# До Дели Далеко (четвертый фрагмент)

Александр Евграфович Ханин

индия, шпионы, блаватская, киплинг, инженер гарин

* * *


- И вот лежу без сна, а колеса стучат. И я думаю обо всем, что со мной было, о жутких школьных годах, об отце. И вот, когда я думаю об отце, я замечаю этот странный зигзаг его жизни. У моего отца была тайна. У него была веская причина устроить свою жизнь именно так, а не иначе, и об этой причине я могу только догадываться, - я допиваю самогон из фляжки и возвращаю ее проводнику. - Вот, сам посмотри. Пьеса называется "Тайная Жизнь Кимбола О" Хара или Исчезновение". Акт первый. Мой отец кадровый военный, знаменщик в ирландском полку, расквартированном в Фирозупре. Жена-англичанка, дом с запущенным садом, колоннами и балясинами, карьера, домашний питон Мафасуил и влиятельные друзья. Все, как говорится при нем. Акт второй. Жена в одночасье умирает от холеры. Англичане уходят, оставляя нищую страну, охваченную пламенем освободительной войны. Ирландский полк возвращается на родину, но, заметь, без отца. Мой отец остается в Индии. Он отказывается от успешной карьеры военного, от пенсии. Все его друзья отплывают от индийских берегов на боевых дредноутах. Что же Кимбол О"Хара? Он устраивается на работу в Синдо-Пенджабо-Делийскую железнодорожную компанию. Проводником. Он сходится с туземной женщиной, употребляющей опиумную настойку. Теперь он живет в убогой лачуге в Лахоре. Акт третий. Отец пропадает без вести. Я даже не знаю, наверняка, умер он или нет. Однажды ранним летним утром он ушел из нашего скрипучего дома и уже не вернулся... Я помню это утро. Меня разбудил стук башмаков о доски пола в прихожей. Я хорошо знал этот звук. Мой отец обувался, чтобы идти на работу. Я встал с кровати, подошел к двери и выглянул в щелку. Отец уже обулся и со своим старым солдатским вещмешком за плечами и банджо в руке вышел на веранду. Я пошел следом. С веранды в прихожую лился тусклый молочный свет. Отец не услышал, как я подошел и встал за его спиной на пороге. Он сидел на ступеньках крыльца с самокруткой в зубах и глядел на туман. Кроме тумана в то утро и глядеть-то особенно было не на что. Отец докурил самокрутку, поднялся, оправил свою форменную курточку сотрудника железнодорожной компании, потянулся и сказал,

- Сезон дождей, снова-здорово! Как же время летит!

Потом все так же, не замечая меня, спустился с крыльца в кисею тумана и пропал. И с тех пор я его больше не видел.

- Да-а-а-а-а, - тянет проводник. - Вот это история.

- Почему мой отец оставил карьеру кадрового военного? Почему он не вернулся вместе с полком домой, в Ирландию? Этот вопрос не давал мне покоя, когда я лежал без сна под несмолкаемый стук колес, в нашем купе. Сперва, мне пришло в голову, что, это смерть матери выбила моего отца из колеи. И вот, Кимбол О" Хара, отставной знаменщик топит свое горе, мешая опиум и дешевый алкоголь, и сжигает остаток жизни в грохоте поездов. Только не так все было. Не так, дорогой ты мой человек, безымянный проводник-метис! Я хорошо помню то время, когда мы ютились в скрипучем домике в Лахоре. Мой отец вовсе не был раздавлен горем. Обыкновенно, он выходил по вечерам с бутылкой самогонки и банджо. Он сидел на ступеньках, погрузив босые ступни в тонкую и легкую вечернюю пыль, с плохо побритым, оскаленным в волчьей усмешке костлявым лицом, и пощипывал струны. Соседи приходили послушать, как мой отец поет неприличные куплеты и погорланить от души, бутылка ходила по кругу, случалось, во двор выносили шаткий стол с веранды, ставили лампы и тарелки с нехитрой едой и тогда уже гуляли до утра. Я часто засыпал слыша под окнами кашляющий смех моего отца и нестройные голоса туземцев, вторящих ему... Кимбол О" Хара не топил свое горе, которого, похоже и не было вовсе, в дешевом алкоголе. Он просто любил выпить. И еще, мой отец не искал забвение в опиуме, просто он не отказывался, когда тетя Майя его потчевала. А почему бы и нет, черт его подери?

- Да! Почему бы и нет, - соглашается со мной проводник, силясь вытрясти из фляжки последние капли.

- Я думал ночами об этом странном зигзаге на жизненном пути моего отца. Я едва не вывихнул себе рассудок. Я нашел только один ответ, только одну возможность. Мой отец - британский шпион. Иначе и быть не может.

- Не может быть! - удивляется проводник.

- Я думаю, моего отца завербовал полковник Хопкинс, много лет назад, может в Англии, а может уже здесь, в Индии. Вот почему отец остался, когда британцы ушли, и вот почему он устроился работать на железную дорогу. В форменной одежде железнодорожника Кимбол О" Хара мог разъезжать по всей стране, не вызывая подозрения. И то, что мой отец исчез, тоже косвенным образом подтверждает мою догадку. С людьми его профессии такое случается сплошь и рядом... И еще, эта песенка. Я помню, как отец напевал мне, склонившись над люлькой,

- Я шпион, я сохраняю покой

И ты никогда не узнаешь,

Кто я такой...

- А знаешь, в этом что-то есть, - соглашается со мной проводник. - Я когда увидел этого парня, ну, твоего отца, то есть, я сразу подумал, мол, что-то с ним не то. Уж не шпион ли он, часом, прости господи.

Дверь открывается, и в тамбур проходят полковник Хопкинс и сэр Киплинг.

- Ба, вот эта встреча! - восклицает сэр Киплинг.

- Попахивает самогоном, - замечает, между делом, полковник Хопкинс.

- А мы вот с полковником шары наладились катать. Не составите нам компанию?

- Я не в форме, - отвечаю. - Злоупотреблял.

- Что ж, дело ваше, - не шибко расстраивается сэр Киплинг и выходит.

Полковник выходит следом. Возвращается.

- Послушайте, Ким, дружище, я никак не могу купить газет. Схожу на каждой станции, а мальчишку-газетчика нигде не видать. Бывает иногда, я слышу детский голос - свежая пресса! Покупайте свежую прессу! "Зе Таймс Офф Индиа"!!! и так далее. А потом голос пропадает вдали... Что за наваждение? А вы, Ким, вы сами, не покупали газет?

Со мной случается необъяснимый приступ головокружения. Чтобы не упасть, приваливаюсь к стене.

- Нет, не покупал, - отвечаю немного сипло. - Я, признаться, не очень интересуюсь политикой.

- Ну да, ну да, - бормочет полковник Хопкинс. - А я вот интересуюсь, и, знаете ли, очень. Нынешней ночью мы пересечем границу штата Бихар. Нефтяная житница Индии, так его еще называют. Кстати, если принц Арджуна получит поддержку в Бихаре, остальные князьки с ним замирятся непременно. Это факт. А факты, как говорил, Семён Давыдов, вещь упрямая. Ну, ладно, бухайте дальше.

Полковник выходит.

- Пойду, пожалуй, поздно уже, - говорю я проводнику и ухожу.

- Да и я пойду. Чего мне тут одному сидеть, - говорит проводник и тоже уходит.


* * *


Вхожу в купе и задвигаю за собой дверь. Стою в темноте.

Она сказала, поднимайтесь ко мне, когда полковник и сэр Киплинг уйдут. Она сказала, пошепчемся. Она сказала, у меня есть миленькая долинка.

Нахожу на ощупь лесенку. Разуваюсь, ставлю ногу на первую ступеньку. Так громко колотится сердце, что я не слышу дыхание госпожи Блаватской. А если ее вовсе и нет на полке? Может быть, она сидит сейчас за столиком в вагоне-ресторане и с этим своим замороженным выражением на лице читает меню? Вот получится сюрприз... Поднимаюсь на ступеньку, потом еще на одну. Затаив дыхание заглядываю на верхнюю полку. Или мои глаза привыкли к темноте или там есть приглушенный источник света? Я что-то вижу, только не могу понять что. Какие-то светлые пятна, все размыто, все плывет. Осторожно, чтобы не грохнутся с лестницы, протираю глаза и снова щурюсь в сумрак. Что за черт? Прямо перед собой я вижу небольшую долинку, тропку, полого убегающую вниз и чуть присыпанную палой листвой. Тропка приводит к ажурной беседке, беседку обступают осенние березы и рябинки, а на заднем плане стоят сиреневые зазубренные горы. С пасмурного неба льется сумрачный свет. Тени мягки, и весь пейзаж выполнен в пастельных тонах. Из беседки выглядывает госпожа Блаватская.

- Ну, что же вы, Ким? Идите же сюда! Идите скорей!

Кряхтя карабкаюсь на верхнюю полку. Ноги касаются земли. Иду, шурша палой листвой. Беседка ближе, чем казалась с лесенки. Два шага и я уже среди берёзок и рябин. Сквозь решетчатую стенку, увитую сгоревшей сухой лозой, я вижу что-то вроде низкой софы. На софе среди рассыпанных подушек, в прозрачном пеньюаре, распласталась госпожа Блаватская. На голове сложная прическа, над переносицей бриллиантовый блеск диадемы. Подле софы низенький столик, на столике - кальян, высокие бокалы, серебряное ведерко с шампанским, засахаренные фрукты в вазе. Захожу в беседку. Смущаюсь. Переминаюсь с ноги на ногу. Да, ну, его к черту! Валюсь, на софу, как дубовая колода, под бочок к госпоже Блаватской. Неловко обнимаю ее за плечи.

- Ким, какой вы нетерпеливый... Вы пили? О, боже, не иначе, это был самогон...

- Проводник угостил, - неловко оправдываюсь я.

Неопределенное время мы с энтузиазмом целуемся. Кажется, у этой женщины несколько пар рук, как у Шивы. Блаватская обнимает меня, растягивает пуговицы на сорочке, в тоже время деловито шарит у меня в штанах и игриво щиплет за мочку уха. Я уже ничего не вижу. Перед глазами клубится мгла с лиловыми всполохами и стаями летучих мышей. Эта потаенная миленькая долинка, изгибаясь, окружает наши обнаженные ритмичные тела. Горизонта больше нет, мы будто попали внутрь игрушки, в стеклянный шар, и сейчас рука ребенка или бога возьмет этот шар с прилавка, несильно его встряхнет и тогда завьюжит, и со всех сторон разом посыплет снег... Блаватская отстраняется от меня. Отталкивает. Открываю глаза. За, увитой сухой лозой, решетчатой стеной беседки валит крупный снег. Блаватская бьет меня кулачком по лицу. Больно. Я отшатываюсь назад и, стаскивая за собой простыню, падаю с софы. Прическа госпожи Блаватской растрепалась, на лице лиловые пятна. В ее прекрасных глазах стоят слезы.

- КТО ОН?! - кричит госпожа Блаватская - КТО У ТЕБЯ ВНУТРИ?! КТО ЭТОТ КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК?!

Я уползаю, пячусь задом вверх по тропинке. И вот уже моя нога свисает с верхней полки в пустоту. Нащупываю потными ладонями лесенку, соскальзываю вниз, как мягкий белый слизень, валюсь на свою полку и заползаю под простыню. Да, верно, был же еще тот Красный Человек...


* * *


Год Большого Землетрясения. Через пролом в стене Лахорского музея я выхожу на край базарной площади. Ночь раскрашена заревом случайных пожарищ. Столбы дыма поднимаются к мерцающим звездам. С маленьким кривым ножичком в руках я стою, оцепенело глядя на изменившийся в одночасье город. Рядом со мной стоит человек. Я не заметил, как он подошел. И он не красный, нет. Скорее смуглый. Он худой и, наверное, голый. А возможно, его чресла скрывает набедренная повязка. Его кожа блестит, будто в нее втерли масло. И в этом блеске отражается пламя полыхающих вкруг площади зданий.

- НЕ СМЕЙ НИКОГО УБИВАТЬ, КИМ, - говорит мне этот Красный Человек. - ЕСЛИ ТЫ УБЬЕШЬ, ТВОЙ МИР РАССЫПЕТСЯ НА ЧАСТИ. И ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ.

Потом я долго болел. Я не помню чем, не помню, потому что мне не сказали. Потому, что доктор и сам не мог понять толком, что со мной. Помню, у меня был сильный жар, и в бреду мне мерещилась обезьянка. Она скакала по стенам и сбрасывала на пол шуршащие шторы с окон. А я должен был повесить шторы на место, но никак не успевал, я задыхался от жара, а кошмар все не кончался. Комната была завалена раскаленными на солнце шторами... А когда я выздоровел, я узнал, что здание нашей школы, пропитанное ужасом и источенное термитами, провалилось под землю и покоится теперь на дне глубокой расщелины, расколовшей город в ночь землетрясения. Я больше никогда не видел Чхот-Лала и других своих одноклассников. Я ходил учиться в маленькую школу на окраине Лахора. Там меня никто не знал. Эти несколько лет были похожи на тихий шелестящий сон. И еще, я никому не рассказывал о Красном Человеке. Да я и сам о нем позабыл.


* * *


Солнечный блеск на песке, на потрескавшихся глинобитных стенах полуразвалившегося здания вокзала. В голове - тонкий звон циркулярной пилы. Предметы покидают свои места. Их очертания двоятся, троятся, змеятся. Опираюсь, чтобы не упасть о водяную колонку. На руке - кровь. Темная, почти черная. Я где-то порезался. И на брюках тоже. Бурые пятна, как ржавчина. Какая гадость... Нажимаю на рычаг колонки. Он туго подается. Из носика вяло течет струйка зеленоватой воды. Оттираю кровь с руки, умываюсь. Вода тепленькая и пахнет тиной. Пытаюсь смыть кровь с брюк. В кармане лежит что-то выпуклое и неудобное. Лезу в карман. Это тот маленький ножичек. Черный блеск на изогнутом лезвии. Наваливается дурнота. Мир мерцает. Я хватаюсь обеими руки за колонку, чтобы не упасть. Зеленые поля, синие предрассветные сумерки. Клочья тумана. В полях бежит ручей. Склоняюсь над водой. Мои руки перемазаны черной липкой дрянью.... Барахтаюсь в раскаленном мареве возле колонки, среди этого блядского блеска. И словно ухожу под землю. Свет меркнет. Ножик в моей руке. Откуда он взялся, этот чертов ножик? Мне подарил его отец? Нет, наверное. Не помню... Сколько раз я его терял. Но, вот, странное дело, после он всегда находился, этот ножичек. Находился там, где его точно прежде не было, на дне ранца, в ящике парты, в пустых и дырявых карманах, на скамейке в саду. Он едва не тыкался мне в руку, когда был нужен. Сколько я себя помню, он всегда был со мной.... Лью воду из колонки себе на макушку. Утираюсь рукавом. Уф...

Проводник-метис приколачивает на стену вагона мемориальную доску. Пассажиры стоят поодаль, покуривают сигаретки и комментируют. На мемориальной доске начертаны следующие священные письмена:

В ЭТОМ ВАГОНЕ ЛЕТОМ 19.. ГОДА СОВЕРШАЛ СВОЙ ВОЯЖ Р. Р. КИПЛИНГ - ПРОСЛАВЛЕННЫЙ БРИТАНСКИЙ ЛИТЕРАТОР, ОХОТНИК, ПУТЕШЕСТВЕННИК, МАССОН И БАБНИК

Доска получилась длинная и тянется аж под тремя окнами вагона.

- Да. Кгхм. Где-то, так, - оценивает сэр Киплинг труды проводника-метиса.

Он стоит, созерцательно откинув голову назад, сцепив руки за спиной и выставив перед собой ногу в болотном сапоге.

- Черт! А где свежая пресса? - спрашивает Блаватскую полковник Хопкинс. - Кто-нибудь видел мальчишку-газетчика?

- Ах, полковник, вы так утомительны с вашей политикой, - говорит Блаватская, пряча зевок за ажурным веером. - А это наш Ким, глядите-ка, он как будто танцует гопака возле колонки. У него разъезжаются ноги. Какой нелепый и неуклюжий молодой человек. Глаз не оторвать!

- Ах ты, сучка, - ласково говорит сэр Киплинг. - Совратила, небось, невинного ополоумевшего юношу?

- Да, - отвечает госпожа Блаватская, оборачиваясь к прославленному литератору. - Я та еще сучка.

- А наш Ким, он, что же, совсем помешался?

- Ладно, черт с ними с этими газетами, - скрипит зубами полковник. - Буду импровизировать.

- Как мартовский заяц, - авторитетно заявляет госпожа Блаватская. - Он полый, весь пустой изнутри, будто скорлупа. Еще день, другой и мальчик, сложится внутрь себя, и мокрого места не останется. И чтобы ты знал, Редька, старый ты развратник, заниматься с ним любовью, то же самое, что трахать черную дыру.

- Бывает же, - ухмыляется в усы сэр Киплинг. - Обнимемся на прощанье?

- А то, - соглашается госпожа Блаватская. - Я даже слезу пущу.

Они обнимаются.

В мутном окошке, через которое я гляжу на внешний мир, появляются босые ноги туземца.

- Болеешь? - спрашивает меня этот мужик.

Я кое-как распрямляюсь. Вижу перед собой рвань штанов, а после и всего доходягу, этакого пропеченного солнцем индийского забулдыгу.

- А поправиться есть? - спрашивает меня этот персонаж.

Я мотаю головой, в том смысле, что нет, поправиться нечем.

- Та же хуйня, - говорит мужичек и сплевывает себе под ноги, в пыль.

- Это что за станция?

- Бахарамша.

- А далеко до Дели?

- До Дели? - мужик свистит. - Ну, ты, брат, загнул...

- Ладно-ладно...

Отрываю свой огромный напеченный солнцем зад от водяной колонки и шагаю к вагонам. Гравий хрустит и сверкает в беспощадных полуденных лучах.

- Друзья мои, прощайте! - сэр Киплинг раскланивается и машет перед собравшимися проводить его пассажирами своей баварской шляпой. Фазанье перо метет по пыли. - Я еду навстречу опасностям в непролазные джунгли, объезжать диких жирафов. И кто, знает, свидимся ли мы вновь. Но скажу вам одно, Индия волшебная страна, и чудеса здесь случаются на каждом шагу.

Продолжительные аплодисменты. Девицы в кисейных платьях с высокими талиями бросают к ногам литератора букетики цветов. Сэр Киплинг садится на лошадь Пржевальского, и во главе каравана навьюченных тюками верблюдов, ведомых под уздцы хмурыми погонщиками в джелибах, исчезает за горизонтом в облаке белой пыли.

- Куда это он? - спрашиваю я госпожу Блаватскую.

- Как куда? - удивляется та. - Редька же сказал. В джунгли, навстречу опасностям, объезжать диких жирафов.

- Поезд отправляется! - кричит нам проводник, - проходим на посадку!

Он стоит возле дверей вагона со среднего размера колокольцем в руке, и то и дело дергает его за язык.

И мы проходим в вагон.


* * *


Я первый замечаю этот странный клубочек света высоко в небе.

- А вот еще один, - говорит госпожа Блаватская.

Пониже первого, над макушками пальм вспыхивает второй огненный клубок, и, роняя искры, как догорающая ракета, летит к земле.

- Это горят птицы, - шепчет госпожа Блаватская.

Над джунглями, на светлой полосе неба торопливо летит козодой, кричавший давеча свое "сплю-сплю". Вот он вспыхивает, переворачивается и падает.

- Они задевают за проволоку, - говорю я.

- Какую проволоку? - удивляется Блаватская.

- Вы разве не видите?

И я указываю на светящуюся и прямую, как игла, нить. Она идет откуда-то сверху, как будто с крыши вагона и тянется к нефтеперерабатывающему заводу. Ее путь обозначен вспыхнувшими листочками и горящими клубками птиц.

- Она опускается! - восклицает госпожа Блаватская и в волнении стискивает своими пальчиками мою влажную и волосатую ручищу.

Первый удар луча приходится по заводской трубе. Она колеблется, надламывается посредине и падает. И почти сразу же слева от трубы, над крышей длинного здания поднимается в небо столб пара, розовеет, мешается с черным дымом. Еще левее стоит пятиэтажный корпус. Внезапно все его окна гаснут. Сверху вниз, по фасаду, бежит огненный зигзаг, еще и еще... Половина зданий завода вспыхивают как карточные домики. Луч гиперболоида бешено пляшет среди этого разрушения, нащупывая главное - резервуары для хранения нефти. И вот нащупал. И сейчас же из-под земли сквозь щели вырываются бешеные языки пламени, ослепительный столб огня и раскаленного газа. Пространство заполняет зелено-розовый свет. В нем проступают точно при солнечном затмении, каждая пальма, каждый клок травы, каждый камень и два наших с госпожой Блаватской окаменевших белых человеческих лица. Ревет разверзшаяся земля. Летят камни и головни. Брахмапутра кипит и с шипением выплескивается из берегов, как вода из перегретой сковородки, на рисовые поля окрест. Сотрясаются фиолетовые горы вдали.

- Угостите даму выпивкой, - говорит госпожа Блаватская. - А то что-то в горле пересохло.

Дверь сдвигается в сторону и в купе заходит коммивояжёр торгующий арифмометрами. Это туземец среднего роста, без каких либо особых примет в полосатом хрустящем костюме.

- Складывает-вычитает-делит-умножает, - объявляет скороговоркой коммивояжёр. - Считает проценты, извлекает корни, делит дроби. Кто заинтересовался, поднимите руку, подойду, продемонстрирую калькуляцию.

Проходит к столику и с лязгом водружает на него арифмометр. С гладкой полированной ручки прибора соскальзывает солнечный луч. Арифмометр мерцает. Я покрепче хватаюсь за столик.

В купе с саквояжем в руке входит полковник Хопкинс. Он немного припорошен черным и жирным пеплом.

- Как бизнес, Абдулла? - спрашивает полковник, опуская саквояж на полку подле меня.

На саквояже поблескивает планка. На планке гравировка. Три буквы: П.П.Г.

- Салям, дорогой! Какой такой бизнес, дорогой? Лучше не спрашивай, дорогой! Одно разорение, дорогой! Скоро ноги с голода протяну, дорогой. Как сам, дорогой?

- Вы слышали, как бабахнуло? - спрашивает госпожа Блаватская.

- Какой ужас, дорогой! А что это было, дорогой?

- Это был крупнейший в штате Бихар нефтеперерабатывающий завод, - отвечает полковник Хопкинс, приводя прическу в порядок. - Полагаю, имел место досадный несчастный случай. Какой-нибудь работяга курил на территории и нечаянно бросил бычок в бочку с бензином. Вот вам и вся интрига. Однако, по экономике штата нанесен серьезный удар. Принц Арджуна выбрал неудачное время для визита. Местному князьку сейчас будет банально не до него. У меня начинает складываться впечатление, что принцу Арджуне в этой поездке фатально не везет...

- Ким, вы, что арифмометр никогда не видели?- спрашивает меня Блаватская.


* * *