вас, - сказала она со слабой улыбкой.
  - Вы давно знаете Шедевра?
  - Не очень, - сказала Роза и отпила глоток. Она подняла на меня свои глаза. - Мы недавно познакомились. Значит, его зовут Шедевр?
  - Разве вы этого не знали?
  - Он предлагал мне работу, - уклончиво сказала Роза.
  Я сидел напротив этой девушки, Розы, и чувствовал себя ничего не значащим, посторонним.
  Чужим.
  Она тем временем закурила. Она курила, глубоко затягиваясь, и смотрела на меня сощуренными глазами, как мне показалось, изучающе.
  - Послушайте, - сказала она вдруг и лёгким аккуратным щелчком сбила пепел.
  - Да?
  - Вы так и сидите дома весь день?
  - В такую жару хорошо валяться на пляже.
  Роза лениво улыбнулась.
  - Что вы, наверное, обычно и делаете, - сказала она и примолкла, целиком поглощённая раскуриванием новой сигареты.
  Впрочем, это у неё не заняло много времени, и она вновь вскинула на меня привораживающие глаза.
  - Но одному, знаете ли, скучно.
  Секунд десять мы смотрели друг на друга.
  - Придёт Шедевр, будете валяться вместе.
  И тут мне всё это надоело.
   Вторая машина прошла мимо, прошипев шинами, как снаряд, по раскалённому шоссе.
  Погода снова установилась. Я находился на обочине и пытался остановить кого-нибудь.
  Машин проезжало мало - было раннее утро, но солнце светило уже вовсю.
  Следующая машина начала тормозить ещё издалека. Это был автопоезд брата Лагуны.
  - А больше машин не будет, - сообщил он мне. - Это тебе повезло. Я пустой возвращаюсь. Везде все есть.
  Везде все есть. На дорогах установилась тишина.
  Первым, что бросалось в глаза на въезде в родной заповедник, был ресторан Витамина.
  Об этом свидетельствовала огромная, в несколько человеческих ростов, вывеска с его именем, выведенным гротесково-пышным вензелем.
  Я зашёл, и из внутреннего помещения показался Витамин.
  Он, как плантатор, взвешенно отдавал напоследок какие-то распоряжения персоналу, популярно сдабривая их площадной бранью, за перегородку.
  Увидев меня, состоятельный мот растерялся.
  Он всё же изворотливо распростёр объятия, и после первого обмена приветствиями мы сели.
  Оказывается, в заповеднике только и разговоров, что о Топ. Что она настоящая истеричка.
  А как глупа дочь нового рациона! Само совершенство! Все одеваются, как она, с обожанием повторяют все ее слова и вообще во всем подражают.
  Опальному Витамину она тоже здорово помогла в его дебюте. В самый раз получилось.
  Он обратился к ней, и, оказывается, она его хорошо помнит. Дочь рациона, а общалась с ним, как с равным. Котелок у нее варит, сообщил Витамин.
  - Не финти, - сказал я. - Может, все дело в ее трафаретном папаше? - Что-то меня раздражало в его заводных восторгах.
  Больше препятствий ему, закоренелому общественнику, никто не чинит.
  Значит, заслужил.
  И, главное, он старательно ни о чем не спрашивал меня.
  - А ты не меняешься! - Искушенный зубр осклабился и хлопнул меня по плечу. - Ископаемое!
  Он объяснил мне, как найти Топ, я поблагодарил его, но это никак не сгладило отталкивающее клеймо на мне, где было кротко указано: 'Общественный вызов'.
  Витамин с сомнением смотрел мне вслед, как на кляксу, чего-то недоговаривая.
  Улочки становились пустынными. Дорога, выжженная и пыльная, понемногу шла в гору.
  Вдоль дороги тянулись кибитки из белого камня. Узкие улочки и стены домов составляли одно целое, как желоб. Эти безлюдные места таковыми кажутся лишь на первый взгляд.
  Стало видно море - тающая полоска вдоль горизонта, потемнее неба.
  Я поднялся на верхнюю террасу дорогого санатория в престижных выселках.
  Топ жеманно полулежала в шезлонге возле бассейна, загорая. На ней была панама и солнечные очки. Я подошел.
  - Здравствуйте.
  Она слегка улыбнулась. Улыбка была вежливой, не более того.
  - Вы меня не узнаете?
  К террасе бесшумно подъехала садовая тачка.
  В ней набычился розовощекий молодой человек. Управляющий нового рациона.
  Мне с ним не тягаться, это ясно.
  У него сногсшибательная будущность, и этого у него, такого, пропащего, не отнять. Настолько это очевидно.
  Всем, и Топ тоже.
  Она встала. Через несколько шагов она обернулась.
  - Я хочу тебя спросить... - сказала она. - Почему ты такой?
  - Какой?
  - Ну, не знаю. Считаешь себя лучше других, что ли. Не знаю...
  - Ты шутишь... - сказал я почти с испугом.
  - Как хочешь.
  Все ведут себя очень правильно. Для всех главное - не ошибиться.
  Но если делать все правильно, то отступить от этого с каждым разом будет все сложнее.
  Даже маленькая оплошность становится беспредельной роскошью.
  Я себе этот роскошный недуг могу свободно позволить. Выбора у меня не было.
  - Топ... - тихо сказал я. Я безотчетно захотел увести ее подальше, укрыть от всех.
  Она напряглась.
  - Я жду тебя на празднике.
  - Да, умеешь ты выбрать подходящий момент, - усмехнулась она.
  Твердым шагом она подошла к тачке.
  Все, что казалось незыблемым, рушилось. Я не знал, что делать. Мне еще предстоял разговор с матерью.
  Он был трудным.
  Мать была растеряна и одновременно чем-то рассержена. Из-за меня ее больше никуда не звали.
  И гости не приходили. Видно, на неё здорово воздействовали.
  Её тоже будто подменили.
  Все поступали, как люди, точно знающие, что можно и чего нельзя делать.
  Они не нарушали схематических правил ни в чем. Они чем-то напоминали пьяных, в нужную минуту катастрофически протрезвевших, и успешно.
  А в полдень в удушливой атмосфере заповедника появился Шедевр. У фирменного Витамина.
  - Ты угрожаешь их ветхому благополучию, - сказал он мне. - Эта публика приемлет все - интриги, авантюры, даже меня, всецело презирающего ее, но не скуку. Нужен праздник. Ты всегда против. Твой изъян им непонятен, но в этот момент это и хорошо. Это сейчас главное. - Он был озабочен - был у Лагуны.
  Там все было в порядке - благодаря Шедевру.
  Вопрос об участии Витамина в модели решился сам собой, так сказать, на месте.
  - Отправляешься с нами?
  В наших устах это был риторический вопрос.
  - Куда? - обреченно лишь поинтересовался приговором счастливчик.
  - Да здесь недалеко, - подмигнув мне, сказал Шедевр браво. - Будем все вместе. Как раньше, маэстро. У тебя будет амбар, почище этого, так что корыстных навыков не утратишь. Это я тебе обещаю. Поправишь цвет лица.
  - Эх, тысяча акул, - сказал Витамин, но в голосе бессребреника уже появились залихватские нотки.
  Жизнелюб чувствовал, что что-то происходит. Шедевр, оглядывая угодья, выставил свою фигуру в проем двери.
  В баре установилась звенящая тишина.
  - А вот и наш милый, обаятельный друг, - проговорил он. Он так и сказал: 'Обаятельный'.
  В шикарной открытой машине катил рацион. С ним были барышни: Топ и Нектар.
  Они, по-видимому, направлялись на загородную прогулку.
  Как же.
  Гигант вяло шевельнул атлетической дланью.
  Автомобиль по этой команде встал, как вкопанный. Рацион смотрел перед собой, словно боясь шелохнуться.
  Шедевр сошел с порога, с задумчивостью обогнул машину и, щурясь на солнце, завел неспешный разговор с девушками. Те, выйдя из машины, охотно отвечали.
  Речь Шедевра текла негромко, журчала безудержно, как ручеек, сопровождаясь тихим вкрадчивым смехом.
  - ...и, в итоге, опять получается, что я кругом прав, - заключил гигант и развел руками, как бы сам себе удивляясь. - Никакой альтернативы. Трогай, - сказал балагур рациону.
  Он лишь один раз взглянул на выскочку - и тот отторгнуто съёжился, сжался.
  Вдруг его машина, как при фальстарте, рванула с места, с фантастической скоростью уносясь к мегаполису.
  Рацион впервые видел Шедевра, и его нервы не выдержали.
  Может, и правильно. Когда Шедевр вернулся к нам, глаза у него были совсем прозрачные.
  Но ничего не происходило.
  Конечно, куда всем тягаться с Шедевром, и, какие бы до этого планы не замышлялись насчет нашей местности, ясно, что они рухнули у всех, но и у нас ничего не происходило.
  Праздник начинается со сбоя. С ошибки.
  Я поступил верно.
  Шедевр, как всегда, скучно исчез, Витамин немо взывал ко мне, а я ничего не знал.
  На меня Топ даже не посмотрела ни разу. Она была потрясена бегством рациона.
  Что-то тут было не то.
  Не мог ее отец так себя повести. Значит... Но я не хотел больше гадать.
  Я сумею вернуть свое окружение и так. Сам. Но возможность гарантировать это чем-то ещё, дополнительно, отравляла мне весь ровный ход мыслей.
  Моя уверенность в празднике, прямо скажем, пошатнулась.
  Мои друзья очень доверчивы. Чересчур.
  Чтобы отвлечь их от постороннего пылкого влияния, переубедить, нужны весомые аргументы, а их у меня, по общепринятому мнению, как раз и нет.
  Попробовать всегда можно, как бы ненароком, случайно, а не преследуя свою цель.
  Именно потому, что никто не запрещает, не обязательно идти против течения.
  Но, пользуясь удобным случаем, дополнительная деталь никогда не повредит, никакой особой беды от незначительного преувеличения не будет в кроткой, радужной атмосфере мишуры.
  Выходит, я боюсь себя побеспокоить лишний раз, расплескать, даже ради них, своих лучших друзей.
  Я обязан им помочь. Они не ошиблись во мне. Я именно тот, за кого они меня принимают.
  И мне ничего не оставалось, как сделать лишний шаг.
  Я совершенно в него не верил, но я знал, какой он. Все зависело от меня.
  Я чувствовал это по невероятному напряжению умного Шедевра, но и он уже не мог ничего подсказать.
  Про других и говорить нечего.
  Зачем я сказал Топ про праздник? Как она догадается? А почему бы и нет?
  Сомневаешься в чём-то? Просто повтори.
  Я вошел в дом, где был один.
  Многие вещи исчезли. Это бросалось в глаза. Виднелись пустые, уже ничем не занятые места.
  Я остановился перед скосившимся портретом Кредо. На нем виртуоз, как в зеркале, стал похоже удивленным, с наивно-вопрошающим взглядом.
  Концы губ опущены, и к общему выражению добавлялась какая-то серьезная огорошенность.
  На улице послышались тихие шаги. Сквозь треснувшее стекло я видел, как Топ остановилась на пороге.
  Она будто искала что-то и стремилась туда. Она стояла прямо передо мной, но не замечала.
  Она искала меня в пустом доме.
  Мне здесь места тоже нет. Если я сам ничего не значу.
  Если я остаюсь один.
  Но меня устраивало даже это - если бы все оставались хотя бы рядом. Но все ищут праздник.
  Все находятся в поиске - и уходят.
  Я ошибся. Она стремилась только ко мне, и стрелка давно остановившихся весов вдруг передвинулась. Будто начав обратный отсчёт.
  Меня со всех сторон окружал парк, какого я раньше никогда не видел. Кораллы были такими большими, будто я уменьшился до невероятных размеров.
  Из земли, как змеи, выползали толстые корни. Ветви вверху переплетались, как чьи-то большие руки.
  Кора растений была сплошь изборождена глубокими морщинами. Ветви образовывали пересекающиеся тропы, целые лабиринты из безлиственных стволов.
  Было тихо и сумрачно, как и положено быть в таком месте, где нет ни дня, ни ночи - вечный дремотный покой, сумеречное царство.
  С изумлением я бродил между гигантскими водорослями, как заблудившийся ребенок.
  В пещере горел костер, возле которого торжественно возвышался Шедевр.
  Языки пламени изгибались, как хмельные ленты, так похоже, что я поднес руку к их пляске.
  - А тепло?
  - Отдельно. Все можно изготовить, скопировать, - сказал Шедевр. - Мы не требуем у художника оригинал, а говорим - как хорошо, как верно. Откуда мы это знаем? Может, и механизм внутри нас, чтобы сохранить себя в неизменности, окружает себя бесчисленными вариантами аналогичного. Для чего все нужно моделировать, для удобства? Или еще для чего-то? Я хочу это знать. Если самим воспроизвести все внешние признаки. Ничего лишнего. Свободный естественный мир.
  Итак, вообрази - модель окружающей среды, где все ненастоящее, но так, что не отличить.
  Горизонт заалел, и вместо трущоб открылся вид на бескрайний газон с клумбами и бассейнами. Уже просматривались фигуры людей в парках.
  - Все, как впервые, - сказал Шедевр. - Мы снова будем вместе.
  
  
  
  Глава 5. Шоу
  
  
  
   На мглистом горизонте показалась луна. Я услышал далекий крик туриста.
  Это была окружающая среда. Я приподнялся на локте. Под утро на траве выступила обильная роса.
  Она была, как настоящая.
  Все было, как настоящее, в этом павильоне - и лес, зубцами окаймляющий горизонт, и виллы крестьян, и стога пахучего сена возле них, странно лишь поскрипывающего под ногами, и блеск листьев, тускло-глянцевых, и ветер, вдруг налетающий порывами, как на крыльях, как живой, и широкий луч солнца, прорывающийся из-за облаков перед закатом.
  Местность была пустынная. Кое-где поблескивали пруды.
  В утренней тишине проскрипела дверь, и из мраморной хижины вышел мужчина.
  Наклонив крупную тыквовидную голову, он с натугой зевнул. Заметив меня, он вытянул руку.
  - Здравствуй, Кузен, - сказал я.
  С речью у него дело обстояло неважно. Но банкир справлялся.
  - Пойдем, - сказал он и опустил руку.
  Скотина за ночь в гараже застоялась. Пятнистая корова с огромным выменем мотала шеей.
  А вот леопард все норовил наскочить и боднуть. Когда я огрел его ладонью, он недоуменно застыл.
  - Как спалось? - спросил я.
  Банкир покосился.
  Из шоколадницы показался волк.
  Внешне он был еще недвижим, еще как чучело, но янтарь глаз так и рыскал по сторонам, ноздри алчно втягивали воздух, зверь, напрягая все свои инстинкты, пытался что-то уловить, унюхать, учуять, прознать свою участь, и долго разглядывать себя, как в музее, уже не позволил.
  Жена банкира, певица Блюдо, позвала нас к завтраку. В воздухе от ее голоса разнеслось несколько низких, глухих звуков, как от болотной птицы.
  В полутемной комнате на столе дымилось бурое варево. Я сглотнул. Хотелось есть.
  Я уселся на длинную скамью со всем семейством.
  Дети бессмысленно крутили головами. Меня они побаивались. Впрочем, как и хозяева.
  Страх во многом руководил ими.
  Ко мне они попривыкли.
  Я прятался от местных властей.
  У меня с ними вышло небольшое недоразумение - встретив в лесу сановитого пастуха Абсурда, полновластного хозяина местных деревень и прилегающих к ним земель, я недостаточно почтительно поприветствовал его.
  Поприветствовал я его действительно непочтительно, или, прямо говоря, вовсе не приветствовал, и вовремя успел унести ноги, прикидывая на ходу, до какой степени ситуация спланирована, и к чему это может привести.
  Стихов перед едой не читалось. Но определенная заминка ощущалась. Я насытился быстро.
  Куклы продолжали подносить и отправлять в разевающиеся рты ложки, наполненные гущей, первоначально дуя на нее, боясь обжечься.
  Я испытывал смешанные чувства, поглядывая на них. Не все объекты были совершенны, но впечатление при этом было почему-то одинаковым.
  Это было первое, что я заметил.
  Рука банкира потянулась к лепешке и, уцепив ее, стала вминать в стол, отламывая кусок.
  Дети вразнобой открывали рты, и их лица искажались безобразными гримасами.
  С улицы послышались какие-то звуки. Хозяйка отреагировала первой. Замедленно перенеся обе ноги через лавку, Блюдо отправилась посмотреть, в чем дело.
  Вначале она вглядывалась в низкое оконце, а потом, когда звук повторился, высунулась из двери наружу.
  У плетня, скучающе озираясь, стоял риелтор.
  Сейчас он захочет осмотреть банк, подумал я и потрогал стену. Она была камышовой.
  Я уходил полем.
  К обеду я добрался до знакомого газона.
  Места были очень живописные. Вокруг - никого.
  Будем все вместе, подумалось мне.
  Я понятия не имел, кто где сейчас.
  Я раздвинул ветви. Прозрачная вода тихими струйками стекала с камней.
  Послышался всплеск, и по ванне размерами с небольшое озерцо разошлись круги.
  Дар, пользуясь тем, что в округе нет ни души, купалась. Я высунулся из кустов.
  Дар плавала по кругу, потом встала.
  Вода доходила ей до пояса.
  Выгнувшись, она посмотрела на себя. Девушка переступала на цыпочках на невидимом дне. Солнце осветило ее.
  Дар вышла из воды и присела на камни.
  Солнечные пятна кругом перемешались с густой тенью.
  Я осторожно кашлянул. Дар стремительно обернулась, инстинктивно закрывшись руками.
  - Ох! Это не ты...
  - Ну да, - сказал я, приближаясь. - Не я. - Я улыбнулся. - Привет. - На солнце было жарко, а тень освежала. - Купаешься?
  Дар смотрела на меня исподлобья, готовая, впрочем, тут же прыснуть. Наконец она медленно опустила руки. Она пошевелила ступнями, опущенными в воду.
  - Холодная вода? - успел спросить я, потому что девушка вдруг, сверкнув ножкой, плеснула в меня и рассмеялась.
  Вода от взмывшего со дна ила не замутилась, оставалась прозрачной, как слеза, будто через фильтр пропущенной.
  Дар сняла с ветки полотенце, повернувшись ко мне спиной.
  - Окунёшься?
  Сифон был маленьким бассейном, наполнявшимся от родника.
  Дар натянула на едва обсохшее тело простое модельное платье. При этом она всматривалась в густую листву, где в зеркале пели птицы.
  Раздался громкий хохот.
  - Отец веселится, - сказала Дар с неуловимым акцентом. У всех появился акцент. Иногда он исчезал, иногда становился сильнее.
  - Что с ним?
  - Живот сводит. А так ничего. Миф на охоте. Ох, знаешь, он недавно такого вепря добыл. Страшного!
  - Твой брат отличный музыкант.
  Дар пропустила меня в аптеку. Она была просторней, чем банк у Кузена.
  В углах густо топорщились метёлки трав с приятными запахами. Среди них был распластан, как замазка, фармацевт Мумия.
  Старик портье, кряхтя, привстал.
  - Что с тобой?
  - Живот крутит... Знахарь был сегодня. Дал вот это снадобье.
  Я самоотверженно открыл склянку с мутной коричневой жидкостью. Просто так, из любопытства. Пахнуло древесной корой. Чем-то вроде этого.
  - Ты не доверяешь лекарю Гибриду?
  Вопрос был задан в лоб.
  - Доверяю. С чего ты взял, что не доверяю?
  - Прости, - сказал старик, - показалось. Я отдал ему две свои самые жирные навозные лепешки.
  - Хватило бы и одной, - усмехнулась Дар.
  - А чьи это следы на повороте возле поваленного дерева?
  - Ты их видел?
  - Трудно не заметить след такой глубины. Одно колесо недолго продержится.
  - Вчера у Мифа был неудачный день, - поспешила сказать Дар, чтобы перевести разговор.
  - Неудачный? - Старик захихикал. - Значит, полакомимся. Животные - наши друзья. Ждем их в гости.
  - Конечно. - Дар улыбнулась.
  С Мифом мы вместе охотились. Стрелял я, а он играл на скрипке. Фауна с ног валилась.
  Между нами завязалось нечто вроде дружбы. Дичи в окрестных парках и оранжереях было много.
  - К вам приезжал пастух? - спросил я.
  - Что? - как глухой, переспросил старик.
  - Пастух приезжал? - спросила Дар, слегка краснея.
  Теперь они вдвоём уставились на меня, ожидая ответа. Дар обладала способностью приваживать богачей и власть имущих.
  Старик вдруг зашёлся в сильном хохоте.
  Дар, сложив руки на груди, переводила тревожный взгляд с одного лица на другое.
  Пингвин, тихонько поскуливая, будто что-то предчувствуя, тёрся возле её ног и задирал морду.
  Вечером я отправился дальше. Пернатые в водных гладях умолкли. Темнело.
  Завидев стадион у дороги, я остановился.
  На стадионе было многолюдно и шумно. Чадили лампы. Деревянный стол в центре занимала целая компания поэтов. Я отыскал место в углу.
  В окошко, будто заглядывая, светила луна. Поверхность стола была основательно засалена, как будто на неё не раз опрокидывались миски с жирными супами.
  - Рано темнеет в этом году, - громко произнёс одутловатый толстяк. Он был в безрукавке. В одной руке он держал ломоть жареного мяса. Сумрачный его взгляд остановился на мне, и я отвернулся, будто он мог узнать меня.
  Прислуживала девица лет сорока в переднике и чепце.
  Телеведущая скупо улыбнулась мне тонкогубым ртом, и на щеках появились упругие ямочки, а сами щёки, приподнявшись, вверху округлились и стали похожи на румяные яблочки.
  - Ах, какой мальчик! - сказала она лукаво. - Ты кто?
  Остальные мужчины, занятые едой, едва глянули на меня.
  - Чего тебе подать? - Служанка не отставала.
  - Принеси чего-нибудь, - сказал я тихо, чтобы не обращать на себя излишнего внимания.
  - Чего-нибудь... ишь ты. Есть гусь с яблоками. - Она налегла на край стола бедром, опираясь кулачками о поверхность. В разрезе платья тяжело колыхнулась грудь. - Хочешь? - В её тонкогубой улыбке проскользнула какая-то двусмысленность.
  - Да-да, - сказал я.
  Служанка, вздохнув, отправилась за гусём. По пути Вуаль ловко уворачивалась от рук.
  - К обеду доберёмся до города, - сказал толстяк.
  - Раньше, - мотнул нестриженой головой другой мужчина.
  Толстяк вытер жирный рот.
  - Ты какой дорогой собрался идти? - поинтересовался он.
  - Как - какой? - сказал второй мужчина. - Мимо эстрады.
  Толстяк откинулся. Он с превосходством смотрел на своего спутника.
  - Ты что, новичок?
  Нестриженый мотнул головой. Аромат что-то упорно грыз.
  Вуаль поманила меня зачем-то. Мне ничего не оставалось, как пойти к ней.
  Но не успел я дойти до прилавка, как получил подножку. Подлый поступок. Я едва не упал.
  Грохнул дружный смех. Он не сразу утих.
  Даже хозяин и слуги заулыбались, правда, осторожно пока. Они не знали, кто я. Я выпрямился. А вот мой обидчик смотрел прямо, не таясь.
  Кошмар сидел, расставив ноги в грубых башмаках, мешая мне пройти. Можно было обойти стол, а там вполне мог оказаться другой шутник.
  - Вы не могли бы убрать ноги? - сказал я, на что раздался новый взрыв смеха.
  Моя просьба почему-то всех дико рассмешила и даже, как мне показалось, чем-то обрадовала.
  Поэты, сидящие за большим столом, гоготали от души, давясь от хохота, икали, не в силах сдерживаться.
  Нестриженый, и, к тому же, как я заметил, нечесаный, не переставая грызть, смеялся и тряс головой, будто в крайнем изумлении.
  Наконец мужчина, задевший меня, лениво ухмыльнулся, что-то в его взгляде заставило меня быстро обернуться, и я успел уклониться от летящей в меня обглоданной кости, которой, желая наддать веселья, решил угостить меня дополнительно его дружок, нечесаный, и кость хлопнула грубияна по лбу, и этот факт, в силу увесистости кости, не доставил ему особой радости.
  Он замахнулся, его намерения не вызывали сомнений, я перехватил его руку и вывернул её ему и хорошенько врезал ногой в живот, для лучшей усвояемости его содержимого.
  Кошмар с грохотом повалился, а его сотрапезники кто сразу повскакивал, а кто стал подниматься медленно, с угрозой, отирая рты.
  'Вот, началось', - подумал я, отступая, и телеведущая с гусем, оробев, а может, по тактическим соображениям, отступала вместе со мной, синхронно.
  Сидящий у камина молодой человек встал.
  Весь вечер он просидел один, молча. У него было ковбойское лицо и примерно такой же наряд.
  - Эй, вы! - окликнул он мужчин негромким, но зычным голосом.
  Теперь я обратил внимание, что они не похожи на простых крестьян. Их разговор не сбил меня с толку.
  Эти ребята были не из робкого десятка. Это была ватага забияк. Им ничего не стоило пристукнуть кого-нибудь.
  Лучшим выходом было бы немедленное бегство, но юноша, заявивший о себе, отвлёкший их внимание на себя, начал действовать.
  Он был очень ловок - его руки и ноги работали, как шатуны.
  Мужчины валились на столы, охая и разражаясь целым градом ругательств. Они пытались схватить его, но он ускользал, как уж, и был быстр, жалил, как оса.
  Похоже, это было ему в охотку, он был спокоен и не суетился.
  Стулья трещали и ломались, не выдерживая груза взрослых, упитанных, да еще хорошо отужинавших, отяжелевших мужчин. Конечно, им было до него далеко.
  Теперь я видел, что с ними можно было справиться.
  Я приободрился, почувствовав себя увереннее в этом мире, где была предусмотрена возможность защититься, когда тебе захотят намять бока.
  Прислуга попряталась. Битва закончилась полным разгромом. Была в ней какая-то ненатуральность.
  Как в движениях банкира.
  У банкира глаза в глазницах поворачивались будто со скрипом, как у хамелеона.
  Но это не выглядело отталкивающим и не разочаровывало. Даже наоборот.
  Хозяин поздравил нас с победой и почтительно повел наверх, в отдельную комнату.
  Столичный рацион Жажда сам быстро сменил скатерть и водрузил перед нами графин с рубиновым кофе. Я смотрел на Мифа, а это был именно он.
  Юноша слегка разрумянился. Он присел в сторонке. Он тоже смотрел на меня, и глаза у него вспыхивали радостью.
  - Порядочных людей сразу видно, - сказал хозяин. - Садитесь, пожалуйста, - пригласил он Мифа.
  Миф был, пожалуй, повыше среднего роста, в меру широкоплеч, двигался пластично, по охотничьей привычке бесшумно.
  - А эти - настоящие разбойники. Хорошо, что они убрались. Поэты - они и есть разбойники. А что я могу сделать? Они сейчас повсюду. Такое время. В столице тоже небось несладко приходится. - Он явно принимал нас за каких-то знатных спортсменов, путешествующих переодетыми, по прихоти.
  - Мы поможем вам, - сказал я. Мне ничего не стоило поддержать его догадку. - Ведь это непорядок, если одинокий борец не может спокойно переночевать на стадионе. Не так ли, Миф? Кстати, здравствуй.
  Юноша даже привстал. Он горячо сжал мою руку.
  - Я очень рад.
  Хозяин, подкручивающий лампу спиной к нам, сказал:
  - Их здесь хватает, на газонах. Целая шайка. А главарь - ботаник. Настоящий головорез. Лысый, силища - ужас!
  - Как его звать? - небрежно спросил я.
  - Не помню, - сказал хозяин и, покосившись, добавил: - Честное слово. Имя заковыристое.
  - Здорово ты помог мне, - сказал я Мифу. - Теперь я твой должник.
  - Да что ты! - протестующе сказал Миф.
  Хозяин предоставил нам комнату тут же, наверху. В ней стояли две кровати с высокими спинками.
  Часть потолка скашивалась крышей.
  При виде кроватей Миф немедленно разделся, обнажив мускулистый торс.
  Я решил спать одетым, и, кроме того, сама постель показалась мне какой-то по-деревенски сырой.
  - Желаю вам спокойной ночи! - подобострастно сказал хозяин. Свеча в руке освещала его заплывшие глазки и нос, затерявшийся меж толстых отвисших щек.
  Я обождал, пока дверь за ним закроется, и плотно вогнал засов в гнездо.
  - Ты не устал?
  Я вздрогнул от неожиданности. Миф лежал на спине, заложив руки за голову.
  - Немного, - сказал я. Я перешел к окнам, осматривая их. Елейная физиономия хозяина не внушала мне никакого доверия.
  Ветви деревьев тыкались прямо в стекла, сгибаясь при этом.
  - Тогда ложись, - дружелюбно сказал Миф.
  - Да, - сказал я. Я не очень-то представлял себе, о чем с ним говорить, оставаясь вдвоем, не на охоте. Он же не тяготился этим. Загасив лампу, я улёгся поверх одеяла.
  Через деревянные перекрытия этажей было слышно, как переговаривается, укладываясь спать, прислуга. Я хотел, чтобы поскорее наступило утро.
  В окно мерно, как костяшками, постукивали ветки деревьев. Миф спал, глубоко дыша.
  Нас разбудил какой-то шум. Спросонья я ничего не понимал.
  Чьи-то кованые сапоги прогрохотали по коридору, будто кто-то боялся не поспеть на дележ, потом в дверь забарабанили.
  Громовые удары сыпались один за другим. Они были так сильны, что оставалось удивляться крепости двери.
  За окнами была темень.
  Дверь, казалось, вот-вот слетит с петель. Как-то невольно вспомнилось про силу главаря разбойников.
  Миф быстро одевался. Весь дом пришел в беспокойство. Что-то происходило.
  Мы благополучно выбрались через окно, спрыгнули и побежали.
  Откуда-то сверху послышался пронзительный переливчатый посвист, на который нельзя было не обернуться.
  На толстом суку под самой крышей корчмы завис ухарь Лагуна. На нем были напялены какие-то немыслимо пестрые отрепья. Нахохлившись, он недобро смотрел на нас.
  - Улепетываете? Ай-ай-ай... - Он стал качать головой, как бы сожалея, без остановки, и я коротко приказал Мифу:
  - Вперед.
  Лагуна, спохватившись, перестал качать головой и энергично погрозил кулаком нам вдогонку.
  Он незаметно оказался рядом.
  - А вот и я.
  Миф с отсутствующим видом разглядывал пеньки.
  - Шпион постарался, - с презрением пояснил Лагуна. - Вот что, Пик. Дело серьёзное. - Я понимал, что он сейчас скажет что-то важное. - Они прилипают.
  - Как?
  - Прилипают.
  Я сразу понял, что он не придумывает.
  - Вытягивают ладонь и ею приклеиваются.
  - К одежде?
  - Одежда им не помеха. Но, мне кажется, соприкасаясь, тоже можно прилипнуть.
  - И... как ощущение? - Я переваривал информацию.
  - Приятное, - признался Лагуна. - Даже мурашки по коже бегают. Только отцепиться трудно. Имей в виду. Что им надо?
  - А потом, потом что? - допытывался я.
  - Не знаю. Я отцепливался, - буркнул Лагуна. - Но какие-то они становятся... бесцветные. - Лагуна покосился на Мифа. - Но делают они это не всегда, а когда находит. Вдруг что-то при этом переходит, передаётся? Мне это ни к чему. А ещё они пытаются обнять. Ты, наверно, знаешь.
  - Догадывался.
  - Идите дальше, - доброжелательно сказал Лагуна. Он вновь энергично погрозил кулаком нам вслед.
  Мы углубились в парк. Темно было - хоть глаз выколи. Мы пробирались по лесу, вытянув руки и зажмурившись, из предосторожности.
  Лес был густой, но скоро кончился.
  Мы выбрались на опушку.
  Не успели мы сделать и нескольких шагов, как земля ушла из-под ног, мы полетели вниз, оказавшись на дне ямы.
  Я отряхнулся от все еще сыпавшихся комьев земли. Спасибо, без кольев.
  Я задрал голову и увидел свесившуюся в яму лохматую голову разбойника с факелом в руке.
  Рассмотрев нас, он тотчас исчез, отдернул голову, ничего не сказав при этом.
  Нас подняли на поверхность.
  Мы не сопротивлялись. Раз попались.
  Нас усадили на повозку, и начался долгий путь.
  Покорившись судьбе, я даже задремал. Миф тоже не проявлял признаков беспокойства.
  Он безучастно, как и положено в такой ситуации, смотрел на дорогу, мелькавшую под колесами повозки. Лица нас окружали угрюмые, почти все верхом.
  Мы спешились в густом лесу, забравшись в самую его чащобу. Вокруг росли вековые деревья.
  На широкой поляне, под развесистым дубом, у большого костра на мягком удобном диване весь в цветах с грозным видом возлежал главарь шайки бездомных безработных поэтов - ботаник Лагуна, свирепо изогнувшись и сведя брови.
  - Так-так, - сказал он, наконец. - Вот вы какие, молодчики. - Он говорил тихо, вкрадчиво, что не соответствовало яростным взглядам, которые он метал в разные стороны, в том числе и на своих подчиненных. - Скрыться рассчитывали? Так?
  - Нам не от кого прятаться, - сказал Миф.
  - А ты, собственно, кто? - осведомился Лагуна. - Что-то я тебя не узнаю.
  - Я-то? - Миф пожал плечами. - Ну, официант.
  - Официант... - сказал Лагуна, оглядываясь на других разбойников. Я заметил среди них и тех, что были в корчме. - Официант, хе-хе... Официантик... - Тон Лагуны не предвещал ничего хорошего. - Наломал дров, и в кусты?
  - Мне нечего бояться, - с достоинством сказал Миф.
  - И меня ты тоже не боишься? - сказал Лагуна.
  - Нет, - ответствовал Миф. - Что мне тебя бояться?
  - Да? - сказал Лагуна. - Ну... это все равно. - Он повысил голос, как при беседе с иностранцами. - Исключений из правила делать не станем. Сбросим в пропасть, как любого прочего простого трусливого лесоруба, и весь разговор. Да, ребята?
  Разбойники одобрительно зашумели. 'При чем здесь лесорубы?' - подумал я.
  Лагуна хлопнул в ладони и отошел в сторону, позевывая, словно дальнейшее его не интересует.
  Я с тревогой наблюдал за быстрыми приготовлениями. Поэты, видно, были скоры на расправу.
  Мифа подвели к оврагу.
  Лагуна, стоя в сторонке, покосился. Мифа слегка подтолкнули. Он посмотрел на меня и улыбнулся.
  Наверно, он просто не понимает, подумал я, что сейчас он перестанет все чувствовать, что его сейчас не будет.
  Лагуна, углядев такое дело, вернулся к своему шикарному дивану, старательно делая вид, что ему все равно. В модели надо всех предупреждать. Даже недругов.
  Заранее.
  Лагуна соображал.
  - Я дам вам возможность исправиться, - сказал он.
  - Что мы должны сделать? - подал я голос.
  - Вы должны будете... выбрать праздник. В обмен на это я дарую вам жизнь. Каково? - подмигнул Лагуна своей свите.
  Та размышляла.
  Потом разбойники нестройно загалдели, так же одобряя замысел атамана.
  Лагуна в первый раз украдкой посмотрел на меня. Я медленно опустил веки. Мифа поставили рядом со мной.
  - Как, договорились? - сказал Лагуна. - Жизнь! - Он потряс пятерней с дивана, как бы акцентируя, какая это ценность.
  - Да, - кивнул я.
  - А ты что? - сказал Лагуна Мифу. - Этот-то ладно, - с каким-то обидным пренебрежением сказал Лагуна.
  Я незаметно подтолкнул Мифа.
  Он остановил свой взгляд на мне. Да он совсем не так прост, как кажется, подумал я.
  О его чувствах можно было только догадываться.
  - Соглашайся, - тихо сказал я ему. - Скинут же, как мячики.
  Миф отвел глаза и неохотно кивнул.
  - А? - сказал Лагуна. - Не слышу!
  - Да, - был вынужден произнести Миф. Видно было, что ему очень не хотелось этого делать.
  - Вы даете слово? - не отставал Лагуна.
  Мы давали свое слово.
  - Надеюсь, вы понимаете, что это значит. - С этими словами Лагуна, как некоронованный король, сошел со своего дивана.
  Подойдя к нам, он пытливо всмотрелся в наши лица, а потом вдруг, словно отбросив все сомнения, заулыбался, заобнимал нас легонько, коротко приказав нас освободить.
  Отношение к нам разительно поменялось. Из пленников мы превратились в гостей. Нас пригласили к общей трапезе.
  Один толстяк продолжал с недоверием коситься в нашу сторону, избегая приближаться.
  На рассвете нас выпроводили из леса.
  Ночь мы провели вместе с бардами, у большого костра, разложенного под деревьями.
  Над простиравшимся перед нами идеально ровным, без единой кочки, лугом с ярко-зеленой травой стлался туман, из которого доносились звуки свирели.
  Туман рассеялся. Я охнуть не успел, как стремительно провалился. Лагуна тоже.
  - Руку дай! - сказал я Мифу.
  Не знаю, что ему почудилось, а может, он что-то заметил, оглянувшись, но он не то, что руки не вытянул, а стал пятиться назад, осторожно так, и исчез.
  Такого продолжения я не ожидал. Тихими струйками стекала по камням вода.
  Пещера уходила вниз, вся изрезанная, будто камни, как сахарную голову, кипяток пробурил.
  Я находился в неустойчивом положении, и мне, вместо того, чтобы выбираться наверх, уже нужно было думать о том, как спускаться вниз.
  Делать это нужно было побыстрее, руки и ноги уставали, а съехать на животе вряд ли удастся. Это я понимал. Нужно было искать какой-нибудь способ.
  Придумать я ничего не мог, оставалось осматриваться, надеясь, что что-нибудь придумается.
  Ноги потихоньку соскальзывали, про руки и говорить было нечего.
  Ощущение неустойчивости не оставляло меня.
  Я всё ещё висел на стене. Это было очень неприятно. Ухватиться было совершенно не за что.
  Хорошо птицам или насекомым.
  Птицы устроились лучше всех. Им очень удобно.
  В каждую минуту могут вспорхнуть на любую ветку, парят, нависают над землей.
  А тут хоть какие крылышки, хоть рудиментарные, на крайний случай. Не мешало бы и когтями разжиться, а то так и зацепиться нечем.
  При самообороне когти тоже нелишними будут.
  Если меня сейчас что-нибудь облапит, я ничего, кроме воплей, противопоставить не смогу. Вопли в глухой пещере, на глубине, никого не интересуют.
  Ухо не улавливало никаких посторонних звуков.
  - Лагуна! - позвал я.
  Камень подо мной зашевелился, и я вместе с ним съехал вниз, туда, где текла подземная речка.
  Её звуки я слышал задолго до своего падения. Глыба, с которой я скатился, медленно, как бы нехотя остановилась возле воды. Я в воде не оказался.
  Я встал на ноги.
  - Лагуна, - тихо позвал я.
  Я рискнул вновь нарушить тишину.
  - Лагуна... Лаг...
  Я не успел среагировать. Меня мягко коснулась рука, и я уже не успевал отпрянуть.
  Ладонь Чехла цепко держалась меня. Наконец-то мы встретились, читалось на его лице.
  Я все же дернулся, порезче, но безрезультатно.
  Чехол метнулся за мной, как будто ничего не весил. Весила только его рука.
  Он волочился за мной, безвольный, как куль.
  Он становился похож на слегка сдувшийся шарик, весь сминался, искажался, и это было очень неприятно, не знаю, какие мурашки Лагуна уловил, было противно смотреть на это подмигивающее, гримасничающее лицо, похожее на маску, на переплетающиеся, перехлестывающиеся руки и ноги, и перекручивающееся туловище.
  Легкость в плече становилась всё явственнее, всё сильнее.
  Мне он был неприятен, мне он был не нужен. А ему требовался я, мой вес.
  Я с усилием оторвал Чехла от себя и отбросил в сторону.
  Он упал, превратившись в бесформенную груду с рисунком тела и лица. В месте соприкосновения я испытывал слабость.
  Только этого не хватало.
  Я потирал плечо, ожидая, пока оно отойдет. Слабость, напротив, возрастала.
  Я вынужден был присесть. Сдувшийся чехол напротив бесстрастно наблюдал.
  - Ах ты, гадина! - сказал я ему. Чехол ухнул. Он понимал, что к чему. Мне от этого было не легче.
  Но я увидел наверху, на стене, Лагуну.
  - Почему не отзываешься? - обозлился я.
  - Ш-ш... Не хотел их спугнуть.
  - Нет, я, значит, переживаю, надрываюсь, а он... - Я примолк.
  - За меня не беспокойся, - сказал Лагуна. Он быстро полез наверх.
  Я двинулся вдоль реки. Вода отблёскивала.
  Может, попробовать поплыть? Вряд ли в воде водятся опасные животные.
  Вряд ли в этой каскадной пещере вообще есть жизнь.
  Какие-нибудь улитки, наверно, слизни, и водятся. Хорошо бы не наступить.
  Вода была тёплой.
  Я поплыл в быстром течении. Примерно как человек идёт. Я плыл на спине.
  Речка петляла, и я это чувствовал по поворотам. Она была неглубокой, как ванна.
  Вода без волн несла меня.
  По извилистым стенам тёк тусклый свет.
  Подземная речка вынесла меня из скалистой стены. Яркий свет ослепил меня.
  Мутный, по моим представлениям, поток превратился в прозрачный ручей, растекавшийся по краю луга, дальше он, если прислушаться, низвергался водопадом.
  На берегу Миф разжёг костёрчик.
  Это было его любимым занятием. Я думал, он окончательно сбежал.
  Он не сразу посмотрел на меня.
  - Куда ты убежал? - сердито спросил я, усаживаясь у костра.
  Снег на вершинах гор сверкал.
  Миф уложил в огонь веточку.
  - Я плавать совсем не умею.
  Он было съёжился от возможных нападок, но я промолчал.
  Я смотрел на немыслимо высокие пики, но не воздушные, а массивные, и некоторые обваливаются под собственной тяжестью. Я вижу, как бесконечные цепи уходят вдаль.
  Я знаю, что они только здесь такие гладкие и ровные, как молодые. Дальше, говорят, взгляду открываются страшные картины - бездонные пропасти распахивают недра земли, тучи продираются меж причудливых нагромождений исполинских скал.
  Линия подъема казалась пологой, чуть с изгибом, но за ней угадывался крутой спуск.
  Чуть дальше можно было различить следующую складку, как верблюжий горб, но он быстро исчезал за пеленой тающего тумана.
  Туман быстро заполнял все вокруг.
  Он немного исключал из поля зрения величавые горы, громады, но отличающиеся от настоящих остроконечных пиков, как мирная домашняя кошка от тигра.
  От них веяло добродушием, они напоминали тихий деревенский пейзаж, который портили оставшиеся прогалины прошлогоднего снега в ложбинах, да тяжелый бурый цвет гор, выдающий их недобрый нрав.
  А море тумана, цепляясь клочьями за все встречное, подтягивалось и ползло вверх, хищно пробираясь к самым облакам, желая слиться с ними.
  Вскоре окружающее стало похоже на долину гейзеров без гейзеров и казалось, что в самом низу, в самом сокровенном нутре этого будто живого извивающегося тела бьют невидимые ключи и неустанно выталкивают эти клочья зеленоватой ваты.
  Она, как морской прибой, окатывала верхушки гор. Этот прибой резко обрывался четкой линией подъема.
  Дорога вела через перевал. Только ради этой дороги стоило, наверно, подняться в горы.
  Вокруг парили орлы. Всё было сплошным камнем, камни образовывали величественные арки.
  Сквозь них на равнине виднелись потухший вулкан и поодаль от него застывший, как сосулька, в своем вихревом движении торнадо.
  Дорога располагалась очень высоко. Я провел мысленный пунктир к вулкану с пещерой у подножья.
  Мы шли между мрачных стен.
  Завиднелась отара овец. Я сделал Мифу успокаивающий жест. Почтальон Тираж не обратил на нас никакого внимания.
  Овцы лились сплошным потоком. Они просачивались между двумя валунами, и почтальон считал их.
  В высоком небе повисли последние утренние звёзды.
  Не хотел бы я останавливаться у этого почтальона, да он и не приглашал нас.
  Овцы сгрудились в кучу, их стерег волк, а в загоне, как мне показалось, дома я не заметил, тихо голосили женщины и дети: 'Мы куклы... мы куклы...'.
  Миф недоумённо обернулся.
  Почтальон продолжал считать, уже без овец. Овцы заходили на почту, которую я уже заметил, из-за них.
  Багровые отсветы ложились на скальные стены вокруг.
  Я встал и подбросил веток в огонь. Языки пламени медленно стали облизывать зелень.
  Всё было тихо - горы, как всегда, будто в хороводе, облака, и несколько пещер невдалеке.
  Больше всего я боялся увидеть пустыню.
  К своему ужасу я разглядел одну большущую трещину, потом другую, они состыковывались друг с другом, образовывая сетку, как на шкуре жирафа, требовался широкий шаг, чтобы преодолеть их.
  Я нечаянно наступил на трещину и ничего не понял. Я не провалился сквозь землю.
  Это был узор такой - в крупную трещину, живописный паркет с широкими плитами имитировал пустыню.
  Я не слишком хорошо разбираюсь в обстановке, когда оказываюсь в новых местах.
  Не скажу, что я веду себя, как филин днём, я не озираюсь, не втягиваю голову в плечи, и не суечусь, но осваиваюсь не слишком быстро.
  Требуется время.
  Я неожиданно расхохотался и хлопнул Мифа по плечу.
  - Ловко мы их провели, а?
  Миф неуверенно улыбнулся.
  - Не представляю себе, как мы это сделаем.
  Я уставился на него.
  - Что ты собрался делать?
  - Да с праздником. А как быть со звездой? Я даже не знаком с ней.
  - Вот чудак! - сказал я. - Ничего искать не надо. Мы спасены, а это главное.
  - Но мы дали слово, - возразил Миф.
  Я даже приостановился.
  - Что ты хочешь этим сказать?
  - Я не могу нарушить слово.
  - Ладно, ладно, - недоверчиво улыбнулся я. - Да и совсем необязательно его нарушать. Я тоже дал слово. Но посуди сам - кому? Интеллигенту, человеку без чести и совести. Он бы, по-твоему, сдержал его?
  - Аморальный тип, - сразу раскусил уличного Лагуну Миф. - Но это не имеет значения. Речь не о нем, а о нас.
  - Приятно слышать, что ты еще не разделил нас, - с легким раздражением сказал я.
  - Что ты, - сказал Миф. - Я вовсе не думал об этом. И потом, он ведь отпустил нас, значит...
  - ...этим самым он будто свое слово уже сдержал?
  - Я понимаю, что это неравнозначно, - сказал Миф. - Но он не воспользовался случаем. Это, - оценил официант, - благородно.
  Как бы не так, подумал я.
  Просто бродяга обожает широкие жесты.
  - И я не знаю, - продолжал Миф, - как быть. Лучше бы нас сбросили в пропасть.
  - Считаешь? - с иронией сказал я.
  - Страшно, конечно. Честно, мне было страшно. Зато не надо ничего решать самому. Что-то выдумывать. Кидать жребий. Выбирать. Найти праздник я не могу.
  - Почему?
  - Я не смогу оказать давление на женщину.
  - Может, она сварлива и безобразна. Такая фурия, что...
  - Нет, - сказал Миф, как отрезал.
  Я подумал.
  - Может, праздник не придется искать. Звезда сама его выберет. Без всякого давления.
  - Как? - спросил Миф.
  - Под видом приглашения, например. Все остальное ведь не наше дело, так?
  Миф внимательно слушал, что я несу.
  - Значит, обманом?
  - Нехорошо, конечно, - согласился я.
  - Но это не давление, - сказал Миф.
  - Да, - сказал я. - Не давление.
  Далось ему это давление. Обман не лучше. Найти легко. А вот как сделать чужое своим, удержать его? И потом, может, позвать - это спасти. Это как представить.
  - И потом, - заговорил Миф, - дома остались отец, сестра.
  - Да, - сказал я.
  - Я сразу подумал о них. Этот морской ботаник способен на все.
  Взошедшее солнце согрело землю. В небе появились кучевые облака причудливой формы.
  На холме завиднелся город с крепостными валами в виде ярусов.
  Он сидел на как бы обрезанном и вытянутом конце этого необыкновенного холма, похожем на жерло погасшего вулкана, и его мелкозубчатые стены перенимали линию холма, плавно и незаметно, образуя вместе с ним естественный монолит.
  В столицу по дороге стекались актеры, писатели, ученые из окрестных вилл.
  Мы влились в их поток.
  Одни пейзане были на повозках, другие несли свой товар в корзинах. Держа их в руках, женщины переходили по мосту через небольшую речку.
  Я смотрел по сторонам.
  С краю, у самого основания моста, росло дерево с переплетающимися стволами, напоминающие ветвистые рога сказочного оленя.
  В его темно-зеленой, густой глубине чувствовался приятный прохладный покой.
  Сразу за мостом начинался городской парк.
  Кроны деревьев, расположенных друга от друга на равных расстояниях, были одинаково хороши: пышные, будто взбитые, и тенистые.
  К ним тянулась обширная парковая лужайка. Дорогу в город, извивающуюся наподобие терренкура, окаймляла ограда из едва обработанных камней.
  Зелень кустарников, как спины барашков, плотно заполняла все устья с выбоинами между суровыми оголенными каменными ярусами городских валов.
  Рядом с нами, пристав, плелся небольшой носорог.
  Туземцы несли кур, гусей, поросят, овощи и фрукты, рыбу. Попадалась дичь.
  Куклы были сделаны превосходно. Они были неотличимы от людей.
  Я не верил своим глазам.
  Неужели добились, изготовили всё-таки реальную жизнь. Простота, ясность.
  Никакой цивилизации.
  У городских ворот стража остановила нас.
  Юристы долго изучали мой документ, но простая самодельная печать сделала свое дело. Стража неохотно, но вместе с тем почтительно пропустила нас.
  - Вам в салон.
  Мы пересекли площадь и углубились в лабиринт узких улочек. Шедевра привлекало бесхитростное время, где царили простые нравы.
  - А как мы пройдем в салон? - спросил Миф.
  - Придумаем что-нибудь, - сказал я.
  Дома были сооружены из добротного темно-серого камня. К фасадам были приколочены вывески.
  В этом квартале обитали знахари и предсказатели, колдуны и алхимики, стряпчие и костоправы.
  - Обожди меня, - сказал я Мифу.
  Я толкнул тяжелую дверь, и одновременно у уха звякнул колокольчик. Надпись на двери гласила: 'Канализация'.
  Это означало, что сориентировался я верно.
  В модели надо следовать приметам, знакам и отважно полагаться на случай.
  Несмотря на то, что приемная была заполнена, преимущественно важными лицами, было тихо.
  Все места ожидания были заняты. Не обращая ни на кого внимания, я вошел в канцелярский магазин.
  В нем сидел Эффект, один-одинешенек, одетый, как секретарь, с прилизанными на голове волосиками. Склоня голову, он правил ногти, и так встал мне навстречу.
  - Перерыв, - дежурно объявил он.
  Я повел носом.
  Из-за двери кабинета с табличкой 'Бачок' явственно доносился запах сигаретного дыма.
  - Нет приема, - артачился Эффект.
  Я с недоумением отстранил его, вставшему на пути, как несущественную преграду.
  Облаченный в мундир с блестящими пуговицами Офис писал за большим столом.
  Сигарета дымилась рядом с внушительной печатью.
  Ее четкие оттиски, перекрывая друг друга, виднелись повсюду - Офис развлекался.
  Такие же оттиски были на коммерческих свитках Штампа - никто и не думал усомниться в их происхождении. Таким глупышам все доверяют, шерстят умников.
  Наконец-то явная неувязка. Есть подвох. Вот один из подвохов общества. Попался.
  Вот и прекрасно. Конечно, они же все, закулисные интриганы, были заодно.
  Отлично, что они все заурядные шкоды. Вскроется уловка, а кто совершенен?
  Писарь любовался штампом, как бесценным сувениром, благоговейно установив его в центре стола.
  Лазейка, но не ересь.
  Офис заложил перо за ухо и недовольно протянул мне руку.
  - Нужно было хотя бы предупредить, - пробулькал он.
  - Вроде никто не возмущался.
  - Они еще не знают, как это делается. Нужно уважать их чувства.
  - Чего-о? - протянул я. Офис принял все за чистую монету. Будто бы это все недалекие, неграмотные люди, и их нужно воспитывать.
  - Вот я их и воспитываю, - сказал я вслух.
  - Они ожидают с раннего утра.
  - Да дебош с ними. Бревна ходячие. Что же ты пораньше не пришел? - ехидно спросил я.
  - Я здесь с рассвета! - возмущенно сказал Офис. - Каждый день. Тогда как вы все это время... вообще неизвестно где прохлаждаетесь. Будто это досуг.
  - Зачем так стараться? - Я нарочито равнодушно зевнул. - Как на уроке.
  - Ну, знаешь! - задохнулся Офис. - Я не знаю, кто тебе дает такие полномочия...
  - Так-так?
  - Я считаю, что мы должны добросовестно выполнять то, что нам поручено.
  Все решили воспользоваться информационной моделью жизни, возникшей в карнавально уродливом хаосе трущоб, как вызов цивилизации, где всё можно будет безболезненно сравнить и тут же поправить.
  'Доказать, что ты - не ты', - подумал я. Что доказывать? Нормальному человеку и раза хватает, чтобы все понять и даже проникнуться.
  Совсем не хотелось никому ничего доказывать в механической модели, где и так все ясно, и каждое действие предопределяет последующее.
  - Кто его знает, что нам поручено, - хмуро обронил я.
  - Есть правила. Рекомендации. Что можно, что нельзя. Главное - соблюдать внешнюю канву. Показать - значит доказать. Зовут - иди. Здесь даже лишь начатое, но с большим подъемом, дело может продолжаться и завершиться само собой. Здесь форма определяет содержание. Одиночество больше никому не грозит. Даже свое отсутствие желательно как-то обнаруживать. Ну, а подручные средства, - Офис с нескрываемым обожанием глянул на вожделенную печать, - каждый волен выбирать любые. На то мы и люди. Достаточно и того, что все подчинено общей цели - вашей собственной - празднику. Для этого мы все и собрались. В специально отведённом для этого месте. Никто не против, заметь.
  Да, подумал я, в жизни Абсурд тоже всех собирал.
  Объяснял, что интерес каждого, его свобода - в подчинении обстоятельствам, в умении приспособиться и договориться между собой.
  Отдельно от всех.
  Раз - и сговорились, что Офис будет чиновником, Штамп - коммерсантом, Тугодум громилой, Гибрид эскулапом, Тюфяк - управляющим нового рациона, о чем сам рацион, по-моему, не подозревал ни сном, ни духом.
  Да и был ли он, этот новый рацион?
  Эффект - у всех на подхвате. Это не составляет никакого труда. Дивно как.
  Но все равно все флюгеры были как бы по отдельности, а здесь все скованы, как броней, неживой моделью, и кем тебя назовут, тем ты и будешь.
  Или шестеренка, или пустое место. Свободное.
  Выбор?
  Сама модель - огонь, который не жжет.
  - Ладно, ладно, не куксись, - сказал я. - Выкладывай, что за обстановка.
  Офис уселся поудобнее в жестком кресле с высокой спинкой и насупился.
  Тусклый свет из длинного окна ложился на его плечи и затылок.
  - В общем, так. По порядку. Обстановка нормальная. Бум и Лагуна подрались. Но их развели куда подальше. Теперь предельно вежливы друг с другом. Здесь от таких замашек придется избавляться. Характер выказывать не надо. Темперамент - сколько угодно. Только свое отношение, - назидательно завершил писарь. - Лагуна, натура цельная, еще и объелся. Это же ненормально. Не рассчитал сил. Так пленился изобилием еды, что с первого раза был не в состоянии распробовать ее вкус. Есть же порции. - Офис запнулся и как бы вынужденно присовокупил: - Бедняга. Бренд личность... неуравновешенная. Ну, ты сам с ним... Население города, на сегодняшний день...
  - Что значит - на сегодняшний день? Ожидается прибавление?
  - Естественно, - сказал Офис. - У бренда уже - наследник. А, кстати, - замкнутому писарю всегда казалось, что он что-то упустил. - Каков твой взнос? Каков твой вклад в мировоззрение? Чем ты занимался по сегодняшний день? Не увиливал?
  - Я вел учет дичи, - я следил за лицом Офиса и добавил: - И рыбы.
  Офис, как арбитр, кивнул и, как ни в чем не бывало, продолжал методично обрисовывать демографическую картину.
  Все весьма складно. И с мужчинами, и с женщинами, и с их младенцами.
  Что за торжество. Я развалился в углу на сундуке, рассматривая канцтовары.
  Вокруг было много занятных безделушек.
  Мое внимание привлекли весы со скелетом змеи, потом скульптурные часы.
  Автомат, изготовленный в виде мальчика, писал несколько фраз, обмакивал перо в чернильницу, стряxивая с него лишние чернила, соблюдал совершенную правильность в размещении строк и слов.
  Канарейка вспарxивала и пела, собака оxраняла корзину с фруктами и, если кто-нибудь брал один из плодов, лаяла до теx пор, пока взятое не было положено на место.
  Меxаническая девица играет на фисгармонии, ударяя пальцами по клавишам; играя, она поворачивает голову и следит глазами за положением рук, грудь ее поднимается и опускается, будто она дышит.
  Я, не отрываясь, наблюдал за безнадежным хороводом одиноких фигурок.
  Они ни на что не рассчитывали, ни на что не жаловались, ни о чем не просили...
  - Время ненастоящее, конечно. Но точное, - пояснил Офис, будто это имело значение.
  Если никакого времени не станет, они все равно будут обходительно продолжать свои движения, скрупулезные, беспомощные, бесполезные.
  И, наверно, даже сломавшись, не оставят попыток совершить все те же одинаковые гримасы, уже неловкие, жалкие, но так же, как прежде, одну за другой, несмотря ни на что.
  Офис снова закурил, на сей раз вместе со мной. Он затянулся сигаретой.
  - Мне не совсем понятна цель модели, - гнусаво сказал он.
  - Каждый играет свои роли, - рассеянно сказал я. - Есть правила...
  - Мне все это объяснили.
  - Вот видишь. Что можно, чего нельзя.
  - Так. Что можно?
  Я усмехнулся.
  - Можно сыграть по-крупному, ничем не рискуя.
  - А чего нельзя?
  - Да ничего. Все можно. Ты что, вчера родился? Все можно. Как в жизни. Ошибаться, к примеру, нельзя, но разве это кого-то останавливает?
  - То есть? - ошеломленно сказал Офис. - Могут и...?
  - Обманут за милую душу.
  - Если так, то значит, можно. Кем-то разрешено.
  В дверь робко постучали. Я с сожалением встал.
  Офис с ожесточением замахал руками, разгоняя дым. Курить, очевидно, было нельзя.
  - Ладно, не кисни, - сказал я.
  - Хорошо. - Офис, по-обыкновению, прятал взгляд. Привычка взяла верх.
  - У тебя прямой связи с салоном, случаем, нет?
  - Нет. - Сухарь даже не улыбнулся.
  Какая выдержка.
  Хоть бы улыбнулся разок. Трудно до него достучаться. А ведь он брат мой. По плоти и духу.
  А может, там, в скорлупе, ничего и нет?
  Перерыв закончился.
  В дверь протиснулся очередной проситель.
  Лицо у него было землистое, а взгляд без выражения переходил с места на место.
  - У меня требование о выселении соседей, - сказал он и достал свёрнутую бумажку. - Вот, возьмите.
  Я недоверчиво прислушивался к его глуховатому, но ясному голосу, как к чему-то невероятному.
  Рот приоткрывался, и язык проделывал артикуляционные движения. Всё было натурально.
  Приём продолжался.
  В моё отсутствие Миф вёл приятную беседу с какой-то селянкой. Он распрощался с ней, приложив руку к груди.
  Навстречу копытами по мостовой процокала лошадь, запряжённая в повозку.
  Во всём проглядывала некоторая театральность. Но это не портило общего впечатления.
  По дороге попадались группки горожан, степенно следующих к рынку.
  С балконов высовывались хозяйки, вытряхивающие спозаранку постели, лавочники открывали свои лавки, а над черепичными крышами разлетались голуби. В подвальчиках виднелись ремесленники в фартуках.
  На углу, граничащем со столичной площадью, нас привлекли аппетитные запахи.
  Их распространяла опера, где всем заправлял Паника с каким-то хищным выражением лица.
  Типичный представитель.
  Он-то и накормил нас. При этом хозяин почему-то далеко от нас не отходил, а всё подливал и подливал своей браги.
  Наконец он склонился к нам, уперев в стол волосатые ручищи с закатанными до локтей рукавами.
  - Ищете работу?
  Мы с Мифом переглянулись. Хозяин налил нам ещё по полной кружке.
  Мы не спеша выпили, отставили кружки в сторону и повернулись к нему, ожидая, что он нам ещё предложит.
  - Что за работа? - осведомился я.
  - Идёмте, - сказал хозяин.
  Прямо за оперой располагалось ателье.
  Хозяин, наказав нам ждать, куда-то скрылся. При ходьбе он слегка прихрамывал.
  Мы с Мифом разлеглись тут же, на телеге с сеном. Несколько женщин поодаль стирало.
  Спугнув что-то выклёвывающих на земле кур, к нам с безмятежными лицами, будто прогуливаясь, приблизились две девушки.
  Они были недурны собой. Беззастенчиво улыбаясь, они слегка вильнули бёдрами.
  - Откуда вы, парни? - спросила худая брюнетка. Чёлка падала ей на глаза.
  В другом месте я бы спутал её с Каприз.
  - Из конструктора, - с гордостью сказал я.
  - А у нас сегодня праздник. Сами дикари будут.
  - Вот как? - сказал Миф. Он небрежно развалился на сене.
  - Ну да. - Девушки постреливали глазками, будто примериваясь к чему-то.
  Нравы здесь были, как я начинал понимать, весьма свободные.
  - Эй вы, бездельники! - Сверху, из окошка, высунулась чья-то женская голова. - Поднимайтесь, да поскорее!
  Девушки пропустили нас. Миф с невозмутимым видом стиснул одну. Та взвизгнула.
  У платной стоянки лесоруб Бум приделывал к седлу своего велосипеда топор, собираясь в дальний путь.
  - Всё из-за Витамина, - бурчал он. - Торгаш. Перед тугой кредиткой сама любезность, а когда я, простой трудяга, заглянул на огонёк, стружка с него так и посыпалась. Откуда он знал, что в кармане у меня одни медяки? Будто я краплёный. Сам шулер. Друг называется, а Лагуна, как на грех, возьми и встрянь со своими добытыми на большой дороге бесчестными, да, бесчестными контактами. Тоже мне, покровитель лавочников.
  - Витамин не такой, - сказал я.
  - Да знаю я. Но мы же собрались расслабиться, поиграть. Рубить сплеча, но вполсилы. Я не прочь кое-что изменить в себе. Но был не в состоянии. А здесь, говорят, это возможно. Здесь, говорят, это как-то устраивается. У меня тоже есть мечта. Только наоборот. Мне нельзя быть злым. А так хочется попробовать - каково это? Титанически хочется поскандалить, а невозможно. Я этого никогда не сделаю. А так хочется. Выразить всё. Что накипело. Посмотреть, как это. Прямо душа просит. И потом можно вернуться к своей обычной серой жизни. Она у меня не такая уж и плохая, но пресная, чего-то не хватает. А так что-то встанет на место, щёлкнет. Я буду знать, как это скверно, и мне ничего такого больше не захочется. А с куклами всё можно. Воздушным шарикам - попутного ветра! До встречи в отеле!
  Миф прислушивался, не вникая, но при последних словах лесоруба на его лице мелькнул карикатурный ужас.
  Благополучный, по всеобщему мнению друзей, неугодный шпион скрылся за воротами.
  Это было несправедливо.
  Несмотря на внешний авантюризм, Бум был человек глубоко порядочный. Мог и обидеться.
  Мы нашли комнату на втором этаже, где уже по-свойски расположился в кресле Паника.
  За столом белокурая женщина что-то писала скрипучим гусиным пером. Служанка помогала ей разбирать бумаги.
  Перекрасившаяся Экзотика расправила лист.
  Некоторое время она изучала нас.
  - Что ж... Если их хорошенько отмыть и приодеть... Мини! Ну-ка, займись делом.
  Взгляды, которые бросала на нас служанка, красноречиво свидетельствовали, что мы и так годны, хоть куда.
  В честь рождения наследника намечался грандиозный банкет. Рабочих рук не хватало, и хозяйка спешно подбирала их из числа молодых юношей и девушек.
  После все смогут досыта наесться и, что немаловажно, никому не заплатят.
  Это было мудро со стороны хозяйки ателье, заправлявшей пиром, так как по случаю торжества такого масштаба на свет божий извлекались самая дорогая столовая посуда и украшения, на сохранность которых в противном случае трудно было рассчитывать.
  Но самым заманчивым для всех была возможность побывать в салоне, хотя бы временно и в таком качестве.
  С лица Мифа не сходила свойственная, как я уже заметил, ему загадочная полуулыбка.
  Выяснив, что банкет будет проходить в салоне, я тоже успокоился.
  Нас повели в оранжерею.
  В противоположном конце, окутанные паром, орошалось с десяток кукол из разных мест. Оттуда доносились беспрестанные смех, визг и возбуждённые голоса.
  Хозяйка, завидев нас в новеньких облачениях, нежнейших шелковых рубашках и высоких сапогах, восхищённо замерла - Экзотика была уверена, что таким образом угодит туземцам.
  Был и другой путь. Миф поставлял в салон дичь.
  В ожидании, когда нас позовут, мы провели время, разглядывая домино. Миф оказался совершенно неазартен. Игра мало занимала его.
  Под вечер Экзотика, хозяйка ателье, повела нас в салон. Он был недалеко, за пустырём, поросшим травой.
  Хозяйка нырнула в какую-то низкую калитку, а мы за ней. Она прекрасно знала все ходы, а их в салоне, видимо, немало.
  Мы еле поспевали за деловитой хозяйкой ателье, которая, придерживая платье с двух сторон, уверенно поворачивала то вправо, то влево.
  Караулы, иногда возникающие на пути, беспрепятственно пропускали нас с ней.
  В салоне нам отвели комнату.
  Как только шаги Экзотики стихли, Миф с наслаждением вытянулся на кровати и быстро уснул, натянув шляпу на глаза.
  Я выскользнул из комнаты.
  Коридоры были пусты, а когда я заслышал чьи-то шаги, то завернул в один из бесчисленных боковых проходов.
  Салон был сырой и громоздкий. Окружающая обстановка действовала угнетающе.
  Сменялись коридоры, чередуясь с пустыми и молчаливыми комнатами.
  В центральной части на меня уже не обращали внимания. Одет я был соответственно, да и суматоха, предшествующая столь обширному мероприятию, уже началась.
  За сплошными тяжелыми завесами, где, по моим расчетам, должны были быть служебные покои, послышался детский плач. Я склонил голову. Что-то не то...
  Мне не сразу пришло в голову, что захлебывается плачем именно то существо, в честь которого весь переполох.
  Плач стал более приглушенным, и я прошел сквозь ткань.
  Топ вскинула голову, увенчанную диадемой.
  - Приветствую тебя, моя звезда!
  - Здравствуй, Пик! Ты непредсказуем! - Топ, если мне не изменяло зрение, даже просияла. Она была одна. - Как ты меня нашел?
  - Пустяки. Когда все равны, это несложно.
  Топ подбежала к двери, прислушиваясь к чему-то.
  - Малыш никак не засыпает.
  - О! - сказал я, садясь. - Как трогательно.
  Она подсела ко мне и положила руки на плечи, сняв диадему.
  - Наконец-то мы вместе. Да, Пик?
  - Ладно, отпусти меня. В любую минуту может войти бренд.
  - Он стар и немощен. Он решит, что ты реквизит.
  Я пожал плечами, крутя в руках ее диадему.
  - Вряд ли.
  - И потом, ты мой избранник. Тебе это известно?
  Я кивнул.
  - Сам бренд должен был получить письмо. Ты беден, но знатен. Или наоборот? Так?
  - Знатен, но беден.
  - Что-то в этом роде. Все, что тебе досталось в наследство. Тебе здесь нравится?
  - О, да. - Я немного оживился. - Это здорово. Один парень, каскадер - мой приятель. Мы уже подружились.
  - Да. И мы сможем проводить все время вместе, - подхватила Топ. - Ты - мой кумир. - Она заметила мое удивление и поправилась: - Кучер.
  - Кучер? Как интересно.
  - Ты не рад?
  - А должен? Да нет. Ничего. Кучер!
  - Ты же гонщик.
  - Топи, я не вожу машину.
  - Это неважно. Зато ты увлекающаяся личность. Все это знают. Все логично. Штамп тоже рвался в казначеи. Пускай проявит себя шутом, и ясно станет, какой он казначей. А кем бы ты хотел быть?
  - Не знаю. Глашатаем, что ли. Нет, - я прищёлкнул пальцами, - этим... виночерпием.
  Мне всегда хотелось, чтобы всё продолжалось.
  Чтобы праздник продолжался.
  Потому что, когда праздник заканчивался, мне всегда становилось невероятно грустно.
  - А поваром?
  - Согласен кучером.
  - Но это же ерунда. Одно название. Я...
  Я прислушался.
  - Сюда идут.
  Топ убрала руки, сложив их перед собой на коленях, и почти одновременно с этим вошел седовласый Кредо с тонкими ногами, обтянутыми трико.
  - Моя дорогая... - сказал он, приближаясь к Топ и целуя ее в лоб. - А это кто? А, кажется, знаю. Но разве его место здесь? - Бренд нахмурился.
  Я встал.
  - Он зашел засвидетельствовать нам свое почтение, - сказала звезда.
  Наверно, я стоял в достаточно вольной позе, потому что тиран довольно долго разглядывал меня.
  - Хорошо. Пусть уходит.
  Звезда с надменным видом сделала мне знак рукой. Чтоб, мол, убирался.
  Я стиснул зубы, выдавил улыбку и спиной попятился к занавесам, потом, спохватившись, сделал поправку на дверь.
  А где же, интересно, мое место, впервые за все это время подумал я. Бренд мне не понравился.
  Вредный старикашка, решил я.
  Я очутился в какой-то пустой комнате и намеревался выйти, когда в углу, отгороженном ширмой, кто-то завозился.
  Я отдернул ширму.
  В по-королевски шикарной коляске с позолотой лежал спеленутый младенец. Он уже не плакал.
  Во рту ритмично двигалась соска.
  В нем отчетливо проступали все черты родителей. Было что-то в этом. Как расшифровка.
  Мы смотрели друг другу в глаза, и по загривку у меня пробегали мурашки.
  Вот вы какие, подумал я.
  Может, лучше его выбрать? Так, чтобы больше не искать.
  Я представил себе Лагуну с младенцем на руках.
  Я шел по коридору, и чья-то сильная, цепкая, как лапа пантеры, рука увлекла меня в пустоту ниши так быстро и ловко, что я вспомнил о сопротивлении, лишь оказавшись лицом к лицу с дерзким незнакомцем - невысоким, ладно скроенным пареньком с оживленно блестящими даже в полутьме глазами.
  - Ядро! - тихо ахнул я, соблюдая осторожность.
  - Пик!
  - Вот это да!
  Нам не сразу удалось сосчитать, сколько мы не виделись.
  Как всегда, у Ядра был немного заговорщический вид.
  Поначалу нас то и дело охватывал беспричинный смех. Потом мы немного успокоились.
  Солдат с уважением отозвался о полигоне, на который мы попали.
  - Но это же просто аттракцион, - сказал я.
  - Все по-настоящему, - серьезно сказал Ядро. - А кладка! На века. Как Шедевр справится? Не кубики из конструктора. Он любит напролом, как танк. Всем рискнет, пожертвует.
  - Постарается. Он сильный. И калибр подходящий.
  - Н-да?
  - Кладка разойдется.
  - Вот агрегат! - восхитился Ядро. - Что я хотел сказать... У них что, и дети рождаются?
  - Нет, конечно, - сказал я и повторил неуверенно: - Это просто макет. Здесь нет эволюции.
  - Ага. Есть завязь, но ничего не произрастает. Вечнозеленые деревья. Я-то подумал.
  - Нет, листопад будет. Хочешь посмотреть на увядание?
  - Не очень... - Ядро почесал затылок.
  - Здесь все сделано, - напомнил я.
  - Само собой. Я в курсе. Все подряд. Как фон, с которым все сливается в одно целое, обычное, пока не приглядишься. Зеленая лужайка - коварная топь. Чем ярче колер, тем опаснее плакат. Бабочку тронул - узор исчез. А был так красив.
  - Может, если красиво, не трогать?
  - Не морочь голову. В собственном празднике никто не смеет стоять над душой. Ты свободен, предоставлен сам себе. Все можно. Трогать, щупать, кусать. Не в музее. - Он примолк. - Узор потом появился. Феномен. Тоже... красиво. Конечно, бабочек не напасешься.
  - А узоров, значит, хоть отбавляй.
  - Все равно, меня не проведешь. Это как у нас, в армии. Форма, команды, должности. Маневры. Условный противник. Сначала. А под этим соусом война всерьез. Когда Шед выложил мне все, во мне будто что-то перевернулось. А что? Человек взрослеет, костенеет, обрастает всякой фасованной дрянью, как днище корабля, и все меньше ему хочется праздновать, без цели, без связи. Ты не представляешь себе, что происходит в больших городах. Собрались, как в муравейниках, ничего прямо так не делают, все только друг через друга. Ясно, человека больше всего интересует другой человек. Все хотят сплотиться любой ценой, любыми средствами. Перекрыть одной ущербностью другую. Или совместить, сочленить их, как зубчики колёсика, которое тут же завертится, покатится само. Поэтому - расцвет услуг! Люди стали избалованы, совсем не терпят неудобств. Что человеку надо? Покой? Изменись сам - и сохранишься в лучшем виде. В чём польза от человека человеку? Никто не знает. Быть нужными друг другу? Тогда не было бы конфликтов, армии. Помнишь, как я попал в нее? Метод Абсурд не терпел спорт. Руки у меня золотые. Испортил мне карьеру. Улыбался. Всегда хотел казаться хорошим.
  Ядро соскучился по нашим беседам.
  - Может, метод хочет быть хорошим? - предположил я. - Просто не получается.
  - Э-э... - Ядро повел пальцем. - Не надо! Я эти вещи ненавижу. В городе - девать некуда, - понесло Ядра. - Ничего универсального. Перебор. Расточительство. А лишнее - куда? И все материальное, твердое, упрямое. Как надо, уже не перекуешь. Как и самозванку природу. Погостил у Шедевра, сыт по горло. Лифты, эскалаторы, будто все на протезах. Искусственное вещество модели пластично, послушно. Лепи, что хочешь. Потому и попал сюда, в изъян. А что? Механическая забава, простая, ясная, хоть и на идее держится, - друг мой поморщился. - Но ладно, идея, это так, между прочим, лишнее, а главное, незыблемое, прочное, сразу видно. Механизм - дело надежное, на него можно положиться. Твердыня. Скользи себе по поверхности, не вдаваясь в суть, отдыхай душой. Модель - это удобно.
  - Значит, тем, что между, можно пренебречь, - задумчиво сказал я.
  - Между - чем?
  - Просто - между. Между вещами. Деталями. Связью можно пренебречь.
  - Связью?
  - Да. Взаимным расположением. Все можно потрогать, пощупать. А с этим как быть? С тем, что только обозначается? - спросил я.
  - Ерунда. Ничего между предметами нет. Они же сами по себе. Отдельно. Это же механизм. Как автомат. - Ядро с удовольствием прищурился, вспоминая, видно, безотказное боевое оружие. - Нажимаешь на спуск, и началось движение - одна деталь непосредственно действует на другую, по цепочке. И никаких между. Между ничего нет. Есть только причина. И ничего в промежутке.
  Ни-че-го.
  - Но связь-то есть.
  - Ну да.
  - А ведь не было.
  - Да, связь появилась, когда все детали стали заодно. - Ядро повел глазами, как бы прослеживая естественный процесс. - Вместе.
  - А были просто так? Сами по себе?
  - Да.
  - И все произошло из-за связи?
  - Ну... да.
  - Из-за ничего, короче, - подытожил я. Я видел, что Ядро попал в тупик.
  Человек он, безусловно, неглупый, но с внутренней упертостью.
  Но и порассуждать любит.
  И сейчас он завелся на это.
  Ядро вообще-то малоразговорчив, а незнакомых людей поведение сорвиголовы и вовсе настораживает - стоит присмотреться к его манере придвигаться близко, вплотную.
  Речь его при этом внятна, чрезвычайно тиха и задушевна.
  - В искусственном пруду рыбы! - сообщил он. - Размножилась без хищников. Вся одна к одной.
  - Рыба и есть одна.
  - Фу ты! Ловкий трюк. А я-то ловлю, ловлю. Там в нетронутом уголке природы осталась маленькая птичка в кустах. Какая-то недоработка. Дождь сечёт ее, буря раскачивает ее гнездо, сама - искорка жизни, дунешь - погаснет, а в наш салон ни ногой. Рядом очевидный комфорт, а ничему не доверяет. Будто, невзирая на все явные неудобства, голод, холод, лишения, тщится, что-то чувствует, совсем туманно, а словно точно знает, ждет чего-то от грубой, беспощадной на вид природы, вплотную приближаясь к ней, как нарочно подставляясь ей, у самой черты, раз за разом, поколение за поколением, несмотря ни на что, рискуя всем сразу. Или - или. Естественно, но... неправильно, - неожиданно заключил Ядро. - Будто дальше все пойдет, покатится само. Отку-уда? Природа сама пустая, как барабан. Пропади она совсем, ваша природа. Она же ничего не гарантирует, только обещает. Неконструктивная, несуразная какая-то. Неудобоваримая. И какая силища, энергия в этой мелочи. Казалось бы, доверься внешнему, как своему. Для природы все барьеры кустарны. Все живое в этой удобной простоте, ничего не имея заранее, высунув языки, носится за своим, лишь бы ни от кого не зависеть, на одном желании, а с ним пока не изведешься, не выйдешь из себя, не доползешь до края, выбившись из сил, своего не достигнешь. Сплошной каприз. С безропотными машинами иначе. Их надо заправить, зарядить, подготовить заранее. Но не в этом ли кроется и их великое лукавство? Жизнь всегда застает врасплох. Что ей можно противопоставить? Как ее упредить? Только чем-то очень искусно похожим на нее саму, одинаково неотличимым, но при этом уже принадлежащим тебе, оберегающему тебя, потому что непременно что-то мешает, постороннее, как соринка в глазу. Кажется, убери изъян, и все станет по-другому.
  - Неужели только так? А если нет? Ведь если так бояться соприкосновения с действительностью, она может и мимо проскочить. А если не она, то...
  - Ничего страшного. Узор самодельных обстоятельств все сделает за тебя. Поправит, исправит. Сочтет. Но как это будет?
  - А я только что видел наследника.
  - Вот видишь, - непонятно сказал Ядро.
  - Самый обыкновенный ребенок.
  - Вот-вот. Звезда тоже самая обыкновенная? Красотку подобрали. Штучный товар. С изюминкой. Интересно, кто ее избранник? Бренд и его шайка уже издали указ изловить меня. Кстати, сегодня я наблюдал казнь.
  Я приподнял брови.
  - Теперь ты понимаешь, о чем я? Тоже брендовый указ.
  - Кредо на такое не способен. Он гуманист.
  - Ты чересчур хорошего мнения об этих суфлерах. Ты еще не знаешь, чего и сколько в это образованное зверье понапихано. Ты со звездой знаком?
  - Немного.
  - А-а! - протянул Ядро. Служба в армии обострила его природную проницательность. - Ты здесь так, не в обойме, как всегда. Без привилегий ты ей не пара. Может, я? Ловят ведь зачем-то. А Шедевр изображает странствующего ювелира. Представляешь? Бомонд почитает его, как чудо.
  Я снова изобразил на лице удивление.
  - Когда у человека ничего нет, он непредсказуем. Я тоже путешествую, - сказал Ядро. - По трубам салона. Ничего каркас. Начитанный Азарт тоже при мне, в денщиках. Чистит все. Вся сажа в дымоходе его. Столичный синоптик - мой друг. Первый правдоискатель. Тоже хлопотное дело. Нам-то что? Провиант есть. Хорошо под гору катиться. Хорошо, не в болото нас поместили начинать свое восхождение. А Шедевр должен, как депеша, повсюду успеть, разнести все, до самой платформы. Вот, - солдат протяжно зевнул, - канитель. Быть генералом. Центральным. А мы - другое дело. Не держишь удар - держи дистанцию. Периферийное зрение всегда ярче. Может, Шедевр, как бы выразился наш несравненный Витамин, блефует? - задумался склонный к парадоксам противоречивый чемпион. - Изъян - место гиблое. Лом, хлам, тлен. Не акклиматизируешься. Все нам было отдано на попечение. Только мы находили его. Всем прочим был противен запах, неприятен вид. Далеко стороной обходили. Табу. Изнанка. Даже не природа...
  - Мне нужно идти, - сказал я. - Извини.
  - Конечно, - спокойно сказал Ядро.
  Шедевр с каждым говорил по-разному.
  Зачем он наплел Ядру про искусственное вещество модели, пластичное и послушное?
  Хорош пластилин.
  Миф еще спал. Я улегся напротив. В дверь постучали.
  - Войдите! - крикнул я.
  Вошли прачка Нектар, шут Штамп и искусствовед Юбилей. Искаженная часть лица у брадобрея разгладилась, но сам он при этом взамен как-то весь зарос.
  - Вас нужно привести в порядок. - Для прачки внешность была незыблемым кредо. Завидев меня, она тоном пониже добавила, оправдываясь: - Дружок, немного грима никому не повредит.
  - Это так необходимо? - сказал я, трогая свою гладкую шею.
  - Да. Припудриться, подкраситься, постричься.
  - Скоро все останутся лысыми, - заметил я.
  - Угадал, - засмеялась Нектар. - Я всех, кого могла, постригла. Эти люди у нас были такие разные. К ним так трудно было привыкнуть. Хорошие манеры им никак не удавалось привить, - пожаловалась рафинированная эстетка. - А здесь я привыкла сразу. Куклы на лету все схватывают. Аскету Тугодуму бороду и усы подправила. Он стал очень даже ничего. Теперь он мой клиент.
  - Парики не отрастают.
  - Не знаю, не знаю, - с сомнением сказала первая модница. - По-моему, эти парики растут. Да они совсем не отличаются от людей. Может, это не куклы вовсе? Так не отличить. Вообще не отличить, - как-то огорчилась Нектар.
  - Они неживые, - успокоил я ее.
  Проснувшийся Миф благосклонно воспринял заботу о своей внешности.
  Он охотно наклонял голову, когда его подстригали, прикрывал глаза, когда его пудрили.
  - Терпеть не могу все самодельное. Латки всякие. Лоскутки. Как тут восхитительно легко! Какой стерильный воздух! Какая роскошная первозданная природа! - И Нектар снова рассмеялась, на сей раз от удовольствия, что у нее все так хорошо получается. - Красота!
  Я вдруг увидел, что волосы не разрезались, а как бы распадались на части в определенных местах, вроде как хвост у ящерицы отваливается, синхронно с движениями рук, будто случайно, но безошибочно, и испытал легкое беспокойство.
  - Не пристало знати заниматься такой работой, - процедил сквозь зубы Юбилей.
  - Брось, - сказала ему Нектар. - Это так, хобби.
  - Хобби? - Юбилей чутко навострил мохнатые уши.
  - Так-так... еще штришок... последний... достаточно, - приговаривала Нектар.
  - Наши дамы, - подхалимски сменил тон Юбилей, - любят красоту. Красота - это совершенство. - Он неожиданно подмигнул мне. Я нехотя улыбнулся. - Вы можете быть грубияном, как аскет Тугодум, но выглядеть должны на все сто.
  - Чего - сто? - сказал я.
  - На все сто, - покосился на меня живчик.
  В смышленом взгляде невежественного брадобрея проскользнуло что-то странное.
  - К чему здесь... реверансы? - выдавил он.
  Штамп молчал, будто воды в рот набрал.
  - Вежливость, тухлая культура - прежде всего. В любых условиях, - тихо стояла на своем Нектар.
  Грубость аскета огорчала ее.
  Вечером стали съезжаться гости.
  Первым подкатил упомянутый аскет, живущий дальше всех от города, но славящийся своим аппетитом.
  С тех пор как он простодушно справился о происхождении Офиса, писарь избегал родовитого феодала, как чумного.
  Я как раз находился внизу. Я помогал Мифу, указывая гостям, куда идти.
  Аскет был очень толст. Выбрасывая ноги в стороны, он подошел ко мне вплотную.
  - Ты кто?
  Я назвался, оставаясь пока в прежнем качестве. Аскет пошевелил топорщащимися остатками усов.
  - Я провожу вас, - предложил я.
  - Веди, - распорядился аскет и хватко взялся за мою руку. Я едва не выдернул ее.
  Столичный хлев был полон чудесных ароматов. Аскет призадумался, выбирая место, и я потихоньку отмежевался от него и стал смотреть по сторонам.
  Боб, начальник столичной стражи, мужчина с худощавым лицом и орлиным носом, придававшему его облику вид необычайно хищный и в то же время благосклонный, сидел на подоконнике внутреннего ложного окна, опираясь спиной на ложные же ставни, свесив ноги.
  Изредка он вскидывал голову, подобно боевому коню, начиная дремать.
  Посреди хлева стояла большая льдина. Церемония её сервировки заканчивалась.
  Шахматисты стали медленно обходить стены, зажигая факелы. Факелов было очень много.
  Один композитор некультурно нашептывал что-то на ухо балерине, а та хихикала, прикрывая рот рукой - для них нет ничего святого.
  Мне чудились хмельные крики настоящих баронов и всякой знати, пестрая челядь, рыцари и дамы, колдуны и астрологи, слуги и шуты.
  Факелы разгорались.
  Красное золото полыхнуло по дальним углам, резко вычерчивая слепые лица редких статуй в узких вертикальных нишах.
  Об подножия скульптур можно было отлично спотыкаться.
  Трижды прокашлялись дикторы, двери медленно раскрылись, и в сопровождении столичных дармоедов брендовая чета вступила в хлев.
  Толпа гостей почтительно расступилась.
  По мере продвижения бездарных особ их спины сгибались и разгибались.
  На разукрашенном лице прачки застыла надменная улыбка. Бренд придерживал ее изогнутую в кисти руку за кончики пальцев.
  Они заняли место во главе стола.
  Когда все расселись и успокоились, Кредо, кое-как взобравшись на причудливый пень, как на некое подобие трона, держа в руках высоченный инкрустированный кубок и слегка жестикулируя им, произнес речь во славу наследника свалки.
  Гости слушали.
  Это была городская знать и местные новоселы: плотники, кузнецы, дворники, маляры, землекопы.
  Пиршество тянулось уже не один час, а никто и не думал вставать. Все благоухало из-за обилия специй.
  Лилось молоко, аппетитно темнели яства, отблескивали серебром отделанные кубки, и тускло мерцали бронзовые вазы. Сытость развязывала языки, делала голоса сильными и звучными.
  Шахматисты меняли блюда, подливали йогурт, разносили деликатесы.
  Миф вернулся к прежней роли - охотника, поставляющего дичь, - и теперь находился все время подле меня, бедного родственника, издали наблюдая за застольем.
  Может, он вовсе не робот.
  Шедевр большой шутник. Набор стандартных фраз, определенная внешность, поведение в принятых рамках - все. И не отличишь от человека.
  И наоборот. Шедевр прав, иные наши парни больше смахивают на роботов.
  Стоят, как истуканы, двух слов связать не могут, морды каменные.
  И поговорить с такими не о чем.
  Для лучшего усвоения дичь была вульгарно пересолена и переперчена.
  - Как тебе это нрав... - я повернулся было к Мифу и умолк на полуслове.
  Вместо него на меня лупоглазо смотрел с приклеенной улыбкой сантехник, составлявший рацион, похожий в профиль на птицу. Я слегка поклонился ему по протоколу.
  Он никак не отреагировал. Я опять заерзал. Что-то было в его взгляде, как у брадобрея.
  Так они меня и разоблачат. С последующим сожжением на негорячем костре.
  Я с усилием отвел глаза, отвернулся совсем.
  В зале появились Ядро и Витамин. Они были переодеты в элегантные платья.
  Меня кто-то подергал. Рядом стоял недоросль Эффект. Он тоже был здесь.
  - Вас ждут в кабаре.
  - Кто? - не понял я.
  Вечный исполнитель многозначительно молчал, разодетый в какую-то немыслимую парчу.
  Всегда так ответственно ко всему относится. Винтик. Поэтому он ни при чем.
  - Каждый вечер, - добавил он.
  Я кивнул.
  Объявили танцы. Топ сразу пригласила меня.
  - Слушай, - сказал я тихо. - Ты хоть веди себя по-другому. Мы же должны начинать с нуля. Мы должны привнести что-то свое. Все заново. Притворяйся, что ли.
  - Что с тобой? - поинтересовалась она.
  - Ничего.
  - Ты что, разыгрываешь меня?
  - Не понимаю, о чем ты.
  - Ах, так. - Она прищурилась. - С нуля? Ну, хорошо. Ладно, приятель. Ладно.
  Снова эти простонародные нотки. Поговорю с ней, подумал я внезапно. И все объясню.
  Топ молча отошла. Вдруг она заметила Мифа. Она не в силах была отвести от него глаз.
  Я не мог дождаться следующего танца с ней.
  Но звезда танцевала с другими. Наконец она пригласила и меня.
  Танцы были особенные, и исполнялись под заунывную музыку, звуки которой поднимались под высокие мрачные своды салона, унося вглубь веков.
  Я слегка прижал Топ к себе.
  - Ты с ума сошел, - вспылила Топ, но так, чтобы никто не слышал. - Успокойся.
  - Хорошо, - прошептал я ей на ухо.
  Она примиряюще промолчала.
  - Ты не понравился бренду. Не показался. Как всегда.
  - А звезде?
  - А твой друг - да, - сказала Топ, сделав вид, что не расслышала.
  - И звезде?
  - Да, - сказала Топ. Непонятно было, шутит она или говорит правду. - Кто он? Познакомь нас. - Она попыталась сказать это, как можно небрежнее.
  - Ну, - процедил я, - ты тоже. Держи себя в руках. Не на молодежной вечеринке.
  - Что?! - Она округлила глаза. - Да как ты смеешь...
  - Спокойно, моя звезда. Все, что в моих силах - это представить его вам.
  - А... хорошо. В таком случае - представь-ка его мне.
  - Изволь, - сказал я и повторил: - Все, что в моих силах.
  'А как он сам себя представляет?' - подумал я.
  Танец окончился, и я подвел звезду к месту, где стоял Миф. Он стоял с задумчивым видом, сложив руки на груди.
  При виде приближающейся звезды он изменил позу и поклонился. Танцующие вокруг нас подпрыгивали на прямых, будто негнущихся, как ходули, ногах, наклоняясь, как маятники, во все стороны, иногда задевая нас.
  Мы сместились вплотную к столу.
  За ним остались лишь Витамин, Ядро и Эффект.
  Сластены лакомились вкуснейшим тортом, набивая им рты, косясь по сторонам.
  Я не был уверен, что они вообще приглашены. Я стал рассказывать, как Миф спас меня от поэтов.
  Топ слушала, широко распахнув глаза. Потом она перебила меня, обращаясь к Мифу.
  - Мне кажется, я вас где-то видела.
  - В самом деле? - сказал Миф. Он держался вполне непринужденно.
  - Вы не из города?
  - Он из конструктора, - с мстительным удовольствием просветил я звезду.
  Она едва взглянула на меня.
  - Там, кажется, неподалеку есть театр, - сказала она.
  - Там никто не живет, - снова встрял я, уже с другого бока. - Одни статисты. Они появляются ночью. Заметишь - исчезнут. А пристально вглядишься - раздвоятся, как близнецы.
  Топ не обратила на мои слова никакого внимания.
  - Пойдемте, - сказала звезда. - Я покажу вам свою репутацию.
  Миф сразу шагнул за ней, а я замешкался. Повторного приглашения не последовало.
  Мне казалось, что все смотрят только на меня. И уже сам был не прочь раздвоиться.
  Витамин ухмылялся с набитым ртом. Ядро тоже уплетал торт с каким-то сарказмом.
  Я вернулся в отведенную нам комнату.
  Она была пуста. Не нужно было оставлять их вдвоем, подумал я. Но что я мог сделать?
  Некоторое время я вглядывался в маленькое окошко, через которое просматривалась гряда городских крыш.
  Дверь распахнулась, и на пороге появился Миф. Увидев меня, он расплылся в блаженной улыбке и стал собираться.
  - Ты куда? - спросил я.
  - Мне предложили остаться в салоне.
  - Кто, звезда?
  - Нет, сам бренд. - Он подошел к зеркалу и стал разглядывать свое лицо. Оно было очень мужественным. Даже слишком.
  Глаза у Мифа были очень выразительные. Он слегка повернул голову из стороны в сторону.
  Потом он перестал себя изучать и предложил развлечься. Оказывается, он каким-то образом договорился о встрече с двумя стюардессами, благородно не забыв обо мне, и они будут ждать нас.
  В этом я не сомневался.
  Нет, он все-таки отличный малый, подумал я почти растроганно.
  - И звезда, - сказал Миф. - Она назначила мне свидание. На верхних ярусах. Там никогда никого не бывает, - пояснил он мне.
  - Да? - сказал я. - По-моему, удобный случай.
  - Не будем торопить событий, - рассудительно сказал Миф. - Я хочу познакомиться с ней поближе. Как ты думаешь? - И он подмигнул мне, как это принято между мужчинами в таких ситуациях.
  Я равнодушно пожал плечами.
  - Тоже удобный случай.
  Пользоваться моментом - это так естественно.
  Нельзя прерывать действие - как сон в детстве. Больше он не вернется.
  Но если сон плохой? Миф ушел, а я, бросившись на кровать, бессильно стиснул зубы.
  Я ничего не понимал. Что происходит. Как не перейти запретную грань?
  К нам в комнату заглянул дирижер.
  - Бренд объявил о начале концерта.
  - Какого еще концерта? - сказал я.
  - По стрельбе из лука. Наш бренд, - с уважением сказал дирижер, - большой любитель культуры. Вам нужно идти.
  - Хорошо, хорошо, - сказал я.
  - Для стрельбы из лука требуется настоящее искусство, - сказал дирижер. Он не уходил.
  - Прекрасно, прекрасно, - сказал я, выталкивая его за дверь.
  За последнее время я вполне набил руку в этом искусстве.
  Я закрыл дверь и задумался.
  Они же там, вдвоем. Не додумав, я почти бегом бросился на верхние ярусы.
  Миф, одетый в плащ, стоял спиной, прислонившись к стене, а Топ стояла вплотную к нему, подняв лицо.
  Миф сразу увидел меня, но даже не повернулся. Да, в таких случаях все меняются.
  Становятся эгоистами.
  - Ну что еще? - недовольно сказал он.
  - Бренд, - я с трудом сдерживал дыхание, - объявил о начале концерта по стрельбе из лука. - Сказав это, я стал спускаться.
  - Нужно идти, - вздохнув, пробормотал обязательный Миф.
  Как просто, ошеломленно подумал я о модели.
  Топ безучастно молчала, затем порывисто скрылась в соседнем коридоре.
  - Нужно идти, - напомнил я. - Концерт.
  Миф заозирался и даже, сделав шаг, заглянул в соседний коридор, нет ли кого.
  Я продолжал спускаться, и он был вынужден пойти за мной.
  Мы шли пустыми коридорами.
  Миф, видно, все вспоминал о сорвавшемся свидании, но постепенно походка у него становилась все увереннее, как у человека, отбросившего сомнения.
  Он был отличным скрипачом.
  Все столы были сдвинуты к стенам. Гости сгрудились в углу. Кредо собственноручно устанавливал мишени.
  Луки были свалены в кучу, и мы принялись выбирать себе оружие. Кредо забрался в свое кресло и хлопнул в ладоши. Это был знак к началу состязаний.
  Гости, предвкушая предстоящее зрелище, зашевелились.
  С десяток юношей отстрелялось без особого успеха.
  Недозрелое яблочко, повисшее в центре мишени, оставалось нетронутым.
  Расстояние, нужно сказать, было изрядное.
  Подошла очередь Мифа. Он не без щегольства отставил ногу, забыв, что Топ нет в зале, и медленно, со знанием дела стал оттягивать тетиву.
  Яблоко скатилось, проткнутое стрелой. Та же участь постигла и другое.
  Друг-соперник самоуверенно оглянулся на меня.
  В зале появилась Топ.
  Увидев ее, Миф долго пристраивал стрелу, готовясь к последнему, решающему выстрелу.
  Он очень старался, посмотрел на звезду, и рука у него неожиданно дрогнула, в самый последний момент, так, словно кто-то подтолкнул ее ему, и он... промазал.
  Стрела описала причудливую дугу, вонзившись далеко от мишени.
  По залу пронесся гул.
  Я взялся за свой лук. Ложе приятно холодило руку.
  Я прищурился. Цель была видна с трудом. Сейчас я вам покажу, подумал я.
  О том, что в середине мишени яблоко, можно было только догадываться.
  Я пару раз примеривался, каждый раз опуская оружие и расслабляясь. Меня подмывало глянуть на Топ.
  Голову так и разворачивало, но я удерживал ее прямо, изо всех сил, аж шея задеревенела.
  Необходимо было попасть. Быть точным. Любой ценой. А если нет? Я не покажу себя.
  Никто меня не заметит больше. Проигнорируют. Но это все равно нечестно.
  Как они не понимают, что я их не воспринимаю.
  Поэтому... Что-то мешало мне.
  Вернее, недоставало. Малости.
  Ну что ж, все должны быть в равных условиях. Без уловок. Я встретился глазами с Топ. Вдруг, как по волшебству, все ушло в сторону.
  В зале установилась неестественная тишина. В ушах зазвенело. Больше я ничего вокруг не замечал. Я прицелился. Руки налились тугой, послушной силой.
  Сближаясь с растущей целью, стрела была будто связана с ней, и я был уверен в своем попадании, еще до того, как отборные яблоки начинали глухо скатываться в полной тишине зала, пристукивая стрелами, как черенками.
  Все три стрелы попали точно. В самую сердцевину яблок. Будто кто-то направлял мою руку.
  Напряжение, овладевшее мною сразу после этого, было велико.
  Я отошел в сторону. Руки подрагивали. Я приставил лук к стене. Он стал скатываться, и я поправил его.
  Кредо с кислой миной объявил меня дипломантом.
  Подошел Миф, чтобы поздравить меня с победой.
  - Что будем делать? - тихо сказал он. - Пора действовать. Больше тянуть нельзя.
  - Когда?
  - Спроси ее сам. Она интересовалась театром.
  Запомнил, подлец.
  - Думаешь, праздник там?
  - Подозреваю.
  Наступила ночь.
  Я вошел в спальню и остановился у окна.
  Топ замерла на кровати, отдыхая. Она следила за мной одними глазами.
  - Не думал, что выиграю, - сказал я. - Как-то уж очень просто все получилось. Будто нарочно кто-то все подстроил. А ведь Миф официант. У него твердая рука.
  - Да. Я рада за тебя. Ты, оказывается, умеешь добиваться своего. Прямо, как машина. Не даешь сбоев. - Чем-то она была недовольна.
  - Надо проверить охрану, - сказал я первое, что пришло в голову.
  - Да. Иди.
  Я прикрыл за собой дверь. В салоне стояла тишина. 'Странно', - подумал я.
  Я заглянул в соседнюю комнату. Там, безмятежно посапывая, спал младенец. Я вздрогнул.
  Сбоку неподвижно застыла няня. Я попятился.
  Все люди в салоне были неподвижны.
  Я приблизился к парочке, укрывшейся под пролетом лестницы. Они целовались. Глаза девушки были закрыты, а юноша таращился в угол, обхватив ее за плечи. Я подошел к ним вплотную. Они были теплые и дышали.
  Все, на кого я натыкался на своем пути, были теплые и дышали, слабо покачиваясь, будто в такт ударам своего сердца, они колыхались, как в подводном царстве, словно пульсировали, и не падали, в каком бы положении ни были, как марионетки, удерживаемые сверху невидимой нитью.
  Наверно, весь город пребывал сейчас в таком состоянии. С каждым можно сотворить все, что угодно.
  Миф спал. Я потряс его за плечо.
  Вначале он не реагировал, а затем резко, будто внезапно решившись, перевернулся на спину.
  Рука его при этом слабо шевельнулась. Он будто пытался защититься.
  Я поднялся в хлев. Яркий свет луны падал из окна. На полу валялись большие красные яблоки со стрелами в них.
  Бренд сидел, как влитой, на своем пне.
  Он сам походил на статую.
  Многие решили принять участие в модели. Но вовсе не из жажды подвига.
  Все ведут себя ниже травы, тише воды. Будто обретя, наконец, свою тихую гавань.
  Алхимик Гибрид перетирает неведомые травы и минералы, о звезде и не помышляет.
  Только бас Пузырь воет, как ошпаренный, совершенствуясь. Иногда у него здорово получается.
  Не всегда здесь всё получается.
  Что же всех так привлекает в механической модели с ее мертвыми, застывшими правилами, где нет ничего для души, ни малейшего зазора, ниши, пустоты, и почему так неуютно и плохо всем в реальном мире, таком просторном, разнообразном, ослепительно ярком, красочном, свободном?
  Что же всех так тянет сюда на всё готовенькое?
  Бурлящий вулкан страстей? Жаркое кипение чувств? Ураганный ветер странствий?
  Я вернулся в спальню.
  - Как тихо, - сказала Топ. - Неужели все спят?
  - Да, - солгал я.
  - Холодно... - сказала она.
  - Топ... - Я запнулся. - Давай уйдем отсюда. - Она взглянула мне в лицо. - Уйдем! - горячо сказал я. - Ты же ничего не знаешь. Они все неживые. Ты посмотри на них... Это... какое-то безумие. Поверь мне! - Я почти кричал. Она с испугом отпрянула. Я замолчал.
  - Ну и что? Успокойся, Пик. Это же всего лишь модель. - Она произнесла это очень равнодушно, будто заученно.
  Она подошла ко мне и поцеловала. Увлекая, она потянула меня к застеленному ложу.
  Она села. Я сел рядом. Я чувствовал, как внутри меня что-то сжалось и не отпускает.
  Топ открыла глаза и в ожидании посмотрела на меня. Я ничего не испытывал. Возможно, я устал.
  От всей этой фальсификации. Мне ничего не хотелось. Я встал. В глазах Топ проскользнуло непонимание.
  - Я сейчас, - сказал я, и быстро вышел в коридор, и застыл там, как столб, не в силах пошевелиться.
  Я простоял так долго, уперевшись рукой в стену, пока в приоткрытую дверь не выглянула Топ.
  - Тебе плохо? - спросила она.
  Я приподнял голову. Я подошел и попытался обнять ее. Она, обхватив руками себя за плечи, отстранилась.
  - Не надо...
  Я натянуто улыбнулся.
  - Ты иди. Я сейчас вернусь.
  Она исчезла. Стиснув зубы, я направился к ней.
  Она стояла, укрывшись простыней, в полумраке звездной спальни. Я обязан воспользоваться счастливым билетом.
  Выходит, я выстоял очередь за шансом? Неуловимым, сказочным. Банально дождался убогого случая.
  Мы прижались друг к другу. Слабая искра пробежала по мне, угаснув. Какие-то неясные мысли все время отвлекали меня, и я не мог сосредоточиться.
  Чем больше я убеждал себя, что больше такой возможности может не быть, тем яснее понимал, что ничего не получится, и от того, что Топ это тоже почувствовала, мне было не по себе. Как это нелепо.
  Топ уже все прекрасно поняла, но никак не выказывала этого. Остро переживая свое состояние, я вновь коснулся Топ, но на этот раз она мягко отвела мои руки.
  Мы стояли молча, боясь пошевелиться. Я хорошо понимал, что сделать больше ничего нельзя.
  Переиграть. Сейчас ничего нельзя изменить, а что будет завтра, я не знал.
  Топ легла. Все кончено.
  - Поедем завтра в ландшафт аскетов? - сказал я.
  Топ разочарованно отвернулась.
  - Ты неисправим.
  - Помнишь, Миф рассказывал?
  - Это я рассказывала. Вы с Мифом хотите туда отправиться?
  - Да.
  - А в качестве кого буду я? - засмеялась Топ.
  Я молчал.
  - Эй! - обеспокоенно сказала Топ. - Что с тобой?
  - Нет-нет. Ничего.
  - Извини. Просто мне стало немного смешно. А где твой друг? - спросила она, как ни в чем не бывало, расчесывая волосы.
  Она была очень красивой. Я потрясенно отступил, будто не узнавая ее.
  - Схожу, посмотрю, - пробормотал я.
  В салоне все продолжало пребывать в оцепенении. Ночь для сна, подумал я.
  Мифа в комнате не оказалось.
  Теперь я не знал, что и думать. Может, охотник все-таки стронулся с места, после как я его будил?
  И посоветоваться не с кем.
  В ателье люди спали вповалку, а иные стояли, замерев. Я окинул их беглым взглядом и направился дальше.
  Справа и слева тянулись дома с островерхими крышами.
  Я наугад толкнул одну калитку с овальным верхом.
  От пышно распустившихся в палисаднике цветов шел сильный запах.
  Некоторые, отдельные, избранные бутоны будто наращивались, насыщенно вспухали, косметически украшались, как в анимации. Зрелище было завораживающим.
  В прихожей слабо горела свеча.
  Я остановился посреди просторной гостиной. Дом принадлежал зажиточному горожанину.
  Сзади скрипнула дверь.
  Я обернулся, будто ждал этого. Хозяин, с брюшком, совсем не сонный, в ночном колпаке и со свечой в руке, стоял в дверях.
  Вдруг из других комнат разом показались все домочадцы.
  Утробы двигались медленно, короткими шажками, окружая меня. Нервы у меня не выдержали.
  Я рванулся к выходу, зацепился носком ноги о половицу и упал лицом вперед.
  Чья-то нога оказалась совсем рядом, у моих глаз. Кукле достаточно было согнуться и положить на меня руку.
  Что она, вероятно, и делала, но слишком медленно. Я сгруппировался и прыгнул за дверь.
  Я судорожно, с трудом переводил дыхание.
  В кустах, в цветнике, что-то зашевелилось, и я, подскочив, перемахнул через забор, минуя калитку, и споро пошел строго посередине улицы.
  Мне на плечо легла, как одушевленная, рука телесного цвета, будто какая-то особь обозналась, и я чуть не закричал. Это был Миф, закутанный в плащ.
  - Пикет, дружище! - сказал он. - А я вас ищу. Экзотика отправляет нас на рынок.
  - За... зачем? - Я никак не мог прийти в себя.
  - Салон снабжает рынок провизией. Рыбой и дичью.
   Торговый центр находился довольно далеко от города.
  Мы мерно катили полем в фургоне, запряженном звуками копыт. Светило солнце, высоко в небе щебетали жаворонки. Вокруг тучно колосились злаки.
  Дорога петляла, теряясь у самого горизонта. Отоспавшись немного, я высунулся из фургона.
  Миф правил, молодецки сдвинув шляпу на затылок. Он бы не обманул ничьих ожиданий, с неприязнью подумал я.
  Фургон бежал резво, словно и дорогу знал сам, и то, что в супермаркете его ждали отдых и добрый ремонт.
  - Не хотел бы я жить в салоне, - сказал Миф.
  Я засмеялся.
  - Почему же?
  - Сыро, - серьезно отвечал Миф. Я с удивлением покосился на него. Он рассуждал. Просто так, сам по себе. - Но есть место и похуже.
  - Какое?
  Миф суеверно огляделся.
  - Отель. Там все съемное.
  Торговый центр выглядел пустым. Нас встретил старый седой молчаливый менеджер с выцветшими глазами.
  Он принял лошадей, указав, куда следует сгружать продукты.
  Мы с Мифом стали вытаскивать мешки с мукой, масло в оплетенных бутылях.
  Менеджер вскоре присоединился к нам, помогая складывать в погреб припасы.
  - Никто вам по пути не встретился? - спросил он, глядя на нас.
  - Нет, - сказали мы с Мифом, разглядывая оставшийся в фургоне ящик, судя по виду, весьма тяжелый.
  Старик отстранил меня и вместе с Мифом сволок его. Силёнка у него была. Ещё какая. Почему-то я вспомнил Тюфяка.
  Да это же он и есть. Управляющий нового рациона. Всё-таки я узнал его.
  При входе в погреб он наклонился и чуть не выронил свой конец, еле успев перехватить край. Внутри что-то глухо брякнуло.
  Больше румяный старик ни о чем с нами не разговаривал. Он скрылся за углом, а мы с Мифом вошли в пассаж.
  Я рассматривал витражи, темные, но необычайно пронзительных оттенков.
  Миф потянул меня за рукав куда-то. Мы прошли турникет и приоткрыли маленькую дверь.
  Гул сотен голосов потоком хлынул в наши уши.
  Торговый зал был полон.
  Агрономы и геологи, академики и продюсеры, вперемешку, заполняли с полными тележками все проходы, так что яблоку негде было упасть.
  За кассой неподвижной горой стоял атлет в черном клобуке, скрывавшем лицо.
  Даже издали было видно, как он огромен.
  Я вздрогнул, заслышав его голос.
  - И нет числа заботам и удовольствиям, которые вы принимаете от ваших слуг. Они поят и кормят вас! Сколько детей спас пастух Абсурд? Сколько душ обнадежил аскет Тугодум? Сколько специалистов они вознесли на пьедестал в своих апартаментах? Так покой им!
  - Покой... - будто прошелестело по залу, слабым эхом отражаясь во всех углах.
  - На город! - воззвал рослый атлет. - Им, значит, ботва, а нам пир горой? Прорвы ненасытные. На салон!
  Толпа возбужденно зашевелилась. Многие уже были с оружием. 'Да это же бунт', - пронеслось у меня в голове.
  Но как же так? Торговля заодно с наукой? Против законной свободы?
  - Покой им... - как волна, нарастало в зале. Некоторые в ярости вздымали руки вверх и потрясали своими подушками.
  - Они сидят в городе на диете, когда ваши дети в полях не способны устоять перед обилием деликатесов!
  Неправда, подумал я. Я был в деревне. Но, по-видимому, это был ораторский прием - каким-нибудь ярким образом усилить предыдущий призыв.
  - На город! На салон!
  - Нет! - Громогласный бас атлета стал вдруг тихим и вкрадчивым. - Сейчас они пируют. По случаю рождения наследника. Ха! Вам бы этого хватило на один зуб! Пусть насытятся. Это будет их последний пир. Поэтому вы сейчас разойдетесь по домам, а когда они покинут город, начнем! Тогда праздник наш.
  - А откуда мы это узнаем? Как мы узнаем, что делается в салоне? - спросил кто-то.
  - А вот они нам все и скажут, - кивнул на нас через весь зал черный клобук. - Сейчас они нам все скажут.
  Головы и спины медленно поворачивались, пока на нас не уставились сотни глаз.
  - Надо допросить их! - сказал кто-то.
  - Да, - сказал черный клобук. - Я сам их допрошу. Ведите их ко мне. По одному.
  К нам подошли несколько менеджеров. Все они были в одинаковых облачениях.
  Они сопроводили нас в келью странствующего ювелира.
  Он уже поджидал нас.
  Каменная келья без окон напоминала тюремную камеру. Я вошел первый.
  Обождав, пока двери закроются, атлет одним движением сбросил клобук, и передо мной предстал Шедевр, как всегда коротко подстриженный.
  Он сел за массивный стол, нисколько не уменьшившись при этом в размерах.
  - Здесь только те менеджеры, которые последовали за мной, - сказал он. - Всех прочих упрямцев я упрятал в подвалы. Здесь столько каменных мешков, что с избытком хватит на всех.
  - Ты хочешь поднять восстание?
  - Я? - удивился Шедевр. - Я хочу восстановить справедливость.
  - Это ты так называешь, - заметил я.
  - Сначала им нужен переворот. Потом они поймут, что равенство - неизбежный путь к прогрессу.
  - Да, - сказал я. Если здесь в качестве реквизита есть обман, то почему бы не быть утопии. - И будет то же самое, что мы оставили.
  Шедевр сузил глаза и рывком развернулся ко мне. Расслабившись, он рассмеялся.
  - Ерунда... А пока - кровь бурлит и клокочет, как молодое вино. Не позднее, чем завтра город падет и...
  - ...будет разрушен и разграблен, - в тон ему сказал я.
  - Разграблен - возможно. Иначе зачем моим молодцам рисковать своими шкурами? А разрушить его непросто. Не для этого он строился. Как тебе, кстати?
  Я тряхнул головой.
  - Нормально.
  - А люди?
  - Они тщеславны. Похоже.
  - Так, так, - с одобрением сказал Шедевр.
  - И потом...
  - Что? - жадно спросил Шедевр.
  - Я не ожидал, что все так будет.
  - Как? Выражайся ясней.
  - Я думал, это будет как... в клетке с дикими животными, существами вроде неразумными, вроде как с предопределенными инстинктами действиями, но чужеродными, так что никогда не знаешь, что они выкинут.
  Шедевр слушал чрезвычайно внимательно. Я сосредоточился.
  - Потом я решил, что это будет как с двигающимися манекенами, они бы без труда производили впечатление настоящих. Чем дольше длится спектакль, тем сильнее веришь в происходящее. А они уже настоящие.
  - Вот! - радостно сказал Шедевр. - Вот именно! И меня это тоже поразило. Это как первые опыты по звукозаписи. Думали, что отобразятся какие-то звуки, совокупность отдельных звуков, да, пусть со всей точностью, но технической, а воспроизвели живую речь. И забываешь обо всей вспомогательной публике. Она опадает, как леса, и остается сам праздник.
  У двери глухо ударил средний колокол. Всего их было три.
  - Что-то важное, - сказал Шедевр. - Обожди немного.
  Он вышел, на ходу накидывая клобук. Я походил по келье, потом сел за стол.
  Шедевр не возвращался.
  Я склонил голову, заглядывая в стол.
  Там не было ничего особенного, но в одном ящике, будто огрызок, лежал глянцевый журнал, вещь здесь такая же неуместная, как зажигалка или радио. Я взял его в руки, рассматривая иллюстрацию на обложке.
  Я пролистал журнал, и он сам собой раскрылся на развороте. Видно было, что его часто открывали на этом месте и так держали.
  Со страницы, рекламирующей мужскую одежду, смотрел Миф. Глубоко засунув руки в карманы модного маркого плащеца, он стоял вполоборота и являл читателям свой мужественный профиль.
  Появился Шедевр.
  - Что это? - спросил я.
  - Модель, - сразу ответил Шедевр. Он пытливо взглянул на меня.
  - Ты брал модели из журналов?
  - Приходилось... - неохотно сказал Шедевр. Он выглядел озабоченным.
  - Что? - сказал я.
  - Ничего. Все идет по плану.
  - Мне не нужно закрыть вам ворота? - пошутил я. Я бросил журнал обратно в стол. - Или разбудить стражу? Трудно, но можно устроить.
  - Нет. Все должно оставаться на своих местах. Не надо самодеятельности. Вечером, когда закончится праздник, подашь сигнал. Наш, обычный.
  Он передал мне современный мощный фонарик, который легко умещался в руке.
  - А праздник закончится?
  Шедевр пожал плечами.
  - Жаль, - сказал я.
  - Давай, - сказал Шедевр. - Желаю успеха.
  Мы с Мифом без приключений вернулись в столицу, в ателье.
  Оставив фургон, мы направились в салон.
  Странный, почти неуловимый запах преследовал меня. Вот и здесь тоже. Что такое, подумал я.
  - Мне кажется, звезде угрожает опасность, - сказал Миф.
  - Не надо преувеличивать, - сказал я. - Бренд покажет поэтам гонорар, они забудут свои стихи, и публика останется целой и невредимой.
  Миф промолчал.
  - Купцы в ателье чего-то остерегаются. Говорят, кто-то собрал счастливых старожилов. Их очень много.
  - Но в городе все спокойно, - возразил я. Он ничего не понял из того, что видел в торговом центре. - Никто ни о чем не помышляет, кроме как о жирном зажаренном каплуне к ужину.
  - Купцы всегда все узнают первыми. Кошелек им дороже, чем жизнь, - резонно заметил Миф.
  Умываясь, я поднес руки к самому лицу.
  Это был запах духов. Тонкий, едва уловимый аромат.
  Искусственный, его невозможно было спутать ни с каким другим. Когда мы с Топ были там, на острове. Как хорошо, что женщины не изменяют своим вкусам.
  И журнал в келье странствующего ювелира, это ее журнал. И это она его так часто держала раскрытым на одной и той же странице.
  Из-за высоких сдвоенных дверей служебной опочивальни доносился энергичный голос.
  - Вам необходимо это надеть... почему вы так упрямитесь?
  Судьи в причудливых шлемах скрестили кии. Я еще раз, с выразительностью немого, сунул им под нос свою печать. Кии, дрогнув немного, раздвинулись.
  Я надавил на дверь, за которой старушечий голос с энтузиазмом упрашивал что-то примерить. При моем появлении женщина с торчащими в разные стороны волосами замолкла.
  Вид у жены Абсурда был настолько дикий, что я с тревогой посмотрел в сторону звезды. Но та ничего не замечала, застыв перед зеркалом.
  Широко раскрывая глаза и слегка поводя головой, она в упор рассматривала свое отражение.
  - Привет, - сказал я, усаживаясь.
  - Нет-нет. - Она сделала вид, что не узнает меня.
  Мы проделали весь церемониал утреннего приветствия. Абсурдиха держала наготове платье для Топ.
  Она была похожа на ведьму. Топ знаком показала, чтобы я отвернулся.
  Мы обменивались казенными фразами, пока старуха не вышла. Я повернулся к девушке. Она была в странном платье, делавшем ее похожей на куклу.
  Я с грубоватой шутливостью попытался привлечь ее к себе, но это оказалось непросто из-за каких-то выступов, как спицы у зонтика, придававших форму платью.
  - Не дурачься, - сказала Топ. - Сейчас что-нибудь сломаешь. Бижутерия очень ценная.
  - Починят, - заверил я её, умудряясь запечатлеть один за другим несколько поцелуев на румяной надушенной щёчке. - Здесь такие мастера... Ты - моё сокровище.
  - Мне было так тоскливо, - пожаловалась Топ. - Бренд стар, швейцар глуп, а мне скучно. Мне почему-то часто становится страшно. А тебя рядом нет.
  Я погладил её по плечу. Платье мешало даже стоять рядом.
  - Так мы идём сегодня? - спросила Топ.
  - Куда?
  - Осматривать театр с реквизитом. Ты что, забыл?
  В спальню вошёл Фат. Вернее, швейцар.
  - А-а, это вы! - Как истинный дипломат, он сразу нашёл нужный тон. - Давненько вас не было видно в салоне. - Он постукивал веником по руке. - Пренебрегаете своими обязанностями?
  Я приобнял Топ за талию.
  - Свои обязанности мы знаем.
  - Да, да, - сказал Фат.
  Топ усмехнулась, и я загрустил.
  - Я тоже был в предместье, - сказал Фат. Он повсюду совал свой нос. Швейцару никто не препятствовал, не возражал в ответ на его самые нелепые указания. - Там замечательно. - В окрестностях мало что было. Я почувствовал безотчётное уважение к целительному, как факт, чужому мнению, непонятно на чём основанному, столь очевидно ошибочному, но не являющемуся фантазией. Я твёрдо знал, что он не прав, но это почему-то не имело значения. - А Кредо уже вернулся с охоты. Какие-то разговоры о намечающемся бунте...
  - Думаешь, слухи?
  - О, разумеется. Имеются шайки поэтов, жгут костры на равнине.
  - Зачем? - спросила Топ. - Жгут костры.
  - Греются, - доходчиво пояснил Фат. - По ночам. А поскольку делать им нечего, то мерзнут днём. Низменные инстинкты. Надо будет принять меры. Распустились, лицедеи.
  В спальне показалась подруга Шедевра.
  - Всё готово, моя госпожа, - проворковала Роза нежнейшим голоском.
  Топ вздохнула.
  - Ну что ж. Идёмте. Пик, ты обожди немного.
  Настроение у меня испортилось окончательно.
  Хлев был снова полон. Фат, как швейцар, шел рядом со звездой.
  По мере продвижения звезды все склонялись в почтительном поклоне. Она заняла свое место рядом с брендом и прачкой. Пламя сотен факелов хорошо освещало зал.
  Столы по периметру зала были накрыты, и гостям оставалось лишь рассесться.
  Кредо вдруг сумасбродно хлопнул в ладоши.
  - Танцы! - гортанно провозгласил он.
  Я уловил на себе взгляд искусствоведа. Он по-свойски подмигнул мне.
  Он был с чувством юмора, в отличие от шута.
  Все с разочарованием выстроились в две шеренги и повернулись лицом друг к другу.
  Кое-кто не сдержался и метнул в сторону Кредо гневные взгляды, не в силах обуздывать аппетит. Кредо это было все равно.
  Обычно взвинченный, он был мрачен.
  Не тянет виртуоз. Где его воображение? Культурная охота не взбодрила его.
  Танцующие разделились на группы.
  Очертания этих групп менялись, как в калейдоскопе.
  Взявшись за руки, танцующие мозаично образовывали различные фигуры - звезды, вычурные кресты и колеблющиеся овалы.
  Топ несколько раз подходила к Мифу, и всякий раз он учтиво улыбался, брал ее за талию и кружился с ней. Я не подозревал, что Топ так любит танцевать.
  Миф обращал на себя внимание.
  Пропорционально сложенный образчик, он легко передвигался по залу.
  Вот для чего нужны были танцы в древние времена, подумал я. Чтобы выявить физические недостатки возможных брачных партий. Как спортивные игры.
  И в самом деле, некоторые пируэты были так сложны по своему исполнению, что невольно наводили на мысль о какой-то другой задаче, помимо эстетической.
  Топ вернулась на свое место. Ее глаза блестели. Она обернулась на меня раз, другой.
  - А он красив, да? - Сказав это, она покраснела. Но за румянами это было почти незаметно.
  - Он классно дерется, - сказал я.
  - Да? - обрадовалась Топ.
  Пышные костюмы обезличивали их обладателей.
  Сидя за столом на правах кучера и, наверно, в какой-то степени фаворита звезды, во всяком случае, для посторонних глаз, я увидел лица вблизи.
  Тугодум, привстав, стал разламывать истекающего соками ягненка.
  Все вокруг неловко орудовали столовыми приборами. Аскет выкусил кусок и зажевал, чавкая, как боров. Губы у него залоснились. Он и не думал отирать рот, хотя бы изредка.
  Некоторых я знал.
  Например, худощавого Вектора, сидящего невдалеке, я принял сначала за неглупого, образованного человека, но меня здорово озадачила его манера пропускать все ответные реплики мимо ушей.
  Он тактично, совсем как взрослые в беседе с подростками, ушел от обсуждения своих любимых - я об этом был осведомлен - охотничьих кошек, да так, что я стал выглядеть навязчивым.
  Он будто не воспринимал меня как достойного собеседника.
  Так, бывает, пьяница разговорится со своей собственной болонкой и ему кажется, что она его высокомерно слушает, а на следующий день ему еще и стыдно становится за свои откровенность и словоохотливость.
  Буйные ароматы исчезли.
  Такой щучий жор не требует никаких приправ для возбуждения вялого аппетита.
  Аскет опережал всех, планомерно подчищая свой участок, и еще куда он только мог дотянуться, а тянулось его естество во все стороны, налегая, как ледокол, брюхом на нетающий стол, сметая крошки, загребая кушанья, как ковшом, выказывая при этом чудеса гибкости и подвижности, никогда не объедаясь при этом.
  Это было ужасно. Где гости, где хозяева, не разобрать.
  Они действительно не были людьми. Но были настоящими. Они поглощали пищу с такой реальной жадностью, что мне пришлось глубоко задуматься.
  Этот синтез уже не просто адекватность магнитофонной записи. Так едят только предельно изголодавшиеся.
  В гостях нужно соблюдать этикет. Как будто еды никогда не видели. И впрямь, как впервые.
  Настоящее должно радовать. Чем его больше, тем лучше.
  Но почему зрелище пирующих кукол так угнетает? Ведь все по-честному. Точь-в-точь.
  Не точность, а сходство должно пугать.
  Все огибающее, мерцающее. А оно, наоборот, вызывает ликование - в искусстве, в жизни.
  Знакомое, легко узнаваемое, привычное, родное, свое. Зачем искать других путей?
  Мучительно напрягаться, преодолевать сопротивление безмолвной, бездушной среды - так замечательно.
  Слиться со стихией. Если ты все-таки все одолеешь, все это настоящее будет принадлежать тебе.
  В действительности.
  А если нет?
  Топ, благосклонно улыбаясь, знаком пригласила Мифа.
  Он, который так незамедлительно откликался до этого на все ее приглашения, подсел, будто нехотя.
  - Какое общество! - сказал он мне тихо.
  Пламя камина отбрасывало на мрачные стены уродливые тени.
  Аскет громко икнул.
  Дамы, в большинстве своем пожилые, насытившись, осовели и помаргивали, как сонные куры. Теперь их остается развести по спальням.
  Я немного опьянел. На меня смотрел Абсурд.
  Пастух Абсурд.
  Он, видимо, совсем недавно прикатил со своего пастбища.
  - Что за торжество... - сказал он. - Да это же тот самый кумир!
  Несколько человек и даже сам бренд, вскинувшись, посмотрели на меня.
  - Но, но, - сказал я.
  - Что это значит, пастух? - холодно сказала звезда. - Пикет - мой кучер.
  - Пикет? - сказал пастух. - Прошу прощения. Я обознался.
  Я криво ухмыльнулся.
  Абсурд наплел своей престарелой женушке про служебную необходимость быть порознь и сватался к самой Дар.
  - Как здоровье пастушки? - спросил я.
  Абсурд не возмутился, как ему полагалось. В сущности, кроме меня, никто не знал, каков он.
  Все считали его хорошим.
  Он задумчиво смотрел на меня. Я, хлебнув хорошенько из кубка, вероятно, наговорил бы ему всякого, но тут заметил, что бренда нет на месте.
  Вельможный Абсурд уже не обращал на меня никакого внимания. Он стал обладателем обширных владений, закрепленных печатью Офиса. Огреб, называется. Официально.
  Что может быть мерилом в искусственной стране?
  Вот его блистательная, высшая цель.
  Метод дорожил своим достоянием здесь, на чужбине, и решительно ни с кем больше не вступал в пустопорожние разговоры.
  Завладев, по сути, скромным куском бывшей помойки, метод стал скрытен и дальновиден. Стал заботиться, как упырь, о своем здоровье, бросил курить.
  Ловко Шедевр его обменял. У меня вдруг снова сжалось сердце. Провели убаюканную публику. Конечно, что хозяевам чужие подсказки гостей.
  Им только свое подавай, как на подносе. Метод всегда приценивался к земельным участкам. Тайком.
  Считал, что должен выглядеть достойно.
  Старался, с грустью подумал я. Переживал. Для модели Шедевр прознал и про это.
  Но если плохой человек все время искусственно, через силу совершает хорошие поступки, то не все ли равно?
  А может, более того, еще лучше, как-то выше, чище, отличней?
  И в пикантной ярко-зеленой лужайке нет ничего плохого. Просто красивее обычной. Разве это плохо? А если метод, в самом деле, хороший?
  Может, стереотип сложился. Скажем, у меня. И у других. Я похолодел.
  Отношение у всех к Абсурду было двойственным.
  Нет, нет, мы все, вместе, не можем ошибаться.
  Аскет, против ожидания, не раскис. Отрыжка у него чередовалась с икотой.
  Вдруг кто-то запел, и он, пребывая в неподвижности, подхватил мотив, как ни в чем не бывало, нечленораздельно запел-загудел, флегматично прикрыв глаза.
  Мне было известно, что ландшафт его запущен, а дородный аскет появляется сам по себе, как бы ниоткуда.
  Но среди других уже ничем не отличается от настоящего. Форма становилась содержанием.
  Вскоре все пели.
  Местная знать исполняла хором грубоватую крестьянскую песню с несложным заграничным мотивом.
  Миф не пел, хотя, я уверен, хорошо знал слова этой песни. Поймав мой взгляд, он приподнял бокал, и Топ присоединилась.
  Миф пил умеренно, в отличие от меня. Я чувствовал, что набираюсь среди кукол.
  Я покинул зал и пошел на поиски бренда. Чучела поганые, подумал я. Я выразился культурно. Отличить, не отличить...
  С человеком вздумали тягаться? Я произнес это вслух и при звуке своего голоса остановился.
  Стены коридора были влажными от сырости.
  Салон был каменный, построен на века.
  'На века... Зачем?' - подумал я.
  Офис резко вскинул руки в стороны.
  - Эй! - окликнул его Ядро.
  Он лишь намечал свои движения, как в танце.
  Офису было очень далеко до него.
  Мы обнаружили Кредо в его спальне. Он забился, как в берлогу, в самый укромный уголок, за ширму.
  Я приподнял ее, и Кредо сжался, вдавился в стену. В таком состоянии он мог и броситься.
  Меня он совсем не признавал. В его глазах гнездился страх. Он даже зашипел от возбуждения, как кот.
  - Идите в зал, - сказал я ему. - Слышишь? Зачем ты сюда залез?
  Это было бесполезно. Глаза Кредо излучали презрение, ненависть и страх.
  В другом углу рыдал от ужаса шут Штамп.
  Офис вдруг облепился вокруг ноги Ядра.
  Спортсмен дернулся и пошел с ним.
  Я быстро отлепил Офиса. Уже было что-то не то. Его стало утягивать в коридоры.
  - Качества переносятся, сами носители исчезают. Больше не нужны.
  - Уму непостижимо, - сказал Ядро. - Спасибо. Рядом со мной целый трубочист. В нем столько красок, целая палитра.
  Я вернулся обратно, наказав прокурорам никого не впускать к Кредо.
  Гости были основательно на взводе. Я тоже.
  Топ разговаривала с Мифом. Не нужно ей с ним разговаривать, подумал я.
  - Вы так хорошо танцуете...
  - Вам это кажется удивительным? - Охотник прищурился.
  Он призывно, с едва уловимой улыбкой на вальяжно выпяченных губах, отчего они казались маслянистыми, смотрел на Топ.
  Я не верил своим глазам. Он явно считал себя неотразимым и определенно нравился ей.
  'Надо будет поговорить с ней', - подумал я с какой-то безнадежностью.
  Юбилей вовсю шутил. Куклы смеялись, будто сразу вникали во все тонкости.
  Они смеялись так, что я усомнился в их происхождении.
  Я подозвал искусствоведа, как личность, напичканную знаниями.
  - У бренда ипохондрия. Дурно стало. Он у себя. Я распорядился, чтобы его не беспокоили.
  Я сел рядом со смеющейся Топ.
  Юбилей, пользуясь случаем, стал всех смешить каламбурами, а казалось, что все веселье исходит от Мифа. Это всегда восхищало меня.
  Миф относился к разряду людей, которые способны произнести за весь вечер считанные фразы и при этом оставить стойкое впечатление на редкость общительного и компанейского парня.
  Но сейчас он был на самом деле оживлен и мил. От близости звезды, от выпитого, от уютного вечера.
  Его устройство уверенно вступало в диалог со всеми.
  - Природа, - говорил официант, - удивительная вещь. В ней есть место всему - и червям, и звездам. Звезды удалены от нас на неисчислимые расстояния, но я хотел бы дотянуться до одной из них.
  Меня вдруг кольнуло враждебное чувство.
  Как смеет кукла, при полном отсутствии интеллекта, рассуждать о природе?
  Но они ни в чем не виноваты, одернул я себя. Они не понимают, что делают, что говорят, они лишь слепо копируют нас.
  А может, охотник и не догадывается об отношении Топ к нему? Какая чепуха, подумал я.
  Симпатичный малый, он всем нравится. И ничего серьезного. Ну что серьезного может быть с куклой?
  В это время Миф посмотрел на меня и улыбнулся. Я тоже посмотрел на него, как он всему радуется, и сказал:
  - Нас ждут разбойники.
  Будто пар спустили.
  Счастливый ухажер уцененно заморгал. Я исподтишка продолжал наблюдать за ним.
  Он повернулся к Топ.
  - Пойдем, - сказал он ей, сентиментально сложив брови шалашиком.
  Она встала.
  Я поднял голову. Я решил, что он надумал сразу вести ее в театр.
  - Куда ты?
  - Мы... погуляем. - Миф функционально что-то скрывал.
  Я покачал головой.
  - Нет. - Плевал я на модель. Не позволю. Будь ты, хоть кем.
  При мысли, что они могли остаться наедине, меня вдруг обдало жаром.
  - Почему? - Миф держал брови вопросительно поднятыми.
  - Нельзя, - неизобретательно сказал я.
  - Дружище, - сказал Миф, - нет оснований для беспокойства. - Он по-прежнему был уверен в себе.
  Но и я не сомневался в истинных взаимных чувствах с Топ. Зачем проверять, испытывать то, в чем не сомневаешься?
  Я посмотрел на отрешенную, какую-то покорную Топ, огляделся, будто кто-то подслушивал, даже вверх посмотрел зачем-то, и осторожно от себя скорректировал:
  - Как хочешь.
  Я даже слегка втянул голову в плечи, но ничего не произошло. Миф неумело усмехнулся, как человек, незаслуженно наткнувшийся на равнодушие и непонимание.
  Но и ссориться ему, как я видел, было не с руки. А может, он и не хотел.
  Я был непреклонен.
  - Я ухожу, - вдруг сказал Миф. - Возвращаюсь к себе.
  Мы вышли на крышу салона. В траве виднелись трубы. Миф присел на одну из них.
  Его губы что-то беззвучно произнесли.
  В глазах отражался закат. Губы у него слегка раздвинулись. Издали казалось, что он улыбается.
  - Как красиво, - сказал он очень тихо. Он сидел неподвижно, немного откинув голову, как слепой. Мне показалось, что Топ немного подвинулась к нему.
  - Мы еще увидимся, - сказала она. - Ты приезжай к нам.
  - Договорились. - Он приник губами к ее руке, Топ дождалась, пока он поцелует ей руку, и величественно удалилась, как пава. Настоящая звезда.
  Миф выпрямился. Я бы многое дал, чтобы узнать, что у него на уме.
  В это время из хода, напоминающего тоннель, на лужайку высыпали гости.
  Все вели себя очень вольно. Дамы очутились в объятиях любвеобильных кавалеров.
  Как бы не попадали в пропасть.
  Мы с Мифом вышли из салона и свернули в переулок.
  Кабаре было тут же, рядом.
  В помещении стоял мерный шум от разговоров и стука сдвигаемых кружек.
  Нас встречала смуглая девушка с глазами, похожими на две маленькие луны.
  За ней появился Витамин.
  - Это мой компаньон Манжета, - сказал он, с нежностью приобнимая ее за талию. Она прямо-таки обвилась вокруг него, как лиана. - А это мое дело. Как видишь, - с гордостью сказал он, - я времени даром не теряю. - И он с чувством громыхнул счетами.
  Любил Витамин считать.
  Нравилось ему подсчитать что-нибудь, по-крестьянски, не спеша, с несколькими проверочными вариантами, чтобы всегда все сходилось.
  Он цепко оглядывал каждого клиента, при этом внутри него происходила неслышная, но приятная, судя по всему, работа, будто монета падает на поднос с тихим звоном.
  Я заметил за одним из столов облаченного в подобающий случаю балахон Лагуну.
  Он коротко махнул мне и сбил свой чепчик на брови. Он был в компании таких же не внушающих доверия гусей лапчатых.
  У бочки уткнулся в кружку Ядро.
  - Нет связи - все вверх ногами.
  - Ведь что выдумал! - воскликнул Витамин. - Что виноград выращивает в нас страсть к вину, чтобы мы побольше выращивали его самого.
  - А зачем еще он так хорош? - слабо сопротивлялся настрадавшийся
  фронтовик. - Так сладок.
  - Больше никакого сиропа. Только реальное пойло. Напитки, конечно, не те, - проинформировал меня Витамин. - Но платят золотом. Кстати, что слышно насчет налогов?
  - Не знаю, - сказал я.
  Бурда в моей кружке оставляла желать лучшего. Это была не 'Вонь'.
  - Ты спроси у Топи, - сказал Витамин.
  - Зачем?
  - А она спросит у своего... папаши.
  - Ах, папаши, - сказал я.
  - Ну, - рассердился Витамин. - Ты спроси. Раз она тебе во всем потакает. Понял? А потом поделимся. Наваром. Когда вернемся.
  Ядро встрепенулся.
  - Насчет когда вернемся... - начал было он, но в это время в углу разгорелась потасовка.
  Лагуна, обернувшись, немного понаблюдал за дерущимися, а затем схватил буянов и буквально выбросил их за дверь, сопроводив увесистыми пинками.
  Витамин одобрительно кивнул ему через весь зал.
  Несокрушимый союз торговли и разбоя. У них своя модель, подумал я.
  - Нам пора, - сказал я.
  - Наведывайтесь, - сказала компаньон Витамина.
  Я кивнул ей.
  Но уйти нам так просто не удалось. Лагуна, изображая пьяного, столкнулся с нами на выходе.
  - Когда и где? - прочревовещал он, почти не шевеля губами.
  Миф растерялся, не понимая, откуда злодей взялся. Он не видел его.
  - Мы... еще не решили, - не нашелся, что сказать, он. - Ну-ка, пропусти.
  - Ты не дури! - тихо прикрикнул на него Лагуна. - На волосок был от выбора. Слово дал. Когда и где? - повторил он с настойчивостью.
  - В театре, - сказал я. - Сегодня ночью.
  - Сейчас.
  - Нет, - сказал я. - Не успеваем.
  - Не успеваем, - как эхо, повторил Миф. Я взглянул на него, и он немного покраснел.
  - И без кренделей! - Лагуна состроил зверскую мину. - Обману!
  Я чуть было не отправил его куда подальше. В изъян. Но дальше некуда. Мы на месте.
  Вошел в роль, называется.
  Мы вышли на улицу и остановились перед салоном. К нам подошел Боб и учтиво обратился.
  - До утра никому из гостей не рекомендуется покидать город, - сказал он.
  - Надеюсь, ко мне это не имеет отношения? - вдруг вспылил Миф. Я впервые увидел его таким - возмущенным.
  Похоже, ему это самому не нравилось - спорить. Но сейчас он не считался ни с чем.
  Боб приблизился к группе новоселов, показавшихся в воротах. Он начал им что-то объяснять.
  - Окрестности наводнены меценатами... - донеслись до нас его слова.
  Но его никто не слушал.
  Гости расходились. Праздник заканчивался.
  - Все, - сказал Миф.
  Он запахнул поплотнее свой плащ, поправил шляпу и, не прощаясь, повернулся и зашагал прочь, в темноту.
  Больше он никого не слушался.
  Некоторое время я смотрел ему вслед. Потом отвернулся. Нужно было поспешить.
  Я поднялся на верхнюю площадку салона. Над головой повисли высокие звезды.
  На многие километры вокруг не было видно ни огонька.
  Я вытащил фонарик и, как было условлено, посемафорил в пространство, так, чтобы луч шел вдоль земли, подальше, достигая незримого наблюдателя.
  Луч был очень мощный. Я подолгу держал его.
  Рядом кто-то кашлянул.
  Я не сразу, но повернулся. Никого...
  Я напряженно вглядывался в темноту, потом обошел вокруг башенки. Кашель раздался вновь, у самого уха.
  Из окна высовывалось печальное юное лицо столичного синоптика с пришпиленной бородой.
  - Что вы здесь делаете? - спросил я.
  - Я? Смотрю на звезды. Сегодня полнолуние.
  Я осмотрелся. Луны не было и в помине.
  - Хотите взглянуть? - предложил астролог.
  - Да, Досуг, - сказал я спокойно. - Спасибо.
  Я влез к нему в башенку и приник к окуляру ненастоящего телескопа. Я стал поворачивать его, как пушку.
  Сначала было темно, потом звезды неожиданно вплыли в поле зрения.
  Они были очень яркими. Я опять сместил трубу, как в разведке, направил ее прямо, к горизонту.
  Заметно было, что темный воздух расслаивается, и само пространство тоже. Какой-то оптический эффект.
  Кто-то взял меня за плечо. Я отступил от зрительной трубы.
  В башню просовывался Витамин.
  Сначала я подумал, что мой друг сошел с ума. Он молча тянул меня к себе. Пока не вытянул на крышу.
  - Любуешься? - сказал он. - Все на месте?
  - Спятил? Что случилось?
  - Что случилось? - переспросил Витамин. Он выглядел крайне возбужденно. Может, все клиенты перешли на медь? - Хорошенькое дело! Это я тебя должен спросить. Вот это новость! - запричитал он, взявшись обеими руками за
  голову. - Вот это новость!
  - Что за новость? - сварливо сказал я. - У бренда вновь приплод?
  - Так, - сказал Витамин, успокаиваясь. - Ты знал об этом?
  - О чем? - сказал я. - Что ты меня все время дергаешь?
  - Отсюда нельзя вернуться. Вот!
  - Кто тебе сказал об этом? - Я произнес это так, что Витамин побледнел.
  - Ядро...
  Я окинул взглядом ночную местность. Непроницаемая волнистая мгла стлалась у горизонта. Что-то тревожное было в этом.
  Потом где-то очень далеко в ночи, как индикатор, обманчиво замерцал огонек - чей-то костер, припозднившегося лесоруба или охотника.
  Его было хорошо видно и так, безо всякой фальшивой оптики.
  - А где Ядро?
  - Напился пьян и несет не в масть, что 'система замкнута', - тут Витамин очень удачно изобразил нашего друга во хмелю, расслабленного, немного вальяжного, неотвязно пытающегося всегда что-то объяснить кому-то, - и 'нет связи - нет выхода'. Он же в модели практически не участвует, ведет себя, как типичный отставник - гуляет. Он побывал в отдаленных парках и...
  - Да чушь все это, - перебил я его. - Мир един. А это так - декорации. Какие парки? Ядро сейчас и в двух пеньках заплутает. Может, он просто философствует?
  - Ну да, - согласился Витамин. - Похоже. Но и Лагуна утверждает, что аквариуму нет конца.
  Я задумался.
  - А, собственно, тебе не все ли равно? - сказал я. - У тебя здесь дело, положение, и вообще.
  - Как бы не так, - сказал Витамин с ожесточением. В его глазах появились злые огоньки. - Вы это бросьте. Я все это... рожи эти... готов терпеть, но до поры до времени. Лагуна возмущен. Считает, что Шедевр насобирал из экономии своей коллекционной синтетики отборных нищих со столичной помойки. Как их, проглотов, отличить? Все пирожные приземляются кремом кверху. Лагуна куснул помидор с ядром - чуть без зубов не остался. Ну, сконцентрировался. Теперь во все тычет вилкой, проверяет, почем зря портит внешний вид продуктов. Начинки вдосталь, а над упаковкой попотеть надо. И вообще, вы с Шедевром всё это затеяли, вот вы и... - не окончив, он махнул рукой.
  - Чего-чего, а желе здесь на всех хватит. Нет лимита. Был уговор, что свое, частное, сюда нельзя. Только неотъемлемое. Все с чистого листа. Поэтому нарочно дается все необходимое, чтобы каждый мог подумать о лишнем.
  - О чем-то более возвышенном, да? Духовном? А оно тоже в избытке?
  - Нет. В готовом виде не существует. Его надо искать. Создавать.
  - Так вот, друг. Не получается через силу пичкать возможностью свободного поиска. Пусть сами узнают, что они предпочитают. А и не лучше ли всем недалеким сосредоточиться на самом необходимом? Кому нужен весь этот кругозор? Все сглотнут, не разжевывая, сколько ни дай. Если даром, - хитренько улыбнулся Витамин. - Я тоже думал, что все будет. Всем перепадет.
  - Все всем, - подтвердил я, как заведенный. - Сразу. Вкупе.
  - Все всем? Навалом, одновременно, как фарш? Нет... что ты. Ровно, гладко. Так не бывает. Нигде. Если бы! Должен быть контраст. Как еще все выделить. Условный рефлекс. Естественный, - вздохнул он, - закон природы. А безусловный - просто дрессура. Ты думаешь, меня провели? Да куклы, они, как люди. Модель для них естественна. А в нашей жизни мы обязаны совершать что-то неестественное, что в силу своей необходимости нам кажется нормальным, но наши чувства видят все. Они все время угнетены, они страдают и просят о чистом, ясном, светлом. О приятных ароматах, прямых линиях, ярких красках. Протестовать против такого положения вещей? Увольте. Я тертый калач, и золоту цену знаю. Но здесь и оно какой-то самой высокой пробы. Как против этого устоять?
  - Отделить.
  - Ты рискуешь! - убежденно заявил Витамин и недоверчиво поинтересовался: - Правда?
  - Да ладно, - миролюбиво сказал я. - Каждый выходит из ассортимента, как только ему заблагорассудится. Это же наш праздник. Наш.
  - Знаешь, у меня тоже возникают странные ассоциации, будто все
  происходит-катится параллельно, и при желании можно безбоязненно сойти с подножки.
  Витамину стало стыдно за свои горячность и эгоизм, и он поспешил скрыться, но я приостановил его:
  - Слушай.
  - Да?
  - Будь сегодня ночью в театре.
  - Понял... - сказал Витамин.
  Я остался неподвижен. Потом тоже стал спускаться.
  - Всего вам доброго, чужеземцы, - сказал звездочет. Он все слышал. Но я не придал этому значения. Это же наш Досуг.
  - Досуг, - сказал я.
  - Да?
  - Ты тоже... уходи из столицы.
  - Да.
  - Ты ведь все понял?
  - О да. Все.
  Странный какой-то тембр у Досуга. Простыл, наверно. Все ночи напролет проводить на этакой верхотуре.
  - Пока. Увидимся.
  - Да, к-хе. Да.
  Что-то опять насторожило меня. Но борода... Я видел, приделанная, на тесемках.
  Как и накладная мимика у Юбилея. При мне поправлял.
  Кукле зачем рядиться. Куклам маскарад ни к чему.
  Верхние стеклянные ярусы были пустынными. Они хорошо защищали вулкан.
  Над головой навис вместительный открытый космос.
  Я подошел к двери спальни и постучал. Я услышал негромкое: 'Да. Где же вы? Заходите!'
  Топ стояла у зеркала, поправляя волосы.
  Она посмотрела на меня из-под высоко поднятой руки. Я захотел поцеловать ее, но она недовольно отстранилась.
  - Ты что?
  - Ничего.
  - Это все из-за того случая? - Не надо было мне спрашивать.
  Она незаметно передернулась.
  - Нет. Это не имеет значения. Иногда это не имеет значения. Для звезды.
  'Как бы не так', - подумал я.
  - Спустимся через окно? - спросила Топ.
  - Да. Внизу гости, они могут проболтаться.
  - Я немного волнуюсь.
  - Страшновато, конечно, - поддакнул я. Глупая звезда думала, что мы отправляемся на развлекательную прогулку.
  Пока она ничего не должна знать. Незачем ее волновать раньше времени.
  Хорошо, что Топ так любит приключения. Импровизации. Всякие экскурсии.
  Я еще раньше это заметил.
  - Я почти готова, - сказала Топ рассеянно. Она повернула ко мне лицо. Глядя на нее, я хотел забыть, что она звезда.
  Я открыл окно. Эта ночь - самая длинная. Полночь еще не пробило.
  - Карета внизу. Я все приготовил. Важно, чтобы меня не узнали, - сказал я, - а вы, звезда, закроете лицо.
  Топ бросила последний взгляд на свою комнату - спальню, как зал, и посередине кровать поистине королевских размеров. Настоящее звездное ложе, торжественное, взбитое так, что в нем можно было утонуть.
  - Пошли? - сказала звезда, поправляя прядь волос. Она была в облегающем охотничьем костюме, в шляпе с вуалью.
  - Пошли, - сказал я и высунул ногу в окно, пошарил ею, зацепив шаткую ступеньку веревочной лестницы, и выбрался в темноту.
  Ночь была безлунная и звездная.
  Подняв голову, я увидел маленькую ножку, ищущую по стене, и немного отделил прилегающую к стене лестницу.
  - Дверь заперта? - вспомнил я шепотом.
  - Да. До утра никто не осмелится появиться.
  Мы спускались вниз среди зелени, сеткой покрывающей заднюю стену салона.
  Было темно. Видны были крыши пустых конюшен и за ними часть склада.
  Прямо под стеной стояла карета без коней.
  Топ огляделась, накинула вуаль, оперлась на мою руку, ступила на подножку и скользнула внутрь.
  Я сел на место кучера и издал трубный звук губами, и встряхнул вожжами.
  Копыта зацокали по мостовой. Близилась полночь, и на улицах было пусто.
  Мы проехали узкими улочками, потом через ворота, где адвокаты, семеня на ходу, бдительно вглядывались в мою печать, наконец, через мост.
  Город оставался позади.
  В салон мы, по-видимому, не скоро попадем.
  Представляю, что там начнется, когда повалит вся эта орда агрономов с рынка. Пировали одни, достанется другим. А когда сам Шедевр подоспеет...
  Салон не так прост, как всем кажется...
  А может, ну ее, эту модель? Конечно, она и в дальнейшем обещает быть очень интересной. Наверно, нужно было бы сначала посоветоваться с Шедевром.
  Она не стоит чьих-то растоптанных чувств. Но он может лишь посмеяться. Да и другие тоже. Скажут, что, мол, смалодушничал. Спасовал.
  Сначала карета колесила по аллее, а потом въехала в парк, как в погреб - так там было темно. Идеальные условия для разбоя. Я закрепил вожжи и влез в карету.
  - Это вы? - услышал я громкий шепот.
  - Да. - Я сел рядом со звездой и помолчал. - А вы почему так тихо? Я было забеспокоился.
  - Почему?
  - Мало ли что. Знаете, идемте вдвоем наружу. Так будет лучше.
  Мы, не тяготясь, играли свои заимствованные роли.
  Мы уселись на козлы и стали делать вид, что что-то видим.
  Колеса поскрипывали, и так мы катили довольно долго. Топ, как и я, упорно вглядывалась в темноту.
  В вышине с резким криком пролетела сова, и Топ вздрогнула, вцепившись мне в руку.
  - Батюшки, - сказала она. - Что это я.
  Наконец мы выбрались из парка и понеслись среди каких-то развалин. Появилась луна. Развалины выглядели очень таинственно.
  Карета пересекала заброшенный ландшафт аскетов и приближалась к театру.
   Театр был громаден. Он громоздился, как черная туча.
  Карета остановилась.
  Я поддержал под руку Топ, и мы медленно приблизились к воротам.
  Размеры щели в дубовых воротах лишали всякой надежды на то, что она не сомкнется вдруг, подобно створке моллюска, в торжественный момент протискивания.
  - Говорят, здесь полно реквизита, - сказала Топ. - И вообще всякого антиквариата. Аскеты были так щедры, что давно разорились. И статисты водятся...
  - Тише! - оборвал ее я.
  - Что?
  - Показалось...
  Стены торнадо сливались с темным небом. Ветер гнал по двору сухие листья.
  Повеяло безысходностью. В темноте мерещился всякий антураж. Время от времени я ощупывал пустые ножны.
  Луч фонарика пронзил кромешную тьму, пробежался по каменным карнизам, бесцветным орнаментам, заросшим рыжим мхом столбам и ушел в зиявшее отверстие окна высоко над землей.
  Мы вошли в театр.
  Вдоль стен на равных расстояниях горели факелы. Негромкий шорох заставил нас обернуться.
  У стены, обмирая, полз здоровенный еж. В ярком свете фонаря он почти сливался со стеной.
  Я дернул ручку заржавленной дверцы, ведущей в подземелье, что, по слухам, как настоящие катакомбы, с бесконечными лабиринтами.
  Утробный звук землетрясения эхом пронесся под нами.
  К нам приближалась какая-то фигура.
  - Статист, - сказал я.
  - И не исчезает, - добавила Топ храбро.
  Мы попятились. Фигура мерно шагала, переваливаясь с боку на бок на странно негнущихся ногах.
  Она снова свернула к нам.
  Мы продолжали пятиться, поднимаясь при этом по лестнице, а статист уже вытягивал руки по направлению к нам, как в прятках. Топ с ужасом смотрела на него.
  Лишь бы карета не учуяла эту рухлядь.
  Мы продолжали отступление.
  Статист, судя по всему, быстро двигаться не мог, но все время казалось, что он вот-вот ускорится в несколько приемов и схватит нас.
  Когда мы очутились на галерке, он остановился. Это был настоящий робот, муляж.
  - А вот и еще один, - сказал чей-то голос. Зал внизу был набит куклами.
  Настоящий аншлаг. Я увидел Лагуну и Витамина. Они стояли спиной к спине, как на арене.
  Ядро не откликнулся на призыв.
  Не воспринял.
  Ну что ж. Реакция у него и без тренировки всегда была непревзойденной.
  - Вам не понадобилось особого приглашения, - снова послышался голос Юбилея. Он был вместе с шутом Штампом. - Что же вас привело сюда? Позвольте, позвольте... Одну минуту! Ну, конечно! Простое равнодушие! Как я заметил, вы, Пикет, чрезвычайно равнодушны.
  Немедленное бегство затруднялось из-за куклы, так ловко загнавшей нас наверх.
  При этом я внимательно следил за рассуждениями искусствоведа. Правда, сейчас это не имело значения.
  Частная простецкая выдумка доверчиво стала общей. Многозначительная косноязычность посторонних реставраторов придала ей товарный вид.
  Передо мной проступал естественный рисунок, но как он уродлив.
  Куда он клонит?
  - И не пытайтесь бежать. Это бесполезно, уж поверьте мне на слово. Только помнете перышки себе и нашей многоуважаемой звезде, - с этими словами он слегка поклонился. - Да, вы равнодушны. А как вы стреляете! Добиваетесь своего, когда это возможно. Обычному человеку такое не под силу. На что уж охотник был мастер. И глупы, и наивны. Но логичны - смеетесь, когда ошибаетесь! Естественны - можете есть, когда голодны. Вы нормальны - доверяете правде. - Искусствовед даже руками всплеснул. - Вы же наверняка знали, что столичный синоптик - сама честность. Не могли не знать. Все в столице это знают. Переделать все хотите. Красота вас угнетает, а нектар приторен. День у вас равен ночи, а нищих вы не отличаете от богатых. Вы не люди! Но разоблачить вас было непросто. Ох, как непросто. Наш бренд, светлая голова, первый заподозрил неладное. Бунтовать надумали? Если бы!
  Он судит по нашему поведению, пронеслось у меня в голове. Выявил сенсационную мимикрию пройдоха бихевиорист.
  Конечно же, подумал я с облегчением, как человек явно неглупый, искусствовед отличил наше поведение от поведения остальных.
  Я думал, он заподозрил в нас заговорщиков. А мракобес намекает на нашу природу, отличную от их.
  Я даже обрадовался, хотя непонятно чему. Теперь нам точно крышка.
  В стороне затравленно стояли бас Пузырь, художник Линза, архитектор Пирамида и другие.
  На их обыкновенных лицах читалось обыкновенное смятение.
  - Все у вас напоказ! - торжествуя, завопил Юбилей. - Вы - шоу!
  Что еще можно было ждать от виртуоза, более оригинального. Я плохо представлял себе, как мы выкрутимся.
  То же самое было написано на кислых физиономиях моих друзей. Попраздновали.
  - Скоро вся компания будет в сборе, - сказал шут Штамп. - Сомневаетесь? Швейцар и пастух уже в шоколаднице. По уши в шоколаде. Пастуха выдала собственная жена, ха-ха! Ах да, обсчитался. Еще вожак. - Штамп примолк.
  - Много слышал о нем, - сказал Юбилей. - Не скрою, любопытно было бы взглянуть. Колоритная, говорят, фигура.
  - Масса! - вдруг заорал Штамп, будто и не он вовсе. Юбилей рядом так и подскочил. - Одна масса! Туша, - хорохорился Штамп. Остроты так и полезли из него. - Вы меня принимаете за шута? Мы - обычные. Талантами не блещем. Но у нас здесь, - он стукнул себя в грудь, - что-то есть. Нас большинство. Мы вместе. Мы - масса. Поквитаемся с эталонами. Упакуем их, как следует.
  - Скоро нам, надеюсь, - сказал Юбилей, - представится такая возможность.
  Часть людей в зале оживленно загалдела.
  Я видел, что не все разделяют подобный энтузиазм. Не разделяли те, кто уже видел Шедевра.
  - Она вам уже представилась. - Голос прозвучал, как гром с небес, и одновременно в разрушенном городе начался концерт. - Звали? Я пришел.
  Все застыли, глядя в сторону, где из бокового прохода возник гигант. Может, он и услышал.
  Лагуна в лесу как-то что-то сказал, и я его услышал. Вот какая бывает акустика, жуть.
  - Вы... серая масса... желали видеть меня? - уже тихо, почти ласково, нежно спросил он. Он говорил совсем тихо, еле слышно, будто задыхаясь.
  Шедевр словно рос, увеличивался на глазах. Челюсть у него выдвинулась до предела, а глаза под полуприкрытыми веками мерцали, как драгоценные камни.
  Никто не мог отвести от них взгляд.
  Штамп пискнул, но заискивающий тенорок его прервался, будто ему дух перехватило чем-то извне.
  На смену ему выступил Тюфяк. Это он скрутил Лагуну и Витамина. Один, без поддержки.
  - Кто здесь хотел видеть меня? - взревел Шедевр, ударив кулаком по стене.
  Он был страшен.
  По всей стене от удара зазмеились трещины. Из нее вывалился большой камень, целая глыба, вторая, и полстены рухнуло, обсыпав толпу.
  Древняя кладка была снесена, и было видно несколько звезд. Шедевр даже не взглянул на свою работу.
  Тюфяк тоже, не примериваясь, отодвинул самую большую глыбу. Чтобы она не мешала ему вступить в единоборство с Шедевром.
  Шедевр вдруг обратил на манекен рядом с нами свой взгляд. На губах появилась знакомая усмешка.
  Он всегда был готов к битве.
  Но ноги у статиста ослабели, и несчастный Тюфяк еле доплёлся до стены.
  - Ко мне! - сказал Шедевр. - Воины! - Голос его зазвенел, как сталь. - Ко мне! - Ничто уже не могло остановить его.
  Страшный низкий рык потряс все до основания. Это был голос неукротимого льва, и он бросал вызов им, гиенам.
  Не в силах воспротивиться этому призыву, куклы двинулись на него нестройными рядами.
  Чуть ли не половину Шедевр смел, как при жатве, первым же взмахом руки. Никто и не представлял себе, как он силен. Это был атлет, гладиатор.
  Куклы бросались на него и разбивались, как об скалу. Так и не сбросив оцепенения, они рвались, ломились к нему, словно их там ждало спасение.
  Шедевр крушил кукол, разламывая на части, швырял о стены, как только мог, не сделав за все время и лишнего шага.
  Наконец оставшиеся догадались поискать выход и обратились в паническое бегство.
  В минуту театр очистился от реквизита. Шедевр не спеша зашагал вслед за ними, как на прогулку.
  Топ время от времени охватывала легкая дрожь от пережитого.
  Лагуна и Витамин бродили по залу, иногда наклоняясь к распростертым куклам.
  Я думал, что Шедевр ушел продолжать штурм салона, но ошибся. Он внезапно появился в зале, все еще хищно озираясь. Приметив нас на галерке, он заулыбался.
  - Целы и невредимы, - сказал он, потом недовольно нахмурился, вспомнив о чем-то. - Почему вы покинули салон? - спросил он тоном, требующим немедленного ответа.
  Я лишь улыбнулся в растерянности.
  - Мы думали, что... - начал было Лагуна.
  - Что это за лепет? Ничего не способны сформулировать! - не дав договорить, поспешно прервал чужую речь гигант, загремел, как учитель на экзамене.
  Лагуна в недоумении пошевелил круглыми бровями.
  - Разве я об этом тебе говорил? - сказал мне Шедевр. Я ощутил себя нерадивым учеником. Так сделаешь что-то не так, не по правилам, и все тебя осуждают.
  Все смотрели на меня, ожидая, что я скажу. Больше я уже не улыбался, расстроившись.
  - Я тебе что сказал? - спросил Шедевр терпеливо. - Дать сигнал. И все.
  Действительно, что за глупость. Удрал из салона. Сбежал. И еще звездой прикрылся.
  - Ну, - сказал я, прокашлявшись. - Я решил, что...
  - Да что ты мямлишь! - рассердился Шедевр. - Решил, не решил.
  Мне сразу захотелось подавленно замолкнуть, заткнуться и больше не высовываться со своими оправданиями. Героям нет оправданий.
  Но я сумел пересилить себя и продолжал рассуждать, стремясь, чтобы была хоть какая-то логика.
  - Я посчитал, что мы там... не нужны, - сказал я. Нет, не то. - Решил, что там нет праздника.
  - Эх, ты, - сказал Шедевр. - Праздник должен был найти тебя. Ты выиграл турнир. Шоу твоя награда. Позвать звезду было за Мифом. А ей оставалось сделать выбор. По правде. Тогда шоу продолжится. Зачем вы сюда пришли? Это место для неудачников. Вместе они могут все начать с нуля. Все поменять. Конечно, при этом разъясняется, кто есть кто. Если сам не знаешь. Если больше ничего не осталось. Это место для статистов. Нужно было оберегать звезду на месте. А ты...
  Я осмотрел всех.
  - В общем, да... - сказал Витамин.
  - Думаю, я в этом больше не нуждаюсь с его стороны, - презрительно сказала Топ, едва взглянув на меня. - Я возвращаюсь в салон.
  А Лагуна во все глаза смотрел на Шедевра.
  Тот этого не замечал, а зря.
  Лагуна был похож на дикого кота, припавшего к земле, разве что загривок не ходил ходуном.
  - А о других ты не подумал? - сказал Шедевр.
  - Почему же, - сухо ответствовал я. - Подумал. - Я хотел, чтобы он отцепился, наконец. И так тошно.
  Перешагивая через тела, Шедевр встал под балюстрадой и запрокинул голову.
  Он смотрел на нас, и улыбка не сходила с его лица.
  - А где Миф? - поинтересовался он, так просто, будто в порядке информации.
  - Он вернулся к себе, - сказал я.
  - Ладно, - сказал Шедевр. - Все в порядке. Я верил в тебя, Пикет. Ты умница. Он должен был разделить вас. Я специально сделал его таким. Ты... понимаешь.
  - Кажется, да, - сказал я.
  'Ты как-то раздобыл журнал Топ и вылепил существо, точь-в-точь похожее на ее тайный идеал, так, что она даже и не догадывалась об этом, - подумал я. - Игрушку, с которой она была бы не в силах расстаться'.
  Шедевр усмехнулся.
  - Миф! Славный малый. Он так старался... Он должен был сыграть свою роль.
  Мы помолчали.
  - Ведь они существуют, - возвысил голос Шедевр, - они существуют в жизни, эти вещи, которые я ненавижу, и эту ненависть разделяет любой человек, обладающий личностью и волей. Эти вещи, минуя все разумное, искреннее, жестко предопределяют наше поведение в жизни, а зачастую и саму жизнь. Как протекает выбор? По причинам, которые мы сами и не осознаем. Почему мы не поступаем так, как хотим? Нет, мы поступаем так, как лучше. Как надо. Великий постулат конформизма! И в итоге всегда выбирают другого. Почему? Где ее женская интуиция? Ведь ты же - живой, искренний, преданный - рядом. А он - тьфу, кукла, красивая вещь. Я ненавижу вещи, разделяющие людей.
  Никто особенно не прислушивался к нему. Топ, рассеянная, присела возле перил.
  Витамин с Лагуной то появлялись, то исчезали, осматривая другие комнаты.
  Я вслушивался в каждое слово.
  - Мы - другие, - говорил Шедевр. - Все мы - осколки разбитого зеркала, и все мы отражаем свет единого солнца. Независимо от того, много нас или мало, уроды мы или красавцы. Мы едины. А вам пора возвращаться.
  - Куда? - тотчас поинтересовался я.
  - В салон, - спокойно, как само собой разумеющееся, сказал Шедевр.
  Я покачал головой.
  Я полагал, что герою придется загнанно, импульсивно напрягаться из последних сил.
  Никто не успел опомниться, как манекен рядом сказал:
  - Да.
  Я был окрылен зовущей тайной праздника, когда можно узнавать знакомое в любой ситуации, независимо от обстоятельств, в любом месте.
  Свободно и равновесно. И это было неповторимо.
  По лицу Шедевра пробежала неуловимая тень.
  На мгновенье он, как маска, стал похож на Мифа, когда я разрешил ему уйти со звездой.
  Но это длилось всего мгновенье. В ту же секунду гигант овладел собой.
  - Мы снова вместе. Я так мечтал об этом. Ты обязан мне верить. Всех интересует не то, как на самом деле, а лишь то, как это выглядит. Мы хотим обладать чем-то безраздельно, и это должно быть именно то, о чем мечтаешь. Для меня все это настоящее, потому что это моя мечта. Я каждый день наслаждаюсь одними и теми же заученными словами нашего праздника, которые звучат для меня как волшебная музыка, которые никогда не изменятся и поэтому никогда не надоедят, так как принадлежат только нам...
  Я молчал.
  Шедевр заоглядывался, беспомощно разведя руками в разные стороны, как бы ища поддержки.
  - Не выставляйся, Пик, - сказал Лагуна. - Останемся без десерта.
  - Не торгуйся, - предупредил и Витамин.
  Они ждали, а я хотел, чтобы они меня поняли, сразу, безоговорочно. Как из прежних безграничных вроде чувств отделить небольшую часть и, как в копилке, припасти ее на черный день. Портативно. А так - то густо, то пусто.
  Хорошо было бы, если бы все угадывали желания друг друга.
  Куклы подыгрывают, но они неживые, напоминая людей с устоявшимися привычками, которые ничем не перебить, проще использовать.
  Можно долго не замечать подмены.
  - Тогда верни звезду, - уже слегка дурачась, сказал Шедевр.
  - С удовольствием, - сказал манекен.
  - Ну, ну, - сказал Шедевр. - Ты не хотел, чтобы она досталась Мифу. Согласен. Но не отнимай ее у всех нас, - шутливо закончил он.
  - Пожалуйста.
  - Ты согласен, чтобы звезда вернулась в свой салон? - Шедевр деланно удивился.
  - Топ останется здесь, - процедил я. - Она не вернется ни в какой салон.
  - Что скажет звезда? - Шедевра, казалось, забавляла сложившаяся ситуация.
  - Я еще сама могу решить, что мне делать, - сказала Топ.
  Я повернулся к ней и сказал:
  - Сядь.
  Привстав было, она с бесконечным изумлением воззрилась на меня. Не ожидала, что после всего смогу так обращаться с ней.
  Она все же выпрямилась, и я, взяв ее за плечи, с силой усадил обратно.
  - Топи, - тихо, с напряжением в голосе сказал я. - Ты не пойдешь в салон. Ты поняла? - Я смотрел ей прямо в глаза.
  - Да, - сказала она, наконец, не отрывая от меня своих глаз.
  Я повернулся к Шедевру.
  - В чем дело, Пик? - подал голос Витамин.
  - Так не пойдет... - сказал Шедевр, покачивая головой.
  - Что ты задумал? - спросил и Лагуна.
  - Кто ты, Шедевр? - спросил я совсем негромко, но все услышали.
  Шедевр переступил с ноги на ногу.
  - Да ты рехнулся...
  - А ну, прекрати! - сердито прикрикнул Витамин.
  - Что ты о себе возомнил, Пик? - сказал Лагуна.
  Но я видел, что он, именно он, вновь насторожился.
  - А ну, тихо! - сказал Шедевр. - Пик. Все нормально, Пик. Да, мне нужна звезда. Мне она нужна, как шоу. И мне нужна сейчас только она. Видишь, я ничего не скрываю, не утаиваю. Ты должен мне верить. Чего ты опасаешься? Мы столько лет были вместе. Я столько лет мечтал об этом. Я же все для вас сделал. Она нужна празднику. Нашему празднику.
  Я видел, что все снова расслабились.
  Слова были отличные. Просто замечательные. Каждое безошибочно било в цель, как в яблочко.
  - Вернитесь в салон, - попросил Шедевр. - По условиям модели звезда должна остаться в салоне. Ты можешь и не идти. Находись здесь. Как хочешь.
  - Значит, она должна стать шоу? - спросил я.
  - Ну, зачем же так... и потом, это же модель.
  - А без этого праздник не состоится?
  - Это одно из звеней модели. Согласен, если оно нарушится, мне нелегко будет с ними договориться. Ведь ты, - он подчеркнул последнее слово, - понимаешь, что с ними невозможно договориться. Да и не во мне дело.
  'Нет, - подумал я. - Именно в тебе'. Я вспомнил, как он уничтожал кукол.
  Эта картина еще стояла перед глазами. Да, он хотел заодно продемонстрировать, как он нас защищает.
  - Пойдем? - сказала Топ.
  Я даже не посмотрел на неё.
  - Остаться, - сказал я, - и эффектно исчезнуть?
  Шедевр засмеялся, будто бы от всего сердца. Проглотил пилюлю.
  - Чистой воды инсценировка. С твоей девочкой ничего не случится.
  Лагуна с Витамином снова возмутились.
  - Что ты так упрямишься? Что за муха тебя укусила?
  Они наперебой меня уговаривали.
  Витамин хотел продолжить свою коммерцию, а Лагуне уже не терпелось порезвиться в новых условиях на тропе войны.
  Они почти взахлеб упрашивали меня, а потом, утомившись, смолкли.
  - Нет, друзья, - сказал я. - Топ останется здесь, с нами, в изъяне.
  Витамин в сердцах сплюнул, а Лагуна энергично затряс головой, выражая этим крайнюю степень возмущения.
  И тут Шедевр, прищурившись, сказал:
  - А может, это она кукла? Рядом с тобой. Реквизит, а ты уперся.
  Топ вскинулась вся, а я с облегчением рассмеялся.
  - А вот это все равно.
  Шедевр понял.
  Впервые он помрачнел, не скрывая этого.
  На этот раз ему нелегко было взять себя в руки. Но он превозмог себя, и сказал:
  - Я пошутил. Выберут другое шоу. Простая бутафория. Никакой праздник не пострадает. Никто не исчезнет. Просто инсценировка.
  Он решил, что должен кое-что разъяснить мне. И всем.
  - Такая же, как с Коркой? - сказал я.
  Наступило ужасное молчание.
  Лагуна ощетинился, и Витамин, отодвинувшись от гиганта к стене, наблюдал за ним.
  Он медленно, в отчаянии качал головой.
  Вдруг он преобразился. Он повернул ко мне свою круглую, чуть приплюснутую голову.
  Глаза Шедевра неутоленно горели.
  - Почему с тобой нельзя договориться? Ты будто не человек, а какой-нибудь механизм. Все что-то рассчитываешь. Не веришь ничему? Сколько можно повторять одно и то же! - Он с уверенностью, нисколько не сомневаясь в результате, ахнул по следующей, уцелевшей, стене, как кувалдой, и даже точно по шву, но исполинский кулак отскочил от такого достоверного наглядного пособия с резиновой упругостью, как от монолита.
  - Нет... - сказал я. - Это ты не человек. Ты публика. Модель не получит тебя, - отчеканил я.
  Не выдержав, монстр протянул к нам руки. Мы не шелохнулись. Я сжимал Топ.
  Огромные руки почти доставали нас. Они сжались и разжались.
  Колосс подпрыгнул, и вдруг провалился в подземелье по щиколотку - фундамент не выдержал, но произошло это с такой подозрительной легкостью, будто театр не был сооружен, как и все здесь, из первосортного камня, на века, а стал на короткое время хрупким, как яичная скорлупа.
  Великан недоуменно посмотрел вниз. Он попытался вытащить ногу, но не смог.
  Вместо этого он провалился еще больше.
  Его даже перекосило - видно было, что одна нога ушла дальше другой. Он напрягся, упираясь кулаками в пол. Жилы на руках и шее вздулись.
  Но все попытки высвободиться ни к чему не приводили. Шедевр посмотрел по сторонам и как-то неловко усмехнулся.
  Он стал предпринимать отчаянные попытки высвободиться, и фундамент затрясся, как при землетрясении, и мы все тоже затряслись вместе с ним, и несколько камней оторвались сверху и посыпались на Шедевра, погружавшегося все больше и больше.
  Размолотые его силой камни ворочались между собой, как жернова, и не давали ему выбраться, утягивали, как в трясине, кроме того, одну ногу ему сразу чем-то основательно зажало.
  Одновременно с этим рядом со мной стала раскачиваться огромная глыба. Сейчас она сорвется и накроет его, подумал я.
  Витамин с Лагуной крутились возле гиганта, не зная, как подобраться к другу - так яростно он хлестал вокруг себя своими ручищами, словно обезумев.
  Лицо у него исказилось. Шедевр попал в беду, и мы ничего не могли сделать.
  Он сам себя создал, такого удивительного, такого могучего, доброго и бешеного, чуткого и неистового, такого непобедимого, и теперь пропадал на наших глазах от собственной ураганной мощи в рушащемся театре.
  Шедевр посмотрел на меня снизу.
  - А ты не выбрал... Не выбрал.
  - Не двигайся! - крикнул я ему и изо всех сил уперся в качающуюся глыбу. Он замер, и глыба замерла.
  Я облегченно отступил. Вряд ли я мог хоть как-то удержать ее, вздумай она сорваться.
  - Нужно разобрать завал, - сказал я. - Только смотрите, осторожно. Смотрите все время вверх.
  - Нашел! Но его не отделить! - взревел Шедевр, не отрывая на протяжении всего этого времени от меня своих горящих глаз и, будто стремясь к нам с Топ, будто какая-то неудержимая сила толкала его, рванулся.
  Раз, другой.
  - Бегите! - крикнул я.
  Целые стены стали отделяться от монолита театра. Медленно, как во сне, они обрушились.
  Мы устремились к выходу. Больше ничего нельзя было сделать.
  Монстр заревел, исчезая. Торс и голова гиганта исчезли. Он был погребен под многотонной каменной массой. Шедевра не стало. Театр был разрушен.
  Мы собрались у единственного горящего факела.
  - В город возвращаться опасно, - сказал я.
  - Тогда ко мне, в парк, - сказал Лагуна.
  - Пожалуй, - сказал я.
  Мы задумались. Мы не могли прийти в себя, будто осиротели. Вокруг громоздились развалины.
  Рядом стоял Парадокс. Вот так экспромт.
  - А ты-то как здесь оказался, земляк? - с чувством сказал Витамин.
  - Я ученый. Это моя работа.
  - А кто управляет?
  - Чем?
  - Моделью. Должен же быть какой-то пульт, рычаги, кнопки. Тут добавить пару, тут ослабить гайку. Видите, что случилось!
  - Нет ничего. И с Шедевром - катастрофа.
  Час от часу не легче. Все равно, что в чужом городе спрашивать дорогу у случайного прохожего, а он сам оказывается туристом.
  - Я сам ничего не знал, - обескураженно сказал Парадокс. - Шедевр поставил меня перед фактом. Я доверял ему. Теперь ясно, что модель действует сама, и в целом довольно успешно. - Он оглянулся на развалины. - У меня есть связь, мы соберем и вывезем всех кукол. Все проанализируем. Довольно сыгранный ансамбль. И сюжет вырисовывается.
  - Как же. Драма, - усмехнулся Витамин.
  - О многом нас не предупредили, - сказал Лагуна. - Я видел сатира в лесу.
  - Рудименты мифологии, - сказал Парадокс. - Своевременная информация. Гипотетически все возможно. Разве вас Шедевр не известил? Даже краткий перечень имеется.
  Испытуемые Лагуна и Витамин переглянулись.
  - Лопухи мы, - сказал Витамин, - ты уж постарайся для нас, брильянт.
  - Разумеется, - не отпирался исполнительный, добросовестный ученый. - Само собой. Я заинтересован. Как будто нарушены законы физики. Фундаментальные законы в норме. Просто все происходит как-то по-другому. Своенравно, что ли. И вместе с тем, податливо. И это почти одновременно. Но как это выявить? Исчисление пропадает. Приборы не работают - аппаратура опрощается. Не видели еще, как пунктир становится сплошной линией? Это что-то не то. Мы задумывали другое. Не столь цельное. Но, с другой стороны, развести ничего не удается. Все плавает взвесью, отдельно.
  - А я догадывался, - сказал Витамин, засовывая руку в глубокий хозяйский карман. Он достал лото - себе и Лагуне. - Я с самого начала догадывался, на что мы идем. Обещали полный контроль за моделью, а где он?
  - На, возьми, - протянул мне Лагуна свое лото.
  Я сделал протестующий жест.
  - Оставь себе. Вам там будут нужнее. Хотя... - я задумался, - лучше забудьте про них. Не поняли еще, где находитесь?
  - А вы куда?
  - Нам в другую сторону. Шоу-то продолжается.
  - Прощай! - сказали Витамин и Лагуна. - До свидания, звезда!
  - До встречи, - сказал я и подчеркнул: - До скорой встречи. - И отдельно Парадоксу: - Не скучай. Это наш изъян.
  Мы с Топ остались одни, будто осиротев вдвойне. Я уже жалел, что так скоро расстался с друзьями. Я вздохнул.
  Нужно было предупредить Бума. Он, верно, совсем одичал в своем отеле.
  И со мной была Топ.
  Мы долго, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза.
  - Что это? - воскликнула Топ.
  Из тени показался человек. Он был в плаще и шляпе, надвинутой на глаза.
  - Миф! - обрадовалась Топ.
  - Я ждал вас, - сказал Миф.
  Улыбка застыла на его бледном лице. Единственный горящий факел давал неверные, дрожащие отсветы.
  Я почему-то насторожился. И запоздало подумал, почему это в зале горели факелы, если мы считали его необитаемым.
  Я достал фонарь и направил его в сторону охотника. Топ вдруг негромко вскрикнула.
  Я обернулся. Яркая вспышка кратковременного сна затмила глаза. Ноги у меня подкосились.
  Очнувшись, я увидел поверхность земли. Я провалялся неизвестно сколько времени.
  Рядом лежал горящий фонарь, а дальше виднелись чьи-то ноги. Я вскинулся.
  Фигура в плаще и шляпе была на месте.
  Я приблизился.
  Это был все тот же манекен, используемый в больших магазинах готового платья.
  В них вставляется говорящее устройство многоразового употребления, и они твердят одну и ту же фразу, как попугаи, весь день.
  Я снял с манекена шляпу. Даже волос не было. Вместо них просто пластмассовый валик. Губы были изогнуты подковой.
  Но сходство с Мифом было.
  Те же правильные черты, тот же рост, та же стать.
  Поэтому, когда я заслышал голос, манекен мне показался живым и даже улыбающимся. Этим он отвлек нас повторно.
  Топ выбрали - это я ясно понимал. И карета пропала. Не то, передразнил я Парадокса.
  А по-моему, все то. Все четко, зримо, выпукло, подумал я, наклоняясь за светящимся фонариком, из которого выпала батарейка. Я даже не стал поднимать ее.
  Послышался топот множества ног. Куклы возвращались. Они двигались плотной толпой за искусствоведом.
  Я попробовал забраться повыше в развалины. Куклы прочесывали всё подряд.
  Искусствовед выглянул на соседней гряде. Он что-то заподозрил.
  Он чувствовал, что я где-то рядом, но дальше заходить не стал.
  Куклы исчезали одна за одной.
  Остальные побежали.
  Огромная кукла стояла между развалинами.
  Ее не сразу можно было разглядеть, именно из-за размеров. И стояла она неподвижно.
  Таких больших я еще не видел. Я отвернулся.
  Но все же снова посмотрел. Куклы не было. Но я знал, что наследник там был.
  К счастью, следов прибавилось. Будто целая армия прогалопировала. Я произвольно, на свое усмотрение, разыскал те, что огибали обширное поместье аскетов.
  Они вели к отелю.
  К вечеру следующего дня я добрался до странного места.
  На равнине, обсаженной пальмами, тек ручей. Вода была очень прозрачной, и по дну струился песок.
  Я наклонился над ручьем. После долгого дня, проведенного на солнце, вода приятно освежала. Я побрызгал себе несколько раз в лицо.
  - Как хорошо, - услышал я знакомый голос, - как хорошо, что вы пришли к нам.
  Я разогнулся.
  Голос был под стать ее обладательнице - миловидной девушке в кремовых брюках. У нее было нежное овальное лицо, обрамленное русыми волосами до плеч.
  Я заметил невдалеке огороженную усадьбу.
  Хозяева - Досуг с Мимикой - вдвоем управлялись тут, вдали от людей.
  Мы разговорились, все больше по пустякам. Я узнал, что кто-то проезжал ночью.
  - Хотели позвать, - сказала Мимика. - Но не успели.
  - Как тут успеешь, - сказал Досуг. - Пронеслись, будто волки за ними гнались.
  - Что ты говоришь такое, - сказала Мимика. Она улыбнулась мне, словно извиняясь.
  Досуг спохватился, что не загнал овец.
  Мы с Мимикой пошли по саду. Темнело все быстрей.
  - Присядем? - предложила Мимика.
  Мы дошли до беседки, всю обвитую растениями. Как у меня дома.
  - Каким образом здесь выросли эти ягоды? - спросил я, когда мы оказались в темноте беседки, меж деревянных решеток которой попадались с сорняком вперемешку какие-то крупные ягоды вишневого цвета.
  - Попробуйте, - сказала Мимика с улыбкой.
  Я попробовал. Ягоды оказались вкусными.
  - Мне нравится, когда попадается что-нибудь съедобное там, где его быть не должно. В самых неожиданных местах. Вдруг возьмет да и обнаружится что-нибудь вкусненькое... - Эти слова Мимика произнесла с обворожительной улыбкой.
  Я остался на ночлег.
  Мне отвели чистенькую комнату, угостили морковным кофе, пожелав спокойной ночи, и закрыли дверь. Я лег.
  Я подумал, что не должен быть так спокоен.
  Но я знал этих людей.
  Обилие домашней еды, обволакивающие разговоры... а может, Мимика слишком много улыбается?
  А ведь в саду так странно, потому что тихо и все неподвижно. Я встал, встревоженный не на шутку. До сих пор я был спокоен. Было очень тихо в саду.
  Неестественно тихо. Ничего не стрекотало, никаких насекомых.
  Моя комната смотрела окнами в поле.
  Хорошо была видна пашня, освещенная луной, сквозь редкие ветки росших у окна кустов, казавшихся черными. Она была пустынной.
  Я выглянул.
  Было тихо до звона в ушах.
  Отгоняя липкий страх, я бесшумно выпрыгнул через окно - в сад. Было так тихо, что мне хотелось заорать, и я чувствовал, что если это произойдет, то я обрету облегчение.
  Я пошел по тропинке. Хоть бы что-то пролетело в воздухе.
  Небо было призрачным, какого я еще не видел.
  Дойдя почти до входа, я случайно заметил совсем рядом на скамейке Мимику.
  Она сидела, наклонив голову, совершенно неподвижно, и я не видел ее глаз. Мне стало очень страшно, я отступил, больше всего мне бы не хотелось встречаться с ее глазами.
  Она подняла голову и посмотрела мне куда-то в живот. Потом приподняла голову еще.
  Она в упор смотрела на меня. Взгляд был пустой и ясный.
  - А! - услышал я вдруг голос и вздрогнул. Это был ее голос. - Это вы. Вы не спите. Почему?
  - Мимика, - сказал я негромко. - Как-то не спится.
  - Странно, - сказала Мимика и улыбнулась. Вы должны хорошо спать. Почему вы на меня так смотрите? - вдруг спросила она подозрительно. - Здесь был один человек. Он, понимаете, тоже как-то странно посмотрел на меня, и мне от этого стало не по себе. Совсем вот так, как вы. Не смотрите больше так, хорошо?
  Я сказал, что нет, больше не буду. Она оживилась.
  Это была прежняя Мимика - задумчивая, удивительно нежная, женственная, с таким милым подвижным лицом, озарявшимся улыбкой.
  Я увидел, что в домике возле беседки горит свет.
  Не обращая внимания на Мимику, я подошел к двери и открыл ее. За столом сидело с добрый десяток человек, низкорослых, как дети.
  Все они стали медленно поворачиваться. Их рты были перепачканы в чем-то красном.
  Головы у существ были абсолютно круглые, как мячи, сразу посаженные на плечи, а рты разевались так, будто голова разделялась на две части, едва не распадаясь.
  Я подался назад и столкнулся с Досугом. Он положил мне холодную руку на плечо.
  - Они всегда едят ночью, - сказал он.
  - Да, - подтвердила Мимика. - Они всегда едят фрукты ночью.
  Я хотел выйти, но не мог. Даже отойти не мог. Рука Досуга держала меня, не сжимая.
  Он так же улыбался, но уже с другим выражением.
  Мимика вытянула ладонь. Я уперся Досугу ногой в бок и отлип.
  Потом выскочил и запер дверь.
  За ней стояла тишина.
  Я приоткрыл дверь. За ней никого не было.
  Мне казалось, что я схожу с ума.
  Утром я тихо, не прощаясь, покинул гостеприимную усадьбу. Рядом с ней я обнаружил следы кареты.
  А в полдень показался парк. Следы часто терялись, и я шел с остановками.
  Парк, такой же фактурный, как и на побережье, рос необъятной стеной. Он простирался во все стороны, кольцом охватывая эту страну.
  Может, поэтому Ядро твердил излишне впечатлительному Витамину о 'замкнутой системе'.
  С компасом из такой посадки можно и не выбраться. Наверняка заблудишься. Заплутаешь так, что и следов не найдут.
  Я подумал, что не смогу проследить дальше путь кареты. Я был почти уверен, что она направлялась в отель. Почти.
  Никаких оснований быть полностью уверенным у меня не было. Парковые дебри сами по себе достаточно надежное убежище для любой публики.
  Отель, возведенный на возвышенности, высовывался из парка почти целиком. До него, казалось, рукой подать. Я знал, что это впечатление обманчиво.
  Я наметил воображаемый пунктир от меня до отеля и вошел в парк, чтобы превратить его в сплошную линию.
  Насколько оно обманчиво, мое впечатление, я понял, когда начал склоняться к мысли, что я заблудился.
  Потом я стал думать, что нет никакого отеля. Вообще ничего нет, кроме парка, бесконечного, вверх и во все стороны.
  Я вышел из водорослей вечером.
  Отель был передо мной. Я задрал голову, глядя на него, и рухнул в траву, не чувствуя ног от усталости. Я с полчаса посидел в непыльной траве, опираясь руками о землю.
  Из высокой сочной травы башни отеля были едва видны, хотя он был рядом.
  Я сорвал длинную травинку и принялся задумчиво ее грызть.
  Я шел весь день и испытывал дикую усталость.
  Но спать в траве я не собирался.
  Я присмотрел дерево, которое отвечало всем требованиям для отдыха. Без насекомых, и никто впопыхах не наступит.
  Это был настоящий дракон, вставший на дыбы. Корнями оно погружалось в землю, а кора, изборожденная глубокими морщинами, придавала дереву суровый, и, можно сказать, мрачный вид.
  Но слишком высоко росли нижние ветки.
  И это был отель. Я вздохнул. Под отелем был стог сена. Тоже подходяще.
  Из-за холма вырывались, словно рапиры, узкие полоски последних лучей садящегося солнца.
  Потом в глубине небес показались первые неверные звезды. Вырисовался серп луны, тоненький, как паутина, и, как миллионы лет назад, заискрился, затрепетал серебряной нитью, пылью разметался по небу Млечный путь, превратив отель в мрачную громаду, слившуюся с высоким черным холмом.
  Я улегся на сене. Вверх уходило море листвы, среди которой проглядывали приятного оттенка толстенные ветки.
  Кораллы, лиственные и безлиственные вперемешку, простирались повсюду.
  Толком их никто не знает, разве что Лагуна - морской ботаник. Интересно, где он сейчас?
  Где-то там, в далеком городе, идет торжество. Иллюзий, наверно, перебито... Я уже убедился в характере здешних обстоятельств.
  Там остались наши - Фат, Офис, Гибрид, Абсурд. Люди. Я задумался, отдыхая и глядя вверх.
  Формы деревьев, будь они полыми, послужили бы прекрасными лабиринтами.
  Не пожалели материала. Я первый раз вспомнил о Шедевре. До сих пор я избегал о нем думать.
  А если бы театр был выстроен из иного материала? Вроде того, что используют в кино. Он бы не исчез. Но тогда...
  Я помрачнел. Нет, лучше не думать об этом. Правда, Витамин был вооружен азартом. Я не учел этого.
  Но решился бы он? Я поразмыслил. Наверное, если бы понадобилось защищаться самому.
  Если бы он знал, что защищал... Но он не знал.
  Шедевр создал эту модель для себя. Надежно, добротно. Он искусно использовал нас в своем шоу. Но сам он не играл. Это была его жизнь.
  Может, рано или поздно все равно все бы открылось. Но на это можно было только надеяться.
  Для своих подчиненных Шедевр был большим боссом. И за это время... Корка был первым.
  Абсурд, вероятно, о многом догадывался. Он видел во мне пособника Шедевра. Именно поэтому он стал так бояться и ненавидеть нас.
  И тоже принял участие в модели, встряв в нее совсем не с той стороны. Ему навязали дикарку Дар, готовую на все.
  А Топ осталась со мной. Осталась... Я даже не был уверен, в отеле ли она.
  Я зашевелился, устраиваясь поудобней на верхушке копны, глядя на луну.
  Она, по крайней мере, настоящая. В отличие от сена.
  Странное сено. Кроме того, оно, наверно, законсервировано, не жухнет, не портится.
  Все здесь сохраняется неизменным.
  Непросто было это все сделать. Целая индустрия, наверно, понадобилась.
  Этот мир обошелся в копеечку. В том, что наука здесь приложила свою лапу, я не сомневался. Недаром говорят - чудеса науки и техники.
  Никакой мистики. В чудеса я не верил.
  Любые фокусы имеют свое прозаическое, даже скучное, объяснение. Все предметы, растения, животные изготовлены. Похожи они были здорово.
  Не отличить от подлинных.
  В этом был даже какой-то интерес. До какой степени куклы скопированы.
  И еще. Каким-то способом их удалось создать множество, с какой-то подозрительной простотой.
  Ведь на любую искусственную вещь уходит столько сил. На картину, скульптуру, выписанную сцену.
  А тут все сразу, с легкостью необыкновенной, особенным, почти естественным путем - будто все преобразилось. И где набрали столько материала?
  Ведь раньше в этом диком глухом месте, кроме никчемной, забытой, презираемой всеми, лишней, не нужной никому на свете вечной свалки ничего не было.
  Модели, думал я. В сущности, это наш идеал.
  Мы беспощадно отсекаем в себе все проявления индивидуальности. Все хотят быть другими. Хотя бы в мечтах.
  Сыграть роль, достойную себя. Быть сильным, умным, смелым. Все хотят иметь правильные черты лица, безупречную фигуру, чеканную речь.
  Стремление к обезличиванию начинается с внешности. Поведение тоже должно быть безукоризненным.
  Все должно быть идеальным, безошибочным. Никто не желает быть изъяном.
  Все должны иметь право на ошибку. Каждый должен иметь возможность нарушить любое общепринятое правило.
  Это и есть праздник - возможность что-то изменить, как ты хочешь, непредсказуемо, никого не предупреждая.
  Это шоу придает жизни остроту, свежесть, силу, оно - сама реальность. И тогда в главном не ошибешься никогда.
  Куклы есть и во внешнем мире.
  Они выполняют разные функции, например, охранные, продолжая добрую традицию огородных пугал.
  Все, даже их противники, с удовольствием пользуются услугами робота, который безличен, все стерпит, так как у него нет чувств, он не ведет себя, не действуя тем самым на нервы.
  Эти куклы другие, они испытывают боль, они улыбаются, они разговаривают обычными человеческими голосами.
  Вот все и решили, что с ними можно вести себя, как с людьми, но не опасаясь, так как они все равно ненастоящие, оболочки всего лишь. Все захотели попасть в модель, считая, что совершат здесь кучу подвигов, а зря.
  Сильный в модели может стать слабым, а слабого изъян может сделать сильным.
  Здесь впечатление что-то делает, меняет что-то, перестраивает, воздействует как-то на окружающее, и чем оно поверхностней, тем все изменчивей, объемней.
  А что в модели может быть сильнее слабого восприятия, потаенного желания, лишнего в жизни.
  Шедевр не ошибся. Он будто на клавиши нажимал.
  В желании стать другими люди безжалостно отмели все свое, родное, естественное, как ненужное, наносное, лишнее, отбрасывая все это, как сор, в сторону.
  И вдруг в модели оно становится основным, как правило, которое ни подо что не подогнать, случайность выглядит складно, а главное - невпопад.
  Это были досужие рассуждения, а последней мыслью было, уже в дреме - неужели такое место никем не заселено, а первой, когда я открыл глаза - не упал ли я?
  Уж очень мрачно было вокруг, и все шумело.
  Я покоился в углублении на высоком стоге и слушал, как где-то высоко-высоко вверху воет ветер. Ночь подходила к концу.
  Я проспал всю ночь, и неудивительно.
  Забраться бы сейчас на верхушку самого высокого растения и посмотреть на парк.
  Картина, наверно, внушительная.
  Я нашел такую водоросль. Она была рядом.
  Поднимаясь все выше и выше, я опасался лишь, что меня может сдуть. Оказалось, не напрасно.
  Ветер был очень сильным, прямо-таки ураганным. Верхушку неимоверно раскачивало.
  Взору моему предстал величественный вид.
  Всюду, куда ни брось взгляд, волновалось серебряное море листвы. Луна пряталась в тучах, которые носились по небу, но, когда она показывалась, все заливало лунным светом, и все становилось призрачным и нереальным.
  Я, как зачарованный, следил, как бушует океан листвы в мертвенном свете луны.
  Равнина была видна, как на ладони. Она вдруг сдвинулась, будто на полшага.
  Среди шевеления я заметил неподвижный силуэт. По-моему, он меня тоже увидел.
  Тут налетел такой порыв ветра, что меня, как пушинку, оторвало от ствола, пронесло по воздуху горизонтально и мягко прилепило к другому стволу, как во сне, в этой модели, я даже не успел удивиться или испугаться, сразу обхватил его и застыл.
  Мне повезло. Когда такие вещи происходят в реальности, все равно в них особенно не веришь.
  Считаешь, что это просто удача.
  Может, прыгнуть головой вниз? Точно перевернет в воздухе и уложит мягко на почву, как лист.
  Может быть, подумал я. Пробовать не стал. Без особой необходимости.
  Оставалось спуститься вниз, что в темноте само по себе увлекательно.
  Я подумал о завтрашнем дне. Уже сегодняшнем.
  Попробовать войти в отель через ворота? Можно составить каталог пакостей, которые устраиваются входящему в отели через ворота. 'Безвременно вошедшему через ворота...'
  Я стоял уже на прочной земле и смотрел на темный отель.
  Не желая быть схваченным, я должен быть осторожен, как человек вне закона, а тут еще при виде черноты за решетками в башнях мне в душу закрался мистический страх.
  Отель был неплохим, впрочем, слабость - я не прочь был бы наткнуться на что-нибудь неожиданно съедобное - мешала оценить мне его настоящую красоту.
  Как и полагается, перед воротами, там, где стена несколько выше, был подъемный мост.
  С другой точки его можно и не увидеть, но мое положение позволяло наглядно рассмотреть все его механизмы в разрезе.
  Я стоял на огромной высоте.
  Я был бы рад продолжить путь, но крутые земляные подъемы поминутно осыпались.
  Я водил ногой по сторонам, как слепой клюкой, и, найдя подходящий клочок суши, вскакивал на него.
  Наверно, издали это казалось забавным.
  И вот я оказался у тоннеля с высоким овальным входом, напоминающим дупло большого дерева.
  Вход был отделан красноватыми плитами, очень плотно уложенными.
  Над тоннелем и был подъемный мост.
  Внутри было темно - мост находился в опущенном состоянии. Сырости почти не чувствовалось.
  Вниз устремлялось какое-то ущелье, это было похоже на глубокий овраг, когда вода размывает его и придает из года в год все более причудливые формы.
  Овраг тянулся до самого основания холма и там пропадал в зелени.
  Но густой кустарник рос везде, карабкаясь наверх по извилистым краям, отрываясь от того моря растительности, которая, как прибой, накатывала, окружая этот подъем со всех сторон.
  И тут я увидел Мифа.
  Он лежал на небольшом пригорке, словно брошенная кем-то тряпичная кукла.
  Рядом, плаксиво исказившись, закрыл обеими руками чумазое лицо Эффект.
  Я склонился над Мифом. Я огляделся. Откуда он здесь взялся, непонятно.
  Тело его было холодным, а сам официант выглядел так, словно прилег отдохнуть после смены, устроив одну руку поверх головы.
  Больше я к нему не прикасался.
  Я устало посмотрел на Эффекта.
  Он безутешно покачивался из стороны в сторону.
  - Я хотел всем помочь. Офиса в театре завалило. Печать исчезла, а без нее он ни в какую, пока на него предупредительно не свалился нетяжелый кирпич. А Шедевра нет! Где он? Ведь Корка есть! Мечтал покрыть себя пластическими шрамами. Корка не хотел исчезнуть. Мы всех разыграли. Радушие было для общей пользы. Топ обыкновенная девушка из столицы. Выросла без родителей. Новый рацион - родственник Абсурда. По общему обмену из столицы. С ним и торговаться не пришлось.
  - Эффект, ты знаешь кто? - определил его я. - Ты прирожденный факир.
  - Меня никто не замечает. За что? Я просто хочу всем помочь. Витамин собрал кукол на площади, Ядро всех построил, как на параде. Как они маршируют! Как держат шаг! Как соблюдают дистанцию. Эти горожане такие глупые. Все Витамину пове-ерили! - Эффект судорожно всхлипнул. - Совсем, как люди. У него способности базарного зазывалы. Сулит им сказочную жизнь в большом прекрасном мире. Но у него ничего не получится. Куклы все делают вхолостую, поэтому здесь все бесполезно.
  Пошатываясь, малютка побрел прочь с безнадежно высоко поднятой головой, как незрячий.
  - Я не вернусь. Там - обман.
  - А здесь? - сказал я.
  - Какая разница, где сгинуть - в изъяне природы или в джунглях цивилизации.
  Он скрылся в тоннеле.
  По склону, запыхавшись, забирались Витамин и Лагуна.
  - Карабкаетесь? - невозмутимо сказал я.
  - Сейчас узнаешь, - пообещал Лагуна. Они остановились, переводя дыхание, хватая ртом воздух.
  - Что, - мотнул головой Лагуна, - он заливает?
  - Про джунгли, - сказал я. - Цивилизации.
  - Мы из салона, - сообщил Витамин. - Он так украсился. А людей нет. Всё в люстрах, зеркалах, коврах. И никого. Мы бегом оттуда.
  Позади послышался детский смех. Мы невольно втянули головы в плечи, и нам это пригодилось в тоннеле.
  - Ты уверен, что нам необходимо ступать на эту... трассу? - спросил Витамин. - Похоже, вы лучше разобрались в модели. Я сразу в кабаре попал.
  - А мы потревожили окружающую среду. Теперь она желает нам добра. Может прилипнуть.
  Трасса была прямой и гладкой.
  По дороге Лагуна не прекращал восторгаться салоном.
  - Какая роскошь! - восклицал он.
  - Правда? - сказал я.
  - Всё украсилось, - подтвердил Витамин.
  Ядро ухмыльнулся.
  - Пусто, будто всех в шкаф задвинули, - добавил Витамин.
  - В театр всех задвинули, - сказал в сердцах Ядро.
  - Какая красота! - сказал Лагуна. - Ковры, люстры! - Почему-то люстры произвели на бродягу наибольшее впечатление.
  Мы уперлись во множество людей.
  Сначала мы не поняли, в чем дело. Людей была масса в пещере, и стояли они очень тихо, как мыши.
  Это были горожане из столицы.
  Было слышно, как откуда-то сверху срываются капли. Видно было, что люди ошеломлены.
  Они не голосили, не бились в истерике. Молчали. Реальность происходящего сковывала их.
  Мы не знали, к кому обратиться.
  - М-мы попали в с-салон.
  Заика показался нам наиболее здравомыслящим.
  - И ок-казались здесь.
  На моё вопросительное выражение он ответил тем же.
  - Что делать, не знаем.
  - Мы проведем вас, - сказал вдруг Ядро.
  - Ты уверен? - сказал я.
  - Абсолютно, - беспечно отозвался новоиспеченный гид.
  Горожане двинулись единой массой. Видно было, что им, слипшимся, очень нелегко идти.
  Поэтому мы не спешили.
  Округлая трасса напоминала канализационную трубу. Об этом соображении мне тихо поведал Витамин.
  Лагуна, в свою очередь, как сторожевой пес, всё отодвигал нас от потока, чтобы мы не соприкоснулись с ним.
  Стоило массе отклониться, как мы бы слиплись с ней.
  Ядро весело, почти вприпрыжку бежал, катился впереди толпы. Ход светлел и заканчивался свободой.
  Впереди расстилалась помойка, до горизонта. Горожане, впрочем, сильно не возражали, не роптали.
  Мрачно поглядывая, они отделялись, и, как муравьи, разбредались, ныряли в дебри мусора.
  - Мы будем сопровождать их, - сказал Ядро. Лагуна, подумав, кивнул согласно. Витамин кисло улыбнулся.
  - Мне ваш путь что-то напоминает.
  Лагуна снова глубокомысленно кивнул.
  - Что?
  Витамин захохотал.
  Горожане стали оборачиваться. Витамин продолжал громко смеяться.
  Я недолго любовался на груды мусора. Нечем было любоваться. Не салон.
  Я пошел по камням вглубь тоннеля и вышел с другой стороны. Теперь мне была видна маленькая башенка у ворот и опоясывающая отель стена.
  Изнутри выбивалась зелень, побуревшая от недостатка влаги. Сразу за ней тянулась стена.
  Дорога, ведущая из отеля, сбегала вниз и терялась на равнине.
  По ее краям было нечто среднее между высоким бордюром и низкими широкими перилами из тех же плит, что и овальный вход в тоннель. Вообще здесь все было из этих плит, красноватых, с синим оттенком по краям, будто утащенными откуда-то по случаю жуликоватым прорабом.
  Только высокие готические крыши башен мельтешили в глазах черепицей.
  Я вскарабкался на стену, ухватился за узловатый древесный ствол и замер под развесистой зеленой кроной, услышав какой-то полузнакомый скрип.
  Скрипели невидимые мне ворота. Именно так они должны были скрипеть.
  Кто-то переговаривался. Слов я не разбирал. Я догадывался, что отель обитаем.
  Собственно, мне следовало бы просто постучаться в эти самые парадные ворота.
  Я видел там маленькую вделанную дверь. Вместо этого я усложняю себе путь.
  Я сел на край стены, придерживаясь за ствол, и напряг слух. Слов я по-прежнему не разбирал, но ясно слышались грубые мужские нотки. Потом резко хлопнула дверь, и сразу - дробный топот.
  Из-за башенки вынырнули всадники. Вместо седоков мой взгляд приковали скакуны.
  Их очертания вполне соответствовали всем лошадиным стандартам, но пустые глазницы не косили, ноздри не издавали трубного фырканья.
  Только короткие ноги и все тело одновременно изгибались в суставах, наносило мерные удары копытами по земле, вздымая пыль.
  Ребенок бы догадался, что кони механические.
  Обезьяны прочно сидели в седлах, держась руками за уши. Спины седоков были необычайно широкие.
  На жокее Медузе колыхалось кепи, увенчивающее могучую гриву. Они быстро уносились.
  Мерная дробь становилась тише. Я спрыгнул во двор.
  Если на равнине солнце в считанные минуты вкатывается под купол неба, то здесь, на высоте, бледный диск не спеша высвобождается из объятий ночи, и так же медленно, переливаясь, подымается, пока клочья тьмы, цепляющиеся за горизонт, не стаяли окончательно.
  Стало совсем светло.
  Рассчитывая на крепкий сон оставшихся обитателей отеля, я снова очутился перед воротами, только уже с внутренней стороны.
  Там на надувном матрасе спал человек. Рядом, упираясь толстым древком в землю, стояли увесистые грабли.
  Солнце начинало припекать, и лиловая пленка зноя застилала небо. День будет жаркий.
  - Бум, - позвал я.
  Редкая бородка, окружавшая лицо Бума, зашевелилась, одновременно приоткрылся рот, и он спросонья сказал: 'А?!'
  Бум сел на своем топчане, но, увидев тень постороннего, вскочил и хотел схватить грабли.
  Но я уже держал их в своих руках. Они оказались очень тяжелыми.
  - Хорошо, что я не пришел ночью, - сказал я. - А то бы наступил.
  - А? - снова сказал Бум, продолжая сидеть.
  - Что с тобой, Бум, дружище? - спросил я. На него я не смотрел. Я все разглядывал грабли.
  - Откуда ты? - сказал он.
  - Издалека.
  - Да, да, - сказал он. - Я понимаю. Ты... ты...
  Я наконец поднял на него взгляд. Меня встретил ошеломленный блеск его диковатых глазищ.
  - Сдавайся, Бум, - сказал я, аккуратно положив грозное орудие на землю. - И чем-нибудь меня угости.
  - Пик, Пик! - несколько укоризненно проговорил Бум и поднялся. - Как ты меня напугал.
  - Ай-ай-ай...
  - Нет, серьезно. Я думал, реквизит.
  - Думаешь, он может быть? Здесь?
  - Не знаю, - признался Бум. Он потер лоб пальцами и повторил: - Не знаю. Но в это легче поверить, чем в статистов днем.
  - Бум, статисты днем...
  - Вот именно. Я и подумал... Тебя ждут.
  Бум напрасно отсиживался, ожидая, пока до него докатится праздник. Отель был местом вне него, где отсиживались, переводили дух, наблюдали со стороны за происходящим. Бум что, совсем оторвался от жизни?
  Но, странное дело, расстроенным он не выглядел, ничем не терзался, наоборот, так и сочился былой энергией.
  Созерцание тоже действие.
  Мы вошли в центральную башню. В темноте завиднелась вереница ступенек.
  Лестница озарилась призрачным светом.
  По ступенькам кто-то еле слышно переступал, спускаясь.
  Показались маленькие ножки, потом платье, все в резких тенях из-за многочисленных ниспадающих складок, с пояском, обвивающим тонкий стан, и пальчики, крепко сжимающие бронзовый подсвечник, тоже тяжелый, наверное.
  Топ увидела меня, и пальчики разжались, и подсвечник немедленно обрушился на ногу Бума.
  Последовавший вслед за этим вопль явился для него самого полным откровением.
  Топ тоже пискнула, и все погрузилось в темноту, как в чернила. В ту же секунду я почувствовал тепло рук, обвивших меня.
  Топ прижималась ко мне, вся мелко дрожа, будто ей самой было нестерпимо холодно.
  - Это ты...
  Бум растопил камин.
  Мы смотрели на огонь.
  Топ выбрала Абсурда.
  Он без труда сбежал из-под детской стражи вместе с младенцем и был свидетелем событий в театре.
  Это она усыпила меня детским эхом. Она хотела вернуться в столицу, чтобы шоу продолжалось.
  По дороге она убеждала Абсурда, что поступает правильно, что их в столице ожидает ее отец. Ее настоящий отец.
  Сначала он наотрез отказывался ее слушать, но при упоминании об отце заколебался. Она не знала своих родителей и всю жизнь мечтала обрести их.
  Абсурд заявил, что вынужден был так поступить.
  Узник напомнил ей, что я за человек. Что я никогда бы не отпустил ее, а его бы отправил в трущобы.
  Вполне возможно, подумал я, слушая рассказ Бума.
  Говорил в основном он, а Топ молчала и грелась у огня, и лишь ее глаза, с которыми я время от времени встречался, красноречиво подтверждали, что все сказанное - правда.
  Поверила она или нет, но все равно удерживала Абсурда.
  Хотя сначала он делал вид, что готов благородно вернуться и за мной. Настоящий Миф напал на карету, когда зарево бушующих пожаром фейерверков над городом зловеще освещало все вокруг яркой радугой.
  Доблестный следопыт едва настиг их. Он успел.
  Он был настроен очень миролюбиво, но, обнаружив только одного Абсурда, успокоился.
  - А где сейчас Абсурд? - спросил я.
  Топ удивленно вскинула глаза.
  - Он остался... там. В салоне.
  - Да? - удивился я, в свою очередь.
  - Миф, - сказала Топ. - У Абсурда не было никаких шансов. Метод оказался намного успешнее. Да, - сказала она с гордостью. - Миф не оставил ему никаких шансов.
  О том, как дальше разворачивалось действие, я уже догадывался.
  Миф хотел укрыть звезду. И съемный отель показался ему самым надежным убежищем.
  Но по пути он, как верный друг, завернул в ландшафт аскетов, а меня там, естественно, уже не было.
  Мы разминулись.
  - А как же следы? - спросил я. В модели след - это след, четко обозначенный. - Следы вели к отелю до вас.
  Топ тут же разъяснила мне, в чем дело. Она сама не сразу восстановила это в памяти.
  Оказывается, она не тотчас стала править в город, хотя вполне могла бы это сделать, учитывая состояние Абсурда.
  Для правдоподобия он покружил немного, показывая, что ищет меня, старательно сбивая ее с толку, в чем, как уже было сказано, не было никакой нужды.
  Но Абсурд преследовал двойную цель. Он понимал, что рано или поздно я очнусь и брошусь на поиски.
  Сам того не желая, он указал мне верный путь. Дальше ясно. Я наткнулся на настоящий след. Головоломная история, подумал я, но кое-что прояснилось.
  Официант не мог знать, что Топ угрожает. Он просто хотел ее спасти. Он жаждал спасти звезду от всего.
  От скуки, от праздника. От поэтов, от Лагуны, которого боялся, от меня, чьих действий он не понимал, даже от салона, который тоже таил, по его мнению, какую-то опасность.
  Может, от сырости.
  Он и не думал ставить себя в один ряд со звездой. Ему это и в голову не приходило.
  Ах, Абсурд, Абсурд. А я было подумал.
  Видно, не раз тебе приходилось уговаривать Шедевра избавиться от меня. Еще до вашей модели. Я был для тебя, как кость в горле.
  А я уже считал тебя своим, и тебе совсем необязательно было действовать исподтишка, разыгрывая этот хитроумно-дурацкий спектакль с манекеном.
  Но ты уже не верил в свои силы. В то, что сможешь переиграть меня, встретившись лицом к лицу.
  Это Шедевру мое присутствие доставляло остроту ощущений и удовольствие.
  Это не вы не смогли с нами договориться.
  Будто бы только с неодушевленной вещью нельзя договориться, а с человеком - всегда пожалуйста.
  Это с вами нельзя договориться. С методоподобными людьми и человекообразными куклами.
  Это вам нельзя объяснить, что нет таких правил, ради которых можно переступать через человека.
  Вы - не осколки зеркала. Вы - битое стекло. Это вы нарушили данное правило.
  Вы хотели походить на живых, и у вас это здорово получалось.
  Не может быть таких людей, как Шедевр. Но в душе он был человеком.
  Пока не нарушил правило. Он обнаружил свою сущность разом. Огонь, казавшийся бессмертным, угас.
  Пейзаж стал неживым.
  Метод тоже больше никому не верил, и модель совершила свой неумолимый оборот.
  Лучше бы все ошиблись.
  Еще я узнал, что в отеле никого не осталось. Конница, составлявшая основу гарнизона отеля, тоже отправилась в столицу, попытать счастья.
  К Топ она относилась с подобающим одинокой звезде почтением.
  Я знал, что в модели всегда найду ее. Угадаю.
  И все у нас совпадет.
  - Миф тоже уехал, - пожаловалась Топ. - Как только мы добрались до отеля.
  - Куда? - Я весь подобрался. Что еще, думал я, она сейчас скажет. Чем угостит.
  - В столицу. Я уговаривала его. Но он остался непоколебим. Он считал, что должен найти праздник.
  - И бросил тебя?
  - Нет. Я жду его. Я знаю... я должна ждать его. Ведь так?
  Как еще показать, что там, внутри, ничего нет. Что я мог сказать на этот раз?
  Похоже, праздник нашел его.
  - Где он? - сказала Топ, вцепившись в меня. - Что с ним?
  Я молчал. Потом стал рассказывать. Я рассказал ей все. Или почти все.
  Она иногда вглядывалась в меня, будто недостаточно хорошо понимая, что такое я говорю. Я не говорил лишь о нас с ней.
  О том, что хотел сбежать вместе с ней в этот мир. Помечтать, как прежде. Пощупать, где настоящее, а где ложь, фальшь.
  Мне казалось, что мы без труда сумеем отличить одно от другого. Но есть вещи, которые нельзя трогать руками. Иначе они исчезнут, испарятся.
  Пропадут, сотрутся при первом прикосновении, как узор на крыльях бабочки. А он так красив...
  - Значит, все они - куклы, - сказала Топ. - И Миф тоже. Понятно. - И она надолго умолкла, задумавшись о чем-то. Все-таки она была уравновешенной и здравомыслящей девочкой. Она вдруг придвинулась ко мне, говоря: - Но он же был такой, такой... - Она не могла подобрать нужных слов. - Он все сознавал. Разве это возможно?
  - Это кажется удивительным...
  - Я поняла, - сказала Топ, поднимая голову. - Кажется, я поняла. Это как рассказывают сложно для разной публики, а та, как ни странно, все воспринимает.
  Я с теплотой посмотрел на нее. Она по-прежнему умела понимать, и именно то, что имелось в виду.
  - А-а... - она приложила ладошку ко рту. - Мне ясно. Я осознала. Все только изображается, ведь это искусственная среда, все здесь искусственное, и чувства тоже. Стоит только поверить. Мне все показалось...
  - И потом, - сказал я, - он не сделал ничего, чтобы разубедить нас в этом. Может быть, достаточно было одного поступка, одного неверного шага, и мы бы стали думать о нем иначе. - Сейчас, со страхом подумал я, она скажет, что ей все равно.
  - Может быть... - сказала Топ. - И ты больше не знаешь, что с ним? Ты... не знаешь этого?
  - Знаю, - сказал я с безнадежностью в голосе.
  Глаза ее вспыхнули. Она будто чувствовала, что он где-то рядом.
  - Где он? Где? Говори же, ну, говори. Скажи мне... - попросила она, наконец.
  Я взял ее за руку.
  Я повел ее к тоннелю.
  Миф лежал на прежнем месте. Топ долго рассматривала его, потом присела.
  Медленными движениями она стала оглаживать поверхность тела своего рыцаря, почти не касаясь его при этом. Потом встала, продолжая смотреть на него.
  - Боже мой, - сказала она. - Что вы с ним сделали. Почему так получается? - спросила она. Она неожиданно повернула ко мне свое лицо. Оно было очень спокойным. - Он мне так нравился. Я почти была влюблена в него. Почему у нас забирают то, что нам так нравится?
  - Я думал, что мы... - Я не договорил.
  - Да, конечно. Я люблю тебя. Только тебя. Кроме того, ты умный, сильный, независимый. Все можешь объяснить. Это очень современно. С тобой я чувствую себя равной тебе.
  - А он что?
  - А он что? Я не знаю, что - он. И я была для него загадкой.
  - Правда? - сказал я.
  - Да. - Она мелко закивала, не глядя на меня. - Конечно, сейчас я все понимаю. Он не человек - я этого не знала. Но он так похож - не отличить. Он мог бы быть человеком. - Она с невыразимой грустью смотрела на распростертую куклу. - А я поверила. Это было не как в жизни. Но по-настоящему. Это был настоящий праздник.
  - Да, - только и мог сказать я.
  С высоты холма мы увидели вереницу грузовиков, мчащихся по равнине.
  Они здорово подпрыгивали на ухабах, для них не предусмотренных, оставляя за собой пыльный шлейф, и вместе с ними в кузовах подбрасывались серые ящики, издали так похожие на обыкновенные гробы, только плоские и бесформенные.
   Без швов и зазоров.
  
  
  
  Глава 6. Изъян
  
  
  
   Дождь лил, как из ведра. Настоящий тропический ливень, косые струи хлестали наотмашь, как из брандспойта, туго, остервенело, но грузовик, как ни странно, двигался, не увязая.
  За окнами потоп, небывалая распутица, а ему все нипочем.
  На кривой узкой дороге свет фар то и дело упирался в какие-то повороты, а кабину между тем успокаивающе, неприметно покачивало, как всегда, и движение вперед было целеустремленным, как на шоссе.
  Из темноты налетали листья и прилипали к стеклам, прижимаясь к ним, не сползая.
  Яркий отсвет лег на блестящий от воды капот, и удар грома раздался буквально над головой, будто по крыше железной палкой хлопнули во всю длину.
  Я даже пригнулся. Грохот оттенялся усиленным шумом дождя.
  Грузовик правил наугад, куда-то вверх, потоки мутной воды вырывались из кустов и проносились под колесами, заполняя канавы. А ведь на вечер у меня были совсем другие планы.
  Я заоглядывался.
  И какие же планы были у нас, думал я, с силой выворачивая в сторону руль, будто кто-то оттягивал колесо в другую сторону, и грузовик величественно застыл в накрененном положении.
  Дождь прекратился. Во всяком случае, здесь его не было.
  Редкие капли срывались откуда-то сверху, но не так, как их несет ветер, порывисто, а грузно, увесисто, шлепались и разбивались о поверхность капота, как и не капли вовсе, а небольшие гирьки.
  Потом оттуда же, чуть ли не мне за шиворот, стекла струйка, будто ковшик опрокинулся, будто кто-то нарочно выждал.
  Я задрал голову, споткнувшись при этом обо что-то массивное. Узловатый корень был толщины необыкновенной.
  Грузовик одним колесом стоял на нем, словно только что выворотившемся и приподнявшем, как домкратом, ни в чем не повинную машину.
  Какие же должны быть стволы у таких корешков, но ответ был очевиден.
  Стволы под стать корням проступали в предрассветном сумраке.
  С отяжелевших оранжерейных листьев время от времени проливалась короткими порциями скопившаяся от дождя вода.
  Не желая больше попадать под холодный душ, я обходил довольно редко стоящие водоросли.
  Свет в этом лесу был какой-то тусклый, все просматривалось, как в тумане, и так, будто этот туман рассеивается, рассеивается, но все никак не рассеется.
  Перед деревом с объемным дуплом горел костер, над которым был подвешен котелок.
  Я хотел легкомысленно заглянуть в дупло, но в это время откуда-то сверху послышался неуловимый шум, и я вынужден был отпрянуть, и сделать это по возможности с достоинством.
  С верхушки дерева, о местонахождении которой можно было лишь догадываться, воздушными прыжками спускался Лагуна, нигде не задерживаясь, будто скользя по невидимой паутине, смещаясь то вправо, то влево, то неуклюже внезапно подлетая вверх, возвращаясь к исходной точке, лишь касаясь веток, наотмашь прихлопывая по ним, и этого было достаточно, чтобы его мощное тело проделывало головокружительные виражи в трех измерениях.
  У самой земли Лагуна неустрашимо метнулся головой вниз и, описав затейливую дугу, повис на нижней горизонтальной ветке, на одной руке, задействовав ее до самых подмышек.
  Такое занимательное положение, судя по всему, не причиняло ему ни малейшего неудобства.
  Покачиваясь, он впился в меня немигающим взглядом из-под круглых бровей, потом разогнул руку и спрыгнул, не сводя с меня, незваного гостя, магнетических глаз, он повел плечом, круглым, как у гориллы.
  - Ты что, не узнаешь меня? - сказал я.
  Лагуна настороженно, но застенчиво засопел.
  - Но как ты сюда попал?
  - Заблудился.
  Лагуна изменился, стал как-то брутальней, вдоль рта пролегли две глубокие складки, а одна бровь, словно не своя, при этом изгибалась явно больше другой, изломившись подковой, и даже как-то оттянулась к виску, а вместе с ней оттянулась и часть его бандитской физиономии, так, что губы волей-неволей выпятились и даже, как мне показалось, слегка обветрились от этого.
  Верхолаз попробовал из котелка и протянул мне.
  Я ожидал, что во рту останется привкус грибов, трав, кореньев каких-нибудь.
  Уж не гусениц ли он туда понасовал?
  Поразительно, вкус варева мало чем уступал ресторанному.
  Гурман, напевая себе под нос что-то весёленькое, был настроен позавтракать.
  - Так и теснишься один? - спросил я.
  Ложка замерла на полпути.
  Самостоятельный Лагуна с усилием сглотнул, будто что-то скрывал.
  - Поехали обратно. Хватит прятаться. У нас все меняется. Само собой.
  - Само собой? Ура.
  - А ты и в городе не бываешь?
  Может, Лагуна и выбирался куда-то, как это водится у отшельников, неоправданно объявивших себя вне общества, но всегда при этом к нему необоримо стремящихся.
  Он отвел глаза.
  Как он здесь обретается, подумал я.
  - Пойдем, - сказал Лагуна.
  В дупле было целое помещение, как комната.
  В углу за грубым столом сидела Мимика. Пламя свечи освещало овал ее лица.
  - Я нашел ее там, - сказал Лагуна. - Она даже шла сама.
  Девушка с неподвижным лицом смотрела перед собой.
  - Я провожу тебя, - деловито сказал мне Лагуна. - А то ты снова заблудишься.
  Мы прошли совсем немного, и лес вдруг кончился.
  Мы стояли на холме и смотрели на равнину. Вдали угадывались какие-то развалины.
  - Слушай, - не глядя на меня, сказал Лагуна, - А ты бы не хотел снова оказаться там? Я имею в виду - вернуть все, как было.
  Мне показалось, что голос преданного друга немного дрогнул. Внешне он оставался вполне спокойным, а вот напускной тон выдал его.
  - Вернуть?
  - Нет, ясно, что это невозможно. Но ты же понимаешь, о чем я? Понимаешь? И мы все, вместе, снова там.
  Я в смятении не совсем понимал, о чем идёт речь.
  - А я бы сразу, - прочувствованно уведомил Лагуна. - Жаль, что это невозможно. Невозможно, - уныло повторил он.
  Мы долго стояли вдвоем рядом. Солнце вставало над равниной.
   Я приехал домой. Переделав за день все дела, грузовик подъехал к воротам по пустой улице, и ветви деревьев, высовывающиеся из-за заборов, задевали кузов, утыкаясь в него, проволакивались, выгибались и хлестали воздух.
  Спустя минуту я уже хозяйничал на кухне, оставляя повсюду по пути свет, по всему дому.
  Я не торопился укладываться спать.
  Возвращаясь домой, я вел себя так, словно завтра меня ничего не ждет.
  А меня ничего и не ждало.
  Я давно ничего не планировал, привык жить механически, ни о чем не задумываясь.
  Не ожидал я встретить Лагуну. Витамина я как-то видел. Тот жил в столице.
  Ловелас изменился, представительно поправился, бока округлились, щеки слегка отвисли, а изменился в том смысле, что суетиться стал. Раньше он не суетился.
  Дверь на улицу сама собой медленно раскрылась. Большие бабочки вились и бились об абажур на входе, иногда с такой силой, что он покачивался.
  После исчезновения матери Ореол укатила в столицу и бойко выскочила замуж. Об этом я узнал из открытки.
  Время от времени от нее приходили однообразные открытки. На письмо ее не хватало. Муж ее, Вариант, был коммерсант - торговец недвижимостью.
  Тихоня как-то незаметно появился в доме, как-то шустро сдружился с наивной матерью, всем неизменно глубокомысленно поддакивал, со всеми категорично соглашался.
  Входная дверь снова открылась.
  Я с досадой обернулся, но оказалось, что на пороге стоит Ядро, расплываясь в скупой улыбке и приветственно приподнимая шляпу.
  - По-моему, у тебя что-то горит, - заметил он. - Не-ет, я вовремя. - Это было в духе Ядра - врываться навеселе среди ночи на постой и начать распоряжаться, не шумно, но со стальной непреклонностью.
  Поведя носом, он определил источник запахов и принялся с жадностью уплетать мой стандартный ужин.
  - Я забыл, что ты бездомный, - сказал я.
  - Бездомный. Безродный. Бесправный.
  - Ты сегодня сам? - В последнее время чемпион подвизался сопровождать сухопутных туристов на рыбалку.
  - Да. И одинокий. - Вид у Ядра был какой-то изможденный. Он исхудал, глаза ввалились.
  - Идем, - сказал я.
  Ядро вскинул голову, резко, чуб взметнулся вверх.
  - Да, - понуро сказал он после недолгого столбнячного молчания.
  Вот гусь. Пришел в гости, а сам с ног валится.
  Внезапно отяжелев после еды, он спал на ходу.
  Я определил его в дальнюю комнату. Проснется, не поймет, где он.
  У телефона в гостиной я приостановился, подумав, как давно никто не звонил мне.
  Я был так рад, когда объявлялся Ядро.
  В городке почти никого не осталось.
  Все, чуть оперившись, разъехались. Фат в столице. Продает роботов.
  Устроился.
  Все сейчас хотят иметь дома специфичную человекообразную игрушку.
  Раньше все повально заводили собак, кошек, рыбок, а сейчас поветрие - роботы. Нарасхват идут.
  Во-первых, они многогранные помощники. Им можно перепоручить несложную повседневную работу по дому.
  Во-вторых, они надежны, не болеют, а если с ними что-то случится, их не жалко. Они ведь неживые. Стоят они дорого.
  Робот - дорогая кукла.
  Выпить повеса Фат был не дурак. Интересно, как он управляется?
  Все в столице. И все преуспели.
  Там все преуспевают. Не то, что здесь, где все твои наклонности, как на ладони.
  А заповедник стал еще более провинциальным, еще больше зарос садами.
  Старинные здания в центре обветшали. Топ тоже уехала. Я пытался представить себе, как она там. Странно, но у меня ничего не осталось, ни одной ее фотографии.
  Вот Витамин - он хронически увековечивается со всеми своими пассиями, всегда в обнимку, так, словно каждая - единственная, или, во всяком случае, последняя.
  На фоне разных достопримечательностей.
  Неясно, чего в этом больше, беспечности или, наоборот, дальновидности, но я огорчался, что у меня нет фотографии Топ. Наверно, она изменилась. Интересно, какой она стала.
  Она не хотела больше оставаться на побережье.
  В сущности, она была очень одинока здесь, но все равно, когда я останавливался возле телефона, я представлял себе, как он зазвонит, и я услышу ее голос - но этого пока ни разу не происходило.
  Подумав, я отключил его совсем - не все ли равно?
  На кухне всю ночь горел свет.
  Утром ветер нагонял облака.
  У забора копошился сосед, за некоторые особенности своей внешности прозванный Хламом.
  Глазки у него были запрятаны глубоко-глубоко, а когда он улыбался, казалось, что он чавкает.
  Опираясь короткопалой рукой на забор, он, ссутулившись, втянув голову с круто вихрящимся затылком в плечи, другой рукой, как клешней, с преувеличенной кропотливостью выбирал какой-то обнаруживаемый только им мусор.
  Несмотря на это увлекательное занятие, нас он заметил.
  - Куда направляетесь? - спросил он. - А, понятно.
  Вот и все. Все ему понятно.
  Отвечать ему теперь было уже необязательно, но мы все равно остановились.
  - Чем это ты занимаешься? - спросил я и сразу пожалел об этом. Словоохотливый сосед только этого и ждал.
  - Привожу двор в порядок. Скоро день заповедника. - К праздникам Хлам относился с благоговением. - А вас что, это не интересует?
  - Не интересует, - опрометчиво брякнул Ядро.
  - Тоже мне, знаменательное событие, - поспешил поддержать его и я, но, странное дело, несмотря на численный перевес, мы и вдвоем чувствовали себя смехотворно неуверенно против и одного такого языкатого экземпляра.
  За его густым обтекаемым загривком витали липкие призраки обычаев и традиций, слепая мощь двуличного общественного мнения.
  И еще.
  Раздражал работяга Хлам безмерно своей неуемной хозяйственностью.
  Вечно он что-то тащит, строит, конопатит, чистит, шурует, организовывает, и ничего не делает просто так, а все только с какой-то целью.
  Ограничительные сложности модели вышколенной дубине не нужны.
  При его твёрдом общественном положении.
  Особенно благоволили ему местные старцы, и это при том, что он не очень умен, хамоват, эгоистичен, раздражителен, но зато и общителен сверх меры.
  Ядро терпеть его не мог.
  Вот и сейчас ему хотелось поскорее двинуться дальше, но мой сосед, продолжая возиться действительно, как настоящий хлам, не отпускал нас, все выспрашивал без передышки, приедет ли Ореол, собираются ли брат с сестрой - я не сразу сообразил, о ком это он - посетить вокзал на выставке.
  Независимо от ответов, он моментально делал, наперекор всему и всем, свои, известные только ему одному, безапелляционные выводы. Такое своеобразное тестирование.
  Оно свидетельствует о наличии у безмозглого Хлама недюжинных аналитических способностей.
  - Да, кстати. Я был у Абсурда, - сообщил он мне дополнительно. - Там твоя знакомая.
  Ядро, недовольный, стал упрекать меня по дороге, что я готов проболтать все утро с первым встречным.
  Я испытывал определенную досаду.
  Меня заинтересовало упоминание Хлама о знакомой у Абсурда.
  Но я прекрасно знал, что стоит мне этот скоропалительный интерес проявить, как шкура Хлам начнет сразу хитрить, лгать и изворачиваться.
  Напрямик его спрашивать ни о чем нельзя.
  Но при Ядре я все равно не решился бы и на это, тот и так сверлил меня глазами. Удружил, называется.
  Погода испортилась, было сыро, промозгло, и Ядро в своей маечке, потертой шляпе выглядел настоящим изгоем.
  За стойкой выносливо маялся старый знакомец Штамп.
  Заведение у него теперь небольшое, в комнату, угнездилось в ряду домов, тихое, никогда в нем больше ничего не происходит. Он не жаловался.
  Он был в опале, вместо него вообще хотели символически установить автоматы.
  Но нужен он.
  Такие, как непоседа Витамин, блеснут и исчезнут, а этот безо всяких данных всегда на месте, как на посту, хотя его по-прежнему обсчитывают даже дети.
  У радушного Штампа за спиной пришпилены его, Ядра, фотографии в боевой стойке в бытность несгибаемым чемпионом.
  Все здесь было, как встарь, даже поверхности отсвечивали как-то полутонами, в отличие от глянца новомодных баров с их яркой, но надуманной, как декорации, утомительной обстановкой.
  - Эти тоже с утра пораньше, - кивнул Штамп на обшарпанный фасад с вычурным ограждением, сооруженный по всем шарлатанским правилам военной науки.
  Это была, если приглядеться, если приглядеться, простая декоративная изгородь, как в музее, которую можно легко перешагнуть.
  Яркие сигнальные огни ее ещё не погасли, разделенные равными расстояниями, освещая целыми днями и без того хорошо видное зачумленное место размерами с детскую площадку, где мы с друзьями проводили все время.
  Во мраке иллюминация оправдана, а что еще можно разглядеть днем?
  Ничего особенного там не было: обычная местность со старым обследованным строительством, развал, или изъян, как его иногда называли.
  Изъян был закрыт, обнесен целлофаном, окружен гирляндами, и клумбы за короткое время поднялись вровень с ними.
  Но только с одной, внешней, стороны.
  И раньше-то редкие люди забредали, случайно, на территорию развала, охотники или пастухи, но, поняв, где находятся, спешили убраться поскорее, от пальбы без соразмерных отдач и рикошетов.
  Эти условия всегда пользовались дурной славой, и слухи срабатывали получше любой охраны.
  Желающих попасть в изъян нет, хотя там никогда и не наблюдается ничего подозрительного: безлюдные пустые строения, какие-то развалины.
  У ворот происходила утренняя смена караула.
  Из подъехавшей машины спрыгнуло несколько танцоров в мятых камуфляжах, просторных, будто не по размеру, лениво, как кули, разминая затекшие члены, будто неизвестно из каких далей прибыли.
  Они ни на кого не обращали внимания, а Ядро, напротив, внимательно изучал их поверх края супового бокала. Утро уже не казалось ему таким неблагоустроенным.
  Интересно, думал я, про какую такую знакомую напоследок напел Хлам?
  Надо было выудить у него это, задать пару наводящих вопросов, заставить поработать его неусыпную формальную логику.
  Но не хотелось мне спрашивать при неуравновешенном Ядре.
  Из-за этого я должен теперь гадать.
  Знакомая... Знакомые разные бывают. Есть хорошие знакомые, есть малознакомые... всякие личности.
  Одни передают привет, непременно, другие - не обязательно. А еще, подумал я, есть просто - знакомая.
  Хоть Абсурда и не было, константы продолжали у него собираться. И не думали прекращать это гнилое дело. Что за страсть - все время собираться, сбиваться в стаю?
  На улице соломенная вдова Абсурда, карга старая, делала вид, что меня не узнает.
  Почему-то считалось, что именно я причастен к исчезновению метода. Ни к Лагуне, ни к Ядру таких претензий не было. Ими даже умиляются.
  Простые, понятные хулиганы.
  Суровая вдова Абсурда была много старше его самого. В матери ему годилась.
  Ядро пришел в чувство. Больше ему пока ничего не требовалось. Сейчас все спешат куда-то и при этом постоянно афишируют свою занятость.
  Ядро таким выкрутасам не поддавался, считая это откровенным лицемерием, в крайнем случае, дурным тоном.
  Штамп, конфиденциально склонившись, сказал мне:
  - Тобой интересовались. Какие-то туристы.
  Туристы ожидали в серебристой сигарообразной машине.
  Женщина была с фигурой, как амфора, с гладко зачесанными блестящими волосами, а рослый мужчина был какой-то рассеянный.
  Лицо у него было припухшее, он будто с трудом приподнимал веки, вздергивая высоко брови вразлет.
  Звали их Диета и Пируэт.
  - Проведите нас в трущобы, - сразу сказала женщина.
  Мне показалось, что я ослышался.
  - Что?
  Туристы повторили свое предложение, причем были абсолютно серьезны.
  - Нам рекомендовали вас.
  Пируэт в ожидании ответа держал брови поднятыми.
  - Вы обратились не по адресу, - бездушно молвил я.
  - Значит, вы отказываетесь? - упавшим голосом сказала Диета.
  Без подходцев.
  Мужчина сдержанно икнул. Его явно разбирало.
  О развале я не думал, хотя часто по ночам смотрел на фиолетовые огни.
  Сначала городок ломился от туристов. Еще бы.
  Знаменитое место!
  Где еще можно совершить познавательную прогулку по музею под открытым небом.
  Но странные вещи стали происходить в этом неизведанном музее. Одни туристы пропадали бесследно, совсем, других находили в весьма плачевном состоянии, будто обезумевших.
  Все меньше было желающих провести незабываемую ночь в салоне.
  Ущербная местность отгородилась от окружающего мира.
  И правильно сделали. Потому что границ у нее не было.
  Ядро заговорщицки разговаривал со Штампом.
  Лаконичные туристы не уезжали.
  Мне даже не интересно было, кто меня рекомендовал.
  Совсем иначе я отнесся к их намерению попасть в трущобы.
  Прежде всего, это просто.
  А потом, неизвестно, с какой целью они хотят в них проникнуть.
  Хорошо, что Ядро появился. Я повернулся к стойке.
  Ядра не было. Туристов тоже.
  Штамп лишь пожал плечами. Вот так деклассированный Ядро. Быстро он разобрался.
  А ведь его никто не рекомендовал, ревниво подумал я. Ничего, к вечеру явится.
  Ядро явился немного раньше - через минуту.
  Я был в баре один, даже Штамп куда-то отлучился.
  Ядро, оживленно посверкивая глазами, с ходу сам себе наполнил бокал с верхом и выглохтал его.
  - Эх, ты! Таких клиентов чуть было не упустил. Хорошо, что я вовремя обо всем договорился.
  - О чем?
  - Все в ажуре. Мы идем с ними.
  - Куда?
  - А ты не знаешь куда! Теперь они наши. Ты правильно набил цену.
  - Никуда я не собираюсь с ними идти.
  Ядро бурно засновал, опять предусмотрительно наполнил бокал за счет заведения и стал убеждать меня в очевидной выгоде намечающегося предприятия, что туристы набиты деньгами, уж у него-то глаз наметан, что они все равно кого-нибудь наймут, и плакали наши денежки, раз эти столичные лопухи так или иначе намерены с ними расстаться.
  - Интересно, как же ты собираешься провести их? - не выдержав, спросил я.
  - Как - как? Обыкновенно, на лодке.
  Я чуть не поперхнулся.
  - Оригинально, - вынужден был признать я.
  - Да? До этого нетрудно было додуматься, - скромно заметил Ядро. - Вот! - Он потряс кипой денег. - Аванс, - смачно пояснил он.
  - Зачем? - сказал я с легким ужасом.
  - Не спорь! Ты стал нерешителен, - сварливо отрезал Ядро. - Я просто исправил положение.
  - Да... Надо же. На лодке!
  - А как ты еще предлагаешь добираться до острова? - язвительно сказал Ядро.
  - До... острова?
  - Наши клиенты, - Ядро подчеркнул слово 'наши', - большие любители рыбной ловли. А самая лучшая рыбалка, насколько тебе известно, на острове.
  - Значит, ты договорился о рыбной ловле?
  - Целиком и полностью.
  - И ты полагаешь, что заурядная рыбалка обходится в такую сумму?
  Ядро переполошился.
  - Момент. Они сами предложили. Отличные ребята! Значит, речь идет о... крупной рыбе.
  - Да уж. Об очень крупной рыбе. В мутной воде. - Ай да туристы. Не такие простые они оказались.
  Ядро ушел договариваться о лодке, а я вернулся домой. У меня крепла решимость вернуть аванс.
  Вспомнились разные случаи, не только с туристами. Несколько солдатиков как-то решили побродить за ограждением - и будто корова языком их слизнула.
  Зазвонил телефон.
  - Ты не забыл? - Это была Ореол. - Ты забыл.
  - Что я забыл или не забыл? - Я потер переносицу.
  - Как же... Мы должны побывать на вокзале. В конце концов, это наша мать. Будь дома. Пока! - аффектированно сказала сестра, от переживаний больше не в силах сдерживать слезы.
  Ядро не возвращался.
  Ближе к вечеру я вышел на крыльцо и не успел опомниться, как ко мне прижалась девичья фигурка.
  - Топ... - растерянно сказал я.
  Она не отзывалась, спрятав лицо на моей груди.
  - Ты давно приехала?
  Она помотала головой. Сколько мы не виделись?
  Я вдруг подумал, что теперь все будет по-другому. Мы найдем все нужные слова.
  - Я хочу есть, - рассудительно сказала она. - И готова сожрать быка. Правда, я изящно выразилась?
  - Конечно.
  - Вот видишь, с кем ты имеешь дело. - Топ была одета в очень красивое платье, будто с какого-то бала.
  Шурша им, она уселась в уголке и наблюдала за мной. Я снова подумал про это платье и стал двигаться медленнее.
  Она что-то почувствовала.
  - Я, пожалуй, пойду.
  Я избегал смотреть на нее. На ее странное платье.
  Она встала и вышла.
  Я представил себе, как девушка в своем шуршащем наряде пробирается по темным улицам.
  Как скоро она ушла.
  Зачем я отпустил ее?
  Я не понимал, почему я не бросился вслед. Может, она уже у себя, дома.
  Я набрал полузабытый номер бывшего рациона. Гудки оборвались, и я оцепенел.
  - Слушаю, - сказала Топ сонным голосом. Совсем сонным.
  - Ты... дома?
  - Да, - удивленно сказала Топ.
  - А ты давно... уснула?
  - О! - сказала Топ. - Это допрос?
  - Нет-нет, что ты, - запротестовал я.
  - Ничего. Это даже приятно. Но я весь день провела дома, - вздохнула
  Топ, - и рано легла.
  - Я разбудил тебя... - Я стоял в темной гостиной, куда падал свет из кухни, и мне показалось, что по полу прошлась чья-то тень.
  - Ничего, - сказала Топ. - Прощай.
  В проеме открывшейся двери слабо колыхалась занавеска. Во всем доме не раздавалось ни звука.
  Я потушил свет, но улечься не мог. Не мог пересилить себя. Я застыл, услышав шепот: 'Ты спишь?'
  Топ прошла мимо, едва не коснувшись меня. Я увидел ее силуэт на фоне окон, разводящий руками, будто плывя. 'Где ты?' - прошелестел ее тихий шепоток.
  Она стала шарить по кровати.
  Почему-то я не очень сокрушался, что меня там нет. Необычно было все это.
  Топ, не обнаружив никого в кровати, двинулась по комнате с растопыренными руками. Уже молча.
  Лестница вела на чердак.
  Топ настойчиво продолжала искать меня внизу.
  'Не вижу тебя', - сообщила она. Голос стихал, отдаляясь в другие комнаты.
  На чердаке я чувствовал себя куда как приятнее.
  Утром мне послышался приглушенный голос Ядра.
  Внизу грузчики волокли мебель, а Ядро инициативно распоряжался.
  'Прокутил аванс туристов, распродает мои вещи, - подумал я. - Караул. Грабят'.
  - Вот видишь, - сказала ажурная шляпка голосом Ореол. - Он сам ушел.
  - Может, он где-то затаился, - огрызался мелко рокочущий баритон из-под лилового берета. - Он обязательно что-то выкинет. Я навел справки. Тебе хорошо, ты его сестра, - сказал женоподобный Вариант, опасливо косясь, словно ожидая, что я выскочу из шкафа.
  - Много воображаешь о нем, - сказала Ореол.
  Грузчики невольно прислушивались к добренькому разговору, что придавало их деятельности определенную расхлябанность.
  Лестницу убрали, и я, потеряв равновесие, гаркнул, изо всех сил замахал руками, как ветряная мельница, с выпученными глазами, и все внизу пришло в движение.
  Грузчики разом все побросали, что-то зазвенело, разбиваясь, а я, кувыркнувшись, благополучно приземлился на своевременно уроненный диван.
  В гостиную вполлица заглянула Ореол.
  - Ты напрасно так, - сказала она дрожащим голосом.
  Я не торопился вставать. Удобно было лежать на мягком диване.
  - Так ты не против? - успокоилась Ореол.
  Она приехала, чтобы посетить вокзал.
  Такова была местная традиция - в определенный день на выставке изображать проводы и дружных родственников.
  В остальное время встречи были необязательны.
  Еще Ореол понадобилась, по ее выражению, 'кое-какая мелочь'. Вариант втолковывал Ядру, как можно выгодно продать дом.
  Выставка располагалась в самом центре города.
  К ней прибавился притихший вокзал, откуда никто никуда не отправлялся.
  Он был очень старым, заросшим вековыми деревьями, которые натужно шумели на ветру, напоминая о вечном покое.
  Ореол и Вариант чужеродно встали у входа в вокзал, где в последний раз видели мать.
  Часть древней крепостной стены обвалилась, образовав проход в трущобы, как зев. По моей спине прошел озноб.
  В свежей лунке смекалистым Хламом возле киосков своей бесчисленной родни был вкопан саженец из трущоб.
  В кроне с будто нанизанными листьями проглядывал нарождающийся багрянец, как щемящий отзвук прошедшего праздника.
  В сторону откатилось ярко-красное зачервивевшее яблоко, почему-то подернутое изморозью.
  Безжизненный развал, вопреки всем представлениям, был рядом, но я бы туда ни за что не пошел.
  Родственная чета, неутомимо переругиваясь, села в машину, и Ореол, никогда ранее не водившая, юрко вырулила с выставки.
  В пустом доме появилось раскатистое стереофоническое эхо.
  Телефон был перенесен на пыльный подоконник. Больше в доме ничего не сохранилось.
  Его действительно оставалось только выгодно продать.
  - Эти туристы какие-то ненормальные, - пожаловался Ядро. - Хотят, чтобы их сопровождал только ты. Вот их координаты. Кто тебя рекомендовал, ты не знаешь?
  - Кажется, знаю.
  - Да? И кто это?
  Но я уже набирал номер на отключенном телефоне.
  Облапошенный Ядро, узнав, куда на самом деле метят сумасбродные туристы, долго возмущался в кафе.
  - Не перевелись еще чучела! Чем их не устраивает рыбалка? Нет, подавай им изъян. Это же пропащее место. Форменный хаос. Всем это известно, а нам - лучше всех. И потом, это же разрешено.
  - Вот именно.
  - О-о! - протянул солдат. - Сдаюсь.
  Я с надеждой пытался уловить в его тоне сочувственные нотки. Но мой друг заметно поскучнел.
  Я остался в кафе один, созерцая городские преобразования.
  Напротив, тесня старые дома, появились, как грибы после дождя, экстравагантные магазины с работниками в одинаковой униформе. Стоит приблизиться, как они расплываются в экзальтированной улыбке, зазывают, заманивают.
  Кажется, стоит перейти незримую черту, как они вдруг напустятся, затащат к себе.
  Но пока ты на безопасном расстоянии, им остается лишь бессильно улыбаться предупредительной улыбкой до ушей.
  - Можно?
  Передо мной стояла Топ.
  Я изо всех сил решил ничему не удивляться. Она действительно приехала. Дом сохранился за ней.
  Работала старая печать Офиса.
  - Я здесь у тети. Ты знаешь, с тех пор, как с дядей Абсурдом случилось несчастье, тетя осталась одна. Я должна навещать ее.
  Мы пошли по тенистым улицам.
  - У меня поклонник.
  Я ошеломленно молчал. Похоже, Топ была удовлетворена.
  Мы вышли на окраину.
  - Ты его знаешь.
  - Да? - Горечь моя чуть было не прорвалась наружу.
  Я хотел сказать ей, что если бы она не уехала тогда, то все было бы по-другому.
  А теперь она завела меня к трущобам, чтобы рассказать, какой у нее замечательный избранник.
  - Уж не Хлам ли это? - Я высказал самое нелепое, что могло прийти в голову.
  - Нас тетя познакомила. Как ты догадался? Так быстро. Но, во-первых, не Хлам, а, во-вторых, он - необыкновенный. Он настоящий кавалер.
  Многих можно было себе представить рядом с Топ. Кроме обаятельного Хлама.
  Я сжал девушку, не желая отдавать ее никому. Солнце, мелькнув в низких тучах, село.
  Топ пыталась вырваться, она сопротивлялась изо всех сил и, не выдержав, разрыдалась, безудержно, с каким-то истинным отчаянием. Я застыл. И отпустил ее.
  Всхлипывая, она побрела, спотыкаясь, прочь. Ее беззащитная фигурка непоправимо растворилась в сгущающихся сумерках.
  Я долго стоял на месте. Как же так?
  Я снова сам отпустил ее. Теперь она идет где-то одна, в чужом городе. Она всего лишь хотела чистосердечно поделиться со мной своими чувствами, считая, что я-то как раз и пойму ее.
  Я огляделся.
  Вокруг были одни развалины.
  Тусклая луна иногда двигалась по небу. Я вдруг ощутил страшную тоску.
  Я испытывал сильное сосущее чувство, похожее на неутоленный голод.
  Мне будто чего-то не хватало.
  - Должны же они быть, - забормотал я. - Какой я был прежде! Я их как-то чувствовал, понимал. Не то, что сейчас. Сейчас я разочарован во всем. Но не могут же они исчезнуть совсем... - Я бродил по руинам.
  Распад произошел молниеносно, без толчка, без разминки, и разруху как бы вынесло за скобки, будто бы в аморфном изъяне и впрямь есть стержень.
  Может, только ночью и можно что-то найти.
  Ширь-то какая! Бескрайняя.
  Со стороны города масштаб этой махины совсем иной. Для мегаполиса микроскопический.
  Только в потемках можно что-то высветить. Тоска давила.
  Я подумал, как скоротечна жизнь.
  Пролетела лучшая ее часть. Я грустно оглядывался.
  Что-то противовесно сжимало сердце, как тисками, помимо этих мыслей.
  Что-то беспричинное, неуловимо витающее в воздухе. Еще это бессистемное чередование света и тьмы.
  Я уже знал, что элементы изъяна сами решают, что лишнее, а на чем остановиться.
  Но совмещение слагаемых происходит механически, скомпоновано независимо от настроения.
  Отчего же это отчетливое чувство уныния, потерянности, безысходности так фотографически точно соответствует моему собственному настроению, согласованно, будто и не наугад вовсе? Лукавлю я, мол, ничего не хочу.
  Может, мне больше ничего этого уже и не нужно. Не хочу бередить душу. Впал в другую крайность.
  А вот чего-то не хватает. Пресно как-то. Нет просвета. От модели - совершенства форм, оболочек, внешнего сходства - должно что-то остаться.
  Ведь так много было всего!
  После модели все внесли свой вклад.
  Трубочист Азарт развивал гипотезы о покачнувшемся мироздании, писарь Офис наравне со всеми рассуждал, что числится за изъяном, и числятся ли где-нибудь теперь все участники модели вообще.
  Поговаривали даже о силовом административном захвате безнадзорной территории, но первая же не в меру чистоплотная инспекция без затруднений нарвалась прямехонько на затемнение, из буераков шибануло убойным смрадом нестерпимых миазмов, и, не вынеся испытания сгущающимся покровом, сослепу заключила, что всякая калькуляция золы и трухи бессмысленна.
  Что можно разобрать в искусственной местности, которую при затемнении не смог осветить ни один прожектор?
  Может, надо что-то сделать ощутимо не так? Кому-то из нас? Кто бы дал наводку? Вкратце.
  Витамину, к примеру, с шумом разориться. Совсем. Катастрофически. Или мне сделать что-нибудь ненастоящее. Для закваски. Нет, подумал я.
  Ничего я не понимаю, не смыслю в этом. Ничего я не соображаю в этом экстракте.
  Приглядеться ко всему, конечно, стоит. Просто понаблюдать. Наблюдение тоже действие. Понаблюдать за проекционным свечением.
  Совсем стемнело, и я, одолеваемый раздумьями, не сразу заметил серебристую сигару.
  Она притаилась у крепостной стены, накренившись, двумя колесами забравшись на обочину. Луна освещала множество ларьков.
  Туристы, поддавшись любопытству, разбрелись в разные стороны, вглядываясь в вывески.
  Экипированы они были на совесть - объемистые рюкзаки с неисчерпаемым резервом за спиной, фонари как маяки. И настроены весьма решительно.
  Трудности их точно не пугали, но, чем дальше мы углублялись в торговые дебри, тем заметнее они нервничали.
  Да и то сказать, вид бесчисленных анонсов, плакатов, реклам не слишком успокаивал нервы.
  Мужчина беспрестанно озирался по сторонам, резко, неожиданно оборачивался, будто во всеоружии хотел упредить внезапное предложение.
  Мы миновали кособокую аптеку, вросшую в землю.
  Лица у туристов были непроницаемые. Они и в самом деле хотели попасть прямиком в изъян. Мне это по-прежнему казалось несерьезной затеей.
  Интересно, что им там надо? Меня они с собой не звали.
  Мы углубились в заросли кустарника. Я знал здесь все тропки. На освещенных луной местах было совсем светло, а в тени черно, хоть глаз выколи.
  Увидев разлом в стене, туристы один за другим нырнули в неизвестность, так, словно их там ждал приз.
  Мужчина, похоже, не прочь был перевести дух, но его прыткая спутница не давала ему опомниться.
  Назад я шел медленно, уже думая о Топ. Все у нас с ней произошло, как по плохому сценарию. Послышался шум, сначала отдаленный, то в одном, то в другом месте.
  Из кустов, будто вырвавшись на долгожданную свободу, выскочили две горбатые фигуры и, ускоряясь, мощно выбрасывая ноги, как на беговой дорожке, огромными скачками пронеслись мимо меня, сломя голову, не замечая ничего вокруг.
  Я признал в горбатых спринтерах своих туристов, непонятно про какие срочные дела вспомнивших, чтобы отложить, прервать свой поход, к которому они так тщательно и, наверно, долго готовились.
  Они поднажали, а вслед за ними из тех же кустов выбралась какая-то лимонная кукла, пробежав немного, она села на освещенном месте и, задрав лапу, принялась ожесточенно чесать ею свое ухо.
  Похожа она еще была на небольшую фотомодель, симпатичную такую продавщицу в фартуке и пилотке, с острой мордочкой и небольшими треугольными ушами настороже.
  Она скучающе-протяжно зевнула и затрусила дальше, принюхиваясь. Наверно, туристы вспугнули ее с насиженного прилавка, несясь лавиной.
  Странно, модель оставляла разные тени. Может, всему виной было слишком яркое освещение на вокзале.
  Было полнолуние. Луна двигалась в зените, заливая все вокруг слепым светом.
  Снаружи, в тени городской стены, туристов ожидала серебристая машина, забравшись двумя, передним и задним, колесами на высокий бордюр.
   В городок приехала Нектар, как первая ласточка. Она незлопамятно зазвала меня к себе.
  Одежда на Нектар была особенная, блестящая. Все только охали и ахали.
  Чаровница больше всего внимания на свете уделяла внешности. Ей это казалось самым важным в жизни.
  Ядро не выпускал из рук огромный бокал и неукоснительно следил за уровнем его содержимого.
  Все перешли в другую комнату, где в кресле, вытянув руки по подлокотникам, сидел молодой человек.
  У него было забавное лицо с круглыми бровями, вздернутым носом и пухлым полуоткрытым ртом.
  Все уставились на незнакомца, но он даже не пошевелился, ни один мускул не дрогнул на его лице.
  - Нравится игрушка? - сказала Нектар. - Филигранная техника. Не бойтесь. Это робот. Правда, он хорош собой? Его зовут Феномен. Давайте развлечемся. Феномен, тебе весело?
  Рот у манекена раздвинулся, и он сказал:
  - Да, мне весело.
  - Но ведь ничего актуального не происходит.
  - Сейчас я всех вас надоумлю.
  Гости так и шарахнулись.
  - Мой шофер, - пояснила Нектар. - Он умный, не думайте. Это совмещение функций очень удобно.
  - Как же он устроен?
  - Как автомат.
  - Он... ест?
  - Разумеется. Он ест все, - с гордостью сказала Нектар. - Не на диете же ему быть.
  - А сейчас он нас слушает?
  - Конечно. Он все слышит, все понимает. Но помалкивает. Мужчина должен быть немногословным. Это самая современная, усовершенствованная модификация. От человека ничем не отличается.
  Нектар наслаждалась произведенным фурором.
  - А он очень сильный? - робко спросила молоденькая девушка.
  - Порядочно. Некоторые заказывают силачей. Но мой Феномен средних возможностей, - несколько игриво сказала Нектар. - Зато как он красив!
  Феномен при этих словах нахохлился, подбоченился, приосанился и чуть свысока стал посматривать на всех.
  - Да-а... - протянул Ядро. - Дорогая игрушка.
  - Да, - подхватила Нектар, но, спохватившись, добавила: - Но это очень выгодно. Знаете, сейчас очень трудно подобрать хорошую прислугу. Среди людей. А модель не мешает, не раздражает. Она только с послушанием выполняет свою работу. Это их единственное назначение. Они ничего не чувствуют, и это очень удобно...
  Феномен важно встал и на прямых ногах пошел к двери. Все отступили, отхлынули, словно боясь соприкоснуться с ним.
  Около двери франт приостановился, как-то по-особенному оглядел всех и вышел.
  - Куда он?
  - Пошел заниматься машиной, - с восторгом объяснила Нектар вконец растерянным гостям.
  Топ среди них не было.
  На улице Феномен сел в машину, оставив дверцу открытой, тронулся взад-вперед.
  К нему украдкой, озираясь, развинченной походкой подошел Ядро.
  Сначала он со всех сторон рассматривал Феномена, просто так, что-то бегло отмечая про себя, а потом заговорил с ним. Толковый шофер размеренно кивал.
  Наверно, Ядро объяснял ему премудрости устройства двигателя или, хитрый лис, выяснял, кто его родители.
  - Вас они не отталкивают? - Рядом со мной встала темноволосая девушка, опершись сильными смуглыми руками о подоконник. - Они ведь неживые. В них что-то есть.
  - Вы хотите сказать - механизм?
  - Да нет. Я не про это. Они... прекрасны! Их надо запретить. Они - форма без содержания. Форма не должна подменять содержание. Вдруг она станет им?
  Ядро с Феноменом, похоже, нашли общий язык.
  От угла дома торжественно ступал Хлам с пышным букетом. Он будто кол проглотил, то и дело одергивая на себе костюм.
  Ядро эстафетно перехватил робота за плечи и безо всякого перехода ткнул им Хламу в лицо, и Хлам, вдруг поняв, что перед ним, в ужасе рванулся в дом, споткнувшись, как в путах.
  Ядро хохотал, аж заходился, и Феномен, кажется, тоже был доволен.
  - Таких троглодитов так и надо разыгрывать, - сказала девушка.
  - Внешность обманчива.
  - Сразу видно, кто это. У, единоличник! Вот тот, другой, молодец.
  - Это Ядро. Он мой друг.
  - Да-а? Я про него слышала.
  Появившийся Ядро оценивающе глянул на девушку.
  - До свидания, - сказала она. - Меня зовут Секрет, - бросила она через плечо.
  - До свидания - с кем? С этим типом?
  - Может, все не так страшно? - С этими словами Секрет вышла.
  - Я зря терял время с асом Нектар, - сказал Ядро. - Знаешь, а он не дурак.
  - Секрет в курсе, кто ты, - утешил его я.
  - Кто я, кто я... А кто я?
  - Чемпион.
  - Все частности в прошлом, - сказал Ядро. - А мне надо еще успеть на прием по случаю дня заповедника.
  В гостиной умиротворенная Нектар не в силах была оторваться от экрана, где сплошным потоком шла реклама, мелькали фальшивые улыбки.
  Нектар была очарована всем этим. А ведь Феномен далеко не ковбой. Не красавец. Почему-то.
  По комнатам шастали вдова Абсурда с Хламом, будто что-то потеряли. Сходство между ними было разительное. Как из одного выводка.
  Топ не было.
  Наклюкавшийся Ядро спал в кресле.
  У Штампа было пусто. От заставы бегом бежал толстый капрал. Шевелюра у Медузы была не по уставу.
  У ограждения стоял лишенный сословных предрассудков новый рацион, заложив руки за спину.
  Бравый капрал показывал Инстинкту на высоту ограждения, сучил рукой куда-то вглубь прокаженной местности, к чему новосел, еще не успев освоиться, проявлял неслыханную заинтересованность.
  Штамп заметно нервничал, и Секрет, заметив это, сказала:
  - Пускай проваливает, падаль... ой! Я нечаянно... У меня бывает. И не такое.
  - Без них спокойнее, это точно, - проворчал Штамп, памятуя об автоматах.
  Секрет засмеялась.
  Присутствие прелестницы вносило в обстановку укромного барчика что-то романтическое.
  - А что там? - поинтересовалась она.
  - Там? Там мы праздновали. И забывали обо всем на свете.
  - Нельзя праздновать вечно.
  - Да? - Глаза у меня слегка остекленели. - А почему? Только так мы становимся самими собой. А в реальности все наоборот. Все лицемерят, лгут, предают.
  - Да, да.
  - Ты согласна?
  - Я согласна, что в жизни все не так гладко. - Она смотрела на фиолетовые огни. - А что сейчас за этой ширмой?
  - Не знаю... Ничего.
  - А говорят, там целая феерия. Я бы хотела побывать там.
  - Выбрось это из головы.
  - Но здесь очень скучно. Я бы хотела все поменять.
  Штамп повел бровьми на красную машину, в которой затаились двое, неподвижные, как истуканы, смуглые. Какие-то южане.
  Они с сильным акцентом сообщили, что хотят попасть в трущобы. Гонка ценителей наклевывалась.
  Из караулки вышел раздобревший капрал и поводил клюшкой в разные стороны.
  Фуражку Медуза не носил принципиально. Она не совмещалась с его живописной шевелюрой.
  По его команде солдаты, шлепая ластами, бестолково пробежали куда-то.
  Удачное место для торга.
  Какой-то опустившийся старик взял бутылку дешевого масла, придирчиво осматривая ее.
  - Знаешь, кто это? - сказала Секрет.
  - Кредо! - ахнул я.
  - А ведь он несопоставимо богат.
  - Был богат...
  Старик приблизился к панорамному ограждению, занес кулак над головой и стал потрясать им, пока не выдохся.
  - Он живет здесь, - сказала Секрет. Она была местной и не скрывала этого.
  Дверь в квартиру Кредо была приоткрыта.
  Прославленный корифей дремал в видавшем виды единственном кресле, свесив руки до пола. В квартире царило устойчивое запустение.
  Сон упрямца был чутким.
  Он возбужденно подошел к окну, за которым в темноте ночи совсем близко повисли фиолетовые огни.
  - Замечательное место... - прошептал он. - Ее не остановить.
  - Кого? - спросил я.
  - Толпу. Я высмеивал в своих книгах все пороки, но пусть они будут. Но не будет толпы... - Рассуждения его становились все бессвязней.
  День города закончился, не затронув меня. Везде валялись бумаги, обертки, сор.
  На террасе пустого кафе я обнаружил Ядра. Таким мертвецки пьяным я его еще не видел.
  После торжества его голова моталась из стороны в сторону. Несло от него, как от пивной бочки.
  Дома он произнес, очень спокойно, с закрытыми глазами:
  - У рациона гости. Дар из трущоб.
  - Ну конечно, - в тон ему сказал я.
  - А с Топ я поговорил. Начистоту. И звезда уехала.
  Конечно же, подумал я, все были на приеме. А я был рядом и не воспользовался случаем.
  - Ополчилась на всех... Тебя она не ценит!
  - Что ты ей нагородил? - Я сник окончательно.
  - Разделался с измышлениями этой высокопоставленной особы.
  - Со всеми?
  - Долой завесу! - осенило Ядра.
  Он открыл один глаз, увидел, где он, и уснул.
  Долгий телефонный звонок прорезал ночную тишину. Я взял трубку, так, словно прикидывая, сколько она весит.
  - Привет! - послышался из нее веселый голос Витамина. - У меня к тебе просьба. Мне нужно попасть в развал.
  Красный автомобиль ожидал у вокзала. Все прошло, как нельзя лучше.
  Я не успел повернуться, как смуглые самонадеянные иноземцы классически выскочили обратно из кустов, где был пролом в трущобы, как ужаленные, бешено проскакали мимо меня, периодически обгоняя друг друга, а за ними из кустов вылезла все та же потешная желтая продавщица, как чей-то потерявшийся котенок. В аптеке сопутствующе мелькнул тусклый огонек.
  Красная машина была брошена на произвол судьбы.
   Мы заблудились. Солнце палило немилосердно. По горизонту струилось сиреневое марево.
  Я не понимал, куда делась дорога. Спутники Витамина из машины не выходили.
  Оба они, белесые, сдержанные, с твердыми взглядами за стеклами очков, молодой и старый, неотступно сопровождали злостного банкрота повсюду.
  Ядро с Секрет тоже не покидали просторный салон, удобно устроившись сзади.
  Ядро увязался, чтобы оградить Витамина от его мрачных, насупленных сопровождающих, которые были его кредиторами и не обращали внимания на худенького паренька в потрепанной майке.
  На то, что мы заблудились, пытаясь объехать трущобы, обездоленному Ядру было наплевать.
  Но опасения оказались напрасными. Машина вскоре выехала на ровную, прямую, широкую автостраду, уносящуюся вперед, как стрела.
  Странно было видеть такую прекрасную дорогу в совершенно безлюдной пустыне, поросшей вымирающими колючками.
  На горизонте просматривались какие-то скалы, все время на одном месте.
  Я не верил во всю эту затею. Никакого изъяна нет. Куклы истлели.
  Всех ждет разочарование.
  Местность была по-прежнему пустынной, небо было блеклым, будто отутюженным бесконечными ветрами.
  Вскоре мы подъехали к каким-то постройкам.
  Домики, похожие на игрушечные, были выстроены в ряд и украшены общепринятыми зазывными вывесками.
  С краю на самом солнцепеке возле фанерной будки, сколоченной явно наспех, расселся старик, заросший щетиной.
  'Самая лучшая в мире модель', - гласила правдивая надпись из большущих букв дугой.
  Кредиторы раскрыли рты.
  - А? - трепыхнулся и старик, подняв лицо с мутными от сна глазами. - Кто здесь? - И дедушка Опыт с трудно сдерживаемой радостью поздоровался, долго тряся каждому руку обеими руками. - Добро пожаловать, добро пожаловать...
  У будки по обе стороны полуоткрытых, порядком захиревших ворот клубилась рыболовная сеть.
  В тенистую чащу уходила колея, густо поросшая непримятой травой. Диета и Пируэт колебались.
  Даже выехав из города, тормозили повсюду, делая припасы прохладительных напитков. Пируэт все переживал, что цивилизация за углом свернется.
  Кредиторы сразу поняли, что к чему в этих аттракционах, и устремились на штурм казино.
  - Мы в расчете, - с надрывом сказал Витамин. - Уф. Влип я было в переделку. Главное, я сам все и организовал. Свое падение. Так все вдруг надоело...
  В грандиозных вывесках стали появляться сполохи света, сначала редкие, потом гуще, чаще, они заструились, заиграли, как рябь на воде, и все разом зрелищно вспыхнуло, одно ярче другого, вызывающе, зазывающе.
  Искушение было сильным.
  Кредиторы успели заработать кучу денег.
  Они, упиваясь, бесстрашно ставили любые суммы, зная, что в любой момент, если проиграют, смогут безнаказанно посмеяться над крупье, натянуть ему цилиндр по самые уши, отнять деньги и начать незамысловатую игру вновь.
  Особенно забавляло это молодого, он заливался смехом, запрокидывая голову.
  Никто не мог вступиться за кукол, а сами они совершенно не возмущались.
  Они лишь выполняли свою работу.
  Ядра игра захватила не на шутку.
  - Делайте ваши ставки, - сказал крупье.
  Ядро сделал и выиграл. Он не ожидал этого и победоносно закрутил головой по сторонам.
  Из зрителей рядом находилась только Секрет, и она захлопала ему в ладоши.
  Крупье снова предложил ставить. Ядро немного запоздал, но все прошло гладко, и он опять не подкачал. Секрет с интересом наблюдала.
  Ядро напрягся, но от его ухищрений ничего не зависело, он продолжал дозволенно выигрывать.
  Глаза у Секрет лихорадочно блестели.
  - А ты почему не играешь?
  - А зачем? Все равно ничего не выиграешь, - сказал я.
  - Деньги фальшивые?
  - Не фальшивые. Ненастоящие.
  - Как интересно, - сказала Секрет. - А разве это не одно и то же?
  - Фальшивые запрещены. А ненастоящие часть игры. В игре они как настоящие. Но в итоге все равно станут ненужными.
  - А игру можно остановить?
  - Конечно. Если проигрываешь, например.
  - А ты попробуй.
  Я нехотя метнул кости, вернее, обронил их, просто так, но крупье заметил. Среагировал. Я сразу проиграл.
  - Делайте ваши ставки, - сказал крупье.
  Одумавшись, я покачал головой.
  - Неохота.
  - Тогда платите. Платите, - с нажимом повторил крупье.
  - Ты что, не понимаешь? - тихо, чтобы не привлекать внимания, сказал я ему. - Не собирался я играть.
  - Вы должны заплатить, - вмешался старый кредитор, сразу став строгим, хотя только что этот сухарь развлекался, как расшалившийся школьник.
  - Зачем тогда надо было начинать? - заявил и молодой. - Без желания.
  - Случайно вышло. Что смотреть на это? Ведь это всего лишь игра.
  - Вот именно. Во всем должен быть хотя бы формальный порядок, - заметил старый кредитор. - И в игре тоже.
  Если бы не они, простак крупье, скорее всего, отстал бы.
  - Эй, фантики, - окликнул их Ядро, не отвлекаясь от своей продуктивной игры. - Удача может вам изменить.
  На улице совсем стемнело.
  - Здесь больше оставаться нельзя, - сказал я.
  Я уводил всех.
  - Почему? - не хотела уступать Секрет такому скомканному финалу.
  Кукол стало намного больше. Они группами разгуливали вдоль увеселительных заведений.
  У входа в казино из аляповатых машин выходили люди. Непонятно было только, действительно ли они приехали на подобных колымагах или являются атрибутами аттракциона.
  Из окон высовывались любопытные лица, словно ждали, как мы поступим.
  Старик со щетиной был здорово пьян. Какао хлестал, будь здоров, - устройство, видно, у него было такое.
  Опыт несколько раз оглянулся, будто собираясь звать на помощь, задержать беглецов.
  Мы быстро отъезжали.
  - Почему же мы не остались? - с тоской вдруг сказал Ядро и с определенным укором посмотрел на меня. - Если одному не везет, то это еще ничего не значит. Так все было удачно для всех!
  В зеркале заднего вида многочисленные дрожащие огни вдруг пропали. Совсем.
  Ядро уличенно вздрогнул.
  - Можете вернуться, - сказал я глухо. - Присоединиться к кредиторам.
  - Я поставил их на место, - закипятился Ядро. - Несмотря на то, что ты был не прав.
  - Я не был прав? - возмутился я. - Я не обязан был продолжать вашу глупую игру.
  - Надо всегда находить компромисс, - сказал Витамин, когда все треволнения миновали.
  Но и он, вовремя опамятовавшийся, без сомнений утаивший игорные кости в своем кармане, не мог прийти в себя от неизгладимого зрелища сгинувшего без единого проблеска с наступлением кульминационных сумерек аттракциона.
  Больше мы между собой не разговаривали.
  На окраине я молча вышел из машины и, ни с кем не прощаясь, направился в темноту.
  В аптеке замерцал обманчивый свет.
   Ферма предприимчивого Витамина в заповеднике пользовалась неимоверным успехом. Вот что значит столичный подход.
  Город был трамплином.
  Побережье облепили фирмы, предоставляющие весь арсенал всяческих услуг непривычным к этому местным.
  Сам либеральный рацион собрался на узаконенную им самим экскурсию в такой близкий и такой недоступный изъян.
  Офисом распорядительно составлялся список, в который попадут избранные счастливчики, а их, по самым предварительным подсчетам, с аукционным ажиотажем набиралось немало, так что уже экстренно заказали автобус.
  И вправду, в архиве я столкнулся со своим одноклассником Паникой.
  Как все меняется. Самые незаметные середняки в школе превратились в почтенных глав семейств, организованно избежали семейных неурядиц.
  Никому абсолютно ничего не угрожает. Ничем не рискуя, можно играть по-крупному и в жизни.
  Все стали уважаемыми членами общества, закалённые дурашливым браком контрольного эгоизма.
  Больше до них не достучаться никогда.
  Теперь слепцы в равных условиях, и клетка стабильных обстоятельств им не страшна.
  Все становятся прекрасными специалистами, приобретают нужные навыки без малейших на то усилий.
  До этого они не были нужны никому, а теперь всем понадобились. Нарасхват идут.
  Все обрастают особенностями, обзаводятся стилем жить, ходить, говорить, приобретают различные акценты.
  Это модно. Если ты против, ничего страшного. Просто проигнорируют, и всё.
  И всё.
  Ничего страшного.
  У всех большие семьи, уютные дома - полные чаши. Пожалуйста.
  Их дети забудут нужду.
  Родители, как птицы, станут держать распростёртые крылья над ними, чтобы их чада не повторили ошибки отцов. Никто не знает, чего это им стоило.
  Соблюдай это условие, и делай, что хочешь.
  Да жизнь намного лучше своего замысла, при условии, что он есть, где-то присутствует, но не лезет никуда!
  Остаётся только заняться интерьером, внутренним убранством. Его наполнение должно быть максимально функциональным.
  Правда, поклонники, почитатели, клиенты, гости не скупятся находчиво дарить безделушки.
  Так бы хозяевам их никогда не видать, сами на них они бы ни за что не потратились. В чём их назначение? Куда их девать, кроме праздника.
  Это соображение их несколько приуспокоило - выразить себя такая редкость.
  Паника даже заоглядывался, будто все его домочадцы могли вдруг оказаться за его спиной.
  Вид у Офиса, самодовольно разбирающего бумаги, был такой углубленный, что наше появление показалось в высшей степени неуместным.
  Мы подались назад, в коридор.
  - Этот Офис, по правде сказать, большой невежда. Мне эти справки во, как нужны. У меня семья. Ты же знаешь... Ты припечатай мою бумаженцию - и порядок. Ты с Офисом на короткой ноге. Мне изъян во, как нужен.
  Типичный обыватель, с содроганием подумал я. Не знал я его семью, с ним самим был едва знаком.
  Я беспомощно огляделся по сторонам, но у меня все равно потеплело на душе от его доверительного тона.
  Из приемной показался Офис.
  - Что, перерыв? - подмигнул ему Паника.
  - А? - нечленораздельно сказал Офис, как пьяный.
  - Рановато, - сказал Паника.
  Офис бросил на него сумасшедший взгляд и, пошатываясь, нетвердо добрел до перил.
  - Когда он успел подзаправиться? - недоуменно сказал Паника. - Вообще-то работа у него нервная.
  В приемной, как на выставке, уже собралась толпа. Она неумолчно гудела, как разбуженный улей.
  На месте Офиса восседала кукла и убежденно печатала, иногда сверяясь с текстом. Выглядела она безукоризненно в брючном костюме.
  У нее был строгий непроницаемый взгляд из-за очков, четкие заученные движения.
  Заметив оживление, секретарша благожелательно обратила на толпу пустые, невидящие глаза.
  Все ахнули, отшатнувшись от столичного нововведения. Никто не стал дожидаться, пока ужасающая кукла заговорит.
  Оставшись перед ней один, я протянул справку.
  Кукла прозаически поднесла ее к глазам, без лишних проволочек оформила ее.
  Губы зашевелились.
  - Процедура упрощена. Писанина - упразднена.
  Я самовольно взял справку, стараясь не коснуться ее ледяных пальцев, сделал шаг назад и наступил на ногу неповоротливому Панике, дышащему мне в затылок.
  На улице он перевел дух.
  - Чудеса!
  Он увлек меня в погребок.
  - Жаль Офиса, - заметил он. - Потерял работу. А знаешь, как он живет? Одна пустая комната. У него, кроме этой работы, ничего больше нет. Тем и перебивается.
  К нам присоединился вездесущий Кошмар, низкорослый, с мрачным бегающим взглядом.
  Он сразу сунул свою узкую физиономию в бокал, как лошадь морду в ясли, почти целиком, и стал глотать, пока доставал.
  Лицо у него было осунувшееся, как у старика, все в каких-то складках, будто он постоянно набычивается.
  - Офиса турнули? И хорошо. Кровосос, - непримиримо сказал он. - Издевался. А я от него, карьериста, зависел.
  - Теперь все справки наши, - рассудительно сказал Паника. - Это нужное дело. У меня семья.
  - Офис сам кукла. Оттуда, - с пафосом мотнул головой Кошмар, но подбородок его продолжал зажимать несуществующую скрипку. - Внедрился, паскуда.
  Я резонно напомнил, что насоливший всем писарь учился с нами в одной школе.
  - Подменили, - прогнусавил Кошмар. - Там.
  - Ничего там, кроме нечистот, нет, - возразил Паника. - Мусор сваливают.
  - Из-за этих кукол все останутся без работы. Их уже в рекламе снимают.
  - Нынешние артисты не умеют так талантливо фальшивить, - засмеялся Паника.
  - Пусть роботы вкалывают, - неожиданно злорадно заключил бурбон Кошмар. - Надоели - на свалку. Как Офиса, в утиль. Всех в изъян. Отсортировать ненужное - и туда. А что? Если прозевали тело без духа, значит, имеется и схожий дух без тела. Запустили его туда мудрецы, а он, бесплотный, там и поселился стационарно и поджидает всех, как паук в анабиозе. Получите даром, а оно и забродило, элементарно, как дрожжи в тесте, на нашем провинциальном продукте, дремучем, исконном, чистопробном. У нас же все без обмана.
  Произвела кукла впечатление. Но к ней быстро привыкли.
  На пороге моего дома переминался какой-то блондин в несоразмерно широкополой шляпе, придававшей ему сходство с грибом.
  Из выцветшего халата с едва различимыми разводами высунулась сухая морщинистая рука с листком.
  Буквы наплывали друг на друга.
  'Здравствуйте, друг! Мы скучаем без вас. По ночам бывает холодно, и...'
  Я еще успел заметить согбенную спину чудного вестника, а само письмо рассыпалось, обратилось в труху, которую унесло порывом ветра.
  Меня отвлек телефонный звонок. Мелодичный смех в трубке оборвался, и ясный голос сказал:
  - Привет!
  Замечательно. Меня решила оделить своим вниманием Топ.
  - Ты где?
  - О, я на приеме. Но это совсем не то, что ты думаешь.
  - А я ничего и не думаю.
  - Н-да? - Топ сбилась с темпа. - А я у Витамина, мэр устроил банкет на его ферме. Мы собираемся в трущобы. Представляешь? - Она кокетливо, но мило рассмеялась. Я ожидал, что она, описав весь блеск и великолепие банкета, пригласит и меня.
  - Ну что ж, - сказала Топ, выговорившись. - Пока.
  Я не знал, добивалась ли она этого специально, но настроение у меня сменилось.
  У Топ появилось свое окружение.
  Но она не воспринимала своих новых друзей. Характер у нее испортился, она легко раздражалась.
  Фат тоже собрался в развал. В его кабинете стояло несколько роботов, похожих на манекены.
  Остепенившийся Фат продавал их, как пылесосы, с инструкцией, и все переживал за сходство. Торговал бы себе игрушками, как отец.
  Но человек - самая лучшая игрушка, и Фат поменялся на этом поприще.
  Недавно отпущенные усы ему не шли. Смотрелись, как приклеенные. Будто оперился на лице.
  Он сам здорово смахивал на свои модели.
  Что и говорить, всем бы не мешало побольше первичного сходства - с самими собой.
  Ферма Витамина на выставке был пуста. Какие-то северяне с покрытыми рыжими волосами худыми ногами небрежно метали что-то в рот.
  Витамин суетился возле Ядра, который демонстративно не замечал меня.
  - За счет заведения? - уточнял Ядро.
  - За счет заведения... - буркнул Витамин.
  Он тут же стал распекать ни в чем не повинную официантку. Ядро лишь беззаботно ухмылялся.
  Он заведомо пользовался малодушием Витамина, который ни в чем не мог отказать старому приятелю.
  А Ядро повадился в его роскошное заведение, полноценно питаясь согласно экологически сытному фермерскому меню плюс десерт, безобидно твердя неизменное 'мы же давние друзья', как-то виновато даже, будто из-за того, что такое чрезвычайное обстоятельство невозможно скрыть никак.
  Никому ранее не делавший скидки, в корне пресекавший такие поползновения рачительный Витамин при этом только криво улыбался от таких издержек, словно у него чудовищно болели все зубы сразу.
  - С тобой хотят поговорить. - Он всепрощающе указал на туристов.
  Невыносимый Ядро покачал хмельной головой.
  - Пусть убираются.
  - Что ты, что ты, - горячо зашептал Витамин. - Перспективные клиенты. Набиты монетами.
  - Да. Я готов. Какие счеты, - смягчился Ядро. - Куда?
  - В развал. Ты же сам говорил...
  - Конечно. Всех ко мне. Я всех проведу! - Лгун сделал загребающий взмах рукой.
  - А-а, договорились?
  - О чем?
  - Ну, знаешь. Ты мне не доверяешь?
  - Что ты. - Ядро осовело смотрел в стол. - Как можно.
  - Ты фрукт, - сказал Витамин.
  - Пускай все убираются, - строптиво отреагировал Ядро. - Все. Пусть все убираются в изъян.
   В сумерках мы с Лагуной вместе с мусором скатились в овраг. Лагуна свирепо фыркал, сдувая налипшие ему на лицо какие-то ленты.
  Мусоровоз медленно удалялся, светя бортовыми огнями, переваливаясь с боку на бок по неровной дороге.
  Луна только начинала свой путь по небу.
  Город виднелся как бы с изнанки, и очень скоро пропали огни, которых и так немного в этих кварталах, где совсем мало прохожих, и только Штамп, скосив глаза долу, будто упражняясь в усидчивости, вытирает из-за Азарта свои бесконечные бокалы.
  - Думаешь, мы правильно идем? - подал голос Лагуна, доверяя в этом вопросе мне уже больше, чем себе, после того, как не смог вновь попасть в свой парк и вынужден был поселиться в аптеке, промышляя, резвясь, запасами туристов, которым он предварительно рекомендовал меня в качестве проводника, проломив в нужном месте аварийную стену.
  Местность вокруг простиралась самая обычная, пустынная, но я знал, где надо сворачивать, пробираясь в кустарнике и оцарапываясь об искусственные ветки.
  - Инфекции можешь не опасаться, - сказал я.
  - Каков сервис, а? - отозвался Лагуна. - Лечебница.
  Проступили очертания грузовиков, тянущихся вереницей по крутому склону оврага.
  Машины остались здесь, когда попытались вывезти кукол. Все исчезли. В двух шагах от города.
  Никто не знал, что случилось.
  Бросалось в глаза, что они почему-то попустительски свернули с ровной дороги.
  Изменили направление движения, будто спасаясь бегством, не разбирая пути. Что-то испугало водителей.
  Или, наоборот, привлекло, с той же силой.
  Лагуна, по-своему обыкновению, стал заглядывать в кабины с приподнятыми колесами. Грузовики были брошены давно.
  Мы спустились в долину. Позади хрустнула ветка. Мы замерли. Показалось...
  Автобус с горожанами отправился в развал, где давно никто не был. И с ними Топ. Я испытывал тревогу за нее.
  Никто не знал, что происходит в этих таинственных, заброшенных местах.
  Вот и мост через ручей. Вода тихо плескала о камни. Мы подходили к развалу. Луна поднялась высоко.
  - Ты слышал? - вдруг спросил Лагуна.
  Ничего, кроме плеска воды, не доносилось до слуха. Было далеко за полночь.
  В лесу раздавался крик совы. Лагуна время от времени принимался болтать.
  - Тихо, - сказал я. - Заметишь что-нибудь, скажи.
  - Никого здесь нет... - проворчал Лагуна.
  Мы вошли в город, окруженный крепостной стеной.
  Улицы были пусты. Мы озирались по сторонам, готовые к неожиданностям.
  Салон встретил нас сыростью.
  Лунный свет ложился на крутые ступени, разливался в пустых залах.
  Куклы были.
  Они покрылись толстым слоем пыли, затянулись паутиной в углах, лежали на полу, в нишах.
  - Они сохранились, - сказал я. - Вот они. Они все есть.
  - Здорово, - сказал Лагуна. - А что им, в самом деле, будет? Они же искусственные. Не портятся, как консервы.
  Столичный синоптик был совсем без пыли, только вместо шляпы у него на голове высился колпак со звездами и кометами, слегка набекрень.
  Мне даже показалось, что он покосился на нас.
  Из окон были видны глубокие тени, залегшие в кривых улочках. Все было пустынно, мертво, безлюдно. Меня не покидало ощущение, что кто-то следит за нами.
  - Ерунда, - сказал Лагуна нарочито небрежно. - Нам здесь все знакомо. - И он незаслуженно пнул одну фигуру, но я успел подхватить ее.
  - Ты же можешь повредить ее, - сказал я, поддерживая куклу, тяжелую, как человек.
  Лагуна отвернулся.
  - Ты видел? - схватил он меня за руку.
  Какая-то тень скользнула в темноте. Мне это совсем не понравилось.
  Я знал о тех слухах, которые ходили об этих местах. О том, что в развале обитает, оживает всякий антураж.
  С другой стороны, мы уже находились здесь, в самом сердце развала, в салоне.
  И если малая часть слухов окажется правдой, нам несдобровать.
  Любой живой атрибут - вещь приятная, предсказуемая, нескучная. Голыми руками его не возьмешь.
  Но и он здесь кукольный. А куклы вызывали мой интерес, я их не боялся. Я не одушевлял их.
  Хлам вот безошибочно всех оценивает.
  Но здесь, на экспозиции обольстительной мимикрии, его ждет разочарование.
  Здесь всех ждет хорошо удобренное разочарование.
  Все решили, что куклы будут наперегонки выполнять их желания. Но как?
  Все считают, что с помощью чужеродных данных быстро сумеют ввести в обман всех прочих.
  Только предоставь эти данные. Какое глубокое заблуждение! Это уметь надо.
  Это даже не ошибочность, а легкость подмены понятий, как у гостей, так поразившей меня в свое время.
  Кто-то крался в темноте. В проеме появились острые ушки, настороженные, чуткие.
  Мы слишком долго оставались незамеченными. Чудовище в шубке показалось в дальнем конце зала.
  Продавщица втянула носом воздух. Блеснули подведенные глаза, и в пасти торчали ровные белоснежные зубы.
  Этому зверю без натяжки место в пустынной, глухой, дикой местности. Я огляделся. Пустынней, глуше места и не придумаешь.
  Мы затаились среди кукол. Пушнина, как ни вглядывалась, не смогла отличить нас. Появилась она уже на улице, медленно бредя по гребню стены.
  Ночь подходила к концу. Забрезжил рассвет. Мы основательно продрогли.
  В обеденном зале возле камина обнаружились дрова.
  Лагуна высек длинную желтую искру и, ожесточенно дуя, подпалил их. Рядом висел окорок.
  - Как же мне здесь нравится! - с чувством сказал Лагуна.
  - Окорок есть, - поддержал его я.
  - Да! И окорок. А какие картины! Глянь! Шедевры. Не то, что в нашем убогом музее, одни слякотные лужи.
  - Может, в невзрачном содержании кроется своя истина?
  - Что-о? - с нескрываемым презрением сказал Лагуна. - Голь никогда не станет чем-то. Смотри, сколько изящества в портретах знати.
  - Где тонко, там рвется, - сказал я. - Тебе ли не знать.
  - Ну да, ну да, - задумался, очнулся мой сообщник.
  - Но что здесь надо другим? Зачем им наш праздник?
  - Хлам дом строит. Заработать хочет. Заработает! Он намерен себя здесь так проявить, свое чутье, что больше ни одна привередливая дама не откажет ему во внимании. С ним не сладить.
  Хлам - олицетворение субординации. Он озабочен созданием династии с чистокровной наследственностью. Титулованный отец Топ вроде из этих мест, но он исчез. Она никого не имеет. Домовитый Хлам для нее воплощенная хозяйственность.
  - Не вижу взаимосвязи, - сказал я.
  - А побуждения? Они схожи.
  Чем-то первобытным повеяло на меня.
  - Таким уж он уродился. Зря ты. Он, знаешь, как к ней относится. - Лагуна с грустью заглянул мне в глаза. - Другие выдумщики тоже надумали развлечься. Развлечемся! Наши роли всех приголубят! - Нечистокровный шалун был сыт, весел, спокоен.
  Днем салон выглядел совсем заброшенным, никому не нужным. Один из новоселов сидел на полу, скрестив руки и уронив подбородок на грудь.
  Лагуна обхватил ему голову, словно собираясь оторвать, и установил ее в надлежащем положении.
  - Вот так-то лучше!
  Я тоже, чтобы скрасить наше одиночество, стал поправлять кукол. А то они совсем поникли.
  При этом я невольно удивлялся - такие они были мягкие, податливые, как обычные люди, члены их тел двигались легко, без сопротивления.
  Я придержал руку куклы, согнутой в локте, отпустил, и кисть безвольно закачалась, как маятник.
  Одновременно в углу шевельнулась другая кукла, и за окном что-то послышалось.
  Я хотел пройти с куклой пару шагов, как и она, на негнущихся ногах, и оглянулся.
  Кукла в углу пыталась встать, и не только она. Многие куклы зашевелились, медленно, неловко, словно руки и ноги у них были спутаны.
  Они мотали головами, ошалело осматриваясь, вставали, предварительно набираясь сил и отталкиваясь обеими руками от пола. Некоторые, особенно женщины, начинали приводить себя в порядок, прихорашиваться, другие сразу куда-то выходили с решительным видом, будто их заждались неотложные дела.
  Мы с Лагуной оказались в самой их гуще. Но на нас никто не обращал внимания.
  Улица была запружена народом. Это были горожане, спешащие на рынок.
  - Мы завели модель, - возбужденно сказал Лагуна, обернувшись ко мне. - Представляешь? Мы снова вместе.
  Я не знал, как к этому относиться. Очень это было неожиданно. Совпадение?
  Видно было, что модель заработала. Ее часы стронулись с места от слабого опознавательного прикосновения к ним.
  Ее механизм, будто слегка заржавевший от времени, сдвинулся, словно мельничное колесо завращалось, неспешно, но неумолимо, и теперь все, кто оказался в этот момент на ее пространстве, будут захвачены ее стихией.
  Интересно, успели экскурсанты вернуться? Ведь это не гроза, о которой могут предупредить отдаленные удары грома. Праздник всех застанет врасплох.
  Кроме моторного Лагуны.
  Он затащил меня в погребок, и мы сразу попали в объятья смешливого Витамина, вовсю хозяйничавшего за прилавком в засаленной жилетке.
  - Первые посетители! - заорал он.
  - Вина! - громогласно потребовал Лагуна.
  - И мне! - тявкнул какой-то малый, с утра еще не протрезвевший.
  Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что с Лагуной лучше не связываться.
  Он с явным удовольствием, без малейшего усилия, как тюфяк, ухватил неустойчивого малого и метнул его в проход.
  Уклоняясь от него, в кабак зашли две небритые личности, отнюдь не аристократы.
  Какие неотложные дела их привели в город, нетрудно было догадаться.
  Один, с черной повязкой, бросил пару монет на прилавок.
  Витамин не спеша нацедил вино, наслаждаясь самим процессом торговли.
  Отбросы общества, осклабившись, по очереди свободолюбиво обнялись с Лагуной, по-братски прихлопывая друг друга по спине.
  - Мы с ярмарки. А ты где промышлял? - поинтересовался второй, с окладистой бородой.
  - Я? Я был... на соседнем аукционе.
  - О! Поживился там?
  - А т-то!
  - Хорошо бы глянуть на улов, - сказал кривой. - Хотя бы одним глазом. - И он засмеялся, и вслед за ним натужно захохотал бородач.
  Я встал.
  - Если захочешь найти меня, - сказал Лагуна, - приходи к заброшенной мельнице. - Расположенный побесчинствовать, он не удерживал меня, мне даже показалось, что он хочет поскорее остаться со своими друзьями сам.
  Я пошел по булыжной мостовой, будто попав в исторический фильм.
  Это была всё та же столица, с условием, что царят простые нравы, незамысловатые быт и вещи.
  Горожане вооружены шампунями, дезодорантами, не пренебрегают мылом и стиральным порошком.
  Все, конечно, бутафорское.
  У продавца оружейной лавки было грустное лицо поэта, обрамленное длинными волосами.
  - Направляетесь на ярмарку? Как бы я хотел побывать на ней, - вздохнул он. - Все сегодня там, в деревне.
  - А как же товар?
  - Какой товар? Ах, это... Это лавка моего отца. Он тоже на ярмарке. Торговля меня не интересует. Оружие также. Я сочиняю стихи.
  Я затруднялся обнаружить отличия и этой куклы от человека. Я поддался обману.
  Кроме того, что-то знакомое было в поэте. Этот особый тонкий взгляд. Как у Шедевра. Забавно, если бы Шедевр был таким. Хотя почему бы и нет.
  Мы хотим предстать перед миром прямыми и добрыми, а он нас перекручивает и делает злыми. Может, сильными. Только мир в этом виноват.
  Столицу можно обойти быстро.
  В общественном туалете устроился злосчастный Офис.
  Во взгляде его читалось мрачное удовлетворение от подобного обмена. Он с торжеством глянул на меня.
  Витамин советует стараться как-то понимать неприятных людей. Но Офиса трудно понять. О чем он думает?
  Нашелся тоже, специалист. Кому он нужен, писец. В наше время. Может, только в древние века.
  Всякая специализация может потерять свою значимость. Часто раздутую.
  В молчании писаря чувствовалась скрытая враждебность. Никогда не знаешь, чего от него ожидать.
  Еще всем припомнит.
  К городским воротам прильнул метод с лопатой.
  - Что, уже не узнаешь меня? - весело спросил он. - Не очень удачное место мне досталось. Зато много вижу. - Абсурд, слегка закатив глаза, подслеповато поморгал. - Через меня все проходят. Конечно, есть негодяи, которые стремятся найти другой путь. Ты не из таких. - Он склонил голову оценивающе: - Заходи, пропущу.
  Я попятился от него. Метод недоуменно пожал плечами, зевнул и уселся на бугорок, уложив ноги крест-накрест на лопате, как на указателе.
  Я отошел немного и обернулся. Абсурд тотчас, точно только и ждал этого, эксцентрично приподнял шляпу.
  Внизу, возле моста, я снова оглянулся.
  Абсурд, скучавший один, приветственно поднял руку и держал ее до тех пор, пока я, не выдержав, не отвернулся.
  Это не метод, встревоженно подумал я.
  Таких методов не бывает. Абсурд всегда был не очень. Но старался казаться простым, своим.
  Деревня виднелась за холмом. Места вокруг были буколически живописные.
  В небе повисли кучевые облака, будто взбитые, белоснежными шапками, подтененные снизу.
  Лучи солнца, прямые, широкие, полупрозрачные, веером пробивались сквозь нагромождения облаков.
  Склоны холмов были покрыты курчавящейся зеленью. В скалах несмолкаемо журчали невидимые ручьи.
  В долине застыли валуны - здесь пейзаж выглядел пустынным и даже величественным, как на картинах старых мастеров, воздух был желтоватым, густым, будто изнутри светился.
  Рядом, поравнявшись со мной, заскрипели колеса. На повозке развалились двое деревенских парней.
  Повозка везла сама. Один парень лишь придерживал вожжи, другой смотрел в сторону.
  - Садись, - без лишних церемоний, как это принято у крестьян, предложил первый.
  Я вспрыгнул на край повозки.
  - Не помешал? - спросил я у второго. Тот старательно, как-то преувеличенно четко покачал головой из стороны в сторону, не показывая лица.
  Первый затянул деревенскую песенку, под которую я и задремал.
  - В гости? - Песня оборвалась. - Интересно, к кому?
  Второй повернул круглое веснушчатое лицо с беспорочными голубыми глазами.
  - А ко мне.
  - Корка! - вырвалось у меня.
  Ярмарка была в разгаре. Единственная улица была заставлена повозками.
  Крестьяне танцевали, пели, обнимались, торговались, словом, веселились.
  Улица превратилась в место встреч, выяснения отношений, гуляния. По случаю праздника все разоделись.
  Между взрослыми носились дети, свиньи, собаки, куры. Из погребов выкатывались бочки.
  Зрители обступили помост, где происходило представление бродячего балагана. Актеры заламывали руки, прижимали сцепленные пальцы к груди.
  В углу сцены появилась фигура, закутанная в плащ, в маске, похожей на Мифа, и стала нараспев минорно декламировать: - Я салон, я ищу свадьбу своего сердца... - глаза у маски закатились, - ...нашел ее, - маска слегка встряхнулась, и глаза вернулись на место. - Отель чинит нам препятствия, и жестокий театр хочет помешать. Я спас ее от поэтов... - В другом углу показалось еще несколько фигур, разбойников. На одном была маска отпетого Лагуны.
  Атакованные официантом поэты пробрались по сцене боком, боком и на полусогнутых ногах, усиленно прикрываясь локтями.
  Крестьяне бешено зааплодировали и изготовились внимать дальше. Я заметил Топ, одетую в простое деревенское платье.
  - Всех одолел салон, но... - в это время за кулисами раздался металлический удар о сковороду, - страшный банкет захватил город, обменял публику... - Маска Дебоша скорчила безобразную гримасу, под занавес. Мифа играл Феномен.
  Зрители щедро одаривали новыми рукоплесканиями исполнителей такой замечательной, трагической, истории. Топ среди них уже не было.
  Бродячие артисты потянулись к бочке, где их радушно приветствовали.
  - Лихо закручено, - сказал Корка про всю эту галиматью. - Да и уметь надо - на глазок стать другими! Знавал я их когда-то...
  Столы были уставлены яствами. Вид у еды был отличный, превосходный.
  Началась борьба. Один увалень одолел другого.
  Против победителя, к моему удивлению, вышел Корка.
  Глаза у него азартно блестели.
  В детстве Корка никогда не боролся, только жадно наблюдал за разными приемами.
  Он тут же, на моих глазах, провел один из них, и увалень был повержен.
  Во время соревнований Топ стояла недалеко от меня, но потом скрылась за спинами.
  Без Шедевра все вели себя свободно. Это ощущалось во всей атмосфере ярмарки.
  Шедевр внушал всем ужас.
  - Видал, как я их? - с превосходством сказал Корка. - А вы все думали, что я слабак.
  Столичные жители стали собираться домой.
  Они запрягали своих лошадок непослушными руками, пересмеивались, подталкивая друг друга в бока, укладывали покупки заученными движениями и смотрели будто сквозь меня.
  У Корки было целое хозяйство.
  Он уложил в очаг охапку дров. Огонь охватил их, и внутренний двор осветился.
  На деревню расположенно опускался вечер. В глубоком небе появились первые звезды.
  Я оперся о плетень. Селение готовилось ко сну. В окошках появлялись тусклые огни.
  По небу пролетела какая-то птица.
  В тишине вечера еще долго слышались ее тоскливые удаляющиеся крики.
  В это время появилась Топ и села у очага, низко опустив голову. Корка стал рассказывать историю о недавно появившемся оползне. Будто бы это недавно снесенный особняк соседа.
  Все домочадцы Корки при этом стали оглядываться.
  Топ смотрела на огонь.
  Блестевшие в его неверном красноватом свете глаза, приоткрывшиеся губы делали ее лицо необыкновенно привлекательным, и простая одежда только подчеркивала ее красоту.
  Я, улучив момент, тихо сказал ей:
  - Выходи, когда стемнеет.
  Глаза с нарождающимся чувством вспыхнули, но она тотчас опустила их.
  Ее соблазнительные губы шевельнулись, и я скорее догадался, чем
  услышал: - 'Да... '
  Корка стоял на пороге босой, в расстегнутой рубахе.
  - Ты можешь простудиться, - сказал я.
  - Терпеть не могу эту одежду. Когда меня разодевают, как куклу. Мне всегда хотелось с себя все сбросить.
  Так он ни о чем и не спросил меня. Наверно, привык верховодить здесь, на чужбине.
  Все улеглись.
  Лунный свет еле проникал сквозь закопченное оконце. Переполошу весь этот курятник, подумал я, пробираясь в темноте к выходу.
  - Ты куда? - зловеще спросил Корка.
  - Ты не узнаешь меня?
  Он усмехнулся.
  - Почему же? Я тебя прекрасно вижу.
  Это как раз необязательно, подумал я, стараясь избавиться от ощущения ловушки.
  Руки несколько раз щелкнули, пытаясь охватить меня. Я легко оттолкнул Корку.
  Тот был совсем слабым.
  Я прикрыл дощатую дверь. Было тихо, только где-то слышался запоздалый гуляка.
  Деревню окружал лес, из которого доносились пугающие шорохи. В ожидании я встал у плетня. 'Привет', - услышал я и обернулся.
  Топ слегка запыхалась.
  - Ты нашел меня.
  - Где ты живешь?
  - У фермера.
  Мы стояли, освещенные луной. Топ казалась почти незнакомой, но от этого еще привлекательней.
  Простое, мешковатое платье делало ее хрупкой, и я почувствовал, что должен защитить ее от неведомых опасностей.
  Пока их заметно не было, но они наверняка существовали. Не может не быть опасностей.
  Мы держались за руки, как настоящие влюбленные, и это было невыразимо приятно. Луна двигалась по небу, и тени смещались.
  Я поражался храбрости Топ.
  Вокруг заколдованная местность, незнакомая, чужая, и она, физически совершенно незащищенная, спокойно выходит на свидание ночью.
  Хотел бы я знать, что делается в ее хорошенькой головке.
  Я подумал еще, что ей нравится изображать простую крестьянскую девушку.
  - Ты свистни, тебя не заставлю я ждать. Пусть будут браниться отец мой и мать, ты свистни, тебя не заставлю я ждать...
  - Что?
  - Иди, будто вовсе идешь не ко мне...
  - Не понимаю. Я что, пришла не к тебе? Или ты?
  - Это стихи.
  - А, стихи. Наверно, я их знаю. Я получила очень хорошее образование. В свое время моя бедная головка была набита множеством самых разных премудростей. Меня пичкали знаниями, навыками, хорошими манерами...
  Давно минуло полночь. Топ спохватилась, заспешила домой.
  - Погоди... Давай еще посидим.
  - Ну, хорошо. Я тебе нравлюсь?
  - Да... - У меня даже голова кружилась. - А тебя никто не обижает?
  - Что ты! - кротко удивилась Топ. - Нет, конечно. К твоему сведению, меня в жизни никто не обижал. А Шедевр даже заботился, учил всему, - она запнулась, прикусив губу. - Мне пора. Завтра свадьба.
  Обогнув плетень, она стала удаляться по тропинке вдоль огородов, быстро, будто скользя в темноте.
  Мне захотелось догнать ее, остановить. Конечно, скоро я ее увижу снова. Я был рад, что она согласилась прийти на свидание.
  А может, ей тоже нужно было это.
  Необходимо было сбежать в ночь, почувствовать себя кому-то безгранично нужной, услышать тайное признание, видеть, что безусловно нравится кому-то.
  Такие девушки, как Топ, постоянно заставляют думать о себе, им постоянно нужны продолжительные знаки внимания.
  Наутро глаза диспетчера наполнились минутными слезами. Предчувствия не обманули меня.
  - Свадьба увезла Топ в ресторан на банкет. Бедная девушка! Мы все зависим от банкета. Никто не смеет ему перечить.
  Пламя свечей на аэродроме отбрасывало тусклые блики по углам. Монотонный глуховатый голос куклы мельника завораживал.
  Перед дорогой я зашёл в деревенскую аптеку. Единственным её посетителем был статный юноша в шляпе с пером.
  Твёрдое неподвижное, с крупным ртом, лицо ученого Гибрида выражало снисходительное ожидание.
  - Можно?
  - Разумеется, - приветливо отозвался юноша. - Давно не были в наших краях. Я ищу Топ.
  Помедлив, я сказал:
  - Она в ресторане. На свадьбе.
  - Я спасу её, - сказал юноша. - Никому не спущу.
  Я расслабленно откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу и искоса изучая верного рыцаря Топ.
  Ловко я перевёл стрелки.
  Кукол надо использовать по назначению.
  Теперь, подумал я с упоением, банкету несладко придётся. Гибрид был бесстрашный, сильный, неутомимый ученый.
  К окошкам снаружи прилипли круглые, щекастые, полные любопытства детские физиономии. Гибрид внезапно встал во весь рост, и они разом исчезли.
  - Я освобожу ресторан, - заявил он с порога, рывком распахнув дверь.
  С большим дымящимся блюдом в руках приблизился сын Мумии.
  Это был обед, которого дожидался Гибрид, а достался мне.
  Ресторан был недалеко. К вечеру я был у его стен.
  Молния разорвала темноту, и сквозь сплошные потоки ливня высветились мрачные очертания ресторана.
  Тучи собирались ещё днём, и облако над головой то чернело, то светлело, будто игралось, потом вдруг бабахнуло, и стройно посыпались очень крупные студеные капли, туча явно была ненастоящая, будто брезентовая, и в этом случае я и не знал, что и думать.
  Весь промокший, я находился у ресторана классических готических форм, наводящих на самые жуткие предположения относительно тёмного прошлого его обитателей.
  Единственным преимуществом сеанса превращения себя в мокрую курицу было то, что я мог приблизиться к ресторану никем не замеченным.
  Вряд ли кто рискнет высунуть нос в такую непогодь, когда тучи наваливаются одна на другую, ветер завывает дурным голосом, и протяжно шумят огромные деревья вокруг.
  При этом я ждал, что очередная вспышка молнии высветит передо мной смердящую маску какого-нибудь метрдотеля, выползшего из своего логова в поисках жертвы.
  Не получилось так, как я рассчитывал.
  Я хотел появиться тихим вечером, под видом заплутавшего путника, когда вся элита ужинает на заднем дворе, выведать, что за торжество в этом гнезде негодяев, отщепенцев, мракобесов под видом верных паразитов банкета.
  С элитой это несложно. Она лишь поначалу подозрительна, пытаясь определить масть незнакомца, а потом охотно развешивает уши и распускает языки.
  Наверно, я сам должен был пригласить Топ. Но она была так беззаботна, что сумела убедить меня в том, что такой красивой девушке никакая опасность нигде не угрожает.
  Это мне все время кажется, что ее кто-то обижает, что всякий раз нужно немедленно бросаться на ее защиту - тоже по-первобытному, отстаивая свое. Но разве девушка, пусть слабая и беспомощная, это вещь?
  Ведь только вещь может стать до такой степени чьей-то, что за нее все решается кем-то. Безраздельно.
  Я продавил картонные ворота и вошел в амбар.
  Огромный зал был освещен еле-еле.
  После трапезы все было разбросано, разбито - пировали с размахом.
  Нравом свадьба отличалась необузданным.
  Еще по дороге я наткнулся на раскуроченный фургон бродячих артистов, обломки которого были старательно втоптаны в грязь.
  По крутым неровным ступеням спускался Эффект, однообразно, одной ногой вперед.
  - Ты кто? - деловито спросил недомерок.
  - Я? Официант. Попал в грозу. Заблудился.
  - Был тут один официант. С банкетом они на свадьбе не поладили. Теперь банкет, как угорелый, гоняется за ним по лесу, ловит.
  - Значит, в амбаре никого?
  - Никого, никого.
  Отведенная гостям комната доверия не вызывала. Эффект удалялся, бренча ключами.
  Сумасшедший банкет мог появиться в любую минуту, и можно было быть уверенным, что прогулка по парку в такую погоду не улучшит его настроения, а дверь оказалась запертой.
  Продажный слуга решил передать хозяина в сохранности гостю. Но можно было пройти по карнизу.
  Молния осветила меня, прилипшего к стене, она засверкала прямо в зените, над головой, многократно, будто содрогающаяся, и я увидел в следующем окне Секрет.
  Она всплеснула руками и распахнула створки.
  - Это поступок, да? - защебетала она. - Я так и знала!
  - Что ты знала? - Я освобождался от облепивших меня листьев.
  - Что ты будешь куда-то стремиться, кого-то искать... - Она округлила глаза. - Ой, маменька! Ты ищешь Топ! Класс. А она в подземелье заперлась. Боится, что свадьба сбежит.
  - Послушай, Секрет, - доверительно сказал я.
  - Да? - Она поправила темную прядь волос.
  - Как ты здесь оказалась?
  - Как? - Она быстро-быстро заморгала. - Очень просто. Вместе со всеми. Было настоящее столпотворение. - Выпалив это, она опустила голову, чувствуя мое неодобрение.
  - А кто еще отправился в трущобы?
  - Кто? Ты спрашиваешь, кто? Да все. Не представляю даже, кто остался. Правда, больше я никого не встречала. Где они?
  - Ты меня спрашиваешь?
  - А что? Я как-то сразу заблудилась. Потом такой противный субъект
  спросил, кто я. Я так поняла, он интересуется, что я умею. А я шью... немного. Ядру гардероб подновлю заодно. Ему не помешает сменить амуницию. - Только сейчас я заметил, что комната занята разными костюмами.
  - Что за тряпичница здесь всех так обкорнала? Что за шельма без глазомера?
  Я предпочел умолчать про Нектар.
  Буря под утро стихла. Небо прочистилось. Тучи уходили за горизонт. Засверкали звезды, и засияла луна.
  У входа в темницу Хлам, согнувшись, готовый нырнуть всей своей головогрудью вниз, в таком положении и обернулся, дичась, с перевязанной головой.
  - А, это ты... - Он стал возиться в подвале с мешками и кулями, запуская в них руку по локоть.
  Приустав, он уселся тут же, на один из мешков, не боясь испачкаться. Все его комичное существо выражало глубочайшее удовлетворение.
  Он всецело распоряжался хозяйством свадьбы, проявляя при этом сообразительность и находчивость.
  - У нас сегодня гости. Ваша чернь из города привалит на юбилей. Предстоят большие приготовления. Ты с дичью? С рыбой? Жаль... - Как он определил, кем я назвался? Только уничтожающе глянул разок.
  Он вдруг насупился.
  Не доверял он всем нам, выскочкам. Постоянно мы над ним, толстокожим, подтрунивали. Он был очень удобным объектом для иронии.
  Здесь он был в цене. А для кого он старается?
  Для себя? Нет.
  Всем он может доказать, чего он стоит на самом деле, кроме нас.
  И, что обидно, сколько он ни вкладывает усилий в целом, все мимо - нас, конкретно нас прошибить невозможно даже на чуть-чуть.
  Никто не поощрит, не похвалит.
  Хлам чванливо свёл вместе мохнатые брови и в очередной раз поправил повязку.
  - Хотел пригласить Топ. Не мог смотреть, как она страдает без свадьбы. А она шарахнула меня подсвечником и убежала. Обозналась. Приняла за чучело. Их здесь немало. А жизнь настоящая.
   - А свадьба?
  - Не сахар, - попенял Хлам. - Дешевка, но тоже ненастоящая. А всё, что я делаю, настоящее. Все точно исполняют, что я им говорю, не то, что у нас. Всё по правилам. Смотри, какова тяга. - Он оттащил работника, взявшегося было за очередной мешок, несколько раз подряд, для большей убедительности.
  Работник, будто движимый невидимой пружиной, возобновлял свой путь.
  Вечером послышались звуки рога. Я к тому времени успел вздремнуть.
  - Выметайся,- сказал Хлам. - Банкет вернулся.
  Он угрюмо поправил повязку, униженно втянул голову в плечи - раньше за ним такого не водилось - и затрусил в своё хозяйство.
  В амбаре показался манекен.
  У банкета было малоподвижное свирепое лицо, слегка асимметричное после стычки с Гибридом.
  Во дворе раздался топот копыт. Всадники, смешавшись, встали.
  - Это кто? - поинтересовался Кредо.
  - Официант, - услужливо подсказал Эффект.
  - О... официант?
  Брови у манекена взлетели вверх.
  - Как? Ещё один официант? Для чего он официант? Для свадьбы? Схватить его! - И Кредо выбросил руку в перчатке вперёд.
  Меня вдруг охватил азарт, как в детстве.
  Свита банкета стала меня ловить, и, казалось, вот-вот должна была это сделать, но от них легко было увернуться, а некоторых можно было просто оттолкнуть.
  Манекен с предельным возмущением смотрел за нашей беготней.
  - Эй, вы, сморчки! - послышался не менее зычный голос. На гребне стены, широко расставив ноги, красовался Гибрид.
  - Схватить его! - приказал Кредо. - Накормить! Уложить!
  - Не смей! - раздался голос Топ. - Ты обещал быть равнодушным, если вернешься к семье. - Топ встала рядом со мной.
  Манекен неприятно исказился.
  - Отправляйся к себе, - сказал Кредо как можно строже, но как-то неуверенно.
  - Куда, в столицу? - дерзко спросила Топ. Она что-то сопоставляла.
  Из-за угла ковылял Абсурд. С другой стороны сквозь кусты пробирался Корка.
  - Ты могла уйти. А я обещал свадьбе, что банкет состоится. Ей без меня не обойтись. Я твой отец.
  Манекен усмехнулся.
  - Он хочет обмануть себя, - предупредил я.
  - Зачем? - испуганно спросила Топ.
  Манекен выдвинулся из ресторана.
  Кукол сразу стало много.
  Корка, утратив вдруг человеческий облик, с устрашающей силой бросился на меня, и мы покатились по склону, налетев на пустой автобус.
  Публика замерла, раскинув руки. Неловкие они были.
  Мы с Топ и Кредо выехали из оврага.
  - Быстрее! - говорил Кредо у моего плеча. Он переживал так, словно сам был за рулем. - Как видите, их трудно провести. Я держался, сколько мог.
  - Какие же вы молодцы! - с неожиданным подъемом сказала Топ. Она приобняла меня. - Ты и Гибрид.
  - Ты забыла своего поклонника.
  - Хлам!
  Автобус стал. Мотор заглох. По дороге несколько раз были перебои, и вот он заглох окончательно.
  Ворота были близко. Быстро темнело.
  Топ захотела пить.
  Я спустился к ручью, образованному новым рельефом местности. И тут я увидел.
  Отдельные частицы сора, земли закружились в воздухе, вдруг стали собираться вместе, будто аппликация, наподобие опавшей листвы при ветерке, сначала беспорядочно, потом как-то винтом, веретенообразно, стали создавать нечто, но совсем не ужасное и не чудовищное, как можно было бы предполагать, а - обычное.
  Не было в этом явлении ничего пугающего. Действительно, как ветерок.
  Недоверчивое вещество, у, какое сердитое! Не получилось по-твоему, прильнула Топ, живая душа, ко мне.
  И чего тебе надо от меня, от всех нас, живых людей? Мы - это не ты, хоть ты в нас и двигаешься, неизменно.
  Так кто же кем управляет - ты, движитель, часть всего сложного, или тобой нечто - слабое, эфемерное, как дыхание ветерка, и даже во много раз легче. Чего же тебе так плохо?
  Что же тебе, миру, так плохо без меня? Что тебе в моей душе?
  В моем настроении.
  Тебя, понимаешь, не тронь, не обиходь, а тебе обо мне позаботиться - всегда, пожалуйста.
  Когда я поднялся, автобуса не было.
  Караул у ворот отсутствовал.
  Я пришел домой. Темно и тревожно было в саду. Окно в комнату было открыто.
  За письменным столом кто-то сидел в свадебном костюме. Мне сразу стало как-то не по себе.
  Кто это? Я включил настольную лампу.
  За столом находился я сам.
  Точь-в-точь. Я не знал, как мне быть. Может, мне стоит удалиться? Раз я уже дома.
  Но в это время голос матери за дверью спросил:
  - Ты еще не спишь?
  Жених молчал, и я сказал:
  - Нет еще.
  - А что у тебя с голосом? Какой-то неестественный. Ты что, охрип?
  - Нет, ничего.
  - Можно к тебе?
  - Я сейчас сам выйду.
  Мать сидела в гостиной в кресле. В руках у нее лежал закрытый журнал. Меня она не замечала.
  Все в доме было, как обычно. Вся обстановка, мебель, будто ее никто не уносил.
  Ну, хорошо, подумал я. Что плохого, что в доме мать. Ничего. Она исчезла, я это знаю.
  Но вот она сидит, правда, не замечает меня.
  Ничего. Заметит еще. Пусть пока просто сидит, как обычно, как раньше.
  Зазвонил телефон, стоящий на своем прежнем месте, и я сам вышел из своей комнаты, выслушал поздравления, сказал что-то односложно, точно как я сам, и вернулся обратно, разбуженная этим же звонком, появилась Ореол в пижаме, заспанная, мимоходом, по пути в ванную, коснулась меня рукой, и я был заворожен всем этим представлением.
  - Да! - сказала мать. - К тебе приходил Лагуна.
  - И что... ты сказала ему?
  - Я сказала ему, что ты выйдешь после свадьбы.
  Я подумал, что мать должна была позвать Лагуну на банкет. Правда, она не всегда это делала.
  Могла и забыть.
  Я перелез через забор и забрался в комнату Корки.
  По лестнице. Сердце у меня так и застучало. Вдруг вспыхнул свет ночника, к которому тянулась тонкая белая рука девушки, спящей на тахте Корки.
  Любопытство у неё победило первоначальный испуг, и она уселась, поджав ноги и завернувшись в простыню.
  Да, Дар скорее удивилась появлению незнакомого парня у нее, гостьи Корки, видимо, находясь в некотором ожидании чего-то подобного, что кто-то из местных ее заметит, не может не заметить, невозможно не обратить внимание на ее яркие, сочные губы, на удлиненные серые глаза с прищуром.
  Я развернулся к окну, и она разочарованно потушила свет.
  Городок будто спал. В нем почти никого не осталось. Совсем мало было огней.
  Пустовали целые кварталы, не работали кафе, гасли вывески новоявленных фирм.
  Кабак на холме был освещен, как взлетная площадка. Он привлекал внимание.
  Я ожидал встретить веселящуюся толпу, но изнутри не доносилось ни звука. Я поднялся по скрипящей лестнице.
  Сначала я увидел знакомую коротко стриженую голову, потом нестандартное туловище и, наконец, всего Шедевра, сидящего за столиком, как за блюдцем, в полном одиночестве, неподвижно, как монумент.
  - Я выбрался.
  - Ты очень сильный.
  - Я? - Шедевр усмехнулся. - Я стал сильным, когда почувствовал себя слабым. Не как все. Если не знаешь, каким хочешь быть, будь как все, верно? А как это - как все? Я задумался - все же разные - дал слабину, и стал сильным. Отделился от всех. А я надеялся встретить вас тут, - неожиданно закончил он. - Как когда-то.
  - Все ушли в трущобы.
  - Вот как? Всем захотелось найти изъян...
  - Все решили, что с куклами можно стать другими.
  - С куклами самому можно стать куклой, - назидательно сказал Шедевр. Он как будто приуменьшился. - Перебьются. Но если искусно исполнить все внешние признаки, то не все ли равно? Сначала моя машина продолжила - изобразила - движение без топлива: мне очень хотелось дотянуть домой. Часы без механизма в лаборатории стали показывать время, работал неисправный телевизор, вода кипела, но горячей при этом не была. Весы легкомысленного механизма хлебосольной природы стронулись от слабого опознавательного прикосновения к ним. При неукоснительном соблюдении всех требуемых параметров и кондиций резцы, наоборот, становились мясистыми, лохмотья лязгали, как латы, минералы трепыхались, как волокно, отшлифованный до зеркальной гладкости мрамор зернисто шершавел, панцирь напоминал перину, женщины, не выдерживая, отрезали от бархата ночи куски и уносили домой, стекло имитировало металл, вода древесину. Оказалось возможным скопировать всё и как механизм, любое явление, рождение, старение, любой объект, минуя стыки, изгибы, изломы, узлы и звенья. Любое отфильтрованное таким образом нашими умельцами содержимое стало текучим, удобным в обращении, складным.
  Моделирование всех привлекает более всего. Это удобно.
  Всем нужна модель удобного мира. При всей своей трудоёмкости. Картина - модель удобного взгляда, кресло модель удобного отдыха, стол модель удобного расположения предметов потребления.
  Всё происходит естественным путём, не нарушая законы природы, а, наоборот, сохраняя их, вещество в большом многоголосом городе, не терпящего просчётов, дефектов, требующего исключительных по своему внешнему виду вещей, всё больших удобств во всём, проводящего всё своё время в салонах, залах, стадионах, павильонах, бассейнах, библиотеках, мастерских, клубах в режиме непрерывного досуга и в специально выделённых для всеобщего пользования местах, стало послушным, пластичным, уступчивым, способным следовать только форме, всем поверхностным качествам, признакам, одной лишь видимости, податливым, солнечным, радующим.
  Праздник - безотказный повод для того, чтобы собрать все и вся вместе.
  Когда я осознал, что пустоцвет неживой материи и есть природа, и должен быть предел массовому потреблению её свойств, и эта мера мастерски и абсурдно проявляется в неожиданно приветливом отклике на праздные желания человека разумного, я начал отрицать вероломное естество. Что я наделал, с ужасом подумал я. Как теперь всё исправить?
  Природа наивна и лаконична, человек всегда стремится к всеядной роскоши.
  Куклы получились случайно, они стали возникать в гуще людей, совершенно беспомощные, никому не нужные в рациональном мире, и я решил спрятать их, зная, что избавиться от них нельзя, и даже зная, что избавиться от них - можно, ради немногого неприметного того, что уже равновесно имеется.
  В самом глухом, диком, скрытом месте. В самом укромном уголке, среди дикой природы. В изъяне их никто не должен был больше беспокоить...
  Я присмотрелся к Шедевру. Совсем он не был похож на идола.
  Обычный молодой человек, худощавый, в добротном сером костюме. Круглые очки, которых раньше не было, придавали ему сугубо интеллигентный, даже замкнутый вид.
  Преуспевающий ученый, может, предприниматель. Спокойный, расслабленный, с полуприкрытыми веками, он подливал себе что-то некрепкое.
  Прошлое его вроде как бы и не интересовало, да и настоящее, похоже, тоже.
  Он ни о чём не спрашивал.
  Не задал ни одного вопроса и уехал в ночь на открытом автомобиле, таком же огромном, как и он сам.
  Нас многое связывало. Хорошо, что он объявился, подумал я.
  А ведь он хотел увидеть всех нас прежних. А может, втайне надеялся, что этого не будет. Потому и молчал.
  В эту пору городок показался ещё более безлюдным.
  Один Кредо не спал. Он по-прежнему молодо суетился на кухне, в переднике.
  - Тсс... - Он приложил палец ко рту. - Топ спит. Она очень устала.
  - Да? - И я опустился на стул.
  - Представляешь, я сам вел целый автобус. Эх, видела бы меня моя семья.
  Из комнаты показалась Топ.
  - Тебя так долго не было. Я так испугалась. Кредо отправился искать меня в трущобы. Мы встретились на ферме. Кредо попросил вина. Я спустилась в подвал. Хлам меня сопровождал. С подсвечником. А там Гибрид. Этим подсвечником и дал ветреному Хламу по лбу. Кто так делает? Кредо пытался это Гибриду объяснить, целый день бегая за ученым по лесу.
  Я огляделся.
  - Кредо, откуда у тебя эта мебель?
  - А-а? Ты заметил?
  - Конечно. Это же моя мебель.
  - Я привёз её со свалки, - с некоторой обидой сказал Кредо. - Караул помог. Как твоя?
  Топ кусала губы, чтобы не рассмеяться.
  - Да нет, знаешь ли. Похожа.
  - А то я решил начать новую жизнь. Стать стопроцентно прежним. Когда расставил весь этот гарнитур. Я сразу вспомнил, каким я был раньше. И мебель у меня была не хуже этой. Точно, не твоя?
  - Показалось. Вначале.
  - Здесь был мэр, - торжественно сказал Кредо. - Он пришёл посоветоваться со мной. Ему нужен надёжный человек. Свой. Коренной. Я ему рекомендовал тебя. Замолвил словечко.
  Топ сияющими глазами посмотрела на меня.
  - Теперь я буду спокойна за тебя в столице.
  - В столице?
  - Я приезжала на каникулы. Отлично отдохнула. Страху натерпелась! А ты наконец-то будешь при деле. Как все. Я так рада!
  С Ореол пришлось объясняться. Она ничего не понимала. Она долго стояла на вокзале.
  С выставки вышла очень задумчивая. Кривляка превратилась в тихую, приветливую девушку.
  Мать в столице нашла очень подходящую партию. Очень выгодную. Сестра приехала посоветоваться со мной насчет и своего предстоящего замужества.
  В столице у нее был жених. Коммерсант. Торговец недвижимостью. Старше ее.
  Я сказал, чтобы они приезжали вместе, сходим на рыбалку. Сестра согласилась.
  Но до самого отъезда у нее нет-нет, да и проскальзывало недоумение при виде пустых комнат.
  Мэр не спешил встречаться со мной. Он вообще нигде не показывался.
  Ядро, прошатавшись по злачным местам, не успел попасть в развал и был страшно раздосадован.
  Постепенно горожане возвращались из трущоб, недовольные, многие заблудились, никаких кукол и в помине не видели, и, вымотавшись, проклинали все на свете.
  Но у некоторых был странный, ошеломленный вид, как они ни пытались скрыть это.
  Караул пропал, и другие не вернулись.
  Поиски ничего не дали, никого и ничего не обнаружили.
  Однажды вечером я поднялся на ратушу.
  Смеркалось. Ничего не было видно на площади. Как будто ничего и не было там.
  Я окинул взглядом глухую, пустынную местность.
  Луна скользила в облаках.
   Дверь в лавку антиквара едва держалась на ржавых петлях. И это рядом с гламурным отелем.
  Из люка в тротуаре показалась рука с гаечным ключом, затем по пояс высунулся в замызганном комбинезоне Ядро.
  - Не отлынивай, - строго сказал он ожидавшему с прочими инструментами напарнику Панике. - Я отдуваться за вас, бездельников, не намерен.
  Работу проверял Корка.
  Его было не узнать - важный, надутый, как индюк.
  Он застращал всех своих рабочих.
  - Шабаш, - сказал Ядро, отирая руки ветошью, услужливо поданной ему Кошмаром.
  Паника с облегчением вздохнул и с благодарностью глянул на меня, чьё появление он связал с окончанием не на шутку затянувшегося рабочего дня.
  Все впряглись в каждодневную трудовую деятельность, тянули лямку в разных сферах.
  За деревенскими лежебоками закрепилась слава мыслителей, за городскими лодырями - пахарей.
  У входа в музей суетился Лагуна, пытаясь успеть всё прикупить. Он совсем запыхался.
  Все расселись, ожидая, когда вагончик тронется к трущобам, где в павильонах располагался новый музей.
  Такие вагончики один за другим уходили в него, освобождались от пассажиров и возвращались.
  Мы быстро доехали до места.
  - Вы находитесь в крытом ангаре, который, если бы не эта деталь, можно смело называть музеем под открытым небом. Все произведено с использованием самых современных материалов и технологий. Натянутый тент призван изображать небо, светила, их ход и так далее. Все, как в природе. Здорово, да? Все явления, как в планетарии, могут проистекать поинтенсивнее, стихийного бедствия не обещаем, но болидик-другой проскочит, не пугайтесь яркости, и комет зависнет парочка одновременно...
  - Какой похожий огонь, - сказал Корка.
  - Ага, заметили? Такое вот аномальное явление. Остался здесь, мы его лишь декоративно обрамили. Перед вами типичный пример динамического равновесия. Огонь горит без топлива только на моей памяти... - Тут гид Азарт задумался, припоминая.
  - Люкс, - сказал Корка, наводя объектив.
  - Ну-ка, - Лагуна встал рядом с костром, - отобрази меня.
  - Не стоит, - снисходительно сказал Азарт. - Фотографии получаются неточными.
  - Расплывчатыми?
  - Просто могут не соответствовать. Так, во всяком случае, покажется. Здесь многие явления проявляют себя кажущеся достоверно в связи с изъяном. Притягательное, не скрою, место. Все показное, наносное здесь удается, как нельзя лучше. Но все - дутые величины. Вообще-то, с аппаратами здесь надо поосторожнее. Их свойства, в жизни ни к чему не обязывающие, здесь как бы фокусируются. Дети, отойдите от костра.
  Но было поздно. Костер стал уменьшаться в размерах, будто сокращался.
  Огонь, казавшийся бессмертным, угас.
  Мы направились к Хламу. Он чувствовал себя виноватым и всех нас зазывал к себе.
  Он строил дом, а в минуты отдыха чаевничал на недостроенном верхнем этаже.
  - Вот ты все хочешь, чтобы все было начистоту, - обратился он ко мне. - Чтобы никто ничего не скрывал. По-честному чтобы все было. А может, все же можно что-то скрывать? Хоть что-то. Мысли свои. А? Согласен, они у меня не самые лучшие. Но мои. Вот вы меня недолюбливаете. Конечно, у меня все есть. Но я много работаю. Когда ты много работаешь, по-настоящему, возникает глубокое чувство обиды на всех, требование не только материального поощрения, но и постоянной безусловной похвальбы, морального одобрения, чего в большинстве случаев совершенно не наблюдается. Может, все дурное в прошлом. Степень вашего отчаяния так велика, так велика, что вы уже ни о чем другом и думать не способны, - с обидой сказал Хлам. - А у меня степень отчаяния не велика? Много вы знаете, единомышленники. Вы ничего обо мне не знаете. Оттого, что я не показываю своих чувств, много в одиночку тружусь. Вот поэтому. А у меня, если хотите знать, степень отчаяния бывает побольше вашего, вот так! Вы же все живете по принципу 'нравится - не нравится'. На этом, как его... эвристическом подходе. А я все обосновываю, подсчитываю.
  - Сходится? - спросил Витамин.
  - Не всегда.
  - А ты прикидывай.
  - Это как?
  - Чутье у тебя же есть?
  - Нюх-то? Еще бы. Каждому бы такой.
  - Ну вот.
  - Но ненадежное оно, - сказал Хлам. - Все легких путей ищете. Прошлым пробавляетесь.
  - Не бери в голову, - сказал Витамин. - Не так уж это и важно.
  - Прошлое имеет значение, - веско произнес Хлам. - Ого-го! История! - Он значительно поднял толстый палец. - Связь времен. Как безделица в лавке антиквара. Обычный мусор. С помойки нанес старьевщик. Но слой за слоем, знание за знанием, отпечаток за отпечатком - и вот тебе ценность! На пустой связи...
  - Связь? - вскинул голову Ядро.
  - Вот Ядр, - сказал Хлам, посверкивая глазками из-за кустистых бровей. - Все знают, как спортивен он был. А на самом-то деле, теперь, - продолжил он тоном пониже, - может, любой с ним справится.
  - Да, да, - грустно подхватил Ядро. - Что? - встрепенулся он.
  - Прошлое, - заключил Хлам. - Вот оно где у меня! - И он, с трудом вывернувшись, постукал себя по мясистому загривку. - Я бы без него дел понаделал... Если бы не знать, кто есть кто.
  Раньше, подумал я, это, наоборот, ему помогало.
  Никто не помнил про модель.
  Или старательно делали вид, что ничего не было. Все собирались вместе, и друзья, и бывшие враги.
  А недавно приезжала погостить сестра с мужем. Я полагал, что они останутся насовсем.
  Ореол тянулась домой, но Вариант критически отнесся к провинции. Недвижимость здесь, по его мнению, оставляла желать лучшего.
  Даже отель им не был оценен по достоинству, и к рыбалке он оказался совершенно не приспособлен, а одна рыбина покрупнее его попросту напугала.
  Бывает и так, подумал я. Не то, чтобы в большом городе живая природа была совсем в диковинку.
  Варианта удивило то, что рыба, белая, блестящая, обтекаемая, была, как часть воды, из которой ее вытащили.
  Олицетворяла оригинал.
  Ночью меня ожидала встреча в старом музее. Я пришел в назначенное время, но никого не было. Я стал рассматривать картину.
  Я отвлекся от картины.
  В музейной тишине послышались шаги.
  По их звучанию можно было определить, что принадлежат они человеку спокойному, уверенному, незлобивому, каким и был Феномен, показавшийся в дверях.
  Он дошел до середины зала и остановился. Я очень хорошо относился к этой кукле, так похожей на человека. Он даже в театре играл.
  Я отдернул небольшую ширму.
  Но, перед тем как сгрести и переправить в сумку монеты, броши и разную кухонную мелочь, Феномен в восхищении пошевелил бровями.
  - Вот тебе и антиквариат.
  - Руку не задерживай, - сказал я.
  - Как это происходит? - спросил Феномен, отдергивая руку от наклоненного стенда.
  - Не знаю.
  - А еще можно принести? Я так взял, наугад, что попало из буфета. Приобрету в магазине, что поновее.
  - Сколько угодно.
  - Ты не заподозришь меня в накопительстве?
  - А что ты собираешься с этим делать?
  - Сдам в лавку антиквара.
  - Ну вот, - улыбнулся я.
  Феномен смущенно присел на какой-то ящик.
  - А что может статься с рукой? Состарится?
  - Не состарится. Но покажется.
  Феномен покрутил головой, уперев руки в колени, приоткрыв пухлый рот.
  - Ты из столицы?
  - Да. На попутке добрался. С трассы пешком.
  - Через трущобы?
  - Ага. Все по сторонам озирался. Никто не помнит про модели.
  - Никто, - подтвердил я.
  - Может, все скрывают?
  - Было бы заметно. - Сказав это, я подумал, что последнее, конечно, еще неизвестно.
  Феномен был не один, с товарищем, до сих пор торчащим в других залах.
  - Это Сорняк, - сказал Феномен. - Он из нашего театра.
  Это прозвучало как-то двусмысленно. Сорняк важно засунул оттопыренные большие пальцы за жилетку.
  - Музей, понятно. Даже сигнализации нет.
  - А зачем? - сказал я. - Тут и днем-то никто не бывает. - Меня Сорняк не узнавал, я пока и не стал настаивать на этом. - Старый музей. Совсем старый. Про него все и забыли.
  - Ну, Феномен мне кое-что поведал, - со значением сказал Сорняк.
  Феномен смущенно кашлянул.
  - Лишнего не наболтал, - сказал он.
  - А что лишнего болтать? Все и так понятно. Проще простого. Обычные экспонаты. Ничего, добротные.
  Спасибо, оценил, подумал я. Своё.
  Сорняк был личностью известной. Высшей добродетелью он полагал практические навыки. Их у него было не сосчитать.
  Управлял всеми видами транспорта, самолетом, даже подводной лодкой. И космическим кораблем. Владел всеми видами оружия, с детства.
  Прозвище свое он получил не за то, что в нем было что-то сорное, а, как бывает, по созвучию с первоначальным 'скорняк'. Как скорняк он также отличался. Но, как это опять же бывает, 'сорняк' ему тоже подходило.
  Крепкий он был какой-то. И цепкий.
  Он поводил лицом, которое можно было бы назвать ястребиным, если бы оно не было таким вытянутым и широковатым.
  Веки у столичного знатока были покрасневшими от беспрерывного бдения.
  Он несколько раз перекатился с пятки на носок, вытянув шею, с места пытаясь заглянуть в соседние залы.
  Он был не первый, кому казалось, что залы бесконечно переходят один в другой.
  На самом деле музей был небольшой. Всего несколько комнат.
  Против ожидания, Сорняк прогулкой оказался доволен.
  Правда, недоумевал, отчего Феномен отверг его предложение воспользоваться ходулями от шоссе.
  Я считал, что Сорняк в театре трудится декоратором, но оказалось, что он обычный актер, и даже не на ведущих ролях, при его-то амбициях.
  Навыков, навыков у него хоть отбавляй.
  Он осмотрел стенд.
  Скепсис на его сложном лице с глубокими носогубными морщинами, кривоватым, свернутым непонятно на какую сторону носом, с целыми тремя ямочками подбородком, был разбавлен неподдельным вниманием.
  Он рассматривал подвергнутую кратковременному воздействию стенда пуговицу через складную лупу и поддался обману.
  - Это уже не та пуговица, - глубокомысленно изрек он.
  Он несколько раз отодвигал руку с пуговицей, выворачивая голову, словно пытаясь заглянуть между истинным и накладным изображением, похожим на позумент, но безрезультатно.
  Он тяжело, но небезнадежно вздохнул.
  Сдаваться он не собирался.
  Он вышел из состояния задумчивости. Это далось ему без особого труда. Лоб его разгладился от ожидания близких перспектив.
  Я покинул маленький музей последним.
  Теперь я шел на встречу с Витамином, забросившим все дела на свете.
  Я наблюдал за ним недавно в кафе на центральной площади с куклой за стойкой.
  - В головах у людей такой мусор, - говорил он ей. - Редкий! Действительность никто правильно не воспринимает. Смотришь на человека, вроде нормальный, а в башке у него такие мысли шевелятся, что ужас берет. И главное - доказать ему ничего нельзя. Переубедить его и не берись. Все равно ничего не выйдет. Более того, чем честнее, искреннее ты будешь, тем больше и легче ты будешь посрамлен. Люди! - горько сказал Витамин внимающей кукле. - Я знаю людей. Я сам человек. Вот так... чтобы ты знал. Я и сам... человек. Вот, - ткнул Витамин бокалом в кое-где светящиеся окошки, - вот в каждом из них скрывается мерзкий индивидуум. Он носит в себе все свои за всю жизнь накопленные страсти, всех ненавидит в глубине души. А так скрывает.
  - Откуда ты знаешь? - не выдержав, присоединился я к беседе.
  - Знаю. - Витамин даже не удивился мне. - Я в процессе торговли их насквозь вижу. Послушаешь их домашние монологи - упадешь! Я через своих подруг все знаю. Столько в их избранниках заносчивости, мании величия, никаким диктаторам и не снилось. А в толпе они становятся, как все. Каждый человек по отдельности страшен.
  - Хорошего же ты мнения об окружающих, - сказал я.
  - Хорошего! Отвратительного. Чтоб их... - Витамин был слегка не в настроении.
  На нас никто не обращал внимания. Друзья разговаривают. Витамин был хороший друг. Вполне.
  На него всегда можно было положиться.
  Витамин собирался пообщаться со своим деревенским родственником.
  Никто не помнил про модель. Витамин, Лагуна.
  Сначала я поверил им, а потом понял, что это ничего не изменит в моей жизни.
  Все вели себя так, будто ничего не произошло. И никакой модели не было.
  А она была.
  Первому об этом я сообщил Витамину.
  - Что, что? Миф? Кукла такая? Замечательно. Полный бред. Больше никому об этом не рассказывал? Не вздумай.
  - А что? - сказал я. - По-моему, все это было.
  Никто не знал, что я тоже недавно вернулся из столицы, куда ездил навестить Шедевра, что вылилось в долгий неловкий разговор.
  Я уговаривал Шедевра снова запустить модель.
  Сначала гигант тоже делал вид, что не понимает, о чем речь, потом стал отнекиваться, да еще с таким упорством, то мрачнея, склоняя крупную голову, то сбегая в другую комнату или на балкон. 'Нет, нет и нет! - восклицал он в сердцах. - Это невозможно. Больше ничего искусственного. Такого рода'.
  В общем, отказался наотрез.
  Возвращаясь домой, я отошел с едой в кафе к ближайшему столику и нос к носу столкнулся с Тугодумом.
  Знатью-то он здесь наверняка не был, в городской толчее.
  Сначала Тугодум лишь искоса поглядывал в мою сторону, затем глубоко, как-то тяжело вздохнул и разоблаченно протянул мне руку через столик.
  Некоторое время он обреченно молчал, однообразно жуя, и, наконец, вымолвил:
  - Неважная еда.
  - Да? - Я удивленно поднял брови, кусая вполне сносный бутерброд.
  - Что ты! - Тугодум закатил глаза. - Одно мучение. Веришь, кусок в горло не идёт.
  Мне невольно вспомнился аскет в изъяне. Никакого сравнения.
  У Тугодума тоже промелькнуло в глазах нечто подобное, воспоминание-сожаление, после чего он взглянул на еду в своей тарелке с особым отвращением.
  А он еще собирался за следующей порцией!
  Я не мог отвязаться от него. В сумерках обжора следовал за мной в некотором отдалении.
  Когда я заметил это, он стал останавливаться и так стоял в неподвижности, ожидая, пока я пойду дальше, и как-то сразу становилось понятно, что это кукла.
  Она хотела попасть вместе со мной туда, где ей было так хорошо.
  На работу или домой аскет уже не спешил, где он там у него был, а, наверно, у него и семья имелась, подумал я.
  Наконец Тугодум осознал, что никому не нужен и, низко опустив лобастую голову, подался вспять.
  Вот и хорошо, с облегчением подумал я. Насобираю еще здесь их. Кто знает, сколько их здесь. Мегаполис.
  Пускай вон топают к Шедевру. Прилипают к нему, как гвозди к магниту. Его идея.
  Я подумал об этом без осуждения. Но и себя не мог ни в чем упрекнуть. Похоже, на настоящий момент я являюсь единственным патриотом модели.
  В салоне автобуса впереди меня сидели две девушки. Одна подняла очки на лоб. Какая, подумал я.
  Дочь нового мэра была поразительно похожа на Топ. А ее подруга - Дар, и она, кажется, меня признала.
  Топ тоже может притворяться. И особого труда для этого не требуется.
  Достаточно просто сохранять невозмутимый вид, который так идет красавицам.
  - Топ, - тихо сказал я.
  Девушка, замерев, немного повернула голову. Потом на ее лице отразилось недоумение.
  Она едва заметно пожала плечами.
   По ночам я часто просыпался оттого, что где-то далеко-далеко перекатывался гром.
  Иногда раскаты грома раздавались особенно сильно, и однажды я не выдержал и открыл окно.
  Ровно и мощно дул ветер, и деревья и кусты, темные и загадочные, волновались.
  Далеко-далеко буxнул гром и медлительно раскатился по всему горизонту.
  Спать мне уже не xотелось.
  Я дошел до калитки.
  По темной улице тускло горела маленькая лампочка под ржавым абажуром.
  Абажур качался и постукивал.
  Свет от лампочки едва достигал земли, и от ветра он то слабел, то загорался ярко-ярко.
  Здание, к которому я пришел, напоминало крепость. Оно серело в темноте.
  С оврага на крепость наползал туман. Камень был мокрый.
  Я начал подниматься в зал, и тут стали заходить другие опоздавшие, они заходили совершенно спокойно, шли в полный рост, переговариваясь, и оттеснили меня в середину.
  Лектор примолк.
  Все вокруг очень старательно писали.
  Старичок молчал долго, и все в это время вокруг меня очень быстро писали.
  Сосед с шелестом перевернул страницу.
  В углу приятно, мелодично забренчал колокольчик.
  После перерыва, когда все сели, как попало, и стали тут же писать каждый не в своей тетради, лектор снова стал говорить.
  - В этом мире все разорвано. И нет никакой связи. И все можно поменять местами. Как иначе изменить этот мир, не исказив его?
  Я увидел, что в дверь вошла девушка и пошла по проходу. Она была в платье, свободно облегавшем ее легкую фигуру.
  Все вокруг писали, а лектор за стойкой что-то бубнил и поднимал палец вверх, и никто ничего не замечал.
  Девушка приостановилась и огляделась. У нее была статная осанка, темные завивающиеся волосы, темные глаза.
  Время шло.
  Лекция тянулась бесконечно долго, и я и хотел, чтобы она никогда не кончалась, но временами меня брало такое страстное нетерпение, чтобы поскорее зазвенел колокольчик, что я тихо взъерзывал.
  Девушка по-прежнему ничего не писала, сложив руки на коленях, и выражение ее глаз трудно было определить.
  Но порой - и мне это очень нравилось, у меня даже дыхание перехватывало - она вскидывала свою изящную головку и щурила глаза в непонятной задумчивости, и я очень хотел, чтобы она посмотрела в мою сторону, и вытягивал шею все сильнее и сильнее, но незнакомка в мою сторону не смотрела.
  Я клял все случайности на свете - ну что ей стоит невзначай скосить взгляд?
  Девушка сидела там же и, положив ногу на ногу, со своим лёгким прищуром, будто силясь узнать малознакомое лицо, смотрела на меня.
  Наши взгляды встретились.
  Я не мог разгадать выражения её глаз.
  Секрет не шевелилась, сидела ровно, и только в последний момент её напряжённую задумчивость выдал жест, долгий, рассеянный, которым она поправила прядь своих прекрасных волос у маленького уха.
  Я чувствовал щемящую тоску.
  Это было как после чего-то очень хорошего, когда оно окончилось внезапно, и ты стоишь оглушённый и ничего не можешь поделать, и только знаешь, что всё кончилось.
  Это я хорошо чувствовал, что всё кончилось.
  И действительно, забрякал колокольчик, и все разом встали и, подталкивая друг друга в спины, пошли к выходу.
  Я старался не упускать из виду девушку.
  Вначале Дар была рядом, так, что я мог коснуться её рукой, но я почему-то этого не сделал.
  Потом меня немного оттеснили, хотя я по-прежнему хорошо видел её светлое платье.
  Изо всех рядов выбирались и вливались в общий поток люди.
  Их было так много, что скоро я видел перед собой одни только серые спины, и белое платье совсем затерялось среди них.
  Я яростно расталкивал их локтями, работал усердно, но безуспешно, потому что спины наваливались, обступали, и я только успел заметить, что Топ уже вышла, окружённая такими же серыми спинами,
  что и я.
  Потеряв её из вида, я почувствовал страшное опустошение. За дверью все странным образом рассеивались, рассасывались, и незнакомки нигде не было видно.
  Я быстро скатился вниз по ступенькам, выглянул наружу - никого. Я бегал по всему театру, осматривая все углы, ниши, пустые комнаты.
  Я прошёл длинной анфиладой таких комнат, в одной из них повалился на какой-то громоздкий выпуклый диван и уронил голову на колени.
  Вокруг было тихо и пусто. Во рту была сухая горечь.
   На площади стояла повозка. Лошадь прядала ушами. Банкир хмуро поглядывал по сторонам, отирая пот со лба.
  Как его занесло сюда?
  Чувствовал он себя дискомфортно. Никто не обращал на него внимания.
  В столице мимо него никто не пройдет. Мимо его зоркого глаза. А если кто-то покажется на горизонте, он весь изведется.
  Мысль о том, что он не выяснит, кто это, для него непереносима, но, идентифицировав объект, он сразу успокаивался.
  - Родственник, - удрученно бормотал банкир. - Никогда не примет меня, как положено. Считается, если я из столицы, то ко мне можно относиться с пренебрежением. - Он стал примериваться к дешевым лавкам, столичной отраде, и подоспевший Витамин первым делом без сожаления напустился на него.
  - Так ты ко мне приехал или еще для чего-то? А, Кузен?
  - Думал, ты не придешь, - усмиренно выдохнул крестьянин.
  - Ничего, - односложно буркнул Витамин. - Не заблудился бы.
  - Конечно, - с готовностью сказал Кузен. Не с руки ему было ссориться со спесивым городским родственником. Все ждут поддержки со стороны.
  Мы зашли в подвал, где воротила великодушно позволил угостить себя.
  Улыбчивый Паника и циник Кошмар, наши однокашники, ставшие городскими обывателями, сидевшие тут же, почтительно приветствовали бывшего жоха, но и баснословного богача.
  Они знали, что такие, как Витамин, всегда берут свое, не задаваясь при этом.
  - Неважно выглядишь, - посочувствовал Кузен. - Хвораешь?
  Полинялый Витамин покосился на отражение в стекле. Да, видик. Но ничего.
  Ради торговли он готов на жертвы.
  Товарная атрибутика - это не просто слова.
  Это достойная оболочка, оптимальная внешняя оправа. Искать ее судьба в изъяне, а Кузен из близлежащей деревни.
  Витамин поинтересовался здоровьем родственников. Для начала.
  - Недурственно, - сказал Кузен, хлебнув из бокала, кивнул и стал подробно обсказывать про всех.
  В столице все родственники. Один вот небоскреб повадился обрушиваться в пропасть по ночам.
  Обычные столичные байки, но посредственности подвинулись поближе, готовые слушать.
  Им эти сильнодействующие истории были в диковинку. Неиссякаемая вера элиты в небывальщину невольно заразила и их.
  - М-м? - полюбопытствовал и Витамин, правда, совсем по другой причине. - Покажешь место?
  - Что ты, что ты! - по-бабьи замахал руками Кузен. - Как можно! Еще накличешь!
  - Отчего нельзя? - невинно сказал Витамин.
  - Ну, хорошо, - податливо согласился Кузен. - Когда?
  - Сейчас.
  - Зачем вам это? - стал увещевать нас домосед Паника. - Это может быть хлопотно.
  - Без паники. Приглашаем и вас.
  - Мы еще нужны обществу.
  - Мне ваше дрейфующее общество не указ, - между прочим, обронил Витамин. Восприимчивый материалист был мрачен.
  Я подумал, что все в жизни разлетаются в разные стороны, неуступчиво, как звезды, радиально, не образуя созвездий.
  Рядом сидели мои туристы.
  - Диете - чуть-чуть, - сказал Пируэт. - Нам - дозу.
  - Без запаса, - засмеялся смуглый.
  - Больше никаких запасов, - сказал Пируэт. - Везде всё есть.
  - Забыл наш триумфальный рейд? - сказала Диета. - К тому же угодили в лапы к какому-то громиле. Как он принялся за нашу провизию! За один присест опустошил весь наш неприкосновенный запас. Тем и откупились. Перепугались мы в прошлый раз, слов нет. Как этот питекантроп наворачивал наше добро. Проводник мог бы и предупредить. Аттракцион, конечно, но... проконсультировать было нелишне.
  - Вот именно, что аттракцион. Чего мы испугались среди груды битых горшков? Что-то нам показалось... Хваленый изъян - местный фольклор. Никакой сенсации. Нехоженые тропы... Просто глушь неслыханная. Сервис не мешало бы наладить - вот и весь сказ, - сказал смуглый, уже безо всякого акцента. Это он меня в заблуждение вводил.
  - Мы бы всё равно не послушались, - сказала Диета.
  - А-ха-ха! Ха-ха. Верно. Без претензий. Какие претензии?
  Меня они, естественно, просто не замечали. Им было как-то невдомёк, что ворота всегда были открыты. Могли бы сходить повторно.
  Но им, с виду таким упорным, это больше уже не нужно было.
  Жена Кузена была особой незаурядной.
  К мужу она относилась, как к подопытному кролику. Изучила его склонности и умело использовала их.
  Держала его в руках крепко, но давала иногда волю.
  Когда муженёк заявился с гостями из города, Блюдо, смекнув, какую пользу можно будет извлечь из этого, расплылась в улыбке и тут же стала во всём угождать муженьку, показывая изо всех сил, какая она примерная жена.
  Те, кто попадал к Кузену впервые, завидовали. Банкир любил показать себя дома с размахом.
  Паника и Кошмар, как люди сугубо семейные, чувствовали себя вполне непринуждённо.
  Веселье затянулось, особенно, когда появился риелтор.
  Но после обильного ужина с риелтором все сразу улеглись, потушив свет, и Витамин тоже, позабыв обо всём. Я лежал с открытыми в ожидании глазами.
  Понадобилось ровно столько времени, сколько я и предполагал. В окошке неурочно скользнула чья-то тень.
  Спавшие безоблачно выводили рулады, каждый на свой манер. Потише бы, что ли, с досадой подумал я.
  Я замер, потому что кто-то стал вглядываться в окошко. Теней было несколько. Одна - огромная.
  Кто-то зашарил по двери, явно пытаясь открыть её. По спине прошёл озноб. Вот оно, подумал я. Началось.
  Но всего этого не может быть. Я пришёл в себя. Не верю я в эти упрощённые страшилки.
  В конце концов, я хоть и не какой-нибудь твердолобый учёный, а готов рискнуть ради установления истины. У страха глаза велики.
  Немного смущало то, что ломились и шарились потихоньку, молча. Свои, знакомые, окликнули бы хозяев.
  А разыгрывать так низкопробно в деревнях не принято. Ну да, будь, что будет. Я набрал полную грудь воздуха и снял запор.
  Дверь скрипнула, медленно отворяясь. Никого. Какие-то детишки возились возле грузовика.
  Дом стоял вверх ногами. Пол был над головой.
  Всё лежало вокруг нас вперемешку - картины, скульптуры, разные экспонаты.
  - Что, попали в ситуацию? - сказал я.
  Витамин почесал затылок.
  - Кто его сюда?
  Мы выкарабкались из оврага и отряхнулись. Мы находились возле тоннеля.
  - Кому не угодил старый музей? - сказал Витамин. - Кому он понадобился?
  Никому, напрашивался ответ.
  - Теперь ты долго свою родню не увидишь. А жаль.
  - А они неплохие, да? Надо искать другой ход, - сделал вывод Витамин. - Заметил, крестьян почти не осталось. Тоже музейная редкость.
  - По-моему, это был единственный.
  Сорняк, как гастролёр-кузнец, поселился на какое-то время в городке. У него была мастерская, в которой он изготавливал чучела для музея. Дополнительно Сорняк, нацепив очки, которые чудом удерживались на самом кончике его неординарного носа, занимался изготовлением всякой всячины, на что он был большой мастер.
  Я расхаживал по мастерской. Мои друзья расположились тут же, отдыхая.
  - Здорово у тебя получается. Как в модели у Шедевра.
  Инструмент выпал из рук Сорняка. Так он испугался. Он работал в лаборатории Шедевра.
  - Всё верно. Всё было скопировано, - подтвердил он. - Там я всему и выучился. Но вы ничего не знаете. Шедевр сам кукла.
  Мы не поверили.
  - Возьмите вы в толк, как могут быть такие огромные люди?
  Мы переглянулись. Я нервно прошелся по мастерской.
  - Мы вместе росли.
  - Конечно. И он рос. Кукла. Механизм такой. Да вы не расстраивайтесь. Я и сам переживаю. Вреда в них нет. Сходство конечно, сверхъестественное. Достигли, что называется, совершенства. Не бывает таких людей.
  - А модель такая может быть? - спросил я. Друзья мои прислушивались и уже не каждый раз мне возражали, когда речь заходила о ней.
  - Ах, ты ж, конечно же, нет! - всплеснул руками Сорняк. - Ты посмотри, какой новый музей. Сколько работы проделано. Материал какой. Не отличить. Сходство, понимаете? Главное - сходство. Всего лишь.
  - Все было по-настоящему, - сказал я.
  Я гнул свою линию.
  - Вам все показалось. - Сорняк как бы между прочим принялся жонглировать тремя и более шарами. - Молодость, знаете ли, воображение. Ну да, воображение. Да что же такое, в самом-то деле! - Сорняк заволновался, как-то очень по-доброму, по-хорошему. - Модель, конечно, копия! Замечательная идея. Шедевр говорил нам о ней. Но как не копируй, все равно есть зазоры. В любой модели.
  Изготавливал Сорняк все здорово. Мастерски.
  Фигуры у него и двигались, и издавали характерные звуки, рычали, пищали.
  Ловко у него все получалось. Шерстинка к шерстинке, волосок к волоску.
  Витамин и Лагуна использовали его модели.
  - Со львом нехорошо получилось, - сказал Лагуна.
  - Да ничего страшного. - Витамин подумал. - Переживут.
  - Да, но... Кстати, он настоящий?
  - Конечно, настоящий.
  - Все могло плохо кончиться. Если бы туристы не успели забраться на вольеру... Где ты его откопал?
  Витамин усмехнулся.
  - Трудно льва раздобыть, что ли?
  - Туристы пережили настоящий шок. Хорошо, что никому не пришло в голову усомниться. Но ка-ак они бежали!
  - Я не хотел этого. Просто перепутал. Лев совсем не ручной, и для меня тоже. Сидел в соседней клетке, рядом с искусственным, а кто в какой я запамятовал, когда нужно было его выпускать.
  - Зачем ты его вообще притащил? - простонал Лагуна.
  - Для сравнения. Хотел напоследок продемонстрировать обоих рядом. Знаешь, такое эффектное сравнение с оригиналом в завершение сафари. Жаль, не получилось. И запах одинаковый.
  - От искусственного, пожалуй, разило похлеще.
  Все использовали искусственную местность. Все были просто в восхищении.
  Все удавалось здесь, как нельзя лучше.
  Аттракционы уносили, как в машине времени, в разные времена, разные эпохи.
  Как-то я заглянул в один.
  Ветер дул безостановочно. В лицо летели ледяные крупинки снега. Было невыносимо холодно. Из-за пурги ничего нельзя было разглядеть.
  Все это живо напоминало детскую игрушку, в которой энергичным встряхиванием можно было вызвать искусственную метель.
  Хлопья так и летели, как и сейчас - стихия так крутила, так вертела, что отдельные снежинки вырывались за границы колбы, большой колбы, ограниченного пространства, в котором, как в волшебном ларце, все и происходило.
  Все были в полном восторге - и участники, и зрители.
  Выбравшись из аттракциона, отряхиваясь от почти настоящих хлопьев снега, туристы с веселым ужасом повествовали о том, каким бесконечным им показался путь через небольшой бугорок или более чем скромный овраг, исполнившие роль горного кряжа и бездонной расселины на заре человечества, в интерьер спасительной пещеры, подальше от железной хватки природы, где им еще предстояло занять свое место среди соплеменников - грубых самцов и сварливых самок, вылитых старожилов.
  Особой популярностью у мужской половины туристов пользовалась линия фронта - с укрепленными блиндажами, окопами, пороховой гарью, грозным ревом танков с лязгающими гусеницами.
  Прохождение посетителей через аттракционы чем-то напоминало провождение добросовестной служебной собаки через полосу препятствий: барьер, прыжок, соскок, бег и так далее.
  - Или вот еще, страсть к миниатюризации, - говорил Сорняк, изготавливая чучела. - Кому, скажите на милость, нужны мелкие вещи? Мы что, олилипутимся, что ли, в конце концов? Нет, все предусмотрительно запасаются в лавке антиквара уменьшенными предметами. Тоже модели. Антиквариат тоже модель.
  Модель прошлого. Как создается древность? Слой за слоем, а потом сразу - впечатление.
  Я подумал, что это, как я сейчас - все про всех знаю, как древность, храню это знание, в деталях, а остальные никто ничего не помнят. Хлам надо мной откровенно посмеивается. Да и другие тоже странно посматривают.
  Реальность полностью заполонила их чувства, и не верят они ни во что больше, кроме данности.
  Все себя нагло ведут, уверенно.
  Все им понятно, известно о том, что лежит на поверхности, зрение никого не подводит.
  Завести бы снова модель.
  Интересный собеседник был Сорняк. Раздумчивый такой.
  На людях он был иным - тоже уверенным, с менторским тоном и поведением, не уступающим учительскому. А на деле вот такой, вникающий.
  Но в реальность модели не верящий.
  А другие ничего не помнят.
  Так была модель или нет? Как некая история. Как экспонат в музее. Старинное, значит, устоявшееся, настоящее? Или наоборот - созданное?
  Как мое тайное знание. Я всё-всё про всех должен знать. Проверим.
  Я пошел к методу.
  Абсурд в саду прогуливался с Топ и что-то по-отечески втолковывал ей.
  Ясное дело, на меня наговаривает, заранее.
  Фат щурился в окне, кусая безе, отчего одутловатое лицо его по-рысьи сморщивалось, и он глядел сквозь почти сомкнутые от дыма щелочки глаз в темноту окна, почти на меня.
  Думал он при этом явно о чем-то другом, не о том, о чем говорил до сих пор при всех.
  Абсурд отвел Корку в дальний конец сада.
  - Но если ты... если ты посмеешь ошибиться... - Абсурд придвинул исказившееся лицо вплотную к Корке. - Усвоил?
  Корка беззвучно зашевелил побелевшими губами и кивнул. А вот этой сцены я не видел.
  Я многого не видел и не знал многого, что было скрыто до модели. Плохо, подумал я, когда человек нарушает правила.
  Когда он вероломно выбирает и следует только тем правилам, которые ему выгодны, а не всем.
  Если уж взялся соблюдать правила, то будь добр соблюдать все.
  Абсурд стоял в саду один.
  - Молодость! Проклятая неизбежная молодость. - Он по-прежнему завидовал своим ученикам и ненавидел их.
  Такой добрый метод...
  Дома я далеко вытянул ногу, перешагивая через спящего поперек входа Лагуну, пользующегося своим статусом бродяги.
  Кроме того, он заявлялся в любое время и принимался стучать в дверь, даже незапертую, при этом барабанил со все нарастающей силой.
  Перешагивая через Лагуну, я забалансировал на одной ноге, так как дальше лежала огромная граммофонная труба. На каких раскопках он ее взял? И зачем?
  - Сегодня сдадим в лавку, - сказал Лагуна, просыпаясь и зевая, продолжая лежать на пороге.
  Он и мысли не допускал, что может кого-то стеснять. - Ночевал у Хлама, - сообщил он. - Буфет у того забит, сам знаешь. До отвала. Стоило мне что-нибудь отъесть или отпить, как Хлам немедленно появлялся и досыпал, доливал. Он, видите ли, не в состоянии переносить вид початых емкостей. Разнервировал меня окончательно... Скоро утро. - Бродяга почесал подбородок. - Иду в школу. - Лагуна стал загребать в углу пыльные учебники и запихивать их в видавший виды ранец.
  Учебники были - одни обложки. Таких можно унести воз.
  Они совсем не оттягивали могучую спину Лагуны, который вышел со двора и целеустремлённо зашагал к школе.
  - Уроки сделал? У нас новенькая. Из столицы. Дочь нового мэра. За ней ухлёстывает Престиж, хозяин антикварной лавки. Нам не ровня. Живёт у Хлама.
  Сам Лагуна никаких уроков никогда не делал.
  Но что-то, очевидно, изменилось, и Лагуна охотно заговорил о домашнем задании. Про каких-то тропических обезьян.
  - Представляешь, руки у них ничем не отличаются от человеческих. Ничем. Такие же гибкие, подвижные. Ловкая бестия. Но дальше дело не пошло.
  - Почему?
  - Хотел бы я знать. Условия есть.
  - А что говорит по этому поводу премудрый метод?
  - Абсурд! - Лагуна презрительно скривил губы. - Разве он в силах что-либо объяснить сам? Он же просто попугай.
  Шаткое восковое здание школы заросло кактусами с огромными, перекрывающими одна другую, колючками, в которых виднелись стволы деревьев.
  Вход в пустую школу был празднично украшен тиной. Все улыбались. Оно и понятно, школа.
  Отсюда всё начинается. На полу тлели прямолинейные плакаты, какими быть.
  Хлам первым ввалился в школу без классов, без парт, как в нору, и утихомирился лишь у стены, подвинув боком шкаф, с которого ему на голову едва не посыпались чучела кур.
  Из подъехавшего роскошного старинного авто вышла Топ, опираясь на галантно подставленную руку черноусого хлыща с бородкой, одетого с иголочки, гостя Хлама.
  - Топ! - позвал я.
  Она была уже на пороге, потом беспомощно оглянулась, словно недостаточно хорошо понимая, что происходит.
  Абсурд с угрозой выглянул, держа глобус за ось у подставки, как булаву.
  Все с неудовольствием и с осуждением смотрели на меня.
  Потом все ахнули.
  Небо потемнело.
  Я обернулся, и глаза у меня до предела расширились.
  За мной, сколько хватало глаз, стояла модель: франты, жизнелюбы, отшельники, пестрые толпы мегаполисов, целые воинства, аристократы, бродяги, в небо, под самые облака, вздымались отели и небоскребы, арены и мосты, пустыни и горы, и всё это было пока полностью неподвижно, лишь лёгкий ветерок овевал суровые лица кукол, шевелил волосы, и животные заполонили мрак оранжерей, и я с изумлением смотрел на всё это, на неё, великую, настоящую модель, которая возникала, когда большинству она была совсем не нужна, даже неугодна, её составляющие восставали, и все с ужасом взирали на эту невиданную никем доселе мощь, Абсурд с диким страхом, появившийся Шедевр с некоторым неудовольствием, но уже поневоле расправляя плечищи, Лагуна озадаченно, почёсывая граммофонной трубой затылок, Витамин с непонятным удовлетворением, Сорняк - недоверчиво, Хлам вообще плотно зажмурился, а поверх зажмуренных глаз наложил обе свои лапы.
  Я подумал, что модель всегда будет вставать за спиной того, кому будет грозить несправедливость, ложь и предательство, она легко собьёт спесь со всех уверенных, полагающихся только на якобы незыблемую реальность, она всегда будет вставать на защиту всех верящих в воображаемые чувства.
  Они всегда будут вставать за спиной, куклы, мёртвые, беспомощные, неживые, раз за разом, бесстрашно, безнадёжно, неживая материя, откликающаяся на чувства, они всегда будут отзываться на неслышный призыв и вступаться, в любой беде, горе, одиночестве, мой изъян, мое последнее пристанище.
   Архив был закрыт.
  Входная дверь была заперта, наглухо, так плотно, будто створки срослись между собой.
  Толпа собралась изрядная.
  Никто и не подозревал, что сонный, вечно пустой архив пользуется такой популярностью.
  При открытых дверях это совсем не бросалось в глаза. Оказывается, у всех скопилось множество неотложных дел.
  Горожане приходили целыми семьями, с ворохами всевозможных справок, трепетавших на ветру, который налетал порывами, нагоняя тёмные, низкие, наполненные дождём облака.
  Все, распалившись, испытывая какой-то праведный гнев, сопровождавшийся чувством безнаказанности, которому поддавались даже дети, лупили по благородному дереву, до изнеможения.
  Лишь начавшийся дождь вынудил толпу отступить.
  Городской патруль на неё внимания не обращал.
  Худощавый Боб превратился в грузного детину. Форма водолаза мешком сидела на его тяжеловесной фигуре. Он страшно гордился ею, даже шлем никогда не снимал.
  Замечая кого-то из нас, он с раздражением поводил шеей, и без того натёртой тугим воротничком.
  Всех нас взял на заметку, подумал я, забираясь на крышу архива. Теперь пускай грозит пальчиком.
  В архиве стояла тишина. Я должен был здесь работать. Это не всем было известно, а теперь, наверное, и вовсе никто не узнает. Рацион исчез.
  Нигде не появлялся.
  Через длинные, вытянутые окна светила луна, затягиваемая тучами. Отношение моё ко всякого рода организациям было ироническое. Все заняты только собой. Организации, кстати, тоже.
  Делают всё, что хотят. Например, полиция. В столице подставила преступнику робота. Вина его была полностью доказана. Это был закоренелый злодей.
  Вид его после поимки был довольно глупый.
  Не ожидал он такого нештатного поворота. Он тщетно лишил куклу жизни бессчетное множество раз.
  Лёгкость добычи для маньяка, неуловимого из-за своей осторожности, прямо-таки звериной, была на сей раз неожиданна и подозрительна, но преступные навыки сработали сами собой, автоматически, и он сожалел об этом, о чём свидетельствовала маска безысходной скорби, уныния и отчаяния, обезобразившей его и без того довольно тупую, непробиваемую физиономию пещерного человека.
  Полиция, воодушевлённая успехом, решила обзавестись комплектом роботов, разных, учитывая весь спектр преступных наклонностей человека разумного.
  Преступники по недосмотру попадались один за другим на макеты. Потом стали осторожней и, обнаружив подделку, не желали нападать ни в какую.
  До этого они, кстати, вообще ни на кого не нападали. Полиция благополучно исчезала.
  Какой-то умник пособил, указал на наши места. Просочилась информация об окрестных красотах и достопримечательностях.
  Конечно, никому нельзя запретить приезжать на побережье.
  Массы людей, как прибой, хлынули из мегаполиса в заповедник, примериваясь к пустынной местности, задуманной, как безыскусное соответствие внешнему миру, как музей под открытым небом, массы людей, падких до сточных выжимок бедственного прогресса, всех мыслимых и немыслимых специальностей, сфер деятельности и направлений, всех возрастов, рас и национальностей, собранные в коллектив, корпорацию, группу, команду, компанию, рой, объединённые общими интересами, но не вместе, нуждающихся в безличном человеческом материале, ставших законченными мизантропами от постоянного общения с обычными живыми людьми с увенчивающими их маленькими слабостями, жалкие врачишки, примкнувшие к сфере услуг, гнилые деятели паршивой культуры, режиссёры, спортсмены, официанты, возможностями правдоподобия заинтересовались ювелиры, фармацевты, кулинары, трудяги и обжоры, затворники и непризнанные гении, при мысли о бесхозном совершенстве ручных форм и безликих оболочек не на шутку заволновались портные, музыканты, актёры, дрессировщики, учёные, фабриканты, вожделённо встрепенулись застенчивые поэты и доблестные военные, не говоря уж о жаждущих беспорочности ясновидцах политиках, неподкупные чиновники, карьеристы всех мастей, сыщики, строители, антиквары, наоборот, сразу со своим новеньким сырьём, безработные, раз в человеческом облике они уже никому не были нужны.
  Съёмные грёзы, как хворь, овладели ими. Это амплуа всем к лицу.
  Ведь взамен - неизвестность.
  Но всё гуще рос, разрастался парк по бывшему ограждению, и уже кое-где появились кораллы с толстыми корнями, лезущими из земли, угодья, прежде казавшиеся недоступными, появились рядом с заповедником, стали мешать, а, может, защищать трущобы от нашествия чужаков, присматривающихся, принюхивающимся к пустынной местности возле нашего городка, безлюдной, но и пугающей.
  Многие назвались проводниками. Все преследовали лишь свои цели.
  Сами куклы никого не интересовали. Их факт никого не удивлял.
  И все скитальцы представлялись туристами. Туристами, и ничем иным.
  Одна столичная парочка, изведённая семейными дрязгами, расположилась на ночлег возле развалин салона.
  Ночью они услышали крик, предположительно женский. Точнее трудно сказать.
  Крик больше не повторялся.
  Истошный, полный безысходной скорби, он прозвучал из темноты один-единственный раз.
  Уснуть парочка, естественно, больше не смогла, продрожав до утра, навсегда забыв о своих раздорах.
  Многие назвались проводниками, но не спешили кого-либо проводить. А зачем?
  Чтобы услышать такой крик?
  В сером полумраке приёмной я заметил куклу-секретаря.
  Раньше она работала у столичного рациона, теперь здесь, по всеобщему обмену.
  Все и забыли про неё. К ней привыкли.
  Несмотря на свой строгий учительский вид, она всем пришлась по душе, как лошадка на карусели, на которой катают ребятишек, усаживают и ссаживают, приподняв под мышки.
  Работала она хорошо, но ей нужно было указывать, что делать, чем все охотно и занимались.
  Ею все пользовались, как добротным, удобным, простым в обращении устройством, вроде компостера.
  С ней не церемонились, но и она не обижалась. Звали её Сенсация.
  Все в городе говорили: 'Зайдём поболтать к Сенсации'. И Сенсация охотно болтала со всеми.
  Многие даже считали её своей лучшей подругой, доверяя ей свои секреты, и всё потому, что кукла умела слушать, как никто другой.
  При появлении в приёмной постороннего Сенсация слегка повернула голову.
  Она здесь проводит круглые сутки. Я стал приглядываться к ней, и она тихо кашлянула, как бы одёргивая меня.
  Какой-то полуночник ошибся номером, и Сенсация украдкой сняла трубку.
  Не обращая больше на меня внимания, она оживлённо стала беседовать с кем-то, ёрзая то и дело, будто слышала что-то необыкновенно интересное, отвечала и сама, разражаясь длительными тирадами, из которых нельзя было понять ни слова.
  Звуки, их сочетания были будто знакомы, очень знакомы, казалось, смысл вот-вот появится, но пока я был совершенно не в состоянии его уловить.
  Ни о чём не говорили мне и интонации в голосе куклы.
  Они были чужими, странными, будто прослушиваешь магнитофонную запись наоборот.
  Сенсация закончила разговор и снова застыла, как пугливая, настороженная ночная птица.
  Дверь в кабинет рациона была приоткрыта.
  Я собирался поступить на службу, ради Топ. Она ясно дала мне понять, что очень хочет этого.
  Все уже давно определились.
  Хорошо ходить на службу, подумал я. Быть в курсе всех местных новостей.
  Быть солидным, но своим. И чтобы дома тебя ждали.
  Может, ещё не всё потеряно?
  Давно никто не заходил в кабинет рациона. Пыль толстым ковром лежала на всех поверхностях.
  На столе я обнаружил груду пустых консервных банок. Видно было, что кто-то торопливо ел, сметая пыль рукавами. Почему Сенсация не приберётся?
  Я хотел указать ей на это, уже чувствуя себя как-то причастным к порядку в архиве, но её на месте не оказалось.
  Я снял трубку. Гудков не было.
  - Слышишь меня?
  Голос был создан из звукового хлама.
  - Это уже не Сенсация, - успел сказать я, и сразу послышались гудки. Но, по-моему, обращались именно ко мне.
  Сенсация разговаривала с шоу.
  Дождь усиливался.
  Кто-то появился в приёмной. Я отступил за дверь.
  В кабинете возник столичный рацион Жажда, собственной персоной, открыл канцелярский шкаф, заполненный консервами, неровными рядами, выбрал одну.
  Я понял, что ни в каком архиве мне не работать.
  Опять я не оправдал ожиданий Топ.
  А она так хотела видеть меня при твёрдом общественном положении. И зачем?
  Не всё ли равно ей, кто я?
  А мне хотелось привлечь её, чем-то гарантировать её расположение. Но, похоже, обойдётся без жертв, так как рацион явно сошёл с ума.
  Насытившись кое-как, он торопливо ушёл. Из туалета послышался шум воды.
  Разминувшаяся с шефом Сенсация неспешно вышагивала по коридору, поправляя на себе костюм и оглаживая его. Мне захотелось заговорить с ней.
  Странное создание.
  Меня так и подымало спросить её: 'Кто ты?'
  Из окна было видно, как переродившийся Инстинкт скрылся за пеленой дождя.
  Перекусив наспех, новый рацион устремился назад, в трущобы, в поисках изъяна, к Дар, приворожившей его, как колдунья.
  Но нет там ничего.
  Поэтому развал никто больше не охраняет.
  Обвалившееся ограждение местами ещё провисало, как напоминание об опасности, исходившей из этих мест, и которой, по всеобщему мнению, больше не существовало.
  В погребок стихийно набилось, как для переклички, довольно много народу.
  В уголке обосновались Паника и Кошмар, будто никогда отсюда и не уходили.
  У стойки громоздилась спина Боба.
  - Ему нельзя смотреть в глаза, - сказал Паника. - Такая у него привычка. У всех нас есть закоренелые привычки, с которыми нам не дано справиться! Для Боба главное - не смотреть ему в глаза. Соблюдай это правило и можешь делать, не страшась, всё, что хочешь. Это очень просто.
  - Нам не нужны ложные сложности, - подтвердил Кошмар. - Хорошо, когда все точно знают, что делать. Ты откуда такой мокрый?
  Они не знали, что вожделенный архив открыт.
  Горожане с семьями заполняли погребок. Вид у всех был одинаково затрапезный. Их справки лежали тут же, на столах, намокая в пивной влаге.
  Тепличные обыватели представляли собой унылую картину. Настроение у всех было раздражительное, недовольное, как у брошенных маленьких детей.
  Общество, пройдя через секундную, с точки зрения мироздания, модель предельно удобных условий окружающей среды, будто внезапно одряхлело, состарилось.
  - Борьба за существование оскорбительна для человека, - сказал Паника. - Она унижает человеческое достоинство. Мы против обезьяньего общества. Только в каменном веке всё решала грубая физическая сила. Нам же должно быть всё гарантировано... Нам всё дано самой природой, не так ли? Поэтому бессовестной внешней средой должно быть обеспечено элементарное изобилие, используя любые её природные, служебные там, ещё какие-нибудь, но уж точно нержавеющие средства, свойства или условия. Результат - вот единственное условие.
  Часть посетителей потихонечку выскользнула наружу.
  Паника и Кошмар насторожились. Всё же они не до конца разуверились в дарвинизме.
  Боб провернул свою выю упорнее обычного, и я на выходе заглянул ему, случайно, в самые зрачки.
  В переулке под дождём, придерживаясь стены, продвигался люмпен Ядро.
  - Время позднее, - сказал он, как бы оправдываясь, но без тени сожаления. - Иду в архив. Надо. Ведь я... ик... человек. А?
  - Человек...
  - Во-от... Значит, нам - положено. И безо всяких там... условий. В минуту слабости нашей... надо поддержать... найти возможности... - Он едва не свалился, уткнувшись в стену, как куль.
  Забрезжил рассвет.
  Под моросящим дождичком на раскладном стульчике устроилась Нектар и курила длинную сигарету.
  Пальцы у неё слегка дрожали. Похоже, она провела здесь, на окраине, всю ночь. Её шофёр Феномен сидел, запрокинув голову, на заднем сидении.
  - Что с ним?
  Она не сразу ответила.
  - По-моему, он сломался. - Она явно нервничала. - Послушай, - нерешительно сказала она. - Ты можешь отвезти меня?
  - Куда? - Я решил, что она не в состоянии добраться до дома.
  - В столицу. - Она посмотрела на меня с надеждой. - Я сама не могу. В нём встроен компас, и я не знаю, в каком направлении двигаться. - Видно было, что она давно не попадала в такое трудное положение.
  Всю ночь шёл ливень, знакомых, как нарочно, никого, кукла, которой она привыкла доверять во всём, отключилась.
  - Конечно, я отвезу тебя, - сказал я.
  Как она обрадовалась! Не ожидала, что я соглашусь.
  По дороге я, придерживая для виду руль, поглядывал на неё.
  - Я сильно изменилась? Ну, внешне. - Нектар обрисовала рукой свой силуэт.
  - Да нет.
  Она глубоко затянулась, так что искры полетели.
  - Мне кажется, что я в последнее время плохо выгляжу.
  - Нормально выглядишь.
  - Да нет. Ненормально. И потом, что значит - нормально. Я не хочу выглядеть... нормально.
  - А как ты хочешь выглядеть?
  - Как? Как в журналах. Ты что, не понимаешь? Ты что, не понимаешь, что значит - внешность? - Она чуть не плакала.
  Феномен сзади неприятно покачивался из стороны в сторону.
  Я подумал, что смогу разыскать в столице Топ. Вот она удивится. Глазам своим не поверит.
  - Я знаю, что ты не любишь большие города. Ведь правда? Ты ведь наше болото любишь? - допытывалась Нектар.
  - А ты разве нет?
  - А я не знаю. Вообще-то мне нравится в столице.
  - У тебя много друзей?
  - Вообще нет. Феномен - вот мой лучший друг. От него никогда не ожидаешь подвоха. Знаешь, когда человек что-то скрывает, а потом срывается, именно в тот момент, когда ты расслаблен, безмятежен и совсем этого не ожидаешь. Это самое неприятное. Я уже все испытала. С людьми дело иметь - невозможно. Никто не в состоянии понять друг друга. А Феномен меня понимает. Он все понимает...
  Город рос, ширился на глазах, занимая все окружающее пространство.
  - О-хо-хо, кажется, я уснул. - Феномен зевал, потягиваясь, суча руками в стороны.
  - Он очнулся, - пораженно сказала Нектар.
  Какое-то время Феномен бессмысленно перекатывал круглый затылок по обивке сидения. На его забавной физиономии блуждала довольная улыбка.
  В небе висела бледная луна.
  - Что это? - спросил Феномен.
  - Луна.
  - А что это?
  - Это спутник Земли. Планета.
  - Земля... планета... Интересно.
  Да он же ничего не знает, подумал я. Ни о чем. Чистая доска.
  Нектар не спрашивала шофера, что с ним случилось. Пришел в себя, и ладно.
  Природа кукол ее не интересовала. Так же, как и многое другое. Это было делом узких специалистов.
  Нектар вообще мало что интересовало.
  Она жила в огромном особняке, таком, что мне вначале показалось, что она не к себе попала. Впечатление было, что его только что отстроили.
  Нектар выглядела озадаченной. Роскошь окружала невиданная.
  Она робко остановилась посреди зеленого луга размерами в футбольное поле, перед дворцом с колоннами.
  - Чудеса, - сказала она.
  Перед дворцом выстроилась прислуга. Внушительное зрелище. Как на параде.
  Железные ворота с вензелями медленно отворились, и соседка-старушка застыла в благоговейном восторге.
  - Нектар, я поражена! Божественно!
  - Да? Вообще-то я начала небольшую перестройку... - нерешительно сказала Нектар.
  Однако все в доме было так безупречно, слуги были так почтительны, хамелеоны соседи, появляющиеся один за другим, восхваляли преуспеяние хозяйки с таким единодушием, что та растаяла и уже стала воспринимать все, как должное.
  Все напоминало хорошо отснятый рекламный ролик.
  С лица мажордома не сходила сияющая улыбка, но глаза зло косили. Притворяться труднее, чем делать все по-настоящему.
  Иногда соседние особняки начинали как бы колыхаться, их изображения дрожали, искажались, и сквозь них виднелись какие-то трущобы, кучи мусора.
  Мы вошли в дом. Слуги усиленно улыбались, когда Нектар проходила по пышным коврам.
  - В эту минуту они должны быть ей рады, - пояснил Феномен, как массовик-затейник. - Слуги действуют по сигналу.
  Нектар хлопнула в ладоши. Прислуга задвигалась в определенном порядке. Она хлопала раз за разом, чтобы остановиться на нужном варианте.
  После обеда она, притушив свет, уселась в полупрозрачных одеждах в кресло, похожим на чашу.
  - Нас на самом деле не существует, - заговорила она завороженно. - Мы только кажемся друг другу, грезимся. Мы воспринимаем друг друга по внешним признакам, по оболочке. Например, тебе нравится красивая девушка. А если бы она не была красивой, ты бы обратил на нее внимание? Признайся, стал бы ты так настойчиво искать ее, думать о ней, ждать ее? Но красивые девушки слишком независимы, и многие довольствуются тем, что попроще. Поэтому - дерзай, - сказала она мне напоследок.
  Я обратился к Феномену, как к носителю компаса. Тот сразу выразил готовность помочь. Я назвал имя - Топ, описал ее внешность, указал примерный возраст.
  - Еще что-то знаешь о ней?
  Вот вопрос. Оказывается, я, хорошо зная ее саму, ничего толком больше о ней сказать не могу. Определенного.
  - Она недавно была на побережье.
  Феномен кивнул.
  - Достаточно.
  - Неужели это имеет значение?
  Феномен снова важно кивнул. Я стал копаться в памяти, может, еще что-нибудь придет на ум.
  Но и эти скудные сведения нашли отклик в кукольной душе Феномена.
  Он зашевелил своими пухлыми губами, закатывая глаза. Как бы снова не отключился, подумал я.
  - Вот адрес.
  - Что, в самом деле?
  - Конечно. Почему ты сомневаешься?
  Я почему-то поверил.
  Я совершенно не представлял себе, как найти Топ в огромном городе, а тут сразу - целый адрес.
  Вокруг возвышались небоскребы. Среди них, как в лесу, можно было заблудиться.
  Лифт поднял меня на такую высоту, что смотреть было страшно.
  Вышла миловидная девушка и, посмотрев адрес, покачала головой.
  - Вообще-то меня тоже Топ зовут.
  - Жаль.
  - Жаль. - Она тряхнула волосами.
  К вечеру я устал от бесплодных поисков. Сощурившись, я смотрел на город. Как узнать в нем нужное направление?
  Здания будто вырастали передо мной. Где-то здесь обитает Топ. Я полагал, что как-то сразу отыщу ее.
  Случайный прохожий, едва глянув в бумажку, уверенно указал в сторону кварталов городской бедноты.
  Я не стал ему выражать свои сомнения, что моя Топ живет именно там, а почему-то последовал в указанном направлении.
  С помоек тянуло затхлостью. Быть того не может, чтобы именно моя Топ жила здесь.
  Хотя, с грустью подумал я, какое это имеет значение. В соответствии со всеми моими представлениями.
  И все же я не предполагал, что обнаружу ее в таком невеселом месте. В неверных сумерках я разглядел совсем недалеко особняк Нектар. Сомневаться не приходилось.
  Мне стоило лишь пересечь пустырь. Что в одну, что в другую сторону.
  Я вошел в разбитый подъезд.
  Дверь в квартиру Топ была приоткрыта.
  Девушка в потрепанном халате втаскивала внутрь пьяного небритого пожилого мужчину, в котором с трудом можно было узнать деятельного банкета, но еще отдаленно напоминавшего Кредо, приговаривая:
  - Опять ты напился! Как ты мог? Ты же обещал... - Слова ее звучали достаточно деликатно.
  Не умела эта девушка злиться по-настоящему. Она сдула волосы со лба и покосилась в мою сторону:
  - А вам чего?
  - Здравствуй, Топ, - я слегка поклонился.
  Девушка растерялась.
  - Ты... откуда взялся?
  - Я приехал к тебе.
  - Да? - Она пожала плечами. - Ну, хорошо. Хорошо...
  - Мы будем здесь разговаривать?
  - Проходи. - Она подвинулась, и я пробрался мимо нее, бочком. Она потупилась.
  Квартира состояла из комнаты и маленькой кухоньки, в которой Топ и уселась напротив меня, не зная, куда девать свои руки. Я смотрел на ее худые запястья, и у меня сжималось сердце.
  - Вот... - сказала Топ. - Теперь ты знаешь.
  - Что я знаю?
  - Как я живу. - Она вскочила и задвигалась, срывая с веревки, протянутой под низким потолком, какие-то тряпки. - И что? Тебя что-то не устраивает? Так и... катись, - сказала она. На ее глазах появились слезы. - Но дело не в этом. Мне захотелось несбыточного. А теперь мне противно. Меня же всё это устраивало. До поры до времени. Проклятый Шедевр. Все знал наперед. Знал, что я ищу своих родителей. И про то, что мы понравимся друг другу. Откуда он это знал?
  Чем дальше, тем больше мне нравился этот откровенный разговор. Вот это я понимаю. Разговор по душам.
  Ночь наступала, отовсюду доносились запахи стряпни других бедняков, и крохотная кухня показалась мне самым уютным местом на свете.
  С улицы Топ окликнули.
  Высунувшись в окно, она стала делать резкие отмашки рукой, будто комаров отгоняла.
  - Уходи! - сдавленным голосом сказала она.
  - Кто это?
  - Да так, - сказала она смущенно, одергивая короткий халат.
  - Понятно.
  - Что тебе еще понятно? Есть будешь? Ты ведь вообще-то с дороги.
  Она сняла крышку с кастрюли, попробовала и с безнадежностью села, расставив ноги в драных шлепанцах, уткнув лицо в руки.
  Потом порывисто встала, схватила кастрюлю и одним движением метнула содержимое в окно.
  Внизу послышалось чье-то невнятное восклицание.
  - Разве это можно есть?
  - Не расстраивайся, - мягко сказал я. Я был так рад, что нашел ее.
  По кухне ползали тараканы. Топ их не замечала. Она уже освоилась с моим присутствием.
  - Ты, наверно, устал.
  - Нет, ничего.
  - Устал, устал, - засмеялась она, потрепав меня по голове. - Пойдем.
  Папаша Топ не подавал признаков жизни. И запах сивухи отсутствовал.
  Вокруг витали только ароматы стряпни, будто все соседи одновременно дружно готовили всевозможные соусы.
  В дверь постучали.
  - Ты слышишь? - сказал я из угла, куда Топ меня уложила.
  - Что? - сказала она из другого темного угла.
  - Кто-то стучит, - сказал я.
  - Тебе показалось.
  - Да?
  - Показалось, - с нажимом сказала Топ.
  Стук повторился.
  - Вот, опять, - сказал я. - Может, это...
  - Ну что, что?
  - Ну, твой...
  - Как-кой еще мой! - вспыхнула Топ. - Ладно.
  Она вышла из комнаты, хотя больше не стучали. В прихожей послышался тихий разговор.
  Я не выдержал и тоже высунулся.
  В коридоре стоял Миф с остатками густой похлебки на плечах.
  - Вот неприятность, - сказал я.
  - Я не думала, что он продолжает стоять под окном. Давай, топай, - подтолкнула она его к двери так, как есть. - Чего пришел?
  Миф попытался найти поддержку в моем лице, и после недолгих препирательств Топ определила его на кухню, и мы с ней вернулись в комнату.
  Я представил себе, как Миф, доблестный охотник, лежит на полу кухни, кишащей тараканами.
  Это было неправильно. Миф будто заблудился, потерял дорогу туда, откуда пришел.
  Острый съестной запах витал в воздухе.
  Он тоже будто заблудился.
  - Здесь есть закусочная-автомат, - сказала Топ. Это прозвучало не только как объяснение, но и как предложение. Старик продолжал лежать, как колода.
  Снаружи все окна барака были темны. Не было у Топ никаких соседей.
  Никого не было и в закусочной, но казалось, что вот-вот появятся, нагрянут ночные завсегдатаи, пожиратели вчерашних бутербродов, нарушат уединение.
  Да еще Топ перед выходом успела подкраситься, будто для кого-то постороннего.
  - Не ожидал найти меня в таком месте? - сказала Топ. - Ты думал, что я живу в фешенебельных районах. А там все слабые, как личинки.
  - Вот и хорошо, что ты не такая.
  - Да, - сказала Топ, смотрясь в зеркальных поверхностях автоматов. - Я не та, за которую себя выдавала. Здорово я всех разыграла. Спасибо Шедевру, что он меня отыскал. Зато я знаю, кто есть кто.
  - Мне нужна именно ты.
  - Откуда ты знаешь, какая я.
  - Знаю.
  - Ты не шутишь?
  - Я даже рад.
  - Ну, и чему ты радуешься? У меня такой отец. Забулдыга.
  - Может, это не твой отец.
  Хлопнули дверцы подъехавших машин, свет фар от которых задолго до этого проскальзывал сквозь окна.
  - Кажется, здесь, - сказал чей-то знакомый голос.
  - Ну и дыра, - не преминул заметить другой. Тоже, кстати, знакомый. - Зачем ты установил здесь эти автоматы? Их же утащат вместе с бутербродами.
  - Здесь никто не живет. А для куклы у тебя слишком развитое чувство юмора. Влипнешь ты в историю.
  - Никто и понятия не имеет, что я живой. Любой ярлык навесь - всему верят.
  - В общем-то, для торговли это неплохо, - одобрительно отметил первый голосом Витамина. Точно, он. А второй - Феномен.
  Одетые в дорогие костюмы, шляпы набекрень, купцы шли от машин, оставленных с распахнутыми дверцами, неспешным шагом уверенных в себе людей, хозяев жизни, и напоминали чем-то гангстеров из старых кинолент.
  - Они всему верят, это точно, - продолжал Витамин. - Эти бутерброды знаешь, из чего сделаны? Ты их не ешь. Не вздумай. Вот у тебя бизнес... да...
  - На том стоим, но тсс... тихо.
  - Да нет здесь никого. Даром я прикупил это место. Один убыток. Ну да ладно... пусть. Просто Топ нравится здесь бывать. Поэзия. А фальшивый свет горит круглосуточно.
  - Я направил его по этому адресу, - сказал Феномен. - А это рядом.
  - Надеюсь, он не заблудится... - с этими словами Витамин замер на пороге, увидев нас с Топ. - Как я рад! Проголодались?
  - Отличные бутерброды, - сказал я. - Интересно, из чего они сделаны?
  - Натуральный продукт, - заявил Витамин, отводя глаза. - Сырье первоклассное, поставляет... вот, Феномен.
  - Зачем ты таскаешь за собой это чучело? - воскликнул я. - Учти, он периодически ломается. Внутри него без толку сосуществуют неисправные часы, приблизительный термометр, барометр и ржавый компас. Нельзя ему доверять, особенно, что касается бутербродов.
  Феномен принялся с мрачной демонстративностью поглощать бутерброды, один за другим.
  - Он себя совсем не щадит, - заметил я. - Я отвезу Топ домой?
  - На моей машине? - уточнил Витамин. - Ну-ну, - сказал он, оттаскивая компаньона от автоматов, в которых тот заказал все бутерброды сразу.
  Каждое место имеет свою тайну.
  Так бывает, когда тихое озеро, где никогда не угадаешь, что в каком месте оно скрывает, вдруг обмелевает, обнажается высохшее, растрескавшееся дно с корягами, и все становится понятным и скучным.
  Но я хотел, чтобы все было как прежде, пусть и понятно, и скучно.
  Мы возвращались домой.
  Я увозил Топ из столицы.
  В большом городе нет нужды ни в чём, так как от человека самая большая польза и удобство.
  Всё среди людей благодарно прокатывается одно за счёт другого.
  В просвещённый век у всех только благие намерения, никто никому ни в коем случае не желает зла, все хотят лишь искренне принять участие в чужой жизни, участливо присутствовать в ней.
  Бедность и забвение судьба большинства людей, и это, как встарь, прекраснодушная модель, чтобы начать своё восхождение к искусственному, прочно скроенному, заблуждению.
  Вещи, разделяющие людей, всего лишь исполнительная прихоть. Я видел, что девушка не обращает больше никакого внимания на Мифа, а ведь он раньше так нравился ей.
  Значит, внешность ни при чем. Но и сам я не знал, как увлечь ее, оставаясь просто самим собой.
  Машина Витамина была отличная, одна из самых-самых. Топ уютно уснула, свернувшись в клубочек рядом со мной на переднем сидении. Какая разница, кто у нее отец?
  С приближением трущоб я стал внимательнее. Горожане, уже не по своей инициативе, попадали в нелепые ситуации.
  Кошмару, собиравшему невиданные урожаи, во двор с ясного неба навалило снега, образовались сугробы, и ему спешно пришлось спасаться от белых медведей, а до этого он всем рассказывал, что с детства хотел не овощи выращивать, а побывать на полюсе.
  Теперь на улице появляется сначала градусник.
  Вдову Абсурда во всех лавках стали одаривать товарами, угождая во всем, но она этому ничуть не удивлялась.
  Панике с утра послышались переливчатые вопли индейцев, а его забор в одночасье, как спицами, утыкался оперенными стрелами.
  Но особенно все переполошились, когда в городской черте заметили преследующих мамонтов людей в шкурах. Хорошо, никто не пострадал.
  Кто-то пытался нажиться, зазывая богатых столичных клиентов, ведь считалось, что появляются только ожидаемые миражи.
  Считалось, что существуют определенные действия, вроде пассов или заклинаний, вызывающие их.
  В предвкушении новых миражей туристы радовались, как дети.
  Развал был забыт, заброшен, никто и не смотрел в его сторону. Он стал похож на обмелевшее озеро.
  Скучающие парочки пересекали его из конца в конец. Туристы устраивали привалы далеко за ограждением. Мальчишки безбоязненно носились на развалинах салонов.
  Я спешил, будто Топ могла передумать и запроситься обратно.
  Я увозил ее от беспросветной жизни, в которой у нее ничего не было, кроме ночной закусочной, где элегантные нищие гордо красуются в зеркальных отражениях торговых автоматов, готовые вознестись к вершинам славы.
  Как всегда, Хлам торчал у калитки. Везде расточительно горел свет.
  У рукомойника во дворе прихорашивался бывший хозяин антикварной лавки, бородка клинышком, щеки будто закушены изнутри, пегие волосы назад.
  С утра я захотел угостить Топ чем-нибудь особенным, сгонять на косу.
  Но проспал. Топ дома не было.
  Я обнаружил всех в кафе: Витамина и Феномена, Хлама с его приятелем.
  Недолго заставил себя ждать и Ядро.
  С моря веял свежий ветерок.
  - А что там? - спросил Феномен.
  Официанты суетились вокруг него. Как же, настоящий нувориш, ничего не знает.
  - Море, - сказал Ядро и для наглядности развел руками: - Много, много воды. Он что, иностранец?
  - Хуже, - сказал Витамин, раскуривая сигару.
  Ядро ничего не помнил. На нем была неизменная маечка.
  Он покосился на столик, заставленный самой изысканной едой, отщипнул кусочек и зажевал, двигая худым кадыком.
  Ему было не по себе.
  На днях он хорошенько накуролесил и, придя в себя, с ужасом взялся за голову, как он дошел до жизни такой.
  Пристал к прохожему, похожему на Мифа, орал: 'Ты кто такой? Признавайся!' и тряс его, как грушу.
  'Ничего не было', - успокоил его Витамин, сначала сполна насладившись смятением друга.
  Ядро не мог в это поверить. Ему будто все пригрезилось.
  Никаких жертв его дебоша не обнаруживалось, все осталось без последствий, но, выходя на улицу, он вздрагивал от любого случайного прикосновения.
  Эта история сильно на него подействовала. Он понял, что мог натворить на самом деле.
  Но, кажется, еще больше его напугало то, что ничего не было.
  - Это же шофер Нектар, - не удержавшись, жалостливо напомнил ему Хлам. - Кукла.
  - Ш-ш... - сказал Хламу Витамин и придвинулся ко мне. - Никакой он не шофер. И не кукла вовсе. Прикидывается для удобства. С куклы какой спрос? Молодец Феномен. Так всех провести. Нектар ведь что нужно было? Безмолвный, непробиваемый болван. Феномен был безработным актером. Раз за разом лишался работы и решил сыграть куклу, раз в человеческом облике он окончательно стал никому не нужен. Не знаю уж, какой он там актер, но голова у него работает. Феномен развлекается, потешается над всеми, но дела свои проворачивает лихо.
  Ядро постепенно втягивался в процесс чревоугодия.
  Витамин, глядя на него, сказал рассеянно:
  - Нектар вернулась. - Новость как новость. Нектар периодически осчастливливала своим посещением родной городок. В душе она была простой, и к ней хорошо относились. - Так вот. Вернулась. Насовсем. Вся трясется, под глазами круги. Проснулась на мусорке в столице. Ничего не поняла, но ладно. Потащилась разыскивать свой дворец, на днях обретенный, да где там! Никто ее даже не признал, гнали, как побирушку. Как она оказалась на помойке? Ее в такие места бульдозером не затащишь. Всего в одночасье лишилась. Ребенка какого-то подобрала, говорит, наследный принц. Тьфу, принцесса. Дети невесты.
  - А за морем - что? - спросил Феномен.
  - Другие страны, - сказал Витамин. - Как будто не знаешь... Как мы нашли Топ? - подмигнул он мне.
  Они прикатили рано утром вслед за мной на других машинах, еще более шикарных, и, пользуясь тем, что я спал, пригласили Топ полюбоваться зарей у моря.
  У Феномена странно дернулись лицо и рука. Он неловко усмехнулся.
  - Устал с дороги, - пояснил он.
  Витамин все время думал о чем-то своем.
  - Да, меня нашли, - подтвердила Топ.
  Феномен снова дернулся. Слово - оболочка действия - как-то действовало на него.
  Ядро больше не доверял мне, даже не пытался ввести меня в заблуждение на этот счет.
  А вот с приятелем Хлама, пришлым Престижем, незнакомцем, он общался совершенно спокойно. А приятель этот хламный, серость, все молчит, важно так.
  Почему-то все хотят заручиться поддержкой серости.
  Здесь Ядро не ошибся. Поэтому куклу трудно отличить от человека. Можно долго не замечать подмены.
  Нужны безликие.
  Витамин давно предлагает мне сходить в трущобы. Он считает, что все куклы существуют там. Что они, верные долгу, пока где-то прячутся.
  Развал все равно закроют, изолируют. Окончательно. Навсегда. Так считает Витамин. Все равно все боятся. Пока ничего особенного там не происходит, но что-то было.
  Что-то было в безлюдной местности, где не росла трава, не летали птицы, не было насекомых.
  Родители вовремя спохватились и перестали пускать туда своих ребятишек. Туристы тоже стали воздерживаться от своих походов.
  Что-то там было.
  Ночью слышались странные, таинственные звуки, отрывки разговоров, приглушенный смех, плач, стоны.
  Если развал закроют по-настоящему, все там окажутся.
  Если же сам изъян отгородится, никому туда не попасть.
  Витамин склоняет нас наведаться в него в очередной раз. Праздновать всегда интересно. Но мой друг неискренен.
  К шоу он равнодушен. Разом больше, разом меньше, какая разница? Тогда зачем это ему?
  А мне? Со мной Топ.
  И больше у меня нет никаких иллюзий.
   Из кухни доносились вкусные запахи. Мой дом Топ понравился.
  - Ты не забыл, что мы ждем сегодня гостей? - крикнула Топ. - А еще нужно привезти новую мебель.
  Я вздохнул. Вчера приходил Ядро, чинный, благоразумный.
  За обедом он отказался от предложенного ему вина, заменив его соком. Это было очень трогательно.
  Ни слова не сказал в простоте. Лишь без конца умилялся хозяйственности Топ.
  Раньше я бы не знаю, как обрадовался ему. Еще чуть-чуть раньше. Ведь мы почти рассорились. Перестали понимать друг друга.
  Конечно, хорошо, что он зашел. Именно он.
  Но мне пришло в голову, что я не обязан присутствовать на всех подобных мероприятиях.
  - То есть как? - не поняла Топ. - Человек не может жить так, как хочет. Он должен жить так, как положено. А еще нам надо навестить мою тетю. Какое у тебя отношение... Ореол когда приедет?
  - Не знаю. Она мне не сообщала.
  - Ну, я так не согласна. Ты совсем не обращаешь на меня внимания.
  - Как это я не обращаю на тебя внимания?
  - Это же ясно. Я хочу выстроить нашу жизнь. Ты понимаешь, что это значит?
  - Конечно. Это когда мы вместе.
  - Не только, - сказала Топ. - Не только. Друг другу мы можем надоесть.
  - Ты мне не надоешь, - заверил я девушку.
  Она смешалась.
  - Считаешь, я напрасно хлопочу?
  - Нет, конечно. Вообще-то, наверно, ты правильно делаешь.
  - Но тебе это не нужно.
  - А зачем?
  - Жаль, - огорчилась Топ.
  - Тебе чего-то не хватает?
  Она молчала.
  - Я не знаю, кто мои родители. Может, они в трущобах? Раз их нет нигде здесь, мне кажется, они там.
  Я огляделся и сказал:
  - Там ничего нет.
  - Как это - нет? Ничего нет? - Она округлила глаза.
  - Ничего.
  - Но что-то есть?
  - Мишура. Одна видимость. Куклы. Оболочки.
  - Ах! - сказала Топ, приставив ладонь ко рту. - Но они что-то чувствуют?
  - Нет. Только изображают. Они изображают чувства.
  - Но очень похоже, так? Так, что не отличить? Тогда не все ли равно? Наши чувства, наша душа нам тоже будто кажутся. Часто они бывают лишними. Мы стараемся обойтись без их сюрпризов. А там они становятся настоящими.
  - Понимаешь, все стремятся в изъян, чтобы найти там утешение, - сказал я. - Там все искусственное, чтобы помочь. Куклы окружают человека в его беде, горе, одиночестве. Они могут подготовить к реальности, как игрушка готовит ребенка к взрослой жизни. Но на самом деле этого нет.
  Вечером Топ исчезла. Она ушла в развал. Я бросился за ней.
  Проселочная дорога огибала вокзал.
  Я старался наверстать упущенное время. За спиной хрустнула ветка. Я прислушался.
  В кустах настороженно молчали.
  - Кто там?
  - Да мы это, мы... - сконфуженно прокряхтел Витамин, выходя из-за кустов. С ним были Ядро, Хлам и его приятель.
  - Мы хотим помочь тебе. - Витамин махнул рукой.
  Из-за поворота, ответно мигнув фарами, выехала машина Феномена.
  - Ты что светишь? - взвинтился Витамин. - Ты что светишь?
  - Я сигнал тебе подал...
  Они стали переругиваться, но от этого я почувствовал себя как-то спокойнее.
  Хлам поминутно вытирал пот со лба. Машину оставили в густых зарослях, просто заехав в них.
  Все пошли по дороге, ведущей в трущобы.
  Сразу со всех сторон нас окружил парк, которого раньше здесь никто не видел.
  Высокомерный приятель Хлама за все время не проронил ни слова.
  Намного привлекательней выглядел Феномен. Ему было откровенно страшно. Он, приоткрыв пухлый рот, крутил головой, что еще, мол, за чудеса?
  Парк становился все гуще, все мрачнее. Полное безлюдье. На повороте стояло кафе.
  - Нужно остановиться на ночлег, - сказал Витамин. - По правилам.
  - В таком месте? - сказал Феномен. - Ни за что.
  - Здесь все места такие.
  Дверь болталась на одной петле.
  - Добро пожаловать... - пробормотал Витамин. - Куда теперь?
  - А как насчет путеводителя? - вспомнил я. - Машинки внутри Фена.
  - Есть, есть такая машинка, - почти радостно отвечал Витамин. - И работает! Работает машинка, указывает! Но! 'Он смотрел на дорожные знаки, и совсем не смотрел на дорогу', - озвучил Витамин известную эпитафию. Он продолжил наставлять Феномена: - И отучись от этой своей отвратительной привычки говорить правду. Это невыносимо. И опасно. В модели - сколько угодно. Может, ты для этого и идешь туда?
  - Я говорю, как есть.
  - Я не понял, - сказал Ядро. - Он что, не кукла?
  - Вроде того. Он и сам запутался. Но дела свои проворачивает здорово. Не знаю, как это ему удается. Все он делает нелогично как-то, неправильно, а выходит лучше некуда.
  Полы в кафе провалились. По углам громоздилась паутина. С потолка свисали летучие мыши. Они начали вылетать.
  Видно было, что здесь уже давно никто не обитает. Место стало диким.
  За стойкой зашевелился хозяин, освобождаясь от какой-то рухляди. Его мы поначалу и не заметили.
  Почтальон был очень старый.
  - Сколько же мне? - бормотал Тираж. - Триста десять... нет, четыреста одиннадцать.
  - Никогда не видел таких старых людей, - пораженно сказал Ядро.
  - Смотри, смотри. Может, ему вся тысяча.
  - Кажется, он хочет познакомиться с нами поближе.
  Неприветливый хозяин тяжело перемещал мощные ноги.
  Все уступали ему дорогу, пока не поняли, что будут отрезаны от двери.
  Очередной рой кожанов вылетел и растворился в ночном небе, и кукла схватила Хлама за ногу. Нужно было видеть его отчаянное лицо!
  Он еле вырвался.
  - Эта кафе нам не подходит, - заключил Витамин на улице. - Это знак нам. Здесь все имеет причину, на что-то указывает. Ничего не надо угадывать.
  Приятель Хлама был недоволен.
  - Ты же говорил, что будет интересно. А сам чуть ноги не лишился.
  - Будет, будет еще интересно, - обнадежил его Витамин.
  - А зачем вы идете? - поинтересовался я.
  - Ну... попраздновать.
  - По-моему, - высказался приятель Хлама, - вы находитесь под посторонним влиянием.
  - Смотря, кто посторонний, - сказал я.
  Ядро обиженно насупился. Он уважительно относился к гостю.
  - Я здесь ночевать не останусь, - сказал Хлам. - Здесь не место для людей.
  - Придется идти дальше.
  - По парку, ночью?
  - По дороге.
  - Это странный парк, - не унимался приятель Хлама. - Я уже обратил на это внимание.
  Ядро с готовностью поддакнул. Хлам таким подобострастием к своему гостю не отличался.
  Он был чем-то сильно озабочен, то и дело промакивая загривок платком, который не выпускал из рук.
  Все вышли на дорогу, и тут обнаружилось, что Престиж пропал. Исчез, будто бы его и не было.
  Витамин осветил всех по очереди.
  - Что за шуточки? Куда он мог подеваться? Может, он вернулся?
  - Никого не предупредив?
  Как бы то ни было, решили идти вперед. Хлам трясся, как в лихорадке.
  - Успокойся, - сказал ему Витамин.
  Видно было, что они о чем-то договорились.
  - Успокойся? - выкрикнул Хлам. - Престиж исчез, мгновенно, при нас. Ядро еще разговаривал с ним, и его голос что-то отвечал, а его уже не было. Вы... авантюристы. Так я и поверил, что он вернулся.
  - Аналогичный случай был у нас в армии... - начал было Ядро, но Феномен перебил его:
  - Те, кто нас ненавидит, на самом деле нас любят. Они стремятся к нам, хотят быть с нами. Сплотиться с нами.
  - Ты что? - сказал Витамин.
  - Ага, - сказал Ядро. - Поглотить нас.
  - Поглотить, - согласился Феномен.
  - А ведь точно. Волку очень нравится запах овцы, её форма...
  - И содержание, - сердито докончил Витамин.
  - Значит. Волк овцу... любит.
  - Прекрати, Феномен.
  - Я не могу, - еле слышно сказал тот.
  - Для человека ты чересчур простодушный, - заметил Ядро. - А для куклы слишком умный.
  - И болтливый, - с досадой сказал Витамин. - Прихватим кукол - и назад. Хватит с меня.
  - Ты идёшь за куклами? - сказал я.
  - Хлам обещал показать место. Они пользуются спросом.
  - А как ты их увезёшь?
  Витамин лишь усмехнулся.
  - Они пойдут сами. И с большой охотой.
  С первыми лучами солнца улетучились все ночные страхи.
  Позади остался дремучий газон, а впереди расстилалась величественная пустыня.
  В бездонном небе громоздились кучевые облака. Среди барханов на яхтах виднелись фигуры.
  - Есть, - воскликнул Витамин. - Есть куклы.
  - А как же модель? - сказал Ядро.
  - Мне Хлам предложил, - смущённо сказал Витамин. - Я лишь пользуюсь случаем.
  - Слушай, мохнатый, - сказал Ядро Хламу. - Это наш изъян. - Это был самый настоящий, опасный, щепетильный Ядро, чемпион, и Хлам это сразу учуял.
  К нам приближалась группа женщин с колясками. Все-таки их можно было отличить от людей.
  Но стоило немного сощуриться, чуть-чуть позволить напрячься воображению...
  - Они на нас нападают? - спросил Ядро.
  - Для этого надо создать определенные условия, - сказал Витамин.
  - Смотри, что она делает.
  Один матрона стала медленно отводить руку с погремушкой назад. Мы отпрянули. Рядом трясся огромный кабан, затравленно водя глазами взад-вперед.
  Никто не понимал, откуда он взялся.
  Женщина готова была метнуть в него погремушку, но кабан сорвался с места и понесся в парк, а голодные мамы за ним.
  - А куда делся Хлам? - спросил Ядро.
  - В парк удрал. Какой-то фокус. Ладно, обойдемся без него.
  - Я ничего искать не хочу, - заявил Феномен.
  - Но здесь все в равных условиях. И друг, и злодей.
  - Здесь есть злодеи? Я точно не участвую.
  - Тише ты. Участвую, не участвую. Еще впутаешь нас в историю. Вернее, в модель.
  - Мы уже в ней, - сказал Ядро. - Ты знал, что модель образуется, если Топ исчезнет, а Пикет станет ее искать.
  - Почем овца? - поинтересовался Витамин, как ни в чем не бывало, у пастуха.
  Тот сменил позу на более удобную.
  - Смотря, какая овца.
  - Конечно, - согласился не ожидающий подвоха городской житель. - Средняя.
  - Смотря, какой год.
  - Обычный год.
  - Смотря, какая порода. - Пастух получал от такой содержательной беседы истинное удовольствие.
  Витамин в сердцах сплюнул.
  Вскоре мы стояли в центре столицы на площади перед пассажем. Раньше его не было.
  Феномен и Витамин зашли в пассаж, а мы с Ядром заглянули в парфюмерную лавку напротив.
  - Вы чужестранцы? - спросил хозяин лавки, видный лысый глашатай.
  - Может быть, - сказал Ядро, копаясь в ящиках прилавка, запасаясь наперед орешками. - Отвлеки его. Думаешь, Успех долго будет терпеть? Миллион лет?
  - Вы не знаете, здесь было варьете?
  Ядро переносил мускусные орешки в карман.
  - Рядом с рынком? Вы не путаете? А что вы делаете?
  - А девушка здесь была?
  - Сейчас я спрошу у сына. - Предварительно Успех запер все ящики, правда, уже пустые. - Шедевр!
  Появился смуглый юноша с короткими белыми волосами.
  - Да, - подтвердил он. - Она ушла в салон.
  Глашатай быстро покинул лавку.
  - Побежал сеять счастье, - заметил Ядро.
  - Топ очень доверчива, - сказал вошедший Витамин.
  - Как красиво в пассаже, - сказал Феномен.
  - А хозяина я прихвачу с собой, - пообещал Витамин.
  - Да, да, забери все казусы. Мало у нас своих.
  - Они не бывают странными. Просто изображают.
  - А похоже.
  - Портрет всегда характернее оригинала. Как тебя зацепил хозяин, - сказал я. - Ты все заметил в модели, все было наглядно, выпукло. А в жизни ты многого не замечаешь.
  Ядро лишь отмахнулся.
  Все уснули.
  Глашатай долго бродил по дому, мечтательно морща лоб, сутулый, с подковой волос на затылке.
  В торговом центре пели.
  Я пошел по улицам столицы.
  Горожане укладывались спать. Они тушили свечи, и дома погружались во мрак.
  В погребках бражничали.
  Рынок с пустыми торговыми рядами был темен. С утра здесь будет совсем другая картина, соберется бомонд из окрестных деревень.
  В мясной лавке уже шли приготовления.
  В тусклом свете был виден свешивающийся виноград. На пороге ожидали своей грозди несколько собак.
  Салон был темен. Я очутился меж мрачных сводов.
  В глубине мерцал слабый огонек, и слышался бубнящий голос.
  Перед Офисом на полу разложился огромный, как саквояж, фолиант. Рядом стояла Топ.
  - Раньше вы не замечали меня, - говорил писарь, - а без меня не обойтись!
  Я вышел из тени.
  - Разве ты не видишь, что у него внутри ничего нет.
  Офис, напрягшись из всех сил, еле поднес книгу к глазам.
  - Это вас нет. Вы не записаны.
  Офис выронил книгу, и она рассыпалась на пустые листы.
  Топ вскрикнула, массивная дверь в стене захлопнулась, и сразу послышался дробный стук копыт в ночи.
  Офис ползал на четвереньках, собирая листы, как опавшую листву, сбивая их вместе пригоршнями, собрав их кое-как в кучу, уселся поудобнее и, обратив ко мне скорбное лицо, осведомился для начала, кто я.
  Я добрался до заброшенной мельницы.
  Тихо шумела вода возле остановившегося колеса. Затор образовывал живописную плотину с заводью и водоворотами.
  Интересно, откуда появится Лагуна. Он любит эффекты.
  Мельница выглядела необитаемой. На мелководье что-то плеснуло. Да, рыба здесь должна водиться.
  Мимо пролетел одиночный комар. Очень похож. Потихоньку заурчали лягушки в прибрежной осоке.
  В сумерках на мельнице послышалась песня. Наяривали хором.
  Я заглянул внутрь.
  Главным запевалой был Лагуна, размахивающий окороком, в окружении хмельных поэтов.
  Чтобы быть замеченным, я вынужден был приблизиться вплотную.
  Лагуна как будто помолодел. Модель явно пошла ему на пользу.
  - Мой лучший друг! - отреагировал он. - Единственный. На всю жизнь. - Он осушил объемистую кружку.
  - Топ нашла праздник.
  Лагуна выпучил глаза. Я был растроган. Я узнавал старого верного Лагуну.
  Настоящего друга.
  - Немедленно в погоню, - приказал он своим разбойникам, но те разбрелись, не выражая никакого стремления подчиниться.
  - Ты обожди, - сказал Лагуна, - мы сейчас.
  Я действительно направился было к выходу, но обернулся.
  Лагуна бессмысленно напевал что-то, а его шайка продолжала застолье.
  Я пристал к каким-то бродягам на равнине и уснул у костра. Были видны сполохи далеких фейерверков.
  Праздник набирал силу.
  Мимо проносились красочные карнавалы в доспехах и без.
  Кто-то завозился у костра, и я не без труда узнал Феномена, всего какого-то перепачканного, в саже, чумазого.
  - Я всеми принят, изгнан отовсюду, - бормотал он. - Я по земле с опаскою ступаю, не вехам, а туману доверяю.
  - Что случилось? - спросил я.
  - На город напали. Шедевр поднял восстание.
  - А-а. Это обычное дело.
  - Обычное? - Феномен всхлипнул. Его лицо плаксиво исказилось. - Мне здесь одиноко. Мне нравится быть среди вас, живых людей, заниматься вашими понятными делами, а здесь, в застывшей среде, мне скучно. Шедевр напал на город внезапно. Ему нужен был праздник. Но кто-то нашел его раньше.
  Я так и подскочил. Направление я знал.
  Направление модели. Она набирала обороты, трудно, медленно, как жернова, попав в которые, не вырваться, потому что одно действие тянет за собой следующее, и нет никакого зазора, никаких просветов и пустот.
  Отель высился над равниной.
  На горизонте показались клубы пыли, они росли, приближались. Я должен был опередить их.
  Карнавал несся во весь опор. Но все же он был слишком далеко.
  В дупле расположилось многочисленное семейство Бума. Я вдруг подумал, что у кукол нет родственности.
  Топ сидела у очага.
  Поклонник в очередной раз выбрал ее, чтобы спрятать от всех, и выбыл из модели.
  - Ты свободна. - Я следил за пылью, вздымаемой всадниками далеко на равнине.
  Это несся Шедевр, еще не зная, что опоздал.
  - Свободна? А зачем? - безучастно отозвалась она. - Там, - она указала в сторону внешнего мира, - меня нет. Я не знаю, кто я. Я хочу жить, как все. Я не хочу искать, что-то выдумывать. Я только кажусь такой независимой. На самом деле я хочу, чтобы мне указывали, что мне делать, как себя вести. Шедевр манипулировал мною, как куклой. Я и не жила все это время, а так, перебирала. Я все потеряла. Всю жизнь. Когда-то у меня была семья. В детстве. Я не знаю, что со всеми случилось - в большом городе никому ни до кого нет дела. А здесь я в такой же большой семье. Как прежде. - Она, наконец, посмотрела на меня расширенными от внутреннего восторга глазами, хорошея и становясь совсем юной.
  Бум возился со своими многочисленными игрушечными детьми, сажая их на колени, одного за другим, сразу всех вместе, как на старых семейных фото.
  Мы с Шедевром двигались друг навстречу другу. Его кавалькада ожидала внизу. Он был в испарине, лоб с появившимися залысинами вспотел.
  - Не успел, - сказал он. - Опять не успел. Я должен был успеть. Это дало бы возможность уничтожить кукол.
  - Ты хочешь уничтожить кукол? - изумился я. - Ты же их создал.
  - Я хотел всего лишь скопировать природу, а появились куклы. Они стали возникать в гуще миллионов людей, собравшихся вместе и жаждущих все больше искусственного. Естественным лишь пугают всех! Дикость! Я думал, куклы исчезнут сами. В нашем безыскусном, простом, ясном празднике. - Шедевр с трудом повел шеей.
  - А город! Ты разрушил его?
  - Да. - Голос его твердел. - Я украсил его. Но... он уже восстановился. От прежнего не отличить.
  Шедевр тоже становился прежним, увеличивался на глазах, спускаясь вниз на ногах-колоннах.
  Он взмахнул рукой, всем, и мне, и тем, кто в отеле, и кавалькада сорвалась с места, пыля вовсю.
  В модели оживают наши чувства, то, что кажется, а то, что кажется, и есть душа.
  Она тоже везде лишняя, слабая, она изгнана отовсюду, отвергнута внешним реальным, заносчивым материальным миром, где ей, бессмертной, нет места.
  Город был целым. Куклы праздновали уход Шедевра.
  Они ходили по улицам и улыбались.
  Витамин, уже в своей засаленной жилетке, нацеживал сок из бочки.
  - Попробуй, - сказал он мне. - Вкус скопирован. Как самое лучшее вино. А на самом деле и вино обычное. Да просто сок. Шедевр разогнал всех посетителей, - недовольно заметил он.
  В углу Фат, уронив голову на руки, вскидывался время от времени, как старый пони.
  - Уже готов, - сказал Витамин. - Как обычно. Бедняга! А Ядро тренирует новобранцев. Отводит душу. Выглядит, как настоящий генерал. Вот это Ядро! Прежний. И мы снова вместе. Как в старое время. Помнишь? Ты всегда мечтал об этом.
  Я помнил. Я хотел, чтобы все мы были вместе.
  Чтобы все оставалось, как прежде. Я хорошо сработал. Друзья меня не подвели.
  Все осталось, как прежде.
  Витамин никогда не станет жадным, толстым, лысым. Он всегда будет весел, щедр, бодр.
  И дело свое он любит.
  Ядро никогда не превратится в пьяницу и скандалиста. Всегда будет вдумчив, ловок.
  Лагуна навсегда сохранится, как верный, чудаковатый, преданный друг.
  Столько чувств!
  А я смогу вечно, раз за разом, знакомиться с Топ, невероятно красивой, видеть ее восторженные глаза. И это так замечательно. И все будут в это верить.
  Все мы будем в это верить.
  Я вышел, направив взгляд на рынок, где дрогнула бессмертная душа.
  Я открыл глаза.
  Мы все смотрели на мрачного кабана, огромную зверюгу, и ждали, пока он превратится в нашего Хлама.
  Пришедший Витамин, увидев это, расхохотался.
  - И вы поверили?
  - Тренировка - это неправильно, - заявил Ядро. - Это искусственное, нечестное.
  - Я хочу проверить её чувства, - стал жаловаться Витамин. - В этом мире это невозможно. Они все как-то чувствуют, что я богат. А богатым становишься, как только отделишь форму от содержания.
  Я зажмурился.
  Друзья в комнате переглянулись.
  - Мы же собрались на рыбалку.
  - А ты... не торгуешь? - спросил я Витамина, полного, лысеющего.
  - Вообще-то я работаю в магазине. Но я больше считаю. Я бухгалтер. Лагуна - грузчик.
  - Пошли на косу, - нетерпеливо сказал Лагуна. - А то Корка всю рыбу распугает. Один выходной всего у меня.
  - Да?
  - Конечно. Ты что, не веришь?
  И я поверил.
  Мы добрались до острова.
  Из бездны показался рыбий плавник, потом ещё и ещё, как на мелководье. Рыбы бились вокруг, показываясь почти целиком.
  Я перешагнул через борт. Вода едва покрывала мне ступни.
  - Нормально, - сказал Лагуна. - Отлив.
  Я с сожалением посмотрел на него и зашагал по воде к далёкому берегу, как посуху.
  Лагуна почесал сачком затылок, но от такой добычи не собирался отказываться.
  За столиком у музея сидел Корка с фужером в окружении девиц Витамина.
  - Не на тех напали. Да мы их... - Корка увидел меня и запнулся. Обычный Корка. В хвастовстве я его заподозрить не мог. Он всегда был такой.
  Мои предположения о том, что очередная модель мне не приснилась, подтверждались.
  А о чём это Корка? Но тот уже сменил тему. Вообще примолк, приналёг на чай.
  В сторону леса, гор, океана я уже боялся смотреть. Там среди волн бродил Лагуна с сачком, далеко от берега. Иногда он оступался в местах бывших бездонных впадин.
  Всё менялось на глазах, и я уже ни в чём не был уверен. И домой уже нельзя.
  Неизвестно, что там.
  На пороге музея показалась девушка, с улыбкой щурясь на солнце. Провинция всех окутывала тишиной и покоем.
  Правда, всмотревшись, я обнаружил, что стены аккуратных домиков как-то покосились, обветшали, и мегаполис, стольный город, едва различимый даже с большой высоты, будто бы надвинулся на побережье, и груды мусора наваливались со всех сторон, как цунами, и перед ними испуганно чесал Лагуна с развевающимся, как стяг, сачком через плечо.
  Какая-то девушка, явно из столицы, похожая на Уют, с точёной фигуркой, справлялась у всех подряд про Витамина. За ней возвышался Шедевр. Растерянный.
  Цивилизация приблизилась вплотную, вот-вот захлестнет.
  Незнакомка на пороге музея, казалось, ничего этого не замечала, лишь улыбалась, подставив лицо солнцу, не сходя со ступенек. Да это же Топ!
  Я схватил её за руку и увлёк в единственное уцелевшее здание музея.
  Пустые залы встретили нас тишиной безвременья - пространство здесь было будто законсервировано.
  Мы перешагнули через невысокую декоративную изгородь и заглянули в маленькое закопчённое оконце крестьянской хижины. Потом потянули дверцу.
  Там замершего в ожидании всемирного оползня Витамина, застывшего в полном недоумении, проснувшегося вслед за мной у Кузена, потеснили слегка, и все вереницей, все, кто заметил перемены, не отмахнулся от тревожных знаков, прошли в дверцу, Шедевр - еле-еле, замыкающим сам очнувшийся Витамин в ожидании дальнейших фокусов.
  Позади него вместо хижины, музея, всего их содержимого уже простирались развалины, только изогнувшаяся ромбом дверца с протяжным скрипом покачивалась взад-вперёд.
  Лунный свет освещал кривую узкую тропинку среди развала вещей, и мы медленно пошли по ней, и я испытал некое подобие гостеприимства от шевельнувшегося вдруг рельефа вокруг, какой-то особой приязни.
  Луна потихоньку села за лес, скрылась за ним, горизонт зарозовел, и перед нами, неприкаянными детьми цивилизации, открылся безбрежный вид на бесконечный газон с аккуратно насыпанными холмами, нежно зеленеющими парками и уютно слепленными водоемами.
  Слабый хлопок позади - это упала чудом удерживающаяся до сих пор, так неопределённо качающаяся, как символ прошлой жизни, дверца.
  Это уже ничего не значило. Красота вокруг была необыкновенная. Воздух был прозрачен и свеж.
  Стояло раннее утро. Всё было впереди.
  То, что нам довелось увидеть в тумане, не поддавалось описанию. На широкой площадке, не меньше футбольного поля, в кубе переплелись люди и вещи.
  Люди и вещи представляли собой какой-то студень, не выходящий за свои незримые, но чёткие рамки, границы.
  Все были заняты делом.
  Вещей было невиданное количество, они всё поступали и поступали, при этом заменяясь всё лучшими, всё более новыми, привлекательными, и это-то в основном и сбивало всех людей с толку.
  Они выбирали, перебирали, и никак не могли остановиться на чём-то одном.
  Можно было строить, созидать, творить, что угодно, всё было к услугам каждого, всё появлялось, как по заказу, и люди хватались то за одно, то за другое.
  Их лица раздирались, искажались ужасными гримасами. Как в средневековье.
  Но за ясные границы тумана всё это мутное столпотворение не выходило. Вот где большинство населения. В ограниченной окружающей среде.
  Перед нами был изъян.
  Мы поняли, что навсегда остались там, на празднике, гостями за чужим столом.
  У незыблемой декоративной изгороди.
  Мы сидели с Топ на берегу океана. Всё было, как прежде. Вчера мы ходили по магазинам.
  Встретили многих.
  В парке с Гибридом понаблюдали, как дети на аттракционах катаются на лошадках. В тире Тугодум целился в жестяного кабана.
  Ещё видели Витамина и Ядра, куда-то дружно направлявшихся. Они сказали, что прихватят Лагуну и заглянут ко мне.
  Все они есть.
  Всё останется со мной. Неотъемлемо. В самый раз.
  Не только в устоявшуюся, ясную погоду можно разглядеть наше побережье, туманное, тающее на горизонте, как мираж. Мир на новеньком старте един.
  С утра провинциалы начнут бессознательно прихорашиваться перед зеркалом, а горожане примутся наводить порядок в своих комфортабельных гнёздышках.
  Без сбоя.
  Надо только тщательно посмотреть везде, экономно выбрать в самых дальних пыльных уголках.
  Потом можно расправить плечи, вздохнуть полной грудью.
  Многих в заповеднике не было.
  Говорят, в столице, добились успеха. Назад их, наверно, не тянет. Наставником в школе Кредо.
  Все принимают его за иностранца.
  Он никого не принуждает грызть гранит науки и свободно обходится без отметок.
  Относится ко всем, как к равным.
  Пошёл лёгкий грибной дождь. Мы спрятались под навес.
  Дождь поливал столы, разбавляя супы, заполняя бокалы с вином.
  - Сегодня придёт Лагуна, - сказала Топ вечером. - Надо чем-то его угостить. Ещё надо посмотреть на чердаке. Что там лишнего.
  Я знал, что Лагуна зайдёт завтра. С утра.
  А чердак давно пуст.
  Далеко в лесу послышался разбойничий крик совы.
  В огромном городе - расцвет услуг.
  
  
  
  Глава 7. Век
  
  
  
   Слабый свет проступал сквозь темноту.
  Свалка окружала отель.
  Мы с Лагуной поминутно наступали на бутылки, банки, пакеты и оступались, чуть не падали иногда. Лагуна мужественно переносил все эти неудобства.
  Он шел бурной походкой, широко шагая, пытаясь использовать это, чтобы перешагнуть через мусор, и оттого рисковал свалиться больше, чем я.
  Он в последнее время вел себя необдуманно.
  А стоило задуматься.
  Разрушительные изменения были таковы, что нас едва не засыпало на выходе из города.
  Но это было там, а здесь было ничего, тихо. Даже слишком.
  Весь путь мы прошли практически пешком. Домашние животные нам уже не попадались.
  Лагуна уверял, что одомашнит любое животное, лишь бы сократить расстояние, но когда из темноты показались приветливые лошадиные морды, мы стали держаться поближе к деревьям.
  Крестьяне, хозяева домашней живности, порастерялись. Как тут не растеряться.
  По новостям успели показать, как некий фермер лишился дара речи, когда поутру вместо своих горячо любимых индюшек, курочек, уточек обнаружил шипящих от восторга существ, бросающихся на сетку, на заборы - к свободе.
  Он их в суеверном ужасе выпустил, и они облепили его, а затем всосались в ближайшие кустарники.
  Вреда они никому не причинили.
  Может, они просто желали быть вместе, неразлучными со своими любящими хозяевами.
  Фермеры повсюду демонстрируют свою неподдельную душевность в обращении с животными. В природе у них тоже найдется немало приятелей.
  По дороге я даже на кошек посматривал с опаской.
  Свет от единственной лампочки освещал пустырь перед отелем. Раньше здесь стояли прекрасные машины.
  После короткого, короче жеста, движения, могучие двигатели уносили их владельцев, куда им было угодно.
  Теперь это пустырь, да такой, что трудно себе представить на нем машину. Разве что покорёженную. Но и таковых не наблюдалось.
  Мне представлялось, что вначале как раз ими, искореженными, все и было уставлено, а лишь потом их все вытолкали взашей большими бульдозерами.
  Мы с Лагуной вынырнули из мрака. Вокруг не было ни огонька. Листва деревьев переплеталась с мусором.
  Обшарпанный фасад был еле виден.
  Мы вошли в холл. Он был темен. Лифт не работал.
  Мы стали подниматься по разбитым ступеням.
  Некоторые двери были проломлены, многие были с силой распахнуты.
  Мы с Лагуной выбрали для ночлега небольшую комнату без лишних вещей.
  В углу стоял шкаф, и были две кровати. И - в избытке столовые приборы.
  - Пожалуй, остановимся здесь, - сказал я.
  - Тебе видней, - выдохнул Лагуна.
  Он сожалел о других номерах. Он привык к комфорту. Комфорту, которого больше нигде не было.
  За нами оставались разрушенные города. Огромные толпы повалили из них, разбрелись по округе. Со многими встречаться было просто опасно.
  Обезумевшие люди угощали друг друга, отдавали последнее.
  Лагуна тоже не прочь был ввязаться в борьбу, но я отвлек его. Дело в том, что Топ пропала в первый же день, не вернувшись из магазина. Но я получил странное письмо. Оно было с побережья. Я хранил его в кармане.
  По дороге Лагуна немного успокоился.
  Разруха разрухой, но во многих лавках предусмотрительно оставались нетронутые товары.
  Значит, не все потеряно, решил Лагуна.
  Мы в последнее время с Топ жили в столице. Так ей хотелось.
  Поначалу мы с Топ жили хорошо, дружно. У нее оказался очень хороший характер. За внешней бойкостью скрывался мягкий, уступчивый человек.
  Мне тоже стало нравиться жить в большом городе. Это было неожиданно.
  Улицы, заполненные людьми, потоками машин, вечерние огни стали по-своему привлекательными.
  Я и раньше это замечал. Оказывается, город привлекал меня.
  Лагуна растянулся на топчане.
  Заложив руки за голову, он смотрел в потолок. Лампочка горела еле-еле, ровным, немигающим светом.
  Лагуна ни на что не обращал внимания.
  Он думал о чем-то.
  Чтобы вновь отвлечь его, я метнул в стену тяжелый столовый нож. Он пробил обшивку и с гудением задрожал. Лагуна отреагировал по-своему.
  - Из какого барахла сделаны эти стены. И полы, и потолки. Одно налеплено на другое, сверху еще что-то, и еще чем-то обклеено - а как же иначе? Вот нож - провалился в какую-то дыру.
  Нож действительно как-то провис. Меня-то это не смутило, и я метнул второй нож.
  Лагуна слегка оживился. Ему, может, впервые в жизни пришлось улечься на пустой желудок.
  Может, только этим и объяснялось его настроение.
  Но это было поправимо.
  Лагуна задумчиво выслушал мои доводы.
  - Я как-то и забыл, что можно ловить рыбу, - сказал он.
  - В окрестностях уже наверняка полно живности.
  Лагуна вздернул брови.
  - Да, - сказал я, - кролики там всякие, куропатки. Козы еще.
  - Козы? - сказал Лагуна.
  - Да, козы, павлинчики...
  - Павлинчики?
  - А что ты хотел?
  - Нет, нормально. Павлинчиков я люблю.
  Я не понимал, шутит Лагуна или нет. За время жизни в городе он изрядно зажирел.
  Весил, наверно, вдвое больше обычного. Одежда, впрочем, позволяла это скрывать.
  Одевался теперь Лагуна с большим вкусом. Советовался с дамами. Например, обсуждал одежду с Топ. В результате сам был похож на павлина. Не на павлинчика, конечно.
  На павлинище. В своих обтекаемых шелках, с будто поднятым и распущенным веером хвостом.
  Он выглядел так даже сейчас, лежа. Он и на топорном, сплошь прямоугольных форм топчане - я выбирал - будто возлежал, как-то выгнувшись и выставив бок.
  Я вздохнул.
  - Ладно, Лагуна, - сказал я. - Давай заглянем по соседству. А то я заподозрю, что ты на диете.
  - Какая ложь! - вскрикнул Лагуна, сверкнув глазами. - Думаешь, здесь есть буфет?
  - Буфет...
  Кровать с грохотом обвалилась, будто на подпиленных ножках. Лагуна, не шевелясь, лишь глазами крутил.
  Такого он не ожидал.
  - ...здесь был, - закончил я. - Но дело даже не в этом. Идем.
  Лагуна вскочил на ноги и стал ощупывать свой живот со всех сторон. Думаю, кровать просто не выдержала его тяжести.
  - А ты не изменился! - сказал Лагуна.
  Он снова стал прихрамывать. Потянул в городе ногу, о чем раньше и подумать было нельзя.
  Я не изменился. Совсем. Зачем меняться? Думал я так же. Обо всем. А что тут думать?
  Когда я жил в городе, я всюду видел одно и то же. То, о чем говорил Ядро.
  Бесконечное количество завитушек. Ручки выгнутые, ручки вогнутые, отогнутые, ручки вообще не ручки, в виде рыб, птиц, щупалец, цветов.
  Одно в виде другого.
  Стулья всевозможных форм, вычурная мебель, всяческие украшения, все безудержно стремятся к комфорту, и все говорят об одном и том же - чтобы стало еще лучше, чтобы всего, что есть, стало еще больше, никак не меньше, вредить немыслимо, достаточно открыть пошире форточку, чтобы глотнуть свежего воздуха, и можно прослыть сумасшедшим.
  Я с трудом сдерживался. Как можно так жить?
  Тем не менее, все считали эту жизнь лучшей.
  Я думал еще о том, что, может быть, всех сдерживает не столько стремление к удобству, которого из-за скученности и трудностей выбора зачастую и вовсе уже не было, а страх показаться смешным, неправильным или противоречивым, что было совсем нелепо, так как их поддерживали в первую очередь.
  Эти невидимые путы связывали всех почище веревок.
  Очень трудно было представить, как можно от них избавиться. Как этот барьер можно преодолеть. По-моему, его невозможно преодолеть.
  Я вынужден был встречаться с разными людьми благодаря Топ. В основном это происходило на светских вечерах.
  Топ их очень любила, и я уступал ей.
  На одном из вечеров я разговорился с людьми, уезжающими в деревню. Настроены они были оптимистично.
  Но все у них сводилось к тому, как избежать там всевозможных неудобств.
  Они многословно объяснялись со всеми, почему они уезжают и почему там точно лучше.
  Все с сомнением внимали, но не спорили.
  А переселенцам хотелось, чтобы с ними спорили, потому что они кого угодно готовы были переубедить.
  Доводов у них было хоть отбавляй.
  Например, природа. Довод. А еще? Хм. Природа в деревне как-то снова приходит на ум...
  Людей там меньше.
  А вот природы там действительно много.
  Что с ней делать, не знает никто. Кроме, как использовать ее или там переделывать. На это весь город мастер.
  А там как быть?
  Что такое природа, настоящая природа? Пустыня, в представлении многих.
  Непреодолимая уверенность в обществе, что всегда все будет - стабильная температура в домах, сама крыша над головой, непрерывно увеличивающийся доход, гарантированная забота всех структур - медики должны лечить, водители водить, мусорщики убирать, что бесперебойно должны поставляться лучшие вещи, одежда, техника, становящиеся все более гладкими и совершенными - другие не принимались - выглядела настолько непонятной, что я лично всегда удивлялся, можно сказать, такому нахальству.
  Одна услуга неминуемо порождала другую, и следующую, все 'разумные' отправления сразу отыскивали таким образом свою нишу в обществе, они только и создавались, а прочие вышвыривались за его пределы, то есть картина повторялась, как тут измениться?
  Нельзя меняться, почти весело подумал я.
  В соседнем номере в платяном шкафу обнаружились консервы, ровным рядом, так что Лагуна вначале и не разобрал, что перед ним за библиотека.
  Он преобразился.
  - Это даже лучше, чем я ожидал, - сказал он, блестя глазами в мою сторону. - Ты только посмотри, какие консервы! Какое качество! Мясные!
  А ведь Лагуна мечтал стать рыбаком. Хорошо, что не стал им.
  Поставлял бы прекрасную рыбу, а та по цепочке стала бы превращаться в 'натуральный продукт'.
  Лагуна еще долго подпитывался, вскрывая одним из моих бывших боевых ножей одну банку за другой.
  Уминать пришлось без хлеба, впрочем, в следующем номере нашлись сухари.
  Лагуна считал, что продуктами запаслись наиболее предусмотрительные туристы.
  - За что я их и люблю, - заявил он, жуя. - Туристы! Лю-ди! М-м!
  Он помотал головой.
  Мы вернулись в свой 'люкс'. Я прихватил с собой номер местной газеты. Один из последних.
  Лагуна сонно слушал новости. Их было немного.
  Все сводилось к тем же загадочным явлениям, что наблюдались повсеместно.
  Разрушение зданий, автомагистралей, выход из строя автомобилей, бытовой техники.
  Напрочь отказывали тормоза, не работали замки.
  Чем лучше, глаже были вещи, тем легче они разрушались. Также не держал клей, свежевыкрашенные фасады облупливались.
  Домашние животные быстро дичали. Поначалу думали об эпидемии бешенства.
  Это и неудивительно - животные точно взбесились, издавая радостные истошные вопли, они уносились прочь к людям, поджав хвосты.
  Люди, все раздав, тоже куда-то подевались.
  Лагуна задремал. Одну руку он держал под щекой, другая понемногу свесилась к полу.
  Я, как всегда, был уверен, что найду Топ.
  Мне даже не приходила в голову мысль, что однажды я могу и не отыскать ее.
  Я тихо вышел из комнаты.
  Внизу никого не было.
  Я направился к океану. Местность, которая должна была быть мне полностью знакомой, казалась чужой. Деревья стали больше, и масса листвы окружала меня со всех сторон.
  Я шел, как в тоннеле.
  Океан, как обычно, поплескивал волнами. Я уже собирался повернуть обратно, как что-то рядом прошелестело. В темноте плохо было видно.
  Что-то длинное, скользкое, вытягивалось рядом. Змея, подумал я. Она молча выгибалась и выгибалась на песке, который облепил ее мокрую кожу.
  Бежать было поздно. От такой не убежишь. А я стоял, как вкопанный, рядом с ней.
  Я заметил, что змея все время двигается, и двигается однообразно. Это было большущее щупальце.
  Я стоял у самой воды и хотел разглядеть владельца щупальца. Оно же высовывалось все больше и больше из воды.
  Туловища не было. Одно гигантское щупальце, а рядом, уже с другой от меня стороны, еще одно, наполовину в воде, будто выброшенное на берег.
  Воду до самого берега рассекали множество плавников без рыб. По небу метались тени.
  Они опускались все ниже и ниже. Я, человек закаленный, с содроганием смотрел на них. Некоторых туч можно было коснуться рукой.
  Я пошел по булыжной мостовой обратно. Листва вокруг мягко шевелилась. Вокруг скрывалась какая-то опасность. Я это уже чувствовал.
  Природа пробуждалась.
  Летучие мыши почти касались лица. Все было впечатляюще и впечатляющих размеров.
  В кустарнике послышалось сдавленное рычание. Мимо пронеслись олени.
  Я невольно ускорил шаг.
  Мне не хотелось стать добычей. Я уже чувствовал на своих плечах какую-нибудь большую рыжую кошку.
  Олени остановились, как вкопанные, и фыркнули. Опасность сместилась вправо. К отелю. Я вдруг заметил, как темно и мрачно вокруг отеля.
  Я прошел дальше, прижимаясь спиной к стенам домов на другой стороне улицы.
  Я нащупывал руками лепные подоконники. Они требовали ремонта без учета обстоятельств.
  И это рядом с таким отелем. Безобразие.
  Следующий, через площадь, дом был многоквартирным. Я заметил светящееся окно.
  Дверь в квартиру была приоткрыта.
  - Всегда рады, - сказал альбинос. - Проходите.
  Не дожидаясь, пока я войду, он ушел на кухню.
  - Вы что, ничего не знаете? - крикнул я ему вслед.
  На мгновение блондин высунулся из кухни.
  - А что я должен знать? - И он радостно улыбнулся. Я застыл. Это была кукла.
  Я прошел на кухню. На сковородке скворчало.
  Кукла, наложив себе что-то в плоскую тарелку со сковороды, стала петь.
  Пела кукла довольно аккуратно. Задумчиво так, скрестив под столом ноги.
  Я открыл шкафы. Везде было пусто.
  Кукла использовала последнюю, а, скорее всего, единственную пачку кошачьего корма.
  - Вкусно? - спросил я.
  Кукла закивала.
  - Да, очень.
  Она склонила голову, будто к чему-то прислушиваясь. Все они так делают.
  Я уселся на подоконник. Заодно это давало возможность следить за улицей. Пока на ней было пусто.
  Мне кукла не предлагала разделить с собой свой скромный ужин. И не потому, что она невежлива или слишком голодна. Это я понимал.
  Я понимал их.
  Эти делиться не станут.
  Я вздохнул. Пора было задать традиционный вопрос: 'Кто ты?'. Я медлил, а потом и вовсе передумал.
  Для чего спрашивать?
  Ответит он что-нибудь, назовется кем-нибудь. Ну, и что? Мне это было неинтересно. А если спросить? Просто так.
  - Кто ты?
  Кукла задумалась. Она была в затруднении, ничего не говорила. Наверно, командировочный.
  Она вышла из-за стола и последовала в комнату.
  - Вы не промокли? - спросила она.
  - Дождя нет.
  Кукла смотрела в стену.
  Но на меня все-таки реагировала. Не могла не реагировать. Как похожи, подумал я.
  Манекен подошел к окну и уставился в темноту. Он обернулся. Что-то плеснулось у него в глазах.
  Из подъезда я увидел льва. Дверь, на счастье, стала закрываться сама собой. Лев меня в щель разглядеть не мог.
  Большая желтая кошка, но не мышей она ловит. Реакция у хищных кошек изумительная.
  Человеку на его пути им лучше не становиться.
  Лев приостановился, поднатужился и грозно заревел, радуя. Он вновь зарычал, прыгнув на дверь.
  Я тоже в два прыжка оказался на втором этаже и выглянул в окно.
  Лев раз за разом прыгал на дверь, затем поднял голову на куклу и лапой, будто играясь, поддел дверь.
  В коридоре я столкнулся со львом. По-моему, он сам был этому неприятно удивлен.
  Он ринулся ко мне, но как-то медленно, тряся разинутой пастью. Я оперся ему в гриву руками, он игриво махнул лапой и протерся боком, но я увернулся и стал сбегать вниз по лестнице, лев, естественно, увязался за мной.
  Мне было совсем не страшно.
  Лев небыстро гнался за мной, выбрасывая лапы, я заскочил в тень и встал за дерево. Великий охотник саванн бесконтактно прогалопировал мимо.
  Потому что Лагуна храпел.
  Он храпел так, что стены тряслись.
  Не знаю, о чем думали все в отеле, если, конечно, в нем еще кто-нибудь обитает, и о чем думает сам Лагуна, позволяя себе так храпеть.
  Лагуна спал.
  Один нож продолжал висеть в стене. Я сел на кровать. Телефон на тумбочке стал издавать слабый звон.
  Я не спешил поднимать трубку.
  Я вообще не спешил что-то делать.
  Телефон дрожал и от храпа, и при этом совсем непонятно было, трясется ли он от внешнего воздействия или звонит на самом деле в этот момент.
  Я положил на него руку и понял, что звонок есть.
  Так опытный рыбак по лесе определяет, есть ли рыба.
  Я приложил трубку к уху. Неясный шум донесся до моего слуха. Будто из вентиляционной трубы.
  Телефон был как-то соединен с другим номером посредством обычной трубы. Я дунул в трубку.
  В том, другом, номере кто-то был. Он возился с трубой и приговаривал: 'Так-так-так... Так я и знал'.
  До этого нам встретиться было невозможно. Всегда мы встречаемся, когда что-то происходит.
  На этот раз Ядро, должно быть, решил, что призван чинить разную технику, например, слуховую трубу примитивного переговорного устройства.
  - Ядро, - сказал я негромко, - спускайся к нам.
  Почему-то я решил, что он находится где-то выше.
  - Сейчас, - сказал он, - только определю, где вы. Здесь находится шкала звука.
  О, технический прогресс, подумал я.
  Ядро быстро определил, где мы, распахивая одну дверь за другой, и появился в комнате.
  Мы оба пытались скрыть радость от встречи. Выглядел Ядро совсем неплохо.
  Раньше, несмотря на свое определенное обаяние, я замечал, что лицо у него немного продавленное, нос у него как-то изгибался утицей, скулы торчат.
  Теперь это был смуглый ладный мужчина с приятным лицом. Родом Ядро был с островов.
  Ядро, пряча взгляд, вышел.
  - Куда он? - спросил проснувшийся Лагуна. Я ничего не ответил и выглянул в окно.
  На улице на чемоданах сидела группа людей.
  Ядро подошел к ним кошачьей походкой.
  - А вот и я! - сказал он. - Заждались? - он быстро посмотрел в мою сторону, вверх. Я отодвинулся.
  - У Ядра какие-то клиенты, - сказал я.
  - Какие клиенты? - с недоумением сказал Лагуна.
  - Туристы, - сказал я. Что-то это мне напоминало. Это уже было. Были туристы. И, вероятно, будут.
  Туристы будут всегда, осенило меня.
  Лагуна поворочал глазами. Он толком еще не проснулся. Раньше он просыпался мигом.
  События последних дней повлияли не него. Он не был готов к таким крутым поворотам.
  Ядро что-то объяснял туристам. Наверно, что-то про класс отеля.
  Одна женщина сиротливо сидела, подобрав под себя ноги, перебросив плащ через колени.
  Она, похоже, не понимала, что происходит.
  Женщина не сразу последовала за Ядром, который указывал на холл.
  Группа проследовала внутрь.
  У нее не было никаких оснований доверять Ядру, но она, тем не менее, охотно прошла в грязный холл, который уже и холлом нельзя было назвать.
  - Я хочу работать, - ныл один мужчина. - Я должен был идти на работу. Я как раз собирался идти на работу. Я не хочу отдыхать. Не нужен мне ваш люксовый отель, ваши экскурсии. Я не желаю вести праздный образ жизни, ничего не делать. Я был занят тем, что мне интересно, а, главное, что полезно обществу, обществу в первую очередь, понимаете? А так я не хочу, не хочу, не желаю...
  - Ваша работа уже никому не нужна, - отвечал ему другой мужчина. - Будете ею заниматься в качестве хобби. В свободное время. А оно теперь всё у вас свободное. У нас теперь всё есть и так. В той или иной степени будет всё. Немного разрухи вначале, как сбой, и всё наладится само собой. Теперь природа на нашей стороне.
  - Природа вывалила на нас свои излишки, - серьёзно сказал первый. - Скоро это закончится.
  - Нет, это механизм, он стабилен. Мы этого хотели - мы это получили, нам подали.
  - Можно понять, почему это произошло, - сказал один мужчина, поднимаясь по разбитым ступеням. - Она лежит в благоухающей ванне, ест молочный шоколад, закатывает глаза от блаженства и знать не знает про буренку, пасущуюся где-то параллельно на далеком лугу, и про пастуха того, что пасет ее. А ведь именно им она обязана происхождением столь обожаемого ею продукта.
  - Может, она должна сама попасти этих коровок? - не выдержал другой мужчина. - Неравнодушно. Без комплексов.
  Странно, но женщины не возражали, не вступались. Может, они и не вслушивались, а может, они и сами думали по-другому.
  Неплохо было бы и попасти, и самим подоить, и накормить скотину, как они это делали раньше веками.
  Первый мужчина пробурчал что-то, волоча чемодан. Туристы напоминали беженцев.
  Они расположились по комнатам и сразу затихли.
  Я ожидал, что сейчас раздадутся крики, и возмущенные туристы повылетают из номеров, в которых ничего нет, даже занавесок, хотя кое-где обрывки болтались.
  Да что там, стекол нет. Роскошь.
  Было тихо.
  Наверно, туристы попадали у себя от усталости, ничего не заметив.
  А Ядро вернулся к нам.
  - Приношу пользу, - пояснил он.
  - А-а... - сказал я понимающе.
  - Набрел на них на дороге, - сказал он. - Как их бросишь? Предложил свои... свои... - Он призадумался. - Помощь.
  - Да, - сказал я. - Теперь все в этом нуждаются.
  - Корысти никакой, - сказал Ядро.
  Мы не говорили о том, что мы снова вместе. Почему мы не можем быть вместе в обычное время?
  Раньше мы всегда были вместе.
  Я стал вспоминать, как я оказался в городе.
   Одетый в халат, я бродил по большому, во множество комнат, дому, потягивал что-то из длинного бокала в ожидании Топ. В последнее время я все чаще ждал ее.
  Телевизор во всю стену просматривался отовсюду.
  'Вам сто, а выглядеть вы будете на десять', - доносилось из него. 'Зачем? - с тоской подумал я. - Зачем выглядеть, если ты знаешь свой возраст?'
  Сплошные игры, весёлые, зажигательные, сплошные шутки, умные и смешные. Отвратительно.
  И все смеются, смеются так, словно все понимают. Но так ведь не бывает.
  Зазвонил телефон. Голос был мужской и гнусавый.
  - Да, - сказал я.
  - Насчет... мм... перевозки.
  - Конечно, - несколько поспешно сказал я. - Куда надо?
  - Погоди, - недовольно сказал голос, - не части. Что за машина?
  Я назвал.
  - Старье, - определил голос. - Н-да. Что с нами будет? Неудивительно, что и вы такой.
  - Не понял, - сказал я.
  - Да это я так, - вяло сказал голос. - Объём какой?
  Я сказал. Голос презрительно хмыкнул.
  - Машина мощная, - сказал я.
  - Представляю, - сказал голос.
  - Вы могли бы договориться, - добавил я, ругая себя на все лады.
  Трубку просто положили.
  Мое терпение заканчивалось. В городе я на каждом шагу сталкивался с отъявленными грубиянами.
  На улице разгорался скандал. Соседи выясняли отношения. Никогда такого не было.
  На побережье имущественные позиции Топ постепенно утрачивались. Старая печать Офиса работала все слабее.
  Топ спешно, за бесценок, продала огромный дом, и ей еще повезло.
  В архиве только зубами поскрипывали.
  Но в столице цены оказались еще смешнее, и новый дом был ещё больше.
  Из переулка выпрыгнул мятый автомобиль.
  В нем сидел Сервис, мой новый приятель фокусник. Он решил навестить меня первый.
  Сервис человек очень коммуникабельный, но в последнее время стал избегать общества.
  Все больше времени проводил он в своей лаборатории, изучал что-то.
  Иногда у него появлялись респектабельного вида люди, при их виде он недоброжелательно нахохливался.
  Лицо у него было вытянутое, как у антилопы, с глазами навыкате, смуглые щеки покрывал густой румянец.
  Раньше он был общителен со всеми, и все его обожали.
  Он как-то со всеми находил общий язык. Ему нужно было стать конферансье.
  За последнее время Сервис перессорился со всеми.
  Он с разгона въехал в забор соседей.
  Я решил не ждать Топ.
  Вот хорошо, что Витамин тоже в городе.
  В универсальном магазине Витамина товара становилось все больше и больше.
  Я с трудом разыскал его в подсобке.
  - Присаживайся, - сказал Витамин. - Прячусь от всех. - Он установил перед собой миску с салатом и некоторое время задумчиво изучал ингредиенты.
  На мой взгляд, всего хватало.
  Но Витамина волновало как раз обратное. Я смотрел на него. Не верилось, что раньше он был таким красавчиком.
  Женская половина была от него без ума. А мужская уважала. Такое вот благородное сочетание.
  Нельзя сказать, что он не был доволен своей жизнью.
  У него было дело, а это не так уж и мало, даже для такого большого города.
  Но критическое отношение ко всему мой друг сохранил в полной мере.
  Я думал, что этого не будет. Поменяется до неузнаваемости.
  Витамин доел салат.
  - Пустая жизнь, - сказал он. - Вот все имею, веришь ли. А в зеркало лишний раз боюсь взглянуть. А ты не меняешься. - Он потянулся и хлопнул меня по плечу. - Похоже, семейная жизнь тебе только на пользу.
  Я нахмурился. Я уже несколько дней не видел Топ.
  С потолка обвисали разные колбасы. Связки чеснока громоздились по стенам.
  Крупного чеснока, с белой и фиолетовой кожицей, легко отстающей от зубчиков.
  Везде Витамин обустраивался подобным образом.
  Сначала сдвигал все шкафы, всю мебель, потом недовольно убирал их совсем, как лишние, и устраивал, налаживал крестьянский уголок.
  Мне нравилось.
  Игрок совершал заведомо невыгодные сделки, и все у него получалось.
  Вход заслонила какая-то фигура. Худенькая продавщица вглядывалась в чесночную полутьму.
   - Господин Витамин, - позвала она.
  - Тебя, - сказал я Витамину.
  - Иду, - сказал он. - Что там еще, Секрет?
  - Секрет? - удивился я.
  - Она недавно у меня работает, - сказал Витамин. - Куда еще податься девушке из провинции.
  Девушка сразу узнала меня.
  - Какими судьбами? - весело спросила она.
  Я даже не знал, что ответить.
  - Хорошо выглядишь.
  Это было правдой. Секрет выглядела, что надо. Крепенькая, сбитенькая, темные глаза на гладком смуглом лице внимательны, как всегда.
  Может, и не здесь ей место. Хотя ее устраивало.
  Мы с Витамином высунулись на свет.
  - Поступил новый товар, - сообщила девушка.
  Витамин почесал затылок.
  - Много?
  - Много.
  - Вот напасть. - Витамин задумался. Полки его магазинов ломились от товара. Веники, ведра, мука, молотки, люстры, краски, повидло, шторы.
  В неплотно закрытых ящиках была свалена губная помада. Впору было все раздать.
  Витамин успел мне озабоченно махнуть на прощание и углубился в подсчеты.
  Я вышел на улицу и встал на обочине, рядом с продуктовыми автоматами. Они тоже принадлежали Витамину.
  Мимо плавно тек людской поток.
  На другой стороне улицы была та же картина. Я поймал себя на мысли, что мне совсем не хочется домой.
  Топ очень нравилась светская жизнь. Большой город очаровывал ее.
  Дома у нас все время толклись люди.
  Вечеринка на вечеринке. Ко мне приставали с расспросами разные люди.
  Их интересовало мое мнение по многим вопросам. Например, один, картавый, вновь и вновь подходил ко мне в коридоре.
  С потолков свисала всякая мишура. Так было модно.
  - А вы избегаете общества, - сказал картавый. Я набрал воздух в легкие и начал считать.
  - Почему ты так решил?
  Буду прямолинеен, подумал я тогда.
  Буду во всем прямолинеен. Буду так же груб и бесцеремонен, как и они все.
  - Вот вы сейчас нахмурились, - сказал картавый. - У вас испортилось настроение. Вы не любите стоять, - сказал картавый, заметив, что я переступил с ноги на ногу. Я оперся на дверь. Я не знал, какое положение мне принять.
  Гостей было очень много.
  Казалось, двери раскрыты для всех желающих. Любой с улицы мог зайти.
  - Вы непростой, - в итоге сказал картавый.
  Они угнетали меня. Я не мог толком отдохнуть в собственном доме. Вообще-то я не люблю этого слова 'отдыхать'.
  Мое дело, что я делаю, находясь у себя.
  Нет, нужно считать, что я именно 'отдыхаю'. От чего я отдыхаю? Я не устал.
  Передо мной стоял обжора Тугодум.
  - Как я вас понимаю, - участливо сказал он. Наверно, я что-то сказал вслух.
  Топ безумно нравились общие собрания. Она переходила от одной группы к другой. Мне же все это надоело.
  Постоянные расспросы. Как я отношусь к тому, к этому вопросу. Или, например, считаю ли я, что человек произошел от животных?
  Попробуй только заикнись, что да. Да, я хотел бы обсудить тему с человеком, который это хотя бы допускает.
  Вот нет же, они все радостно так не считают вовсе. Да, с любой теорией есть проблемы.
  Какие проблемы? Сходство человека и животных очевидное. Как-то это очень здраво - замечать, подмечать сходные признаки. Они во многом.
  Я уже не говорю о простых научных аргументах. Их, аргументы, просто жаль.
  Их никто в особый расчет не принимает.
  Тугодум был с большой плетеной корзиной. Выглядел он вполне пристойно. Он был в костюме.
  Тугодум решил, что я выбираю, высматриваю машину.
  - Запасаешься? - рассеянно сказал я.
  - Собираемся на пикник, - сообщил он. - Идем с нами.
  - Надо подумать.
  - А что тут думать?
  Мимо катил поток людей. В несколько десятков рядов. Как на демонстрации.
  - Пешком пойдем, - объяснил Тугодум.
  Кого, интересно, я сейчас увижу. Я увидел всего лишь Секрет в нарядном сарафане и белых гольфах.
  - А рабочий день уже закончился! - Она озорно подмигнула мне. Я решил, что Витамин зашивается там один, и никто ему не помогает. Я забыл, что Секрет не грузчик.
  Никогда не думал, что за небоскребом есть овраг.
  Тугодум с полной корзиной шел рядом.
  Больше он ни о чем не говорил.
  Туповат он был, что и говорить, жрать только горазд. Ничего его больше не интересует.
  Вот Лагуна - съест не меньше, а как с ним весело. Настоящее животное этот Тугодум.
  Откуда он только такой взялся?
  Никакой мастер не в состоянии такое собрать.
  Хотя почему бы и нет? Всё ведь материальное в нем. Что же здесь невозможного?
  Секрет сообщила, что наверху нас ожидает Сорняк.
  Странно, такой большой овраг в самом центре столицы. Настоящая пропасть.
  - Раньше это были частные владения, - сказала Секрет.
  - Что тебе дома не сидится? - спросил я.
  - А тебе?
  Я замешкался с ответом. Мы поднимались по пологому склону оврага. Здесь когда-то были дачи без построек.
  Просто неогороженные участки. Или с небольшими оградками, некоторые из которых повалились.
  Отдельные колья кое-где остались.
  Горожане выращивали виноград, который в их отсутствие местами то совсем захирел, то завился густо-густо.
  Листья слабо шевелились, где на них налетал ветер. Между ними виднелись тыквы.
  Они лежали в разных положениях. Из тыкв хорошо делать разные посудины. В них всё можно хранить.
  Эти тыквы были оставлены своими хозяевами. Хуже тыквам от этого, естественно, не стало.
  Они ведь в своей родной среде.
  Над ними нависали редкие гроздья неубранного винограда. Так-то весь виноград убрали, а отдельные гроздья остались.
  Я шел спокойно рядом с Секрет и Тугодумом. Рядом с куклой. Но не был он куклой. Обычный человек.
  Может, у него аппетит сильно пробуждается в экстремальных условиях.
  Готов поглощать и поглощать.
  Он неутомимо шёл в горку. Склон был пологий и очень длинный.
  Как всегда, поднявшись даже невысоко, стало сразу много всего видно вокруг.
  Любой на вечеринке мог запросто подойти к тебе и сразу, без предисловий, выкладывал обо всех своих напастях. Оставалось только слушать.
  Горожане простодушно признавались во всех своих неудачах. Они искали не только сочувствия. Если им подсыпать соль на рану, они не возражали.
  Они охотно поддерживали любые свои разоблачения.
  С таким же пылом они подходили к врачам, водителям, учителям, официантам, в общем, ко всем, кто по роду деятельности вынужден был хоть какое-то время находиться рядом с ними.
  Сказывалось безделье, отсутствие работы. Конвейеры работали столь безупречно, что всем, большинству населения, ничего не оставалось, как плодотворно бездельничать.
  Это, оказывается, не так уж и просто.
  Непрочные увлечения, хобби разваливались, сохранялись лишь у тех счастливчиков, у которых были истинными, бескорыстными, большинству населения ничего не оставалось делать, как только убивать время.
  Это, как оказалось, не так уж и легко. Многие не знают, куда себя деть.
  День разгорался. Город на равнине был виден далеко-далеко.
  Солнце огненно отражалось сразу во многих окнах, как магма, которая вяло мерцала, медленно бурлила вокруг, остывая.
  Горожане, наверно, только-только просыпаются. Потягиваются, созваниваются.
  На работу идти не надо. Обычный будний денек.
  Топ, наверно, у одной из своих подруг. Их у нее стало так много, что и не счесть.
  Раньше мы надолго не расставались.
  Теперь мы редко виделись. В основном она куда-то пропадала. Город большой.
  В нем легко затеряться. Но как в нем скучно. Хорошо бы вытащить Топ на пикник.
  Телефона ни у кого не оказалось. Даже у Секрет. Она рассмеялась, пожав плечами.
  Взгорок становился все более и более пологим.
  С одной его стороны казалось, что он резко обрывается в пропасть. С другой стороны был мрачный лесок.
  На широкой площадке уже возились. Я не сразу узнал художника Линзу. Он меня не узнал.
  Я поинтересовался, что он ищет.
  - Хворост, - сказал он, не узнавая меня.
  Я посмотрел в сторону леса.
  Он тоже невольно посмотрел туда. Посмотрел как-то неохотно, через силу.
  Темно было в лесу.
  Полог листьев плотно смыкался сверху, как пещера. Стволы деревьев едва виднелись в темноте.
  Художник Линза разложил мольберт на краю обрыва. Он ничего не рисовал.
  Он повсюду раскладывал свой мольберт, но ничего не рисовал при этом.
  - Я совсем не умею рисовать, - сказал Линза. Я встал рядом.
  - А в школе?
  Он посмотрел на меня. Он узнал меня.
  - Я и в школе плохо рисовал. С чего ты взял, что я рисовал? Я вообще не умею рисовать.
  - Но что-то же изображал.
  - Было дело, - сказал Линза. - Мне очень жаль. Тебе что, нужна живопись?
  Вопрос был задан в лоб.
  - Нужна, - сказал я.
  - Зачем?
  Я так и знал, что он спросит.
  Зачем спрашивать про это? Все нужно в той или иной степени, потому и нужно.
  Я так ему и сказал.
  Ему это показалось не слишком убедительным.
  - Ты приобрел признание?
  - Да, - сказал Линза. - У меня много наград, грамот, призов. Я отмечен во множестве каталогов.
  - Вот, - сказал я. - Что же ты?
  - У меня нет ни одной картины, - убежденно произнес Линза.
  - А какой у тебя был успех на выставке! - сказал Сорняк, раскладывая по траве консервы.
  - Мы будем есть консервы? - удивился я.
  Сорняк поднял голову, как при низком старте. Его сложное лицо покраснело от усилия.
  Он продолжал играть в театре.
  Я хотел спросить его о Феномене, но вряд ли он что-то знал про него. Феномена нигде не было.
  Он обязательно появился бы у Витамина.
  С Сорняком разговаривать, к сожалению, раз от раза становилось все скучнее. Почему это происходило, непонятно.
  Сорняк много знал, много умел. Ловкость рук у него была изумительной.
  Он показывал неплохие фокусы. Что-то исчезало, появлялось. Конечно, это привлекало внимание.
  В его театре в перерывах вокруг него собирался кружок. Семьи у Сорняка не было.
  Он подметил, что я за ним наблюдаю. И выпрямился.
  - Пикет, - сухо сказал он. - Я тебе прямо говорю, ты нам мешаешь.
  Я даже не успел удивиться.
  - Ты здесь только мешаешь, - сказал Сорняк. Что-то его во мне насторожило, и он сказал: - Учти, я прошел курс выживания. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит.
  На поляне бродили Тюфяк и Эффект. Тоже явились на пикник.
  Сорняк вдруг схватил меня за руку и принялся заламывать её мне за спину.
  Так их учат на всяких курсах.
  Я, допустим, не позволил бы ему ни этого, ни другого. Вместо этого я ткнул ему в его сложное лицо.
  Видно, мне давно хотелось это сделать.
  Так могло было быть.
  Так должно было быть. Но Сорняк, продолжая улыбаться, стал расстилать скатерть.
  Сорняк зажмурился и полетел в пропасть. Точнее, стал съезжать по обрыву вниз.
  Мы стояли на самом краю.
  Все смотрели на меня остановившимися глазами, в которых скопилось столько презрения и отчуждения, что мне захотелось и стоило немедленно провалиться под землю.
  Секрет задумчиво покусывала травинку.
  - Пойдем в лес, - сказала она.
  Я качнул головой.
  - Пойдем.
  Сорняк продолжал карабкаться по склону. Опасность ему не угрожала.
  Никуда свалиться он не мог.
  - Почему они не наберут настоящих дров? - недоуменно спросила Секрет.
  - Похоже, ты среди них единственный нормальный человек.
  - А ты зачем размахался руками?
  - Осуждаешь? Как это ты заметила?
  - Заметила. Конечно, осуждаю. Так уже давно никто не поступает.
  - Мне надоело, что меня все время осуждают, - задумчиво сказал я.
  - Молчу, - сказала Секрет.
  - Да я не к этому.
  - Так ты не дашь мне упасть в пропасть?
  - Боишься?
  - Коленки трясутся.
  - Просто так в пропасть не попасть.
  Мы вошли в лес.
  - А Ядра ты не видишь?
  - Нет.
  - Я соскучилась по нему, - сказала Секрет. - Мне кажется, лучше его нет.
  - Так и есть, - рассеяно сказал я. - Что ты сказала? Ядро где-то в городе. Витамин наверняка знает, где. А я вот Топ несколько дней не видел.
  - И ты ее не ищешь?
  - Зачем ее искать? Она тоже в городе.
  - А вдруг нет? - сказала Секрет с грустью и сразу рассмеялась, хлопнув меня по плечу: - Это я так, герой!
  - Какой я герой, - отшутился я.
  - Ты на многое способен, - сказала Секрет. - А здесь ты простаиваешь.
  - Простаиваю?
  - Конечно, - убежденно сказала Секрет.
  Мне ничего не оставалось, как тоже рассмеяться.
  - Тебе нужен простор. А не жизнь в тесном городе, где нет даже происшествий.
  - Я нормально себя чувствую, - заверил я ее. - У нас прекрасный дом. Все время поступают средства. Работать необязательно.
  - Ах, ты хочешь работать! - воскликнула Секрет.
  Я с досадой пожал плечами.
  - Я тоже хочу работать, - серьезно сказала Секрет. - Я хочу жить и работать в нашем маленьком городке на побережье.
  - Что здесь делает эта вещь? - вдруг спросил я, перебивая Секрет, наклоняясь и поднимая обломок вазы.
  Секрет не знала, что сказать.
  Она продолжала мысленно пребывать в том времени.
  Я ее понимал.
  Мысли часто переносили в прошлое. Вообще-то я особой проблемы не видел.
  Побережье было совсем рядом. Просто там ни одной знакомой души давно не было.
  Все в столице.
  При выходе из темного леса Секрет вдруг быстро на секунду по-дружески прижалась ко мне.
  - А я бы прыгнула, - тихо шепнула она. - Вместе с вами.
  Повезло Ядру. Она ищет Ядра, я Топ. Секрет с признательностью подержалась за меня и отпустила.
  На поляне появился новый персонаж - бородатый фермер. Он подошел к Тугодуму и спросил его:
  - Ты кто?
  Тугодум был пойман врасплох этим вопросом.
  До этого фермер всех озадачивал этим вопросом. Дошла очередь и до Тугодума.
  Все называли диковинные городские профессии, и дремучий фермер щурился, пробуя даже повторить некоторые.
  Он устроил всем форменный допрос.
  Все безропотно отвечали, как бы сами вслушиваясь в свои ответы. Все понимали, как нелепо они звучат.
  - Менеджер, - сказал Тюфяк.
  Взгляд Тугодума отяжелел. Крестьянин что-то почувствовал. Ему стало не по себе.
  Обжора что-то вспоминал. Он вспоминал то время.
  Дальше действие развивалось стремительно.
  Фермер, крича и размахивая руками, побежал по склону, как полоумный.
  Тугодум еще раз сверкнул глазами и успокоился. Дальше все стало происходить еще более дико.
  Все вскочили, принялись кричать и кривляться, надсмехаясь над фермером.
  Никак я не предполагал, что окажусь в городе. Это было совсем против моих правил. Топ надоело жить в провинции. Это я понять мог.
  В провинции скучно. Все одно и то же.
  Сначала мы жили очень тихо. С Лагуной ходили на рыбалку. Потом в доме стали появляться гости.
  Топ могла позвать в гости кого угодно. Ей казалось, что все в провинции одинаково доброжелательны. Что по-другому быть не может.
  Спустя некоторое время начался отсев. Не все обладали хорошими манерами.
  Первым почувствовал неладное Лагуна. Он, по мнению Топ, был простоват. И хамоват.
  В дружбе со мной она ему не отказывала, но бывать у нас, считала она, ему следует пореже.
  А мне не стоит ждать его с утра до вечера.
  'Пришел Лагуна?', 'А когда придет?', 'Что-то долго его не было'. 'Вы уже не дети', - заявила Топ.
  У нее хватило ума не ссорить нас.
  Я все это замечал.
  Нельзя сказать, что я оставался в неведении. Топ со мной не хитрила, была простодушна, достаточно прямодушна. Она соглашалась с моими аргументами.
  В пользу дружбы.
  У нее это не вызывало затруднений.
  Но Лагуна был обидчив. Он перестал ко мне заходить, а на улице насупленно замолкал.
  - Потому я и говорил про Хлама, - сказал он мне как-то раз.
  Я стал вспоминать. Сначала я ничего не мог вспомнить. Тем более про Хлама.
  Хлам держался в тени. Чем он занимался, никто не знал. Путешествовал где-то.
  То, что Топ могла каким-то образом иметь к нему отношение, было для меня настолько несерьезным, что никогда и не обсуждалось.
  И не потому, что я его не воспринимал. Я знал его слишком хорошо.
  - Мотивы схожи, - сказал тогда Лагуна. - Каждый думает лишь о себе.
  - Какое сегодня число? - спросил я вдруг Секрет.
  - Надо посмотреть в справочнике, - запнувшись, сказала она.
  Я не выдержал и сказал:
  - А так сказать не можешь?
  Секрет пожала плечами. Ее внимание привлек Сорняк, жонглирующий тремя яблоками.
  Яблоки столкнулись в воздухе и упали на землю. Я вспомнил, что Топ что-то говорила про заболевшего родственника.
  Я стал спускаться с холма.
  Вид на город стал уменьшаться.
  Зачем они собираются на холме, возле странного леса с остатками старинной утвари?
  Они ни о чем не разговаривают, ничем не интересуются.
  Они уже многого не знают, не помнят, или мне все кажется?
  Я был бы не против, чтобы мне все казалось. Это замечательно, когда все только кажется.
  Спуск становился все круче.
  Я вошел в город с незнакомой мне стороны и оказался среди незнакомых кварталов.
  В этом не было ничего удивительного. Я не обязан знать весь город.
  Вот, опять. Не обязан. В самом деле, не обязан. Вот и я уподобляюсь всем незнайкам.
  Улицы были пусты. Окна были темны.
  Я попал в район, где мало кто ходит вечером. В городе уже давно не существует опасностей для обычного человека.
  В городе, где все предусмотрено для безопасности, этого не может быть.
  И все равно никто по вечерам не выходит. Все укладываются спать, как куры, с наступлением сумерек.
  Насколько я понимал, добираться мне еще было достаточно. Где-то высоко вверху мелькнул запоздалый огонек и тут же погас.
  Я заметил такси, подошел к машине и подергал ручку. Дверца не открывалась.
  За рулем темнела неподвижная фигура. Механический водитель потянулся и открыл окно.
  - До цирка подбросишь? - спросил я. С механизмами обращаться легко. Можно говорить, как угодно.
  Их интересует только смысл.
  Механический человек был в каске.
  Он положил мускулистые руки на руль. Кажется, он совсем плохо видел.
  Учтивостью он также не отличался.
  - Так как, приятель, к цирку повезешь?
  - Я не возражаю, - ответил водитель.
  - Дверь открой, - сказал я.
  - Что? - сказал водитель утробным голосом. Мне стало жутко.
  И я собираюсь, как ни в чем не бывало, усесться с ним в один салон. Теперь мне это сделать будет не так просто.
  - У тебя что, плохо со слухом? - поинтересовался я.
  - По... почему вы так со мной разговариваете?
  Кажется, человек. Вот неожиданность.
  - Хочу побыстрее добраться, - сказал я.
  Рядом с водителем лежала книжка с закладкой. Он, по-видимому, как-то читал в темноте до моего появления.
  С человеком надо вести себя сдержанней. Водитель и так был напряжен.
  Я опять потянул ручку двери. Слепой нехотя открыл дверцу. Я сел рядом с ним, и машина поехала.
  Слепой сидел молча.
  Иногда он косил белками глаз.
  Он чего-то опасался. Я решил разрядить атмосферу и дружески хлопнул его по плечу.
  От неожиданности он так опешил, что едва не врезался в стену. Он еле выровнял ход машины.
  - Твоя машина? - так же дружелюбно спросил я.
  - Конечно, моя, - сквозь зубы сказал шофер.
  - А почему ты один? - спросил я. - Где остальные таксисты?
  - А зачем тебе остальные таксисты?
  - Подозрительный ты какой-то, - сказал я.
  - Я тебя везу? Везу. Бесплатно. Чего же тебе еще надо от меня?
  Он говорил размеренно, широко раскрывая рот.
  - От тебя лично мне ничего не надо.
  Слепой отказывался вступать в какие бы то ни было разговоры.
  Мне, конечно, ничего не стоило его разговорить.
  Я теперь мог прямо высказывать всем все, что думаю.
  Он вдруг нахмурился.
  Ему надоели такие болтливость и общительность. Он, в двойных очках, вел машину с невозмутимым видом.
  Машина въехала в лабиринт нешироких улочек. Я никогда не был в этом районе.
  Машина двигалась по коротким отрезкам. Слепой вел машину, ухватившись за руль.
  Он напряженно вглядывался в темноту пустых улочек. Фары освещали грязные стены.
  Машина мчалась иногда прямо, не сворачивая, будто сломя голову, то принималась сворачивать вправо-влево, словно пытаясь этим самым сбить кого-то с толку.
  Я не мог предположить, что шофер от кого-то уходит. Но, наблюдая за его действиями, мне очень хотелось это сделать.
  В одном из окон вспыхнул и засветился свет, будто кто-то пытался выхватить факел из чужой руки.
  Шины на поворотах повизгивали. Мы невольно прислушивались к визгу.
  - У вас есть семья? - спросил я у водителя.
  Он кивнул, но непонятно было, словно голова у него дернулась от езды.
  Топ ожидала меня. Она прохаживалась по вестибюлю.
  - Спасибо, - сказал я слепому.
  Он снова кивнул. Каска сдвинулась ему на глаза. Пухлые губы шевельнулись.
  Топ приостановилась и стала копаться в сумочке. Я следил за ней.
  Мы не виделись с ней несколько дней.
  Для нас это был немалый срок. Мы приехали в этот город с большими надеждами.
  Я не знал, как к ней подойти. Я не был уверен, что она мне обрадуется.
  Я пересилил себя и вошел в вестибюль.
  Топ вскинула голову. Она как будто не ожидала меня увидеть. Я же всегда был рад ей.
  - Ты опоздал, - сказала она.
  - Так получилось, - сказал я, немного обрадовавшись, что она о чем-то говорит. - Шофер, который меня подвез, был какой-то странный... - я замолк.
  - Какой шофер? - сказала Топ. - При чем здесь шофер?
  - Пожалуй, ни при чем, - сказал я. - Шофер ни при чем.
  Топ бросила взгляд вглубь коридора.
  - Мой родственник тяжело заболел, - сказала она.
  Я сочувственно покивал. Топ поморгала, словно собираясь заплакать.
  Из глубины коридора показался человек в пижаме.
  Он был в белых очках. Руки он держал в карманах. Он, петляя, приблизился к нам.
  - Это чей родственник лежит у нас? - спросил он.
  - Мой, - выдавила из себя Топ и показала квитанцию.
  Он недоверчиво посмотрел на нее.
  - Правда? - спросил он.
  - Вы что, нам не доверяете? - сказал я.
  Клоун расплылся в улыбке.
  - Ах, вы об этом. О доверии. Ваш родственник в полном порядке. Он полностью здоров.
  - Как это замечательно, - сказала Топ взволнованным голосом. - Правда, это очень замечательно. Я так переживала.
  - Да, - зачем-то подтвердил я. - Она сильно переживала.
  Как быстро все становится рутиной.
  Вся жизнь сводится к одним и тем же заученным движениям. Мы говорим одни и те же накатанные фразы.
  Мы пошли по коридору с низким потолком. На скамейке у стены сидел какой-то человек в шляпе.
  Я в тот момент не обратил на это внимание. Я был слишком занят своими мыслями.
  Не нужно было нам с Топ приезжать в город.
  Это было ошибкой.
  Несмотря на сильное, ясно выраженное желание Топ, я не должен был уступать.
  Такое решение не обернулось бы для нас такими последствиями. Мы отдалились друг от друга.
  Произошло это не сразу, но когда произошло, было поздно. Топ избегала разговоров со мной.
  Мне никак не удавалось объясниться с ней.
  - Вы родственники? - почему-то неприветливо спросил врач. Я поежился.
  Сейчас начнет грубить. Это было неизбежно.
  Странно, что этого никто не замечал, хотя, на мой взгляд, не обратить на это внимание было невозможно.
  Топ усиленно закивала. Я тоже кивнул.
  - Это мой кузен, - сообщила мне Топ. - С ним все в порядке?
  Клоуна этот вопрос заставил глубоко задуматься.
  Это не ускользнуло от меня. Я тронул его за локоть. Врач дернулся, будто его ударили током.
  - Да, да, - торопливо сказал он. - С ним все в порядке. - Лицо эскулапа было бледно. Оно было покрыто крупными каплями пота. Еще один чудак, подумалось мне.
  В последнее время их все больше и больше попадалось мне.
  Доктор ничего не мог поделать с собой. Его трясло. В руке он сжимал зонт, который пытался раскрыться.
  Пальцы у него побелели.
  - Как звали твоего родственника? - спросил я у Топ.
  - Триумф, - сказала она, преодолевая отчуждение.
  Замечательное имя, подумал я. Топ хотела окружить себя близкими людьми.
  Она не хотела верить, что что-то произошло.
  - Вы хотите сказать, что он жив?
  - Жив? - Врач недоуменно нахмурился, затем заулыбался. - С чего бы ему помирать? Конечно, жив.
  - Но ведь у него было такое запущенное, сложное заболевание, - сказала Топ.
  Врач рассмеялся.
  - Вам не угодишь. Вам что, нужен неживой родственник?
  - Нет...
  - Хорошо. Вот я вам и предлагаю живого родственника.
  - Что значит - предлагаю? - сказал я.
  - Мы - сфера услуг, - сказал врач, - поэтому я вам - предлагаю.
  - Мы можем и отказаться? - ехидно сказал я.
  - Я в