Ханин Александр Евграфович: другие произведения.

До Дели Далеко (четвертый фрагмент)

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    индия, шпионы, блаватская, киплинг, инженер гарин

   * * *
  
    []
  - И вот лежу без сна, а колеса стучат. И я думаю обо всем, что со мной было, о жутких школьных годах, об отце. И вот, когда я думаю об отце, я замечаю этот странный зигзаг его жизни. У моего отца была тайна. У него была веская причина устроить свою жизнь именно так, а не иначе, и об этой причине я могу только догадываться, - я допиваю самогон из фляжки и возвращаю ее проводнику. - Вот, сам посмотри. Пьеса называется "Тайная Жизнь Кимбола О" Хара или Исчезновение". Акт первый. Мой отец кадровый военный, знаменщик в ирландском полку, расквартированном в Фирозупре. Жена-англичанка, дом с запущенным садом, колоннами и балясинами, карьера, домашний питон Мафасуил и влиятельные друзья. Все, как говорится при нем. Акт второй. Жена в одночасье умирает от холеры. Англичане уходят, оставляя нищую страну, охваченную пламенем освободительной войны. Ирландский полк возвращается на родину, но, заметь, без отца. Мой отец остается в Индии. Он отказывается от успешной карьеры военного, от пенсии. Все его друзья отплывают от индийских берегов на боевых дредноутах. Что же Кимбол О"Хара? Он устраивается на работу в Синдо-Пенджабо-Делийскую железнодорожную компанию. Проводником. Он сходится с туземной женщиной, употребляющей опиумную настойку. Теперь он живет в убогой лачуге в Лахоре. Акт третий. Отец пропадает без вести. Я даже не знаю, наверняка, умер он или нет. Однажды ранним летним утром он ушел из нашего скрипучего дома и уже не вернулся... Я помню это утро. Меня разбудил стук башмаков о доски пола в прихожей. Я хорошо знал этот звук. Мой отец обувался, чтобы идти на работу. Я встал с кровати, подошел к двери и выглянул в щелку. Отец уже обулся и со своим старым солдатским вещмешком за плечами и банджо в руке вышел на веранду. Я пошел следом. С веранды в прихожую лился тусклый молочный свет. Отец не услышал, как я подошел и встал за его спиной на пороге. Он сидел на ступеньках крыльца с самокруткой в зубах и глядел на туман. Кроме тумана в то утро и глядеть-то особенно было не на что. Отец докурил самокрутку, поднялся, оправил свою форменную курточку сотрудника железнодорожной компании, потянулся и сказал,
  - Сезон дождей, снова-здорово! Как же время летит!
  Потом все так же, не замечая меня, спустился с крыльца в кисею тумана и пропал. И с тех пор я его больше не видел.
   - Да-а-а-а-а, - тянет проводник. - Вот это история.
   - Почему мой отец оставил карьеру кадрового военного? Почему он не вернулся вместе с полком домой, в Ирландию? Этот вопрос не давал мне покоя, когда я лежал без сна под несмолкаемый стук колес, в нашем купе. Сперва, мне пришло в голову, что, это смерть матери выбила моего отца из колеи. И вот, Кимбол О" Хара, отставной знаменщик топит свое горе, мешая опиум и дешевый алкоголь, и сжигает остаток жизни в грохоте поездов. Только не так все было. Не так, дорогой ты мой человек, безымянный проводник-метис! Я хорошо помню то время, когда мы ютились в скрипучем домике в Лахоре. Мой отец вовсе не был раздавлен горем. Обыкновенно, он выходил по вечерам с бутылкой самогонки и банджо. Он сидел на ступеньках, погрузив босые ступни в тонкую и легкую вечернюю пыль, с плохо побритым, оскаленным в волчьей усмешке костлявым лицом, и пощипывал струны. Соседи приходили послушать, как мой отец поет неприличные куплеты и погорланить от души, бутылка ходила по кругу, случалось, во двор выносили шаткий стол с веранды, ставили лампы и тарелки с нехитрой едой и тогда уже гуляли до утра. Я часто засыпал слыша под окнами кашляющий смех моего отца и нестройные голоса туземцев, вторящих ему... Кимбол О" Хара не топил свое горе, которого, похоже и не было вовсе, в дешевом алкоголе. Он просто любил выпить. И еще, мой отец не искал забвение в опиуме, просто он не отказывался, когда тетя Майя его потчевала. А почему бы и нет, черт его подери?
   - Да! Почему бы и нет, - соглашается со мной проводник, силясь вытрясти из фляжки последние капли.
   - Я думал ночами об этом странном зигзаге на жизненном пути моего отца. Я едва не вывихнул себе рассудок. Я нашел только один ответ, только одну возможность. Мой отец - британский шпион. Иначе и быть не может.
   - Не может быть! - удивляется проводник.
   - Я думаю, моего отца завербовал полковник Хопкинс, много лет назад, может в Англии, а может уже здесь, в Индии. Вот почему отец остался, когда британцы ушли, и вот почему он устроился работать на железную дорогу. В форменной одежде железнодорожника Кимбол О" Хара мог разъезжать по всей стране, не вызывая подозрения. И то, что мой отец исчез, тоже косвенным образом подтверждает мою догадку. С людьми его профессии такое случается сплошь и рядом... И еще, эта песенка. Я помню, как отец напевал мне, склонившись над люлькой,
   - Я шпион, я сохраняю покой
   И ты никогда не узнаешь,
   Кто я такой...
   - А знаешь, в этом что-то есть, - соглашается со мной проводник. - Я когда увидел этого парня, ну, твоего отца, то есть, я сразу подумал, мол, что-то с ним не то. Уж не шпион ли он, часом, прости господи.
   Дверь открывается, и в тамбур проходят полковник Хопкинс и сэр Киплинг.
   - Ба, вот эта встреча! - восклицает сэр Киплинг.
   - Попахивает самогоном, - замечает, между делом, полковник Хопкинс.
   - А мы вот с полковником шары наладились катать. Не составите нам компанию?
   - Я не в форме, - отвечаю. - Злоупотреблял.
   - Что ж, дело ваше, - не шибко расстраивается сэр Киплинг и выходит.
   Полковник выходит следом. Возвращается.
  - Послушайте, Ким, дружище, я никак не могу купить газет. Схожу на каждой станции, а мальчишку-газетчика нигде не видать. Бывает иногда, я слышу детский голос - свежая пресса! Покупайте свежую прессу! "Зе Таймс Офф Индиа"!!! и так далее. А потом голос пропадает вдали... Что за наваждение? А вы, Ким, вы сами, не покупали газет?
  Со мной случается необъяснимый приступ головокружения. Чтобы не упасть, приваливаюсь к стене.
  - Нет, не покупал, - отвечаю немного сипло. - Я, признаться, не очень интересуюсь политикой.
  - Ну да, ну да, - бормочет полковник Хопкинс. - А я вот интересуюсь, и, знаете ли, очень. Нынешней ночью мы пересечем границу штата Бихар. Нефтяная житница Индии, так его еще называют. Кстати, если принц Арджуна получит поддержку в Бихаре, остальные князьки с ним замирятся непременно. Это факт. А факты, как говорил, Семён Давыдов, вещь упрямая. Ну, ладно, бухайте дальше.
  Полковник выходит.
  - Пойду, пожалуй, поздно уже, - говорю я проводнику и ухожу.
  - Да и я пойду. Чего мне тут одному сидеть, - говорит проводник и тоже уходит.
  
  
   * * *
  
  
  Вхожу в купе и задвигаю за собой дверь. Стою в темноте.
  Она сказала, поднимайтесь ко мне, когда полковник и сэр Киплинг уйдут. Она сказала, пошепчемся. Она сказала, у меня есть миленькая долинка.
  Нахожу на ощупь лесенку. Разуваюсь, ставлю ногу на первую ступеньку. Так громко колотится сердце, что я не слышу дыхание госпожи Блаватской. А если ее вовсе и нет на полке? Может быть, она сидит сейчас за столиком в вагоне-ресторане и с этим своим замороженным выражением на лице читает меню? Вот получится сюрприз... Поднимаюсь на ступеньку, потом еще на одну. Затаив дыхание заглядываю на верхнюю полку. Или мои глаза привыкли к темноте или там есть приглушенный источник света? Я что-то вижу, только не могу понять что. Какие-то светлые пятна, все размыто, все плывет. Осторожно, чтобы не грохнутся с лестницы, протираю глаза и снова щурюсь в сумрак. Что за черт? Прямо перед собой я вижу небольшую долинку, тропку, полого убегающую вниз и чуть присыпанную палой листвой. Тропка приводит к ажурной беседке, беседку обступают осенние березы и рябинки, а на заднем плане стоят сиреневые зазубренные горы. С пасмурного неба льется сумрачный свет. Тени мягки, и весь пейзаж выполнен в пастельных тонах. Из беседки выглядывает госпожа Блаватская.
  - Ну, что же вы, Ким? Идите же сюда! Идите скорей!
  Кряхтя карабкаюсь на верхнюю полку. Ноги касаются земли. Иду, шурша палой листвой. Беседка ближе, чем казалась с лесенки. Два шага и я уже среди берёзок и рябин. Сквозь решетчатую стенку, увитую сгоревшей сухой лозой, я вижу что-то вроде низкой софы. На софе среди рассыпанных подушек, в прозрачном пеньюаре, распласталась госпожа Блаватская. На голове сложная прическа, над переносицей бриллиантовый блеск диадемы. Подле софы низенький столик, на столике - кальян, высокие бокалы, серебряное ведерко с шампанским, засахаренные фрукты в вазе. Захожу в беседку. Смущаюсь. Переминаюсь с ноги на ногу. Да, ну, его к черту! Валюсь, на софу, как дубовая колода, под бочок к госпоже Блаватской. Неловко обнимаю ее за плечи.
  - Ким, какой вы нетерпеливый... Вы пили? О, боже, не иначе, это был самогон...
  - Проводник угостил, - неловко оправдываюсь я.
  Неопределенное время мы с энтузиазмом целуемся. Кажется, у этой женщины несколько пар рук, как у Шивы. Блаватская обнимает меня, растягивает пуговицы на сорочке, в тоже время деловито шарит у меня в штанах и игриво щиплет за мочку уха. Я уже ничего не вижу. Перед глазами клубится мгла с лиловыми всполохами и стаями летучих мышей. Эта потаенная миленькая долинка, изгибаясь, окружает наши обнаженные ритмичные тела. Горизонта больше нет, мы будто попали внутрь игрушки, в стеклянный шар, и сейчас рука ребенка или бога возьмет этот шар с прилавка, несильно его встряхнет и тогда завьюжит, и со всех сторон разом посыплет снег... Блаватская отстраняется от меня. Отталкивает. Открываю глаза. За, увитой сухой лозой, решетчатой стеной беседки валит крупный снег. Блаватская бьет меня кулачком по лицу. Больно. Я отшатываюсь назад и, стаскивая за собой простыню, падаю с софы. Прическа госпожи Блаватской растрепалась, на лице лиловые пятна. В ее прекрасных глазах стоят слезы.
  - КТО ОН?! - кричит госпожа Блаватская - КТО У ТЕБЯ ВНУТРИ?! КТО ЭТОТ КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК?!
  Я уползаю, пячусь задом вверх по тропинке. И вот уже моя нога свисает с верхней полки в пустоту. Нащупываю потными ладонями лесенку, соскальзываю вниз, как мягкий белый слизень, валюсь на свою полку и заползаю под простыню. Да, верно, был же еще тот Красный Человек...
  
  
   * * *
  
  
  Год Большого Землетрясения. Через пролом в стене Лахорского музея я выхожу на край базарной площади. Ночь раскрашена заревом случайных пожарищ. Столбы дыма поднимаются к мерцающим звездам. С маленьким кривым ножичком в руках я стою, оцепенело глядя на изменившийся в одночасье город. Рядом со мной стоит человек. Я не заметил, как он подошел. И он не красный, нет. Скорее смуглый. Он худой и, наверное, голый. А возможно, его чресла скрывает набедренная повязка. Его кожа блестит, будто в нее втерли масло. И в этом блеске отражается пламя полыхающих вкруг площади зданий.
  - НЕ СМЕЙ НИКОГО УБИВАТЬ, КИМ, - говорит мне этот Красный Человек. - ЕСЛИ ТЫ УБЬЕШЬ, ТВОЙ МИР РАССЫПЕТСЯ НА ЧАСТИ. И ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ.
  Потом я долго болел. Я не помню чем, не помню, потому что мне не сказали. Потому, что доктор и сам не мог понять толком, что со мной. Помню, у меня был сильный жар, и в бреду мне мерещилась обезьянка. Она скакала по стенам и сбрасывала на пол шуршащие шторы с окон. А я должен был повесить шторы на место, но никак не успевал, я задыхался от жара, а кошмар все не кончался. Комната была завалена раскаленными на солнце шторами... А когда я выздоровел, я узнал, что здание нашей школы, пропитанное ужасом и источенное термитами, провалилось под землю и покоится теперь на дне глубокой расщелины, расколовшей город в ночь землетрясения. Я больше никогда не видел Чхот-Лала и других своих одноклассников. Я ходил учиться в маленькую школу на окраине Лахора. Там меня никто не знал. Эти несколько лет были похожи на тихий шелестящий сон. И еще, я никому не рассказывал о Красном Человеке. Да я и сам о нем позабыл.
  
  
   * * *
  
  
  Солнечный блеск на песке, на потрескавшихся глинобитных стенах полуразвалившегося здания вокзала. В голове - тонкий звон циркулярной пилы. Предметы покидают свои места. Их очертания двоятся, троятся, змеятся. Опираюсь, чтобы не упасть о водяную колонку. На руке - кровь. Темная, почти черная. Я где-то порезался. И на брюках тоже. Бурые пятна, как ржавчина. Какая гадость... Нажимаю на рычаг колонки. Он туго подается. Из носика вяло течет струйка зеленоватой воды. Оттираю кровь с руки, умываюсь. Вода тепленькая и пахнет тиной. Пытаюсь смыть кровь с брюк. В кармане лежит что-то выпуклое и неудобное. Лезу в карман. Это тот маленький ножичек. Черный блеск на изогнутом лезвии. Наваливается дурнота. Мир мерцает. Я хватаюсь обеими руки за колонку, чтобы не упасть. Зеленые поля, синие предрассветные сумерки. Клочья тумана. В полях бежит ручей. Склоняюсь над водой. Мои руки перемазаны черной липкой дрянью.... Барахтаюсь в раскаленном мареве возле колонки, среди этого блядского блеска. И словно ухожу под землю. Свет меркнет. Ножик в моей руке. Откуда он взялся, этот чертов ножик? Мне подарил его отец? Нет, наверное. Не помню... Сколько раз я его терял. Но, вот, странное дело, после он всегда находился, этот ножичек. Находился там, где его точно прежде не было, на дне ранца, в ящике парты, в пустых и дырявых карманах, на скамейке в саду. Он едва не тыкался мне в руку, когда был нужен. Сколько я себя помню, он всегда был со мной.... Лью воду из колонки себе на макушку. Утираюсь рукавом. Уф...
   Проводник-метис приколачивает на стену вагона мемориальную доску. Пассажиры стоят поодаль, покуривают сигаретки и комментируют. На мемориальной доске начертаны следующие священные письмена:
   В ЭТОМ ВАГОНЕ ЛЕТОМ 19.. ГОДА СОВЕРШАЛ СВОЙ ВОЯЖ Р. Р. КИПЛИНГ - ПРОСЛАВЛЕННЫЙ БРИТАНСКИЙ ЛИТЕРАТОР, ОХОТНИК, ПУТЕШЕСТВЕННИК, МАССОН И БАБНИК
  Доска получилась длинная и тянется аж под тремя окнами вагона.
  - Да. Кгхм. Где-то, так, - оценивает сэр Киплинг труды проводника-метиса.
  Он стоит, созерцательно откинув голову назад, сцепив руки за спиной и выставив перед собой ногу в болотном сапоге.
  - Черт! А где свежая пресса? - спрашивает Блаватскую полковник Хопкинс. - Кто-нибудь видел мальчишку-газетчика?
  - Ах, полковник, вы так утомительны с вашей политикой, - говорит Блаватская, пряча зевок за ажурным веером. - А это наш Ким, глядите-ка, он как будто танцует гопака возле колонки. У него разъезжаются ноги. Какой нелепый и неуклюжий молодой человек. Глаз не оторвать!
  - Ах ты, сучка, - ласково говорит сэр Киплинг. - Совратила, небось, невинного ополоумевшего юношу?
  - Да, - отвечает госпожа Блаватская, оборачиваясь к прославленному литератору. - Я та еще сучка.
  - А наш Ким, он, что же, совсем помешался?
  - Ладно, черт с ними с этими газетами, - скрипит зубами полковник. - Буду импровизировать.
  - Как мартовский заяц, - авторитетно заявляет госпожа Блаватская. - Он полый, весь пустой изнутри, будто скорлупа. Еще день, другой и мальчик, сложится внутрь себя, и мокрого места не останется. И чтобы ты знал, Редька, старый ты развратник, заниматься с ним любовью, то же самое, что трахать черную дыру.
  - Бывает же, - ухмыляется в усы сэр Киплинг. - Обнимемся на прощанье?
  - А то, - соглашается госпожа Блаватская. - Я даже слезу пущу.
  Они обнимаются.
  В мутном окошке, через которое я гляжу на внешний мир, появляются босые ноги туземца.
  - Болеешь? - спрашивает меня этот мужик.
  Я кое-как распрямляюсь. Вижу перед собой рвань штанов, а после и всего доходягу, этакого пропеченного солнцем индийского забулдыгу.
  - А поправиться есть? - спрашивает меня этот персонаж.
  Я мотаю головой, в том смысле, что нет, поправиться нечем.
  - Та же хуйня, - говорит мужичек и сплевывает себе под ноги, в пыль.
  - Это что за станция?
  - Бахарамша.
  - А далеко до Дели?
  - До Дели? - мужик свистит. - Ну, ты, брат, загнул...
  - Ладно-ладно...
  Отрываю свой огромный напеченный солнцем зад от водяной колонки и шагаю к вагонам. Гравий хрустит и сверкает в беспощадных полуденных лучах.
  - Друзья мои, прощайте! - сэр Киплинг раскланивается и машет перед собравшимися проводить его пассажирами своей баварской шляпой. Фазанье перо метет по пыли. - Я еду навстречу опасностям в непролазные джунгли, объезжать диких жирафов. И кто, знает, свидимся ли мы вновь. Но скажу вам одно, Индия волшебная страна, и чудеса здесь случаются на каждом шагу.
  Продолжительные аплодисменты. Девицы в кисейных платьях с высокими талиями бросают к ногам литератора букетики цветов. Сэр Киплинг садится на лошадь Пржевальского, и во главе каравана навьюченных тюками верблюдов, ведомых под уздцы хмурыми погонщиками в джелибах, исчезает за горизонтом в облаке белой пыли.
  - Куда это он? - спрашиваю я госпожу Блаватскую.
  - Как куда? - удивляется та. - Редька же сказал. В джунгли, навстречу опасностям, объезжать диких жирафов.
  - Поезд отправляется! - кричит нам проводник, - проходим на посадку!
  Он стоит возле дверей вагона со среднего размера колокольцем в руке, и то и дело дергает его за язык.
   И мы проходим в вагон.
  
  
   * * *
  
  
  Я первый замечаю этот странный клубочек света высоко в небе.
  - А вот еще один, - говорит госпожа Блаватская.
  Пониже первого, над макушками пальм вспыхивает второй огненный клубок, и, роняя искры, как догорающая ракета, летит к земле.
  - Это горят птицы, - шепчет госпожа Блаватская.
  Над джунглями, на светлой полосе неба торопливо летит козодой, кричавший давеча свое "сплю-сплю". Вот он вспыхивает, переворачивается и падает.
  - Они задевают за проволоку, - говорю я.
  - Какую проволоку? - удивляется Блаватская.
  - Вы разве не видите?
  И я указываю на светящуюся и прямую, как игла, нить. Она идет откуда-то сверху, как будто с крыши вагона и тянется к нефтеперерабатывающему заводу. Ее путь обозначен вспыхнувшими листочками и горящими клубками птиц.
  - Она опускается! - восклицает госпожа Блаватская и в волнении стискивает своими пальчиками мою влажную и волосатую ручищу.
  Первый удар луча приходится по заводской трубе. Она колеблется, надламывается посредине и падает. И почти сразу же слева от трубы, над крышей длинного здания поднимается в небо столб пара, розовеет, мешается с черным дымом. Еще левее стоит пятиэтажный корпус. Внезапно все его окна гаснут. Сверху вниз, по фасаду, бежит огненный зигзаг, еще и еще... Половина зданий завода вспыхивают как карточные домики. Луч гиперболоида бешено пляшет среди этого разрушения, нащупывая главное - резервуары для хранения нефти. И вот нащупал. И сейчас же из-под земли сквозь щели вырываются бешеные языки пламени, ослепительный столб огня и раскаленного газа. Пространство заполняет зелено-розовый свет. В нем проступают точно при солнечном затмении, каждая пальма, каждый клок травы, каждый камень и два наших с госпожой Блаватской окаменевших белых человеческих лица. Ревет разверзшаяся земля. Летят камни и головни. Брахмапутра кипит и с шипением выплескивается из берегов, как вода из перегретой сковородки, на рисовые поля окрест. Сотрясаются фиолетовые горы вдали.
  - Угостите даму выпивкой, - говорит госпожа Блаватская. - А то что-то в горле пересохло.
  Дверь сдвигается в сторону и в купе заходит коммивояжёр торгующий арифмометрами. Это туземец среднего роста, без каких либо особых примет в полосатом хрустящем костюме.
  - Складывает-вычитает-делит-умножает, - объявляет скороговоркой коммивояжёр. - Считает проценты, извлекает корни, делит дроби. Кто заинтересовался, поднимите руку, подойду, продемонстрирую калькуляцию.
  Проходит к столику и с лязгом водружает на него арифмометр. С гладкой полированной ручки прибора соскальзывает солнечный луч. Арифмометр мерцает. Я покрепче хватаюсь за столик.
  В купе с саквояжем в руке входит полковник Хопкинс. Он немного припорошен черным и жирным пеплом.
  - Как бизнес, Абдулла? - спрашивает полковник, опуская саквояж на полку подле меня.
  На саквояже поблескивает планка. На планке гравировка. Три буквы: П.П.Г.
  - Салям, дорогой! Какой такой бизнес, дорогой? Лучше не спрашивай, дорогой! Одно разорение, дорогой! Скоро ноги с голода протяну, дорогой. Как сам, дорогой?
  - Вы слышали, как бабахнуло? - спрашивает госпожа Блаватская.
  - Какой ужас, дорогой! А что это было, дорогой?
  - Это был крупнейший в штате Бихар нефтеперерабатывающий завод, - отвечает полковник Хопкинс, приводя прическу в порядок. - Полагаю, имел место досадный несчастный случай. Какой-нибудь работяга курил на территории и нечаянно бросил бычок в бочку с бензином. Вот вам и вся интрига. Однако, по экономике штата нанесен серьезный удар. Принц Арджуна выбрал неудачное время для визита. Местному князьку сейчас будет банально не до него. У меня начинает складываться впечатление, что принцу Арджуне в этой поездке фатально не везет...
  - Ким, вы, что арифмометр никогда не видели?- спрашивает меня Блаватская.
  
   * * *
 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  М.Мистеру "Прятки с Вельзевулом" (Юмористическое фэнтези) | | В.Чернованова "Александрин. Яд его сердца" (Романтическая проза) | | Н.Романова "Ступая по шёлку" (Любовное фэнтези) | | Н.Любимка "Власть любви" (Приключенческое фэнтези) | | В.Лошкарёва "Хозяин волчьей стаи" (Любовная фантастика) | | С.Волкова "Жена навеки (И смерть не разлучит нас...)" (Любовное фэнтези) | | LitaWolf "Проданная невеста" (Любовное фэнтези) | | Vera "Праздничная замена" (Короткий любовный роман) | | Н.Сапункова "Жена Чудовища" (Любовные романы) | | С.Торубарова "Василиса в стране варваров" (Попаданцы в другие миры) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"