# из сборника "Истории мистера Эрлкаунта"

Гургуров Цзен

Читатель! Если тебе понравился текст, можешь оценить его в рублях. Счет СБ 5469 3800 6920 3585

"Аз воздам"


Никто не ожидал, что форт Куинцзы капитулирует. Самой большей неожиданностью это оказалось для его мужественных защитников. Но так уж получилось. Тем более, что штурмовать форт никто не собирался. События, приведшие к столь плачевному результату, начались в момент эвакуации войск и администрации метрополии с континента. Аналогичный приказ получил и гарнизон форта Куинцзы, расположенного на восточной оконечности острова Магнатория. Гарнизон был не слишком большой - всего один батальон, солдаты которого с энтузиазмом восприняли известие о погрузке на корабли остальных подразделений их полка, несших службу поближе к вице-королю. По случаю сборов была объявлена повышенная готовность, каковую островитяне сочли за боевую. Во избежании неприятностей они подтянули к форту свои лучшие (и, возможно, единственные) воинские части, расположив их на боевых позициях в джунглях, опоясывавших форт. Действия эти были сочтены метрополией за "казус билли", за которым последовали соответствующие демарши.

Королевские солдаты, ранее не знавшие особых трений с аборигенами, теперь оказались изолированы, блокированы, осаждены. Стрельбы, приличествующей случаю, не велось, атак и вылазок не предпринималось. Единственное чем обменивались противостоящие стороны, так это враждебными и мужественными взглядами.

Метрополия оказалась в патовой ситуации: конфронтация была налицо, но военных действий не велось, значит, не было причины начинать разблокирование форта военными средствами или посылать туда подкрепления, что было ко всему и хлопотно, учитывая хоть и плановую, но спешную эвакуацию с континента). К тому же оппоненты на материке могли расценить подобный шаг как расширение военного присутствия на Магнатории и угрозу их собственной безопасности, и напрочь сорвать плановую эвакуацию основной группы войск и колониальной администрации. Не могла метрополия эвакуировать форт перед дулами противника - это выглядело бы форменным бегством с поля боя перед лицом неприятеля, чреватое неоправданными потерями престижа, живой силы и воинского снаряжения.

Переговоры так же ничего не дали. Во-первых, не нашлось дипломатов нужного ранга (под руку попадались или слишком высокие чины или мелкая сошка, слой чиновников средней руки как волной смыло). Во-вторых, ни одна из сторон не желала выслать своих представителей на территорию врага, а по радио невозможно было определить и подтвердить полномочия переговаривающихся сторон. В-третьих, ни одна из сторон не хотела ослаблять военное противостояние первой, опасаясь коварства врага.

Комендант форта, ревностный служака, израсходовав (согласуясь с нормами военного времени) запасы провианта и воды, выждав еще предписанные уставом три дня, принял решение капитулировать в ноль часов ноль минут следующего дня. Решение его было одобрено офицерским собранием и утверждено офицерским судом чести, оформлено в соответствующий приказ, который был скреплен большой батальонной и гербовой гарнизонной печатями, после чего вступил в силу. Солдатам приказ зачитали в 20.00. Оглашенный приказ предписывал солдатам в оставшееся время привести в негодность личное оружие и снаряжение, крепостное вооружение, военные объекты и все иное армейское имущество. Исполнив приказание солдаты построились в колонны, сняли ремни и стали ждать назначенного часа.

В 23.00 из темноты ночного неба раздался вой моторов легкого бомбардировщика "москито". В 23.08 на плац форта приземлился парашютист, оказавшийся офицером связи генерального штаба. Он отрекомендовался "лейтенантом Z", что было несколько необычно, однако подтверждалось соответствующими документами. Главным в доставленной небесным порученцем депеше был пакет, запечатанный большими сургучными печатями, с единственной надписью на лицевой стороне: "вскрыть ровно в 0.00". В 23.55 офицеры форта в последний раз отдали честь, нацепили белые носовые платки на кавалеристские стеки и отправились по своим подразделениям, намереваясь возглавить колонны.

Комендант, единственный нарушитель собственного приказа, в 0.00 вынужден был одновременно отдавать приказ к движению колонн и вскрывать пакет. Пакет содержал следующий приказ штаба бригады, продублированный аналогичным приказом из полка: в 8.00, по наступлению ясной и абсолютной видимости произвести холостой выстрел из винтовки "Ли Энфилд" в сторону противника, тут же поднять белый флажок и сыграть горном сигнал к прекращению огня. Далее приказом предписывалось: выслать парламентеров к противнику и не позднее 12.00 прийти к соглашению о прекращении огня с 0.00 часов следующего дня, сроком не менее чем на сутки. Тем временем производить сбор личного состава, упаковку вооружения, снаряжения и прочего воинского имущества, погрузку всего этого на подручные плавсредства, на которых и надлежит выйти на траверз порта Куинцзы, куда к этому времени прибудут транспортные корабли метрополии.

Комендант был несколько шокирован поворотом событий, но быстро взял себя в руки и заявил представителю генерального штаба, что приказ командования не может быть выполнен по следующим причинам: С 0.00 означенного воинского соединения более не существует, поскольку весь личный состав пленен а знамя, архивы и печати уничтожены. Во - вторых, приказ бригады отменяет ранее принятый батальонный приказ о капитуляции, а согласно устава в окруженной части вся полнота власти переходит к старшему воинскому начальнику и его приказы равносильны приказам командования, поэтому приказы вступают в силу не по старшинству, а по времени их принятия, и в - третьих, в вверенном ему оборонительном укреплении к 0.00 не найдется ни одного вида исправного огнестрельного оружия и ни одой единицы боепитания к нему. Таким образом приказ не может быть выполнен никаким образом, раз для его выполнения отсутствуют соответствующие людские, материальные, административные и временные ресурсы.

- Поэтому выпейте этого превосходного ирландского виски, лейтенант. К сожалению, не могу предложить вам содовой или льда. Вот уже четверо суток в гарнизоне нет ни капли пресной воды. Выпив, следуйте за мной. Уверяю вас, вы только выполните приказ, не нарушив ни одного пункта устава и ни коим образом не уронив офицерской чести.

- Имею честь сообщить: я - офицер связи по особам поручениям, обладаю строго секретной и конфиденциальной информацией, каковая при попадании в руки противника...

- И где же ваша информация?

Лейтенант указал пальцем на свою голову.

- Поэтому вы намерены застрелиться? Не валяйте дурака. Снимите с себя знаки отличия и держите язык за зубами. Магнаторцы - премилые люди, немного странные, но ничего страшного с вами не сделают, - сказав это, комендант как-то странно взглянул на молодого офицера. - Если вы сами с собой ничего не сделаете. Впрочем, как знаете. Мешать я вам не намерен, поскольку уже четырнадцать минут являюсь военнопленным и подлежу интернированию. Всего хорошего. Если не хотите заплутать в темноте, следуйте за мной.

Комендант взял со стола приказ командования, чиркнул зажигалкой и уничтожил документ.

- Советую сделать тоже самое, если при вас имеется что-нибудь, не уместившееся в вашей голове.

Лейтенант Зет, уже не обремененный знаками различия и штабной выправкой, догнал коменданта через несколько минут. Вдвоем они присоединились к колонне штабных писарей и каптенармусов, во главе которых и прибыли в расположение противника. Магнаторцы выдали всем по несколько кружек воды и отконвоировали пленных обратно в форт Куинцзы, ради такого случая превращенного в концентрационный лагерь.

Такова истинная история пленения будущего гения разгадок преступлений и грозы всех хитроумных преступников. Возможно, она не имеет прямого отношения к его антиуголовной деятельности. Наш герой всегда обладал изрядной долей храбрости и силы воли. Поэтому необоснованные слухи вокруг его пленения, как проявлению позорных качеств малодушия и трусости, не имеют под собой никакой почвы. Конечно он мог бы в одиночку попытаться выполнить приказ по полку (к которому не принадлежал), не подчинившись приказу по гарнизону (в котором тоже не числился), но наш герой всегда отличался отменным здравым смыслом.

Всех пленных построили на плацу форта, отделили офицеров от младших чинов, сделали перекличку и приказали всем сесть по-турецки. Всех офицеров (старых добрых знакомых магнаторцев) записали в толстые амбарные книги, поставили на довольствие в соответствии с нормами гаагских конвенций по военнопленным и развели по их собственным квартирам.

Офицер-инспектор из штаба войска Магнатории, при выверке амбарных книг со списками военнопленных, не мог не наткнуться на странную запись: "Лейтенант Z", который не фигурировал ни в списках личного состава гарнизона, заполученных разведкой Магнатории за месяц до начала конфликта, ни в списках капитулировавших, составленных канцелярией гарнизона форта Куинцзы. Странный нефигурант реестров был вызван на допрос.

- Кто же вы такой? Судя по возрасту - на старше лейтенанта. Судя по экипировке - а таковой не может позволить себе даже комендант - вы штабист. Из всего этого можно заключить: вы прибыли сюда совсем недавно из штаба метрополии. Не на пикник, разумеется. С неким особым заданием.

- И вы не спрашиваете: "с каким "?

- Нет. Меня интересует только то, что вы обязаны сообщить в подобных случаях - имя и звание.

- Лейтенант Зет.

- Это я уже читал в списках. Значит лейтенант. Назовите теперь настоящее имя. Или это военная тайна?

- Зет.

- Да не ведите себя как принц! Мне дела нет отчего вы не называете своего настоящего имени. Но сделайте это для собственной пользы. А... принц?

- Да - принц! Да - герцог, владетель, вождь клана, граф...

- Вполне достаточно. Я записал. Итак, Дюк Бонд Эрлкаунт, я сообщаю вам, что вы оказались в очень щекотливом юридическом положении. Вы были задержаны в зоне.. Ну скажем: зоне боевых действий, без знаков различия и под вымышленным именем, не значитесь в списках капитулировавших, отказываетесь давать показания. Ведь отказываетесь? Ну вот видите. Мы вынуждены считать вас шпионом. Поэтому вы не будете обменены, как другие военнопленные, не будем говорить на что. Вы будете заключены в руки правосудия, осуждены и так далее. Это не самый завидный вариант карьеры для блестящего штабного офицера.

- Зато - вариант честный.

- Бросьте... Вам представляется, что задержание в роли шпиона делает из вас мученика воинского долга, по крайней мере в глазах ваших начальников и политиков вы становитесь большей величиной, чем есть на самом деле. Ничуть не бывало. Вам плохо известны законы жизни. По крайней мере на острове. "Отец никогда не хочет, чтобы у него родилась дочь. Почему же никогда не сбывается то, что лежит на сердце у отца?"

- "Противоположности заключены в земном мире, а не в семени отца или моих мыслях. Две субстанции могут стать единым, поскольку основа этого единства - отец".

- У вас неплохая подготовка. Похоже - ориентированная на Индию. Вы не понимаете разницы между субстанциями и стихиями, которые заключает в себе не только Отец Небесный но и затрапезный земной папаша. Поэтому делаю вывод - сказанное вами, лишь результат прилежной зубрежки ,а не знания жизни. Глупый упрямо,..

-... упрямо глуп".

- Превосходно! В таком случае предоставляю вам возможность проверить на себе еще одну мудрость: "Что полностью сбрасывает с себя кожу, остается лишь с подлинным естеством". Спокойно! Я выразился в фигуральном смысле. Ладно, Бог с вами. Считайте себя военнопленным, занятым на работах. Ваша работа будет состоять в следующем: находиться неотлучно рядом с одним человеком и стараться сделать все возможное, что бы с ним не приключилось чего-нибудь. С этого момента вы находитесь под защитой закона и богов государства Тория Магна, ставитесь на довольствие и имеете возможность передвигаться по всей территории острова вслед за своим подопечным.

- Вы кажитесь себе весьма проницательным. Но на ваши фокусы я не клюну.

Офицер-инспектор раздул щеки и прыснул как девица.

- Вы думаете, будто мы приставим к вам шпиона и постараемся проследить с кем вы вступите в контакт на острове. На самом деле вы уже судимы, осуждены и направляетесь к месту отбытия наказания. Я правильно выразился?

- Выражение грамматически почти правильно, но напрочь лишено всякого реального смысла. Где суд, адвокаты, в чем моя вина и каков мой приговор?

- Чем раньше вы это поймете (или это выяснится само собой), тем будет лучше. Охрана! Отведите его к Кама Вое.

Охранники задрожали всем телом.

Кама Воя оказался мужчиной лет тридцати, с густой шевелюрой черных волос и голами коленями. Тело его прикрывали лохмотья. В тот памятный момент, когда Дюк Эрлкаунт впервые увидел его, туземец сидел в бамбуковой клетке и прутиком чертил на пыльном земляном полу узоры и знаки.

Охранник из конвоя лейтенанта громко и протяжно прокричал.

- Кама Воя, вот твоя стража! Ты знаешь: по закону нельзя отказаться от охраны. Даже такой злостный нарушитель законов, как ты не может отказаться. Ты считал себя хитрым, Кама Воя, очень хитрым. Охранником твоим может быть только тот, кто тебя не знает и кого ты не разу не видел. Ты думал: о твоем чудовищном преступлении знает весь остров и никто никогда не будет твоим охранником. А если бы и нашелся, ты сказал бы: "Я знаю его". Но вот тот человек, который не знает тебя и никогда о тебе не слышал. И я спрашиваю тебя: Кама Воя: ты знаешь этого человека?

Туземец поднял на лейтенанта безучастные глаза, с полным безразличием оглядел его и отрицательно покачал головой.

- Теперь, Кама Воя, он твой охранник, и ты обязан пойти к тем людям. Ты сделаешь это?

Кама Воя утвердительно кивнул, бросил прутик, резко поднялся с корточек и ,отряхнув колени от пыли, обратился тихим и уверенным голосом к Дюку.

- Пошли. Не будем откладывать.

Они вышли на улицу и пошли вдоль шеренги бамбуковых домиков, крытых пальмовой ветвью. Кама Воя шел легкой походкой абсолютно свободного человека, которому некуда особенно спешить, но и мешкать ни к чему. Он откровенно наслаждался прохладой бриза, с улыбкой поглядывал на солнышко и с удовольствием ощущал как, похожая на серую пудру, пыль при каждом шаге просачивается меж пальцами его босых ступней.

Дюк (лейтенант с удивлением для себя обнаружил, как быстро он привык к новому имени) изнывал от жары в своем безукоризненном френче дорого сукна. Спиртовые сапоги-чулки (перехваченные сверху франтоватыми ремешками, не столь украшавшими сколь препятствовавших кровотоку) на пропускали воздуха, чем заставляли ноги ужасно потеть. Вата галифе пропиталась потом и по консистенции напоминала тропическое болото. А пот продолжал все течь под крахмальной рубашкой, собираться в ручейки и устремляться вниз, в галифе. Но лейтенант решил держать марку до конца.

Пусть я лучше свалюсь в обморок, чем уроню честь офицера генерального штаба метрополии".

На его честь офицера, равно как и него самого, ровным счетом никто не обращал внимания: уличные мальчишки, было напавшие на туземца и начавшие кидаться в него скатанными в шарики сухой травой, быстро разбежались, стоило Кама Вое лишь взглянуть на них. Взрослые, завидев конвоируемого, делали испуганные лица и спешили быстрее исчезнуть. В голову Дюка стали закрадываться самые ужасные подозрения, насчет совершенного своим провожатым преступления. Но мысли эти не имели развития. Жара и жажда не позволили думать о такой ерунде, как чьи-то преступления. Если придется пропутешествовать на другой конец острова, да что там! просто пройти еще милю - все, не выдержу , умру от гипертермии или солнечного удара. Необходимо хоть немного охладиться в тени, стряхнуть с мундира дорожную пыль и наполнить флягу". Оставалось найти подходящий предлог.

- Далеко еще?

- Нет.

Прекрасно зная, что по представлениям туземца "близко" может в равной степени может означать и сто ярдов и сто миль, европеец продолжил.

- Если мы идем в соседнюю деревню, то необходимо набрать воды.

- Мы не идем в соседнюю деревню.

- Ну что ж и это неплохо.

Деревня кончилась. Начались рисовые поля. Ближе к зеленым горам виднелись дома побольше и побогаче, окруженные садами и травяными заборами.

"Это к лучшему: идти не так далеко и можно рассчитывать на сносный прием," - пронеслось в голове Дюка.

Тем временем Кама Воя стал столь широко выбрасывать вперед длинные ноги и столь часто их переставлять, что лейтенанту пришлось бежать ,что бы поспеть за ним. Перед воротами, более похожими на изгородь для скота, туземец остановился так же неожиданно как и недавно ускорил шаг. Он поднял голову и гортанно, громко, тщательно выговаривая слова, прокричал.

- Блома-Син-ран, открой! Блома-Син-ран открой ворота. Пришел Кама Воя, чтобы исполнить закон.

К воротам выбежал чернокожий туземец в ослепительно белом хлопчатом одеянии, быстро и суетно распахнул ворота, после чего плюхнулся в пыль двора на колени и склонил голову к земле. Кама Воя широкими шагами вошел во двор, даже не удостоив взглядом столь уничижающегося хозяина. Во дворе преступник огляделся и проследовал к свиным кормушкам в тенистой части двора. Усевшись на одну из них, он вытянул из травяного забора тростину и принялся чертить на влажной утоптанной грязи узоры.

Дюк постоял немного на солнцепеке, посмотрел сначала на не поднимающего головы хозяина, затем на своего спутника. После некоторого замешательства, он выбрал тень и прохладу, сочившуюся от потной земли скотного угла.

Вскоре показалась служанка, завернутая в кусок полосатого шелка, заменявшего ей платье. В руках она несла поднос с различными кушаньями и плодами. Яркий натюрморт деликатесных яств венчали кувшины с вином из лепестков роз и манговым пивом. Служанка поставила поднос перед Кама Воя и поклонилась до земли. Кама Воя подал ей знак рукой (Дюк про себя отметил, что все жесты его спутника абсолютно безразличны, будто он подает знаки не живым людям, а загробным теням) встать, после чего, взглянув на изнывающего от жажды лейтенанта, столь же медлительно и беззвучно предложил угощение ему. Де, не пропадать же добру.

Помешкав с минуту, офицер налил себе полный бокал пива, оказавшегося очень приятным и в меру холодным. Чуть позже, когда схлынула волна пробежавших по телу струй пота, пришла очередь крабьего мяса, запеченного с тертой "мякотью" кокосового ореха, сладких древесных грибов с печеным на углях тунцом, черепахового паштета под соусом из разваренных ласточкиных гнезд и множества других кушаний и закусок. Нежнейшее розовое вино не только выгодно подчеркнуло вкус экзотических блюд, но слегка ударило в голову и развязало язык.

- Выходит - ты палач.

- И палач и жертва. Все сразу. Ешь. Ты здесь не причем. Можешь брать все, что предложат.

Дюк довольно быстро утолил свой голод. Но, откинувшись на травяной забор как на спинку кресла, обнаружил, что набил полное брюхо. Подобный прием пищи показался ему вполне экзотичным, даже пикантным. Впоследствии будет о чем порассказать внукам о нравах дикарей в далеких заморских колониях. Налив себе на десерт бокал пива, лейтенант стал цедить напиток сквозь зубы, наслаждаясь прохладой и вкусом. Закуренная сигарета "Кемел" показалась после утонченной еды невкусной, даже неприятной. Он хотел выкинуть сигарету в грязь, но Кама Воя упредил его, забрав ее себе.

Тем временем дверь дома распахнулась и на окольцовывающую дом террасу вышел толстый туземец, облаченный в плотные шелковые одеяния, расшитые парчовыми узорами. Его сопровождало множество слуг с опахалами из павлиньих перьев. Настоящий хозяин дома. Он стоял подбочась и говорил громко и повелительно.

- Кама Воя, ты пришел? Тебя приветствует Блома-Син-ран. Встань же и поприветствуй хозяина дома, как велит обычай.

Казалось, преступник вовсе не заметил появления хозяина. Только чуть сильнее сжал тростинку пальцами. Дюк слышал как она хрустнула. Но линия выводимого узора не изменилась.

- Кама Воя ,я прошу тебя. Да! Это я - Блома-Син-ран прошу. Сделай что требуется. Или - что хочешь. Или что велит закон. Хотя ты нарушаешь закон. Но я прошу тебя. Хочешь взять этих слуг? Или служанок? Доже Силию. Хочешь Силию? Силия!

Служанка, приносившая еду, вышла вперед, рывком развязала узел на груди и ее шелковое одеяние сползло вниз. У Дюка перехватило дыхание. Ничего подобного он еще не видел. Невероятная, жгучая и, в тоже время, спокойная красота ее была истинной гармонией нежной желтизны полупрозрачной кожи, округлости форм лишенных полноты, абсолютной правильности всех черт и их удивительным соответствием друг другу. Она совсем на стеснялась своей наготы, скорей ее волновала непонятная Дюку роль в этом спектакле. Волнение это только подчеркивало ее красоту дрожанием нежных губ, полуопущенностью ресниц, слегка склоненной головой. При этом в ее жестах и движениях угадывалась скрытая гордость, даже призрение к окружающим. Ко всем. И европеец почувствовал себя раздетым, физически ощутил, что сидит в свинарнике на корыте хлебова для зверья. Его пронзило желание встать, сделать галантный жест и как джентельмену сокрыть ее наготу от жадных взглядов окружающих. А потом закрыть ее от всего этого ужасного мира, обхватить, унести на руках прочь от этих диких нравов на необитаемый остров. Где они будут одни. Вдвоем. Вечно. Он покрылся холодным потом от осознания нехитрой вещи: дай она хоть мимолетным взглядом, хоть движением бровей понять ему, что проявляет к его особе лишь мимолетный интерес - и он на коленях поползет за ней на край света. Но девушку предлагали не ему. Лейтенант с интересом взглянул на Кама Вою. Тот на мгновение поднял глаза, мельком оценил красоту, как знатоки древностей оценивают холодную эстетику античных статуй... И только. Туземец перевел взгляд на Дюка, оценил его состояние и, ткнув пальцем в сторону служанки, произнес:

- Можешь угоститься ей.

Комок подступил к горлу Дюка.

- Что ты! Никогда я не приму...

- Зря...

Туземец разровнял пяткой грязь перед собой и принялся рисовать новый узор.

- Значит ты отказываешься, Кама Воя? Она тебе всегда нравилась. Если ты откажешься от Силии, ее ждет смерть. Я, Блома-Син-ран, убью ее. И смерть ее будет на твоей совести.

Кама Воя отрицательно покачал головой.

- Я сделаю это сейчас. Пред твоими глазами, Кама Воя. Я исполосую ей лицо. Отрублю пальцы, отрежу груди, сдеру кожу. Потом начну резать на мелкие кусочки.

Лейтенант было подался вперед, готовый помешать столь злостному намерению, но туземец схватил его крабьей хваткой за руку и резким движением возвратил на прежнее место.

- Сиди. Это мое дело.

Блома-Син-ран выхватил из-за пояса огромный крис, золоченая рукоятка которого засверкала на солнце и угрожающе поднял его на вытянутой руке вверх. В это мгновение из дома выбежала женщина с растрепанными волосами. Она была немолода, но красива. Впрочем, красота ее была сильно подпорчена искаженным от крайней степени возбуждения лицом.

- Нет!- кричала она.- Нет! Ты не сделаешь этого. Подумай обо мне, о детях подумай.

Грозный хозяин отшвырнул ее с омерзением. Как змею.

- Что, забыла как извела его жену? Кто выцарапал ей глаза, сжег волосы, отщипал соски? Кто все время издевался над его детьми? Кто...

Воинственный порыв его влился в поток грубой брани. Хозяин дома отбросил кинжал к ногам Кама Вои, осанисто повернулся и последовал на улицу. Перед тем как пропасть за травяной оградой он надменно бросил:

- Кама Воя, теперь это твой дом, твой скот, твои земли, твои слуги, твоя наложница - эта женщина, что раньше звалась моей женой. Все твое. Это говорю я - Блома-Син-ран!

Отставленная жена схватилась за голову, захохотала, на миг впала в транс, но вдруг к ней вновь вернулось возбуждение. Невероятной яростью налились ее некогда красивые глаза.

- Ты не мужчина, Блома-Син-ран! Настоящий мужчина отдал бы свою жизнь.

Поскольку муж ее скрылся за поворотом, женщина обратила свой гнев на Кама Вою. Она судорожно схватила с земли кинжал, высоко подняла его над головой, издала боевой клич магнаторцев и произнесла.

- Кама Воя, ты умрешь! Ведь ты - главный виновник наших несчастий.

Присутствовавшие при сем слуги пронзительно закричали, закрыли глаза ладонями. Некоторые из них повернулись лицами к забору и стенам дама. Некоторые - упали ниц, уткнувшись лицами в пыль.

Кама Воя вывел тростинкой на земле небольшой круг, полюбовался его правильностью, затем взглянул на Дюка. В глазах его Эрлкаунт не заметил и намека на страх или обреченность жертвы, только некоторую тень любопытства, сквозь пелену полного безразличия ко всему. Его интересовала только реакция молодого человека на происходящее! Дюк мгновенно вспомнил о своем долге стража, вскочил и мягким приемом джиу-джицу (самым мягким, который знал) отобрал у женщины кинжал. Женщина вмиг обмякла, побрела в дальний угол двора, опустилась на колени, посыпала свои роскошные волосы пылью и впала в оцепенение. Она сидела в обреченной позе долго. Очень долго.

Дюк, тем временем, положил нож на перила веранды, прошелся по двору, разминая ноги и высматривая чтобы такое еще совершить, присталое охраннику.

Во двор вошел кюре в черной сутане и широкополой черной шляпе. Как и пристало священнику он держал Библию под мышкой и распятие между пальцами. Окинув взором двор, он походя кивнул офицеру и направился к Кама Вое.

- Кама Воя, я знаю: ты не считаешь себя христианином, но ты всегда исправно ходил ко мне на исповедь. Я слышал, как ты истово молил Христа облегчить твои страдания и муки твоих близких. Оставайся таким до конца. Исповедуйся мне перед богом.

Туземец поднял голову, затем правую руку, сжал кулак, поднял к небу средний и указательный пальцы и отрицательно покачал ими.

- Вы пришли не за исповедью, святой отец.

- И за нею тоже. Истинное мое стремление - говорить с тобой, чтобы попытаться спасти твою душу. Я знаю: ты обижен на Бога, поскольку он не внял молитвам твоим. Обида твоя ложна, поелику ты неверно понимаешь Божью милость. Бог не дал тебе облегчения страданий, но наградил еще большим даром - смирением. Вспомни святого Йова. Не превращай смирения в гордыню. Не оскверняй глупым упорством Божьего дара.

- Я ничего не делаю, святой отец. Ничего.

- Отдай же Богу богово, а кесарю кесарево. Есть закон Божеский, есть человеческий. Пусть их накажут мирская власть, а ты - смирись.

Кама Воя отрицающе покачал головой.

- Господь велел терпеть и он же велел прощать брата своего и врага своего. Прости этих людей. Хоть в душе прости. Человек с камнем злобы на душе не войдет в царствие небесное.

Кама Воя рывком поднялся, переломил тростинку и стер свой последний узор ступней.

- Так вот, святой отец: я их не прощаю. Да свершится кара небесная.

И туземец зашагал со двора. Из глубин дома послышались визгливые крики:

- Он уходит! Он уходит!!

На двор высыпало множество людей всех полов и возрастов. Они обступили Кама Вою, стали падать перед ним на колени, хватать грязные его лохмотья, причитать, умолять и рыдать.

Кто-то рядом с лейтенантом произнес на хорошем английском.

- Сагиб больше ничего не хочет?

Дюк обернулся. На террасе сидел индус в белой пилотке и черном индийском кителе.

- Ничего. Только одного - понять, что тут происходит.

- Если сагиб разрешит - то я здешний управляющий делами у господина Блома-Син-рана. Я не местный, и мне трудно понять здешние обычаи. Знаю, что Кама Воя нарушат закон не предавая преступника в руки правосудия.

- Значит будет мстить. Кто он вообще такой, этот Кама Воя?

- Простой батрак. А про месть скажу: мстить он вроде бы не собирался. Хотя по местным законам он должен отомстить сам если не предает обидчика властям.

- Про его жену я слышал. Что еще?

- Дети. Что с малютками только не вытворяли! Вспомнить невозможно. Я совсем решился взять расчет, что бы не видеть всей этой подлости. Но сагиб видел хозяина. Он бы и меня убил из злости.

- Как такое модно было допустить?

- Как-то само собой получилось. Сначала наказывали, как велит традиция. Потом по привычке. Потом - чтобы показать власть и потешить самолюбие. Потом - чтобы испытать терпение. И уж затем, когда поняли, что перешли все границы - творили что хотели, как обкурившиеся дурмана. И дом его сожгли, и хозяйство разорили. Жена, дети, родители - ничего больше нет. Трупы свиньям скормили. Остался только пепел и свиной помет.

Дюк вытер подошвы сапог о ковер, устилавший лестницу, а носовым платком протер заднюю честь галифе.

- Мне кажется, сагиб, Кама Воя давно подает вам знаки следовать за ним. Я слышал - гарнизон Куинцзы капитулировал. Надеюсь ваш плен продлится недолго. Рад был служить вам, сагиб.

Лейтенант войск метрополии последовал за преступником-батраком, старательно обходя распростертые на земле тела. Кама Воя просто переступал через них, как переступают через скользкие прибрежные камни, не задерживая внимания на них. У самых ворот в него вцепилась старуха.

- Вот дети Блома-Син-рана. Вот я - его мать. Убей нас! Умоляю тебя...

Кама Воя отвел глаза.

-... Будь мужчиной! Будь торийцем! Убей нас, но не делай чего задумал. Умоляю тебя. Прошу, как может просить мать.

Старуха разорвала на себе одежды, обнажив морщинистое тело.

- Хочешь - пытай меня, жги огнем! Или пойди и убей моего единственного сына. Или возьми их - старуха выхватила двух детей из причитающей толпы. Возьми моих детей за своих. Делай что хочешь, но умоляю тебя: отомсти!

Она захлебнулась в рыданиях, упала на землю и стали беззвучно шевелить губами. Дюку показалось, что он слышит слабый шепот старухи : "Отомсти, отомсти..."

Кама Воя был уже далеко. Дюк побежал за ним.

Они шли молча. Сохраняя молчание вышли из селения, двинулись дорогой идущей вдоль гор. Справа от них расстилались поля с созревшими желтыми метелками риса, который никто не убирал. От леса тянуло прохладой и влажной духотой одновременно. Джунгли звенели голосами невидимых глазу птиц, урчали перекатами столь же неприметных горных ручьев. За поворотом им открылось море цвета яркой лазури. Твердыни гор и просторы моря, казалось, и не догадывались о существовании человеческих трагедий и жили своей веселой и самодовольной жизнью, лишенной и тени страстей и пороков.

Созерцание красот природы несколько привели молодого лейтенанта в чувство. Но не на столько, что бы он мог не думать о случившемся. Жара больше не донимала Дюка - они шли по прибою, моча ноги в набегающей волне. Кама Воя, все это время погруженный в свои мысли, неожиданно оглянулся, оглядел европейца очень пристально, будто пытаясь вспомнить что-то. Взгляд его немного прояснился, он мотнул головой.

- Можешь идти обратно в полицейский участок. Больше ничего не случится.

- Что ты собираешься делать?

- Пойду в другое селение. Попробую начать все сначала.

- Думаешь удастся? Ладно, поступай как знаешь. Только не надейся, что тебе удастся так просто отделаться от меня и улизнуть в пасть к акулам или броситься с утеса.

На губах туземца появилась грустная улыбка.

- Я думал - ты умнее.

Он повернулся и побрел по прибою походкой свободного человека, с удовольствием моча ноги в прохладе нежной пены набегающей океанской волны.

Дюк смотрел ему вслед. Но недолго. Он скинул китель, стянул сапоги. Снял с себя всю одежду и бросился купаться. Как мальчишка брызгался, нырял, гонялся под водой за любопытными рыбками, трогал руками розовые, оранжевые и изумрудные веточки кораллов и прозрачные водоросли, а выныривая, пускал изо рта мощные струи соленой воды...

- ...На этом мы с ним и расстались. Думаю, с ним ничего не случится. Семья обидчика ему ничего не сделает. Люди его бояться. Власти к нему претензий не имеют. Кстати сказать, почему?

- По законам государства Тория Магна, власти могут начать судебное преследование только в случае заявления истца. Или в случае смерти оного. Поскольку ни того ни другого нет, мы не можем выдвинуть обвинение против Блома-Син-рана. Случаи шантажа практически исключены. Торийцы слишком отважный народ и мало бояться смерти. Мне же интересно знать - что вы, человек посторонний, но обладающий блестящей подготовкой, думаете по поводу случившегося?

Дюк Эрлкаунт почувствовал, что ему еще не раз в жизни прийдется слышать подобный вопрос. Честь офицера ге..., простое самолюбие требовало достойного на него ответа. Дюк постарался придать лицу деловое и безучастное выражение.

- В целом я разобрался в этом деле. Есть некоторые неясности на общую картину не влияющие.

- Интересно.

- Думаю, источник произошедшего в невероятной вере островитян в Судьбу, Рок или Проведение. Скорей всего - в последнее. Раз человек претерпел столько мучений, имеет огромный счет к обидчику, но не принимает от него ни выкупа, ни даров, отказывается от преследования, мести, не вчиняет иск и манкирует иными способами отправления правосудия, при этом демонстративно выказывая полное непрощение - следовательно он полагается на иные, более надежные, способы вершения суда и расправы. На некую небесную кару или кармическое воздаяние. Он приводит в действие этот механизм полным своим бездействием. В ином обществе его сочли бы ненормальным или трусом. Но здесь все окружающие разделяют его иллюзии. Одно дело откупиться - отдать имеющееся, пусть все имеющееся, но точную меру; или встретиться лицом к лицу с мстителем - здесь уж кто кого; или предстать перед судом, а суд всегда благоволит к богатым и я думаю - по праву. Совсем иное дело - оказаться один на один с судом небесным или быть затянутым в шестеренки кармический машины - там неизвестно, сколь суровую меру наказания тебе определят и совершенно точно известно - наказание неотвратимо и неизбежно. Именно в этом преступление Кама Вои. Преступление, за которое нельзя наказать, поскольку он есть запальная свеча небесного механизма - он отошел в иную иерархию и убийство его станет актом восстания против небес. Он становится неприкасаемым посланцем неведомых сил. Но это и есть месть! И карает преступников их собственное чувство вины. Вера в Судьбу. Живые самоосужденные будут всю оставшуюся жизнь пребывать в ожидании кары. Страх при жизни и будет их вечным тюремным заключением и земным адом. Забытье им не поможет - в глазах окружающих они будут осужденными преступниками, зачумленными изгоями. Психология учит, что рано или поздно они, ради избавления от этого кошмара, сами, сознательно или нет, устроят себе казнь. Не имей они такой веры или столь жестких общественных установок - жили бы себе спокойно до седых волос не отмщенными. И никакая кара небесная их не постигла.

- Блестяще! На этом ваше отбытие наказания за совершенные преступления против безопасности государства Тория Магна закончено, так как все исправительные работы выполнены полностью. Можете вернуться в лагерь, или форт Куинцзы, если вашему слуху более приятно это название. Через неделю состоится обмен военнопленных... не будем уточнять на что.

- По вашему "можете" я догадываюсь, что мне предоставляется выбор.

- Можете оставаться господином Дюком Бондом Эрлкаунтом - гражданином Тория Магна, жить на острове или убираться ко всем чертям. Куда хотите.

- Я подумаю над вашим предложением. Но я еще добавлю: лучше бы я рыл ямы или собирал камни на руднике, чем еще раз согласился на исполнение подобных обязанностей и пережил бы еще одну древнегреческую трагедию. Но, во всяком случае, я рад, что судьба свела меня с Кама Воей. Гипнотическая личность. Жаль, что он настолько верит в Судьбу, в отмщение за себя сил Проведения. В силы - которых не существует, которые никогда не отомстят. -- Вы до конца в этом уверены?


Рембрандт


- У меня просто опускаются руки. Никак не могу взять в толк, что к чему, - комиссар глубоко вздохнул и вновь принялся за свой круасан с ветчиной.

Эрлкаунту не нравился комиссар. Возможно из-за того, что тот чересчур полноват, как и сам Дюк, поэтому служил укоризной сыщику. Обычно Дюк Эрлкаунт гордился своим грузным телом, но только в компании людей стройных и, особенно, худых. Это придавало ему дополнительный вес в обществе и контрастно отделяло от остальных.

Дожевав круасан, полицейский запил его фужером бриссо. Видя, что его собеседник отрешенно курит, комиссар вновь попытался завязать разговор.

- Превосходное вино! Не хотите попробовать?

- Что?

- Бриссо.

- Нет. Я пью божоле.

- У божоле несколько вульгарный вкус.

- Согласен.

- Тогда почему бы не попробовать бриссо?

- Потому что я слышу о нем в первый раз.

Немного поразмыслив, комиссар попробовал развить разговор в том же ключе.

- В таком случае вам просто необходимо...

- Мне совершенно наплевать на разницу между бриссо и божоле. Ни то и ни другое я раньше не пробовал. Предпочитаю напитки покрепче.

- От чего вы остановили свой выбор на божоле?

- От того, что слово "божоле" у всех на слуху.

- Понятно, - протянул комиссар. Эрлкаунт молча курил сигарету за сигаретой и, казалось, полностью погрузился в созерцание табачного дыма. Неожиданно он прервал молчание, хлопнув ладонью по стойке.

- К делу!

- Так... Дело представляется мне чрезвычайно запутанным. Очень похоже не на случай из практики полицейского, а из классического детективного романа. Не как не удается поставить себя на место преступника.

- Я то же никогда этого не делаю.

- Почему?

- Потому что место преступника в тюрьме!

- Но для лучшего понимания логики преступления...

- У преступления нет логики.

- Вот это новость.

- Всякое преступление алогично. Оно - нарушение логики жизни. Что не исключает логической, мотивационной, эмоциональной конструкций преступления или его механизма. Но это - как рак.

Дюк давно заметил, насколько сильно его раздражают люди, рассказывающие о преступлениях. Независимо от степени их обаяния, они однозначно вызывали его подозрение. "Ты знаешь почему?" - всякий раз спрашивал он себя. "Именно поэтому. Поставить себя на место преступника", - ответил он себе на этот раз.

- Не могу с вами до конца согласиться. Может у вас в Британии так заведено - раз и навсегда. А в нашей милой Франции жизнь полна противоречий. И некоторые преступления более логичны, чем некоторые наши законы. Наши преступления скорей исправляют нелогичность жизни. Они более естественны...

Эрлкаунт вертел в голове клише: "Добрая старая Англия", "милая Франция", "логика жизни".

"Уж не считает ли он нас живыми покойниками?"

-...Но из этого не следует, что законы надо нарушать.

- Согласен с вами, комиссар. Но не думаю... не думаю, что дело так запутанно, как вам кажется. Изложите его еще раз более спокойно и подробно. Все по порядку.

- Я понял ваш метод. Надо изложить течение жизни в логической последовательности. Где логика нарушается...

- Допустим... А я постараюсь придерживаться вашей методы.

- Ну что же - попробуем, - комиссар застыл в предвкушении нового логического аттракциона, - В замке Шато-Бель проживает чета...

- Далеко он отсюда?

- Километров десять, не более.

- Около шести миль. Можем поехать туда прямо сейчас?

- Мы еще не доели десерт и не выпили кофе.

- Что еще?

Комиссар помялся.

- Сейчас в Шато-Бель время обеда. А нас нет в списке приглашенных.

- Вы столь деликатны?

Комиссар проглотил это замечание и запил его добрым глотком вина.

- Не в этом дело.

- Понимаю. Должностное лицо напрашивается на омаров и свежих устриц.

Полицейский кивнул.

- У нас займет некоторое время оформление официальных бумаг в комиссариате. Не удивляйтесь. Полномочия, мой друг, полномочия. Меня отнюдь не привлекает перспектива быть ответчиком в суде много лет после окончания дела.

- Вы за него все таки беретесь?

- Уже взялся...

Черный "ситроен-люкс" пылил по белой известковой дороге, обсаженной тополями.

- Кто находится в доме?

- Хозяин - месье Дю-Буаз, мадам Дю-Буаз, прислуга: дворецкий - он же садовник, привратник - он же охранник и водитель, кухарка. Из приглашенных - эксперт по картинам Плотуа и художник Гавиньен.

- Из ваших людей?

- Комендор Куси.

- Комендор?

- Да - жандарм.

- Знаю. Шишечка в петлице.

- Гранада. Эта эмблема называется гранадой.

Машина остановилась на перекрестке. Хотя движения не было, невесть откуда взявшийся светофор приказывал обождать своим красным окошечком. Минуты через две, когда и у комиссара не осталось никаких сомнений в неисправности злополучного механизма, Дюк вынул сигарету изо рта и спросил:

- Комиссар, вы не знаете для чего именно на публичных домах вешают красные фонари: для предупреждения об опасности прыщавых мальчиков или для остановки всех проезжающих автомобилей?

Комиссар покраснел, вынул из-под сидения мигалку, прицепил ее на крышу, включил и дал полный газ. Всю оставшуюся дорогу он не произнес ни слова.

Замок Шато-Бель, перестроенный еще во времена Ришелье, утопал в не в меру разросшейся зелени. Ситроен вылетел к парадной лестнице и резко остановился, подняв тучку розовой пыли толченого кирпича, устилавшего подъездную аллею.

К машине выбежал жандарм. Дюк вывалился из автомобиля, размял затекшие члены и похлопал по черной крыше авто.

- Благодарю, комиссар! Редко представляется возможность прокатиться с таким шиком.

- Куси, доложите!

- Ничего нового, господин комиссар. Художник, согласно вашему приказанию, заперт в своей комнате. Месье Дю-Буаз и месье Плотуа пьют портвейн и играют в шахматы в курительной зале. У мадам мигрень. Прислуга в доме. Никаких происшествий.

Комиссар бросил ему ключи.

- Поставьте машину на стоянку, - повернувшись к Эрлкаунту бросил,- Прошу в дом.

Хозяин - молодой человек лет двадцати семи, встретил их на парадной лестнице первого этажа замка. Он спускался вниз в некотором величавом и тягостном раздумье.

- Господин Дю-Буаз, хочу представить вам Дюка Бонда Эрлкаунта.

При каждом следующем слове, начиная с "Дюка" лицо хозяина расплывалось начало расплываться во все более радушной и несколько подобострастной улыбке. Когда комиссар закончил, Дю-Буаз все еще улыбался, ожидая продолжения.

Эрлкаунт закурил "Магну" и отправил струйку дыма ангелочкам с лепнины потолка, будто желая воссоздать облака для них. Потом перевел взгляд на хозяина.

- Это все имена.

Улыбка вмиг сменилась кислой миной, впрочем, только на миг. Выражение лица хозяина вновь стало холодно-надменным, каким и было до предоставления гостя.

- Чем обязан?

- Полиция решила привлечь к следствию мистера Эрлкаунта в качестве эксперта.

- В какой области?

- В области нелогичного, - вмешался Дюк. - Прошу Вас, джентльмены, не будем терять времени и сразу приступим к делу.

- Извольте. Следуйте за мной в зимний сад. Мы там ничего не трогали.

Зимним садом называлась крытая стеклом полусфера, служившая перемычкой между замком и флигелем. Все украшение сада состояло из мраморного пола, двух пальм в кадках и импровизированной художественной студии.

- Остальное сейчас выставлено в парк, - прокомментировал хозяин. Эрлкаунт бросил взгляд на мраморный пол.

- Если вы выставили цветочную рассаду, то,думаю, она не имеет особого отношения к делу.

- Кстати о деле! Полагаю, мистер Бонд,..

- Эрлкаунт.

- Мистер Эрлкаунт, комиссар уже ввел вас в его курс?

- В противном случае меня бы здесь не было. Начинайте.

- Может нам проследовать в курительный холл?

- Ваши пальмы не завянут.

- Я понял. Но, для более полного понимания друг друга, нам лучше перейти на английский, - Дю-Буаз заговорил на безупречном английском. - Ваш французский оставляет желать лучшего. По-моему вы слишком ужесточаете интонации. Певучей, мягче выговор и все получится.

- Как хочешь, парень, - Дюк тоже перешел на английский, более близкий к произношению манчестерских грузчиков, чем к классическому оксфордскому. - Но, только в частной беседе.

В дальнейшем они изъяснялись только на французском.

- Протокол и прочие формальности? Мне они ни к чему. Здесь я - пострадавшая сторона.

- Картина была застрахована?

- Увы, только на четыре миллиона франков.

- Сколько вы ожидали от аукциона?

- Не менее двадцати. Это только первоначальная цена лота. Кто знает, может сумма и утроилась бы.

Дю-Буаз бессильно развел руками и печально склонил голову.

- А копию вы хотели оставить себе ?

- Что поделаешь - семейная реликвия. Дю-Буазы приобрели ее у самого автора.

- Незадолго до его смерти, я полагаю?

Бывший владелец семейной реликвии изобразил удивление.

- Ничего удивительного: банкротство, аукцион. Рок, идущий вслед за картиной. Прочая романтическая мура, о который можно долго вести светскую беседу вечером у камина.... Яйца выеденного не стоит. Мистику в сторону. Круг подозреваемых. Начнем с прислуги.

- Их, я думаю, можно отбросить сразу. Кухарка - она же горничная плюс дворецкий и охранник.

- Разумеется, с криминальным прошлым.

- Не угадали. Селянин из деревни Бель-иль-Шуан, что в трех километрах от замка. Сельская школа. Армия. Красный берет. Сверхсрочная служба. Капрал. Ранение. Отставка. Сразу - охранник. Безупречный послужной список. Фантастическая преданность и такая же ограниченность.

- Посторонние?

- Исключено. Любой посторонний в нашей глуши всегда оказывается замеченным. Спросите комиссара.

Комиссар был рад возможности принять участие в разговоре.

- Это точно. Опросили всех жителей деревни и фермеров. Ничего, кроме парочки, заехавшей в лес заняться любовью. О ней сообщила половина опрошенных. Заметьте! они были в шести километрах отсюда за неделю до происшествия. Однако около двадцати человек описало все такими яркими красками, что трещали протоколы.

- Деревенские?

- То же отпадают. Не говорю о ценителях живописи - таковая порода здесь не водится.

- И я не склонен держаться этой версии, - вставил разговорчивый полицейский. - Они бы вмиг все разнюхали и растрезвонили. Специфика деревенской жизни: слухи и подглядывание. Да и где им сбыть такую картину, этим увальням.

- Остаются четверо.

- Вы и меня записываете в подозреваемые ?

- Не самые верные, но все же. Вы еще не вышли из круга, равно как и другие. До этого времени я буду подозревать всех.

- Ну хорошо... Начинайте с меня.

- У вас есть все резоны совершить подложную кражу. Первое - страховка, второе - связи...

- Что вы этим хотите сказать?

- То, что сказал. Человеку вашего круга очень просто найти состоятельного покупателя и не платить комиссионных аукциону. Легальное владение - ерунда: опасно и хлопотно. Нелегальное - много выгодней. С картиной можно делать все, что угодно. И третье - прекрасное знание замка, его тайников и укромных мест. Есть что-нибудь в оправдание, кроме протеста?

- Первое - репутация. Выпав из своего круга я навсегда утрачиваю капитал, ценность которого значительно дороже денег. Иные тратят состояния (знаете, есть нувориши) лишь бы прикоснуться к высшему обществу. Я же, в случае проигрыша, рискую всем. Тюрьма - вариант для меня равносильный самоубийству. И последнее - приди мне в голову идея украсть, стал бы я возиться со снятием копии? Мог бы подыскать вариант идеального преступления. Вы удовлетворены?

Дюк не ответил. Он давно и не слушал молодого человека, а был занят разглядыванием копии. Сам избитый сюжет Воскресения Христа мало занимал сыщика, Эрлкаунт более увлекся прекрасным отражением мастерства великого голландца: игрой полутонов, контрастом мягкого свечения с окружающей тьмой, композиция, телесные фактуры - все было безупречно.

- Превосходная копия! Если подлинник не найдется, то эта вещица послужит неплохим украшением кабинета или гостиной. Вы еще и окажитесь в выгоде. Старой картине лет четыреста будет, а эта новехонькая - еще столько же провесит.

- Избавьте меня от глупых острот.

- Ничуть не бывало. Для меня более всего ценно само изображение, его качество. Если копия не уступает оригиналу - она ему равноценна.

- Так сказать: "истина в чистом виде". В таком случае мерилом ценности становится только эстетический эффект. Но эстетические вкусы переменчивы. Более того - для обывателей важны именно внешние эффекты. Они падки на блеск бижутерии больше, чем на свечение настоящих бриллиантов - поскольку отличить настоящий бриллиант от хорошо ограненного сраза может только истинный ценитель. Их надо пристально разглядывать и тогда теплота и мягкость свечения истины затмит цыганский блеск стекляшек. Именно поэтому многие миллионерши носят копии, а драгоценности прячут в сейфах. Но и это не спасает их от нападений воришек, принимающий фальшивый блеск за подлинный.

- Вам кажется будто воры настолько глупы? Впрочем, ваши рассуждения не лишены здравого смысла. Они напоминают мне спор о газовом и огнестрельном оружии. Угроза газовым пугачом воспринимается, как реальная угроза жизни и в ответ выхватываются настоящие стволы. В сознании обывателя угроза оружием равна применению самого оружия. Обыватель трусоват и мерит всех на свой лад. Если ответная реакция столь же обывательская - льется настоящая кровь.

- Мне кажется, что мы сделали первый шаг к взаимопониманию. Однако искусство...

- Могу поздравить вас с художником. Превосходно пишет, точнее - копирует.

- Идем по кругу? Превосходно. Художник - Жак Гавиньен. Академия изящных искусств с отличием. Известен портретами в стиле классицизма и авангардными работами. Знакомы около пяти лет. Портрет жены и прочие услуги.

- Копии?

- Для меня - первая. Остальных не видел. Это компетенция месье Плотуа.

- Эксперт по картинам?

- Он мне и рекомендовал Жака.

- Размер гонорара Гавиньена?

- Пятьдесят тысяч франков. Само собой разумеется - помещение для работы, ночлег и стол. Именно он решил делать копию в крытой стеклом галере, одновременно защищенной от прямых солнечных лучей и наполненной мягком естественным светом.

- Кроме того - прямой выход в парк. Удобно при работе по ночам. Не так ли?

Комиссар вновь вставил слово.

- Совершенно верно, Дюк. Поэтому его и задержали под домашним арестом.

- Ну а сами вы что думаете, месье Дю-Буаз?

- Право не знаю. Просто больше некому. Но, с другой стороны... Право не знаю.

- Далее. Плотуа?

- Эжен? Эжен Плотуа. Старинный друг семьи. Большой специалист по "малым голландцам".

- Большое в малом. Это для детей, Дю-Буаз. Специалистом по "малым голландцам" обычно называет себя тот, кто хочет показать свою осведомленность в вопросах живописи и одновременно продемонстрировать свой утонченный вкус.

- Если угодно: эксперт по позднему северному возрождению и голландской живописи семнадцатого века. Приглашен в качестве консультанта при снятии копий и предварительного эксперта.

- Выписать сертификат подлинности.

- Подлинность картины никогда не вызывала у него сомнений. Но глаза - глазами, а все надо профессионально описать и запротоколировать. И все факты по возможности подтвердить архивными документами.

- Это сильный удар по его репутации?

- Сокрушительный. Этот Рембрандт - его первая любовь. Он изучал ее годами. Десятки статей. Сюда приехал более за тем, чтобы проститься с картиной.

- Очень интересно. Жена?

- С разрешения месье Дю-Буаза, эту часть я возьму на себя. Избавим хозяина от дальнейшего допроса.

- Благодарю, вы очень великодушны, господин комиссар. С вашего позволения я удаляюсь. Я буду находиться в курительной зале, где меня ждет очень интересный эндшпиль и я не вижу резонов откладывать его далее.

Дюк проводил его взглядом.

"Хлыщ. Зря я ввязался в это дело. Искушение искусством - одно из самых порочных. Не хочется возвращать Рембрандта этому типу".

Комиссар мялся, не решаясь начать разговор. Эрлкаунт достал последнюю сигарету из пачки. Саму пачку он смял в кулаке, скатал в комок и бросил в угол. Потом подошел к стеклу и полюбовался великолепием парка. Не докурив сигарету и до половины, сыщик затушил ее о землю кадки с пальмой. Повернулся и сказал полицейскому:

- Не мучьте себя, комиссар. Я сам поговорю с мадам.

"Фиг с ней. Штучка, наверное, та еще. Еще успею хлебнуть из этой чаши."

- Осмотрим лучше место преступления. Оно того стоит.

Галерея, именуемая "зимнем садом", помимо множества дверей имела две глубокие стенные ниши, в глубине одной из которых была устроена импровизированная студия. В этой нише был установлен гигантский дубовый мольберт сработанный еще в прошлом веке, сидение-табурет, невысокий столик, видимо служивший подставкой для красок. Впечатление мастерской художника дополняла стопка чистых холстов, натянутых на подрамники и прислоненных к стене.

- Комиссар, вы не заметили никаких противоречий?

- Вообще то...говорил он уверено.

- Я не об этом. Противоречия места преступления.

- Вас смущает отсутствие подставки, на которой был закреплен оригинал. Это собственность Гавиньена и он унес ее к себе в комнату. Пишет этюды от нечего делать. У нас есть соответствующий ворох снимков. Если угодно..

- Не угодно. Совсем другое меня изумляет. Никогда не думал, что художественные мастерские настолько напоминают операционные.

"А что сейчас не напоминает операционные? Офисы, пивные, похоронные бюро? Все похоже..."

- Вы отстали от жизни, Дюк. По современным меркам это верх безалаберности.

- Неужели?

- Теперешние художники творят за компьютерами, никогда не прикасаясь к краскам. Холсты пишет совершенно стерильный красочный принтер.

- То-то я смотрю и не вижу современной живописи. Здесь нам повезло. Мы наткнулись на реликт.

С этими словами Эрлкаунт присел на корточки и стал отковыривать что-то с пола.

- Парафин, - буркнул комиссар. - Происхождения вполне обычного.

- А там в углу? Порошок? Видите его пылинки?

- Сухая краска. Окись свинца с небольшой примесью олова.

- Очень интересно.

- Что именно?

- Что, скорей всего - это массикот. Держу пари - вы не найдете его ни в одном каталоге производителей красок. Я имею в виду каталоги за последние двести лет.

Эрлкаунт собрал щепоть порошка и потер его в ладонях, скатав в маленькие липкие комочки. Даже пожевал их. Комиссар наблюдал за его действиями с некоторой долей разочарования.

"Он хотел увидеть во мне грейхаунда, да я оказался бассетом. Не будем его разуверять".

И сыщик принялся перебирать холсты у стены.

- Было бы забавно сейчас обнаружить между ними затерявшегося рембрандта. Шучу. Я вижу, ваши люди сняли по кусочку грунта с каждого холста. Но это все относительно новые подрамники и свежий грунт.

После этих слов, Дюк отковырнул от холста кусочек грунта и тоже попробовал на вкус.

- Не смотрите на меня с таким отвращением. Я не псих и не извращенец от еды. Тем паче у меня нет желания конкурировать с криминалистической лабораторией. Просто экономлю время, уточняя некоторые мелкие подробности. Все живописные материалы на вкус - гадость порядочная. Особенно печалит меня судьба Анри Реньо. Неплохо бы промочить горло. Скажем, стаканчиком рома.

- Хорошо, идемте в дом. Думаю по рюмке коньяка и чашке кофе нам предложат.

- Заодно снимем показания с Плотуа.

Прежде чем уйти Эрлкаунт подошел к мольберту, взял копию в руки и тщательно осмотрел со всех сторон. Не найдя изъянов, он удовлетворено щелкнул пальцем по полотну - оно отозвалось ему стоном цыганского бубна.

Они долго блуждали по узким коридорам, переходам и огромным увядающим лестницам. Долго - потому что сыщик останавливался по любому поводу, не упуская возможности все тщательно осмотреть на манер прилежного экскурсанта. Комиссар постоянно торопил его и то и дело поглядывал на часы.

Наконец они добрались. Их встретил очень аккуратный и улыбчивый человек неопределенного возраста, сразу ставший жать руки вошедшим.

- Надеюсь, обойдемся без церемоний. Рад приветствовать вас, мистер Эрлкаунт, и вас, господин комиссар. Как вы догадались, я и есть Эжен Плотуа. Главный эксперт по картинам этого дома и главный подозреваемый.

- Налей, нам по стаканчику, Эжен.

Видя, что тон его возымел некоторый эффект, Дюк плюхнулся в кресло. Однако Плотуа помедлил лишь мгновение. Он хлопнул себя ладонью по лбу и весело рассмеялся.

- Ха-ха-ха! Ну конечно! Я столько о вас слышал и, тем не менее, попался.

- "Главный подозреваемый ", ответь мне на один вопрос. Есть в этом доме сигареты "Магна" или нет?

- Гениально! Просто бесподобно. Конечно есть. Их курит кухарка. У нее в запасе всегда несколько этих красных, сразу бросающихся в глаза пачек. Прикажите послать?

- Приказывать я не имею права. Но спросить - спрошу. А пока - налей мне стакан рома.

- Ну!.. Перебор.

- Ничуть не бывало. Если человек выпил за обедом пару фужеров бужоле, то вкупе со стаканом рома это не составит слишком большой дозы.

- Ром так ром. "Джон Морган", "Бакарди", есть хороший ямайский, капский, никарагуанский...

- Стоп. Никарагуанский марки "Экстра".

- Да вы не так просты, как хотите казаться.

- Слушай, Эжен. Сдается мне, что и тебе неплохо хватить стаканчик и прочистить мозги после партии в шахматы. Ты все еще считаешь ходы.

- С удовольствием выпью с вами. Вам тоже, комиссар?

- Нет. Пожалуй мне пора откланяться. Мистер Эрлкаунт, я жду вас завтра в комиссариате ровно в восемь утра.

- А я вас здесь, в десять. Я не хочу терять время и собираюсь провести остаток дня за работой.

- ...?

- В крайнем случае заночую прямо в кресле или присоединюсь к вашему канониру. Не пропаду. Езжайте.

- Всего хорошего, Дюк. Всего хорошего, месье Плотуа. Передайте мой поклон хозяйке и месье Дю-Буазу. Надеюсь увидеть их завтра утром. Кстати, месье Плотуа, вам не знаком некий Анри Реньо?

- Его манера мне не очень импонирует. Что вас конкретно интересует? Хотя догадываюсь... Обстоятельства смерти. Съел кусок хлеба, отрезанный ножом, которым прежде размешивал свинцовые белила. Отравился и умер. Я полностью удовлетворил ваш интерес?

- Да, вполне.

- До встречи,комиссар.

Проводив комиссара, Плотуа вернулся к сервировочному столику. Дюк вовсю хозяйничал с бутылками и закусками.

- Ну? Начнем допрос, господин сыщик.

- Я никого не допрашиваю. Я здесь по делу. Только и всего.

- Странно... хоть и естественно. Предлагаю выпить за вас, Эрлкаунт. Поверьте, я очень рад нашей встрече.

- Оставьте всю эту фигню. Вы человек умный и прекрасно понимаете, как меня утомляют светские любезности.

- Сожалею. Вы были бы душей светских раутов, приди вам идея на них поприсутствовать.

- Предпочитаю есть закуски, а не быть съеденным.

- Как хотите.Сейчас я говорю вполне искренне.

- В таком случае - ваше мнение .

- Ну что же... В любом случае моя доля вины велика. В той или иной степени мои действия безусловно должны вызывать подозрения. У меня связи. В том числе и с покупателями. Общеизвестен мой интерес к этой картине. Художник попал в дом по моей протекции. Под определенным углом зрения все мотивы можно связать вместе и увидеть злой умысел.

- Я пока ничего не вижу.

- В самом деле?

Дюк пропустил вопрос мимо ушей.

- Ваш интерес к этой картине естественен. Ведь больше в замке смотреть не на что?

- Пожалуй вы правы. Есть еще две картины на подозрении. Но они в очень плохом состоянии и подлинность их под большим сомнением.

- Если ваш интерес ограничен одной картиной, то что сейчас вы здесь делаете?

- Я хочу ее найти.

- Ах так! Значит вы затеяли свое следствие?

- Пожалуй. Но не в расхожем смысле этого слова.

- Открытие в живописи?

- Для меня это слишком мелко. Мой интерес гораздо глубже.

- И в чем он?

- Да, я тоже веду следствие. Я веду его всю жизнь. Это уже без тени иронии. Представьте: все эти картины для меня только фотографии самого преступления и места преступления.

- Христос?

- Именно. Только этим следствием и стоит заниматься всерьез. Все прочие преступления по сравнению с этим ничего не стоят. Во всяком случае - в умах людей. Даже дело об изгнании из Рая и преступление Каина.

- В картинах вы ищите факты и улики?

- Не совсем. Это очень сложно...

- Не будем вдаваться в теорию или историю вопроса. Но, если не секрет, что вам удалось установить?

- Как могли видеть люди явление человека со следами гвоздей в ладонях и при этом забыть, что у него сломаны ноги? Если это была массовая галлюцинация или бесплотное видение - из этого следует что он и не воскресал, и вся вера в воскрешение - чушь. А если он воскрес телесно: значит не сочились его раны, не было струпьев и подтеков крови - он был бы, как наново рожденный. Но легкие ранения непринципиальны, главное - перебитые опорные кости ног. Ему же надо было ходить! Вполне понятно: о ранах и перебитых ногах забывают, когда видят человека, вернувшегося с того берега Тартара. И все же?

- И вы хотели найти ответ в картинах гениальных художников, положившись на художественную правду одних и мистическое озарение других?

- Примерно так.

- А в этой картине есть нечто, дающее ответ?

- Вполне возможно. Надо сказать, что хотя композиция картины и светотени следуют общим концепциям и стилю Рембрандта, они, в то же время, совершенно для него нехарактерны. Это одна из крайних точек его движения, дойдя до которой, он повернул в другую сторону.

- Да. Я увидел нечто необычное: мягкая светотень на черном контрастном фоне создает, под определенными углами зрения, эффект мерцания или сияния.

- Вы видели это в копии. Представьте сколь силен оригинал.

- Картина совершенно необычна? Рембрандт ли это?

- Я датирую его концом лейденского периода. Смена места, стиля, духовные терзания....

- Все это мне мало что говорит. Скорей меня интересуют специфика идентификации.

- Сияние? Элипс, я бы даже сказал - кокон света. Обычно источник света у Рембрандта помещен вовне. Вне поля картины. Кожа, складки одежды, стены отражают его, создавая непередаваемое мягкое свечение. Иногда отраженный свет разбавляется факелами, горящими свечами, окнами. Но Христос у него всегда особенный. Христос для него светоносен. И Рембрандт пробует все: от мягких тонов и конражура, как в "Учениках в Эммаусе", до самых жестких излучений в офортах из серии "Снятие с креста". Возможно эта картина была создана в Лейдене и заново переписана в Амстердаме.

- Светоносец...Люцифер ?

- Не святотатствуйте. Мы имеем дело с уникальным духовным опытом. В этой картине все необычно. Свет исходит из самого Иесуса. Точка фокуса света расположена за, а ,вернее, внутри персонажа. И из единственного источника света падает на зрителя. И это не лучи, как учит традиция и как сделал бы любой другой, менее одаренный, художник. Нет. Именно мягкий, "духовный" рембрандтовский свет. Картина действительно уникальна!

- Значит это ваша идея со свечками, холстами и красками ?

- Откуда... Впрочем, что же я спрашиваю? Нет. Моя идея только со свечами. Ничто не заменит того света, при котором творил художник. Только в его спектре можно увидеть все, чему там должно быть. Соответственно только при таком свете можно перенести на холст изображение. Создать адекватную копию.

- У парафина несколько иной спектр свечения, чем у сала или воска.

- Близкий. Возможно здесь более важен сам настрой художника. Да и где сейчас найдешь восковые, тем паче сальные, свечи.

- Кто же затеял возню с адекватным копированием?

- Идея была Иеронима, то есть месье Дю-Буаза. Ему хотелось как можно доскональнее воспроизвести оригинал. Мне всегда казалось, что это путь к погибели. Для этого нужен сам Рембрандт. Но вряд ли тот согласился бы на подобный заказ. Тем не менее Дю-Буаз настоял.

- Вплоть до полного соответствия ?

- Как можно ближе. Но я предупреждал его не брать холсты прошлого века. Материя имеет свой срок жизни. Особенно разрушает ее контакт с масляной краской. Но эта идея пришла ему в голову очень давно. Еще в ту пору, когда он вступил во владение замком и обнаружил на чердаке рулоны старого холста. Но не грунтованного - грунтовали тогда самым наихудшим способом за всю историю живописи. Скатанные рулоны грубого холста, прикрывавшего старую мебель.

- Значит Буаз. А грунт?

- Здесь я целиком был на его стороне. Современные краски имеют иные коэффициенты схватывания и загустения, сами красители, в большинстве своем, синтетические. Поэтому с самого начала необходимо было избежать всех неприятностей с цветопередачей, когда картина высохнет и приобретет окончательный вид. Вы обратили внимание? Копия значительно светлее оригинала. Что я говорю? Оригинал исчез. В последствии лак - его положат не ранее чем через год-полтора и естественное взаимопроникновение красок сгладят яркость, что сделает копию совершенно неотличимой от оригинала.

- Неужели этот ваш, как его там, настолько талантлив? Не проще ли было воспользоваться сканером?

- Бросьте! Сканер - чушь. Он годится только для современной живописи, которую воспринимает современный взгляд, испорченный ужасными лубочными цветами телевизора. Даже если сканеру задать столь сложный процесс нанесения красок - начиная от подмалевка и кончая лессировками, все равно получится жалкое подобие. Картина - это слои краски положенные друг на друга. Разной толщины, плотности и прозрачности. Сложная оптическая система, особам образом преломляющая и окрашивающая отраженный свет. Я не говорю об эстетических эффектах и художественном решении. Только глаз и рука художника...

- Как же вы его уговорили ?

- Очень просто. Предложил помериться силами с самим Рембрандтом. Недурно?... Но я слышу предварительный звонок к ужину. Вы присоединитесь?

- Не имел чести быть приглашенным.

- О, не беспокойтесь. Положитесь на меня. В сущности Дю-Буаз - недалекий и безвольный человек, имеющий вес в обществе, равный весу его титула. Еще имидж плейбоя. У него недостаточно капитала, что бы за него разговаривал кошелек и столь же мало воли или острого ума - чтобы что-то значить самому по себе. Стоит мне только намекнуть, насколько поднимет его кредит в высшем свете слух о знакомстве с самим Эрлкаунтом и он разу станет сама любезность.

- Перспектива весьма сомнительная. Однако, жрать хочется. Ладно, закусим. А что, его титул много весит?

- Не очень. Провинциальное дворянство, боковые линии. Весь пик блеска рода пришелся на годы до Революции. Потом кое-как влачили существование воинской службой.

- Ну да! Алжир - этот Вьетнам прошлого века, Алжиры и Вьетнамы века нынешнего.

- От вас ничего не укроется. Ну да, семья солдафонов. Даже картина была взята ими в качестве воинского трофея во время фландрийского похода Людовика XVI.

- Сказки про рембрандтов аукцион?

- Она действительно была приобретена на том аукционе одним антверпенским купцом. Позже - фактически похищена капитаном Дю-Буазом. Все это я узнал из архивов. Документы подлинные. Пару раз ее уже пытались похитить. Как вы догадались - безуспешно. прошлом веке была предпринята не слишком удачная попытка реставрации. Нам пора.

- Надеюсь, смокинг не обязателен ?

- У нас здесь все по-домашнему. Приходите запросто на парковую террасу.

- Каково меню?

- Еще не знаю. Наверняка паштеты, немного мяса, десерт - как обычно. Никаких изысков.

- А я то надеялся набить утробу устрицами и морскими ежами.

Довольный разговором, Плотуа удалился. Дюк дал ему понять, что последует за ним после того как только докурит сигарету. Сигарет, на самом деле, было выкурено две. Прежде чем погасла последняя Эрлкаунт услышал гонг.

"Ого! Они решили следовать старинным английским традициям в мою честь. Будто и не знают, что я - самый злостный их нарушитель".

Сыщик налил себе еще рому, быстро проглотил порцию. В курительную вошел высокий парень крепкого сложения.

- Насколько я понимаю - дворецкий прислуживает за столом и господа прислали охранника пригласить меня повечерить.

- Так точно, сэр. Только на стол у нас подает кухарка.

- Странные нравы. Очевидно, это причуды гурманов.

- Не понял, сэр.

- Не имеет значения. Это мысли вслух. Скажи, во французской армии тоже принято обращение "сэр".

- Никак нет, сэр. Но я знаю, как принято в английской.

- Похвально. Можешь передать господам - я выйду к чаю.

- Я могу идти ?

- Отставить. Эти полчаса - столько, я думаю, твои господа ужинают...

- Никак нет, сэр. Они ужинают ровно час.

- ... Так вот, это время я решил посвятить исследованию чердака.

Увидев замешательство на лице охранника, Эрлкаунт извлек из внутреннего кармана пиджака пачку официальных бумаг.

- Любезнейший, вот мой заграничный паспорт, лицензия частного детектива, копия санкции прокурора, разрешающая мне участвовать в расследованиях на территории Французской Республики. Это - постановление полицейского комиссариата о привлечении меня к следствию по делу о пропаже картины. Все заверено нотариусом, между прочим.

- Разрешите взглянуть.

- Только из моих рук.

- Я все понял, сэр. Вас проводить?

- Конечно, кто же мне отомкнет чердак.

- Вы можете сделать это сами, сэр.

- Разве он не заперт.

- Никак нет ,сэр. Он открыт с момента обыска.

- Почему?

- Не могу знать, сэр.

- Перестань называть меня сэром.

- Слушаюсь, детектив.

Дюк улыбнулся,похлопал парня по плечу. С равным успехом Эрлкаунт мог похлопать бронзовую статую. Сыщик пощупал бицепсы охранника.

- Ого ! С таким провожатым можно куда угодно.

И они поднялись на чердак.

- Это то, что вы хотели видеть, детектив.

- Да, это определенно чердачная дверь. Можешь идти.

- Слушаюсь. Я сообщу об этом месье Дю-Буазу.

- Разумеется. За это тебе и платят. Передай ему - я долго здесь не задержусь.

- Как вам понравился наш чердак? Нашли что-нибудь интересное, кроме пыли веков?

- А вам встречались когда-нибудь, месье Дю-Буаз, неинтересные чердаки? Если дом - продолжение хозяев, то чердак - продолжение их подсознания. Склад вещей ненужных, но очень дорогих. Я имею ввиду привязанности.

Дюк отодвинул стул, присел к столу, закурил и принялся созерцать прекрасный вид, открывавшийся с террасы.

Заходящее солнце касалось макушек деревьев парка, к которым уже подкрадывался подсвеченный последними лучами туман. Свежесть вечера перетекала в прохладу.

"Наверно, художник сейчас блаженствует, а мне зыбко и противно".

- Так что вы обо всем этом думаете?

- Думаю - неплохо выпить чаю.

- О, конечно, конечно! Позвать кухарку?

- Пока не стоит. Я скажу когда окончательно проголодаюсь. Я понимаю - кормить меня вы не обязаны. Сожалею, если оскудил ваши порции.

- Не стоит беспокойства. У настоящего француза всегда найдется кое-что в кладовке.

- ...Поскольку он скуп на приглашения.

- Спокойно, мой друг. Еще немного и ты привыкнешь к его манере общения. Я же нахожу ее забавной.

Дюк налил себе крепкого чаю.

- Неплохо, - сказал он, отпив глоток.

- Хотите ликера?

- Бенедиктину.

- Угощайтесь. Трюфеля?

Эрлкаунт, занятый поглощением горячего чая с пахучим ликером, отрицательно помотал головой.

- Я не вижу за столом мадам. Она больна?

- В некотором роде. У нее привычка есть очень поздно.

- Хорошая привычка. А на чей счет питается художник?

- ...?

- За свой, полиции или ваш?

- Какое это имеет значение?

- Большое. Если за свой - он не под арестом. Интересно, кого он посылает за провизией и как готовит. Если за счет полиции - доставляют ли ему судок с обедом, сухой паек или выдают канониру кормовые.

- А если за счет месье Дю-Буаза?

- Значит, он продолжает работу по контракту.

Дю-Буаз побледнел.

- Вы ведете себя как манерная девица. Еще шлепнитесь в обморок на моих глазах.

- Не думал, что все так серьезно. Вы опасный человек.

- Будь вы немцем, еще можно было бы сделать предположение, будто вы надеетесь на этюды, которые останутся после домашнего ареста Гавиньена и которым суждено украсить курительную комнату в качестве воспоминания о событии. Французы не из той породы. Перестаньте корчить рожи, Дю-Буаз. Если бы моей целью было найти подходящую жертву для обвинения, поверьте, я давно бы спал в гостинице сном праведника или потягивал виски в бистро. Но мое положение не таково, каково оно у полицейских. Им нужен преступник.

- А вам он не нужен ?

- Нисколько. Я должен вытянуть из-за пазухи найденную картину, как рождественскую открытку. Только и всего. Эта моя работа, по сути не отличающаяся от поисков пропавшей бочки копченой трески. Вещь или есть или ее нет.

- Весьма занятная логика. Плотуа, мне определенно начинает нравиться беседа с гостем. Что вы там говорили о нелогичном, сэр?

- Ничего особенного. Допустим человеку пришла идея инсценировать собственную смерть, скажем, при пожаре. Он обязательно оставит некоторые несгораемые или плохосгораемые вещи, красноречиво указывающие что сгорел именно он. А сгорающий в огне человек прежде всего будет стремиться спастись, если он не до конца пьян, и оставит следы этих отчаянных попыток, а не стремления оставить косвенные примету у обугленного тупа. Естественное поведение более логично, чем хорошо рассчитанное преступление.

- Это наживка, сэр?

- Я понимаю вас, Дюк. Как же это соотносится с моим следствием ?

- Понятия не имею. Ко всему прочему ненавижу благотворительности, поэтому даю исключительно платные консультации.

Дю-Буаз в очередной раз скривился, Плотуа в очередной раз улыбнулся.

- Ну... Дюк. Не пытайтесь выглядеть большим дерьмом, чем хотите казаться. Хорошо сказал ?

- Неплохо для утонченного искусствоведа.

- Наши расследования параллельны, а не перпендикулярны. Считайте это простым обменом информацией.

Эрлкаунт хлопнул себя по коленке.

- Хорошо. Мне не нравятся красивые преступления. А хорошо спланированное преступление всегда таково. Оно - искусство, следовательно искусственно, неестественно. В отличии от естественного и безобразного шага голодного, крадущего булочку из пекарни. На моральную сторону дела мне в обоих случаях плевать. Но...

- ...Но ?

- Но чем красивей преступление, тем оно отвратительней. Эстетический момент становится в нем главным. Красота становится извращением, омерзительной насмешкой.

- В таком случае, какие преступления вы расследуете с большим удовольствием?

- Которые приносят больший гонорар. Если вам кажется, что копаться в том дерьме, из которого скроено преступление, большое удовольствие, то вы ошибаетесь. Я вовсе не монах -исповедальник, мазохистски мучимый чужими пороками ради ощущения собственной святости. Я - профессиональный ассенизатор. Не более того.

- Это уже философия. И не самая безобразная.

- Вас интересно слушать, сэр Эрлкаунт. Особенно будучи наслышанным о ваших победах и зная, что участвуешь, вернее причастен, а скорее - имеешь отношение к преступлению. Где-то ходит преступник, и ты этого человека хорошо знаешь, но не знаешь, что преступник именно он, где-то спрятана картина Рембрандта Ван Рейна, она затаилась в дальнем уголке. Но их час уже назначен, и, пока текут бесконечные, с виду вполне безобидные разговоры, неумолимо приближается развязка.

- Пикантно? Слегка пресновато? Может добавить чили? А, месье Дю-Буаз?

- Намекаете на кровь. Только этого не хватало.

- Созерцание мертвеца быстро изничтожит ваши эстетические переживания. Жесткий допрос вас доканает.

- Давайте обойдемся без покойников.

- Вам кажется - это от меня зависит. Идиот.

- Что вы себе позволяете? Оскорблять хозяина, выказавшего гостеприимство, в его собственном доме.

- Я здесь не гость. Это первое. Второе - вам нужна картина?

- Разумеется.

- Так сидите и не вякайте. А я, пожалуй, пойду.

- Какой сортир вы вычистите на этот раз?

- Еще не знаю. Какая из комнат ближе - художника или вашей жены? Не говорите. Художник должен жить повыше и поближе к своей студии - он живет под крышей флигеля. Мадам, как я понял, прихотлива, поэтому не в восторге от долгих подъемов по лестницам. Сырость и посторонние взгляды ей тоже не по нраву. Второй этаж замка.

- Превосходно. Желаю вам успехов.

Дюк допил чай и грузно и лениво ступая направился на второй этаж. Дверь комнаты мадам он узнал сразу и сразу постучал. Капризный и властный женский голос за дверью ответил.

- Войдите.

Дюк вошел. Оглядел комнату. Достал пачку сигарет, прикурил, через огонь зажигалки рассматривая красивую женщину в газовом пеньюаре, сидящую под занавесями алькова.

- Кто вы такой ? Как смеете курить в моем присутствии?

- Бросьте. Вы отлично знаете, кто я такой. Вашего разрешения курить или бросить мне не требуется.

- В таком случае разговора у нас не получится.

- Не уверен. Свежих новостей в глуши мало, вам все уже доложили. Ведь я здесь довольно долго. Следовательно вам не стоит брать подозрение на себя.

- Это еще не повод для хамства и ужасного коверканья языка.

- Понимаю: разговор вам неприятен. Но это лучше допроса в полиции.

Эрлкаунт уселся на высокую банкетку, подвинул к себе большую пепельницу богемского хрусталя и стряхнул в нее пепел.

- Почему вы молчите? Задавайте вопросы и побыстрее покончим с этим делом.

- Это не пустая формальность. Мне, честно говоря, тоже не хочется говорить с вами. Да это и необязательно. Иногда разговора вовсе не требуется.

Женщина запахнула на груди пеньюар, оправила рукава, встала, накинула стеганный шелковый халат, мимоходом взглянула в зеркало и поправила прическу.

- Вот как?

- Дело в том, что вы ждете вопросов. Более того - ждете допроса и готовы к нему. Но стоит ли?

- Что стоит?

- Мотивы... Насолить мужу? Не знаю. Деньги? При разделе имущества вы получили бы больше и надежней. Не для этого ли была затеяна продажа картины?

- Ваши выводы ничего не значат. И, кроме того, - мужчины не сплетничают.

- Сенека. Но часто с охотой их слушают.

- Что же вам наболтали?

- Я не охотник до сплетен.

- А до чего вы охотник?

- Курево, жратва, выпивка.

-... и женщины ?

- Не в вашем стиле. Да вам нет выгоды подставляться под меня. Ваша цель - подставить мужа, по возможности доведя дело до тюрьмы. Он в тюрьме, не исключено самоубийство. Переход всего имущества в ваши руки. На худой конец - благопристойный повод для развода.

Мадам Дю-Буаз всплеснула руками.

- Ну вот и мотив!

- Это преступление - не женское. Женщины неспособны настолько любить красоту, чтобы украсть столь великую картину. И неспособны настолько любить истину, что бы ...

- И на этом спасибо. Однако комплементы ваши весьма сомнительны.

- Вы все ждете удара. Ловким приемом парируете и рикошетом поражаете месье Иеронима?

- Вот! А вы говорите: "женщины неспособны любить красоту".

- Я сказал: "Настолько любить".

- Глупый разговор. Бессмысленный. Не имеющий никакого отношения ни к пропаже Рембрандта, ни к моему алиби.

- У вас и алиби есть? Любовник конечно. Свидетель встречи - прислуга. Сомнительное алиби. Но у вашего мужа и такого нет. Таким алиби вы выпутываете и себя и любовника и топите двух оставшихся. У Плотуа и Гавиньена контракты с вашим мужем. Что можно представить, как преступный сговор.

Мадам, подумайте: пропавший рембрандт наверняка стоит дороже этого замка и похититель наверняка хорошо ее спрятал. Надежда ее найти невелика, поэтому из вашего алиби следует - вы знаете где она.

Хозяйка молчала, только хлопала длинными ресницами.

- Так засуньте свое алиби в одно место. Наверняка вы были в ту ночь с любовником в постели. И наверняка прислуга это подтвердит. Наверняка вы больше трепали друг другу нервы чем занимались любовью. Конечно он покинул вас на заре, при этом зажигался свет, что любопытная прислуга тоже готова подтвердить. Просто этот факт скрывается до поры до времени, в ожидании когда все откроется и показания или молчание можно будет продать подороже.... Барахло! У меня нет желания дальше рыться в белье, вытягивать скандальное расследование из простыней.

Дюк плюнул в пепельницу.

- Черт, сигареты кончились. Спасибо, но "Собрание" я не курю. По крайней мере до тех пор, пока остро не приспичит. Вы кого-нибудь ждете?

- Когда подадут ужин. Вас я не приглашаю присоединиться. Вы надеялись, что я отвечу : "любовника"?

Сыщик встал, подошел к ней, крепко схватил за кисть левой руки и резко задрал рукав халата, обнажив белую руку со вздутыми синими венами и множеством красных бубонов - следами инъекций.

- Не финти, девка. Переживание обостряет абстиненцию. Это истинная причина развода? Так!?

- Да!

- Любовная история - более пристойный и безопасный повод для развода, чем обвинение в наркомании.

Эрлкаунт рывком выпустил руку и тут же пожалел об этом. Пощечина была хлесткой.

- Ширяйся сколько хочешь, сука. Хоть до смерти. Мне на тебя насрать, стерва.

Женщина села на пол и опустила руки.

- Теперь я в вашей власти.

- Сомневаюсь. Мне неохота влезать в дела о наркомании. Сама власть мне ни к чему. Прекратите разыгрывать драму!

- Если про это станет известно полиции - во всем обвинят меня.

- Но картины у вас нет. Вряд ли вы сбагрили ее наркоторговцу в обмен на пару порций. Он не пошел бы соучастником, при столь ненадежной подельщице, что расколетца при первом нажиме. Сделай это вы - вы давно бы были трупом. Вы мне неинтересны в любом качестве. Хотя...

- Что?

- Так, ничего. Не буду ждать следующего приступа.

- Катись. Иди к черту, боров!

- Доброй ночи, мадам.

Дюк вышел в коридор и быстро зашагал прочь.

"Дерьмо, - негодовал он. - Все - дерьмо. Главное в нем не увязнуть".

От пережитого волнения у сыщика невероятно обострилось чувство голода.

"Спущусь в кухню, перехвачу чего-нибудь и снова за дело. Чем быстрее отделаюсь, тем меньше замараюсь".

Кухня оказалась заперта. Дюк пошел по полуподвальному коридору мимо кладовок и иных помещений. Остановился у двери, за которой был слышан звук включенного телевизора. Судя по раздававшимся интонациям, передавали сериал. Дюк постучал. За дверью послышались шаркающие шаги.

"И почему-это все кухарки непременно шаркают?"

Дверь отворилась и за ней показалось полное женское лицо. Оценив стоявшего перед ней мужчину, кухарка спросила:

- Вы, наверное, пришли за сигаретами?

- И за ними тоже. Но сперва я хотел бы перекусить.

Кухарка постояла в раздумье некоторое время, потом отворила дверь целиком, выпятила грудь вперед и громко выговорила:

- Сожалею, комиссар, но не могу помочь вам. Мне не было распоряжений еще раз готовить и подавать в столовую.

- Поем на кухне. Не возражаете?

- Да вроде нет, - в голосе женщины послышались неуверенные нотки. - На вас выделялась порция кус-куса. Но она уже ушла.

- Обойдусь сыром, ветчиной и стаканом вина. Мне все равно.

- Паштету немного осталось.

- Идет! И еще - я не комиссар и даже не полицейский.

Эрлкаунт разрезал половину длинного батона вдоль, густо намазал его горчицей и крупнорубленным паштетом из дичи, накрыл сооружение оставшейся полостью хлеба и отправил все в рот. Жевал молча, иногда запивая куски сухим белым вином. Кухарка сидела рядом, курила и рассматривала гостя.

- Нравится?

- Ничего.

- Остыл паштет. Когда горячий - вкус превосходный. У хозяйки был?

Дюк кивнул.

- То-то смотрю - не в себе.

- Заметно?

- Да. Спать где собираешься?

- Пока не знаю. Здесь рано ложатся?

- Куда там - сидят до полуночи. Встают поздно. Успеваю приготовить завтрак и сделать заготовки к обеду. Правда, ночью часто кому-нибудь приспичит пожрать. То хозяин выпьет лишнего и требует закусок, то на хозяйку жор нападет. Еще вина хочешь?

- Нет. Лучше кофе.

- Кофе варит дворецкий. Ты с ним еще не говорил?

- Не-а. Вроде и не чем. Разве о кофе. Ну, мне пора.

- Иди. Это тебе.

Кухарка хлопнула по столу рукой - под ее ладонью краснела пачка "Магны".

- Пожалуй я возьму еще одну. Сколько с меня за пару?

- Пять франков, - неожиданно для себя выпалила служанка.

- Возьмите десять.

- Спасибо. Я только хотела сказать вам...

- Не надо. Держите свои тайны при себе. А то после еды у меня испортится настроение. Сами знаете, как это вредно для пищеварения. В нашем возрасте себя надо беречь.

Дюк вышел в сад. Стояла глубокая ночь. Только на западе была видна полоска розового неба. Дюк прогуливался и курил.

"Неплохо уложился. Теперь художник. Скорей всего будить его не придется - как я понял ,в здешних местах он приобрел привычку работать по ночам. Не хватало только что бы и он оказался наркоманом или пидором".

Сыщик побродил еще немного. Забрел в дубовую аллею, прошелся по ней несколько раз .Его прогулка была прервана появлением другой прогуливающейся парочки: Дю-Буаза и Плотуа. По всей видимости они бурно обсуждали недавнюю беседу, сопровождая ее едкими замечаниями, и разговорный пыл их еще не до конца выветрился.

- Какая встреча ! Как идет охота, Дюк?

- Если на меня - то успешно. По крайней мере для вас.

- Никакого злого умысла. Простое совпадение. А вот вы? Не хотите ли найти спрятанное сокровище в дуплах этих старинных дубов.

- Похититель знал, что делает. Вряд ли он позволил бы сырости испортить полотно.

- Рембрандт в доме . На чердаке, в зимнем саду, в комнате мадам, и ,судя по исходящему от вас запаху паштета и орлийского вина, на кухне вы уже искали. Осталось не так уж много места. Поищите в моей комнате или в комнате месье Дю-Буаза. Ах, что я говорю? Все помещения в замке принадлежат ему. Следовательно он - укрыватель краденного. А ты оказывается преступник, друг мой ?

- Оставь остроты. В конце концов у меня увели целое состояние.

- Скажите, Плотуа...

- Слушаю вас.

- ... Насколько велика вероятность акта вандализма ?

- Нулевая. Разве мадам, - Плотуа посмотрел на хозяина и взял извинительный тон. - Я чисто гипотетически. Вероятность менее одного процента.

- Думаю вы не совсем меня поняли. Мне надо спешить.

- К очередной жертве ?

В разговор вмешался Дю-Буаз:

- Только вот к чьей?

Неловкость попытался загладить Плотуа.

- Тогда до завтрашнего утра. Надеюсь нас разбудит комиссар? Если вам не будет спаться, кстати комнату вам приготовили - не бог весть что, но вполне сносная, третий этаж, левое крыло, на двери знак "белая роза" .Если не будет спасться - заглядывайте в курительную или библиотеку. Составите компанию. Покойной ночи.

- Не дай бог. Всего хорошего.

Эрлкаунт зашагал в направлении дома.

"Мальчишки, -сердился он. - То-то они почешут языки в обществе. Я, Дюк Эрлкаунт и "пропавший Рембрандт". Эх, Рембрандт, Рембрандт, стал бы ты писать свою картину, знай что так все обернется ?"

В это мгновение внимание Дюка привлек огонек электрического фонарика возле клумб.

Сыщик подкрался - и увидел дворецкого, нагнувшегося и чем-то шуршащего у самой земли. Через еще несколько шагов Дюка выдал предательский хруст кирпичного щебня на дорожке. Дворецкий повернулся и осветил крупную фигуру сыщика лучом фонарика.

- А! Это вы, мистер Эрлкаунт. Не спится. Ищите картину? У каждого своя работа. А я вот решил накрыть цветы пленкой. На улице еще холодно. Померзнуть могут. Скоро Пасха. Время раннее.

- Откуда вы меня знаете ?

- Как не знать ? У меня служба такая. Я видел как вы с комиссаром выходили из машины. Пришли попросить сварить кофе? После еды господа всегда пьют кофе. Только работу жалко бросать. Сейчас закончу и угощу вас отличным кофе.

Дворецкий-садовник вновь нагнулся над своими цветами. От нечего делать Дюк решил и его немного порасспросить.

- Вы давно здесь служите ?

- Не очень. Лет пятнадцать будет. Еще при старом полковнике нанялся.

- Ну и как служба ?

- Ничего себе .Стол есть, жилье бесплатно. Жалованье небольшое, но стабильное. Что еще пенсионеру надо? Вот с цветочками вожусь. Свежий воздух. Вы про картину спрашивайте, не стесняйтесь.

- Я пришел узнать про кофе.

- Если хотите - там на дорожке сумка, в ней термос. Можете налить себе. Это я для себя заварил. У меня бессонница.

- Все время ?

- Вы на ту ночь намекаете? Только не видел я кто картину увел. Не углядел.

- А что вообще за картина ?

- Вроде иконы. Все время висела. Только все зря с ней так маятся. Слышал я историю - еще про войну. Приехал специально сюда немецкий офицер. Его люди из алтаря нашей церкви дароносицу забрали. Строгий такой, в черной форме. Подошел он к картине, глянул и рассмеялся. Так и осталась висеть. Это нынешний хозяин вокруг нее шумит. А немцы сразу раскусили в чем дело.

- Фальшивка ?

- Я этого не говорил. Только знаю - немцы люди порядочные. Я в смысле: очень порядок любили.

- Превосходный кофе!

- Это мой личный рецепт. Шато-Бель известен именно из-за кофе.

- И роз ?

- Нет розы у меня не всегда удаются. Кофе - всегда. Ну вот все и готово. Вас проводить?

- До зимнего сада, если нетрудно.

- Отчего трудно, это...

- ...ваша работа.

- Да.

Подъем на последний этаж флигеля окончательно утомил грузного и уставшего за день Дюка. И все же он не дал себе времени отдышаться и собраться с мыслями. Толкнул дверь и вошел, вломился в комнату.

Комната была небольшой и темной. Горела только одна студийная лампа, освещавшая дальний угол со стоявшим там мольбертом, на котором ярко сиял обтянутый белым холстом подрамник. По холсту были разбросаны рисованные сангиной разнообразные фрагменты распятого тела .Перед мольбертом сидел человек в большом бархатном берете и синей блузе. Человек обернулся и щурясь посмотрел в сторону вошедшего.

- А!!! Очередная ищейка. Проходите,- художник встал и стал вытирать руки пестрой тряпкой для кистей. - Пусть вас не смущает мой наряд. Я,знаете ли, так вжился в атмосферу, что не могу писать без этого маскарада.

- Слушай, Рембрандт, верни картину !

- Вы с ума сошли !

- Отдавай, пока дело не кончилось скверно.

- Все легавые одинаковы. Хватают кусок поближе да посочней.

- А ты думал с тобой будут играть в кошки-мышки? Разгадывать все твои говеные ходы ?

- Постойте...Вы - Дюк Эрлкаунт. Ну..! У вас должно быть больше воображения.

- Плевать мне на воображение. Отдавай картину, мальчик.

- Может предложить вам чаю? Я здесь научился заваривать отличный чай.

- В последнем желании отказать невозможно.

Художник нырнул в темноту , исчезнув из жесткого потока света студийной лампы. Послышалось хлюпанье поршня самоподогревающегося термоса - и через мгновение Гавиньен вновь возник в освещенном пространстве с двумя чашками в руках. Одной большой и грубой, другой маленькой и изящной, в стиле дворцовых сервизов XVIII века. В обоих плавали липтоновские пакетики.

- Вам покрепче?

- Да, давай ее сюда. Где можно присесть?

- Там у окна кресло.

Дюк уселся. Художник направил луч лампы в потолок и отраженный от потолка рассеянный серый свет осветил все комнату.

- Я ждал вас весь день.

- И готовился ?

- Не так чтобы очень. Как вы пришли к такому заключению?

- Методом исключения. Фактор времени..

Сыщик хотел поставить чашку на столик, но обнаружил там горки склянок и пробирок, наполненных кристаллами и разноцветными порошками.

- Краски?

- Да. Это особые краски. Желтая - цветочная пыльца. Синяя - толченый аквамарин, крас...

- Полудрагоценный камень ?

- Совершенно верно. Именно такой синей краской писали старые голландцы. Хранит свой тон практически вечно. Органические красители давно выцвели, та же пыльца. Яркие цвета потухли и в картинах все более доминируют темные гаммы. Дело довершает потемнение лаков. С каждым годом старинные картины темнеют и сереют и эпоха старых мастеров нам представляется все более мрачной и туманной.

- Как же они выглядели на самом деле?

- Свет! Только он. Почти божественный свет солнца, сияющие просторы польдеров, переливы моря, сходные с переливами драгоценных камней. Живой свет свечей, факелов. Только свет дает представление о предметах, выявляет их истинную форму, тем самым давая проникнуть в сущность. Свет рисует контуры, высвечивает цвет, отражается, возвращается вновь, снова отражается и так до бесконечности. Играет, резвится как живое существо, искрится, прячется, при этом проникая всюду. Самое обыденное, прозаическое делает загадочным. Мы не замечаем высокого смысла этих картин. Мы видим самодовольных кальвинистских ханжей, озабоченных достатком, и не видим божественного сияния, озаряющего их мир.

- Следствие месье Плотуа ?

- Вы напрасно иронизируете. Совершенно напрасно. Плотуа - прекрасный специалист. Более того - эксперт экстра-класса. От него я узнал больше, чем от всей Академии. Настоящий профессионал. Даже больше чем профессионал.

- Что ты имеешь в виду?

- "Больше чем профессионал"? Он не простой констататор фактов, кладезь знаний, знаток манер и стилей. Не просто исследователь формальных смыслов. Он - исследователь высших линий художественного творчества. Он руководствуется теориями, которых еще нет. И он их разрабатывает, создает. Плотуа - ученый, исследующий высшие значения, разгадывающий сложнейшие загадки.

- Много загадок ?

- Предостаточно. Одна из них - отсутствие в старинных картинах спонтанного потока сознания, без которого невозможно никакое творчество. Отсутствие его на поверхности. Он скрыт. Все изображенное имеет жесткий канонический и аллегорический смысл. Вслед за отраженным светом отражается смысл изображенных вещей, предметов - всех объектов отображения. Каждое отражение смысла в ином смысле делает язык повествования очень сложным, символическим. Простое чтение письма обретает многослойность невероятных смыслов.

- Ты говоришь о Вермеере ?

- И о нем тоже. Вы логик. Поэтому некоторая рассудочность и холодность Вермеера вам ближе, чем теплота Рембрандта.

- По мне и Снейдерс неплох.

- И Ван-Дейк, наверное. Но они - фламандцы. Как и Рубенс, который вам наверняка претит.

- В некоторой мере. Так что там при "Чтение письма" Вермеера?

- Предметы-символы не хаотично разбросаны по плоскости изображения. Они подчинены композиции, построенной на слежении за потоком света. Его разбеганию по комнате и отражениях. Смысл подбора сродни смыслу подбору первоэлементов в философской системе. Они наделены им, но смысл философских понятий их не исчерпывает, поскольку и сама философская концепция - не просто нечто умное само по себе. Совокупность бытового смысла и смыслов образных, аллегорических и аллюзорных, наложенных на философскую систему мирооснов, создает Гармонию. Гармонию равную Вселенной. Макрокосм, как клише микрокосма художника, в котором все пронизано светом истинного потока высшего смысла. Поэтому эти картины - шедевры. И не только поэтому. Многие пытались выразить этот смысл. Но не всем хватало таланта рисовальщика, художника, мастера композиции, светотени, философского и теологического знания и веры. Да веры! Светлой и глубокой божественной веры. В наше циничное время ее недостает более всего. Поэтому гармоничное вдохновение не приходит, его пытаются вызвать искусственно, над ним шаманят.

- Поэтому ты обосрался ?

- Да... Классическая техника живописи сейчас выше той. Да и таланта у меня больше. Да вот...

- Где ты ее спрятал, Жак?

- Сейчас показать?

- Сейчас не стоит. С меня вполне достаточно твоего согласия ее вернуть. Завтра утром отдашь. И не вздумай ночью броситься из окна. Ах да! Веры не хватит. Канонир ночует в комнате напротив?

- Ночует.

- Сиди здесь тихо, рисуй себе. Хочешь - выпей. Но чур - не напиваться. Могу принести бутылочку. И не раскисай. Рембрандтом ты уже побыл, побудь настоящим Гавиньеном. Канонир! Куси! Что он там, спит что ли ?

Утром Дюк сообщил прибывшему ровно в десять комиссару, что картина найдена. Для соблюдения формальностей необходимо собрать всех присутствующих в зимнем саду и установить все как было до момента кражи.

Общество собралось очень резво, за исключением мадам не пожелавшей "участвовать в фарсе". Канонир, комиссар, Гавиньен, Дю-Буаз, дворецкий и охранник составили целую процессию, направившуюся внутрь замка. Плотуа хотел присоединиться к ним. Но Эрлкаунт остановил его.

- Думаю нам не следует лазить по проходам и подвалам. Там тесно и пыльно. С моей комплекцией это затруднительно, а ждать их в одиночестве мне будет скучно.

- Присоединяюсь к мнению Дю-Буаза - вы опасный человек, Дюк.

- Без сомнения. Однако я скоро покину вас, и вам не с кем будет порассуждать о своем следствии.

- Ко всем своим недостаткам вы еще и искуситель.

- И с этим согласен.

Дюк подошел к мольберту и сдернул прикрывавший копию пластиковый мешок.

- Ваше мнение?

- Это всего-навсего копия. Скоро вы увидите оригинал.

- Сегодня ночью у меня была очень содержательная беседа с Гавиньеном. Он бегло просветил меня относительно северной школы, светотени и всех прочих штучек. Знаете о ком я вспомнил ?

- Интересно.

- О Фаусте.

- Фауст? Гете? Ученый вызвавший дьявола? Уж не пытаетесь ли вы меня записать в Мефистофели ?

- Подобные вещи, как правило, недоказуемы. А связка Фауст-Гете обычно первой приходит в голову. Расслабьтесь. История с картиной выбила вас из колеи. Вы перестали замечать самые обычные вещи. Я подразумевал Фауста Рембрандта.

- Офорт? Не вижу связи. Логичней вспомнить "Святое семейство", "Валтазаров пир", "Данаю", наконец, с ее божественным золотым дождем. Но продолжите свою мысль.

- Здесь, - Дюк постучал по изображению Христа пальцем, - источник света. Там тоже. В обоих случаях источники запредельные. Супернальный и инфернальный. Здесь и там свет аллегорический - свет веры и свет знания. В обоих случаях крест. Тут мы видим крест символический, еще хранящий невидимые нам отпечатки на спине и руках человекобога. Стоит он к нам лицом. Но смотрите - члены его еще не отошли от судороги крестных мук. И, тем не менее, расслаблены. Он невесом, поскольку состоит из световой субстанции. В "Фаусте" мы видим явный крест в кругу магических изречений. Дьявол подделывается под Бога. И предстает в виде формулы, вычерченной с помощью обычных циркуля и линейки. Будто взятой из пособия по магии. Такой чертеж может вычертить любой школяр.

- Может Рембрандт не хотел изображать ужасный лик дьявола?

- "Не введи в искушение"? Все равно офорт от этого перестает быть полноценным художественным произведением. Превращается в иллюстрацию, в приложение к тексту формулы.

- Но как же тогда свет божественный отличить от света дьявольского ?

- Надо ли? Ведь и ваше знание о перебитых ногах Христа - ложное знание. По крайней мере: применительно к этой картине. В других картинах на эту тему сведенные и остывшие члены подобны резине. Может они и заменяют опорные перебитые кости. А тело - мертвое тело и движимо святым божественным духом. Поймите главное - в воскресшем Христе уже нет жизни в земном понимании этого слова. Он мертв, поскольку у него отсутствует пищеварение, кровоток, потоотделение - все физиологические функции жизни. Он наполняется иным источником ее. Если в людях живет одноразовое божественное дыхание ,то Христос-человек испустил его на кресте. Воскресший - он подключен напрямую к Богу . Внешний облик его - физиологически мертвая оболочка, в которой пребывает божество. Как здесь - за мертвым телом спрятан светящийся крест - это и есть Христос воскресший. Рембрандт принял бога за сияние. Это сияние находится внутри тела, движет его.

- Возможно это кощунство, но в этом что-то есть.

- В задеревеневших членах ?

- Думаю, жизненных божественных сил ему должно было хватить с избытком на восстановление всех функций организма и кожных покровов. Таким источником можно трансформировать тело каким угодно образом.

- Из ваших заключений следует, что терновый венец, раны на руках являются ложью.

- Да - следует. По крайней мере, теперь отпадает вопрос о божественном вдохновении многих и многих. Вернее - о том, что принято называть божественным вдохновением.

- Меня это уже не волнует. Поскольку кухарка уже принесла мольберт из комнаты художника. Посмотрите, здесь ли он стоял?

- Это не важно.

- Допустим. Есть желание продолжить диспут?

- Нет. Тем более я слышу шаги.

Дюк стрельнул у кухарки сигарету и закурил. Вскоре показалась возвращающаяся процессия. Комиссар нес завернутую в полиэтилен картину. Охранник и Куси конвоировали Гавиньена в наручниках. Плотуа с комиссаром водрузили картину на место, сняли полиэтилен, затем грубый холст, затем слой тонкой марли. Увидев картину, Плотуа воскликнул :

- Негодяй! Я еще мог бы понять твои чувства, когда ты украл картину. Ты хотел спасти ее от аукциона. Но почему ты так жестоко обошелся с Рембрандтом. Если он талантливей тебя, это еще не значит, что надо топтать его ногами !

Видя как Плотуа собирается наброситься на Гавиньена с кулаками, Дюк счел за лучшее переключить внимание эксперта на себя.

- Картина сильно подпорчена?

- Почти непоправимо. Пред снятием копии мы провели предварительную реставрацию - очистили картину от пыли, грязи и копоти. Позже покрыли ее консервирующим восковым составом. Но пребывание картины в пыли и сырости, посмотрите - все полотно почти серое, смешало этот состав с грязью. Теперь эта грязь проникнет в микротрещины и загустеет. Трещин уже стало значительно больше и они стали крупнее. Это от перепада влажности. И что-то случилось с волокнами холста. Они стали...

- Довольно. На этом можно закруглиться. Господин комиссар, рекомендую вам снять наручники с месье Гавиньена. По крайней мере - до выдвижения следующего обвинения.

- Не понимаю.

- Картина, которую вы сейчас видите, вовсе не подлинный Рембрандт. Копия.

- Как?

- Спокойней Плотуа. Все были настолько уверены в нахождении подлинника, что никому и в голову не пришло заподозрить нечто иное. В том числе и вам. К вашей чести надо сказать - изменения вы заметили. Минут через пятнадцать пришли бы с тем же выводам, что и я. Помните , вы говорили о попытке реставрации в прошлом веке. Разумно предположить, что тогда же и была сделана эта копия. Не знаю для чего. Может для понимания техники великого голландца, может еще для иных целей. Не знаю. На такую реставрацию не пригласили бы деревенского богомаза. Без сомнения - это был талантливый художник. Копия осталась в замке. Вешать ее на стену рядом с подлинным Рембрандтом не было резонов. Продать или подарить музею не захотели. Она хранилась в депозитарии на чердаке. Там множество эскизов, набросков, копий. Отнюдь недурных, на мой взгляд. Но совершенно неизвестных никому до сей поры. Может ловкая подтасовка в спасла подлинник из лап "Ананербе" во времена немецкой оккупации? Кто знает? Все это неважно. Копия попала в руки Гавиньена и он инсценировал кражу.

- Инсценировал? Где же тогда подлинник ?

- Здесь! Перед вами. Планы художника не были корыстны. Первоначально он намеривался снять копию - но всякое повторение есть плетение в хвосте. Он решил встать вровень. Попытка, в своей основе, так же безуспешная. Хотя история знает случаи подделок и копий более талантливых и мастерских, чем гениальные подлинники. Не в этом суть. Он боролся с материалом картины. И Рембрандт победил! Вот тут Гавиньен пришел к идее спасения. И сделал это. Нет ничего проще! Он покрыл подлинник своей копией. Таким образом он выполнил условия контракта с вами, месье Дю-Буаз. Надеюсь, в контракте не было особо оговорено на чем именно будет исполнена копия? Нет? Отлично! В таком случае вы должны месье Гавиньену не одну тысячу франков. Он рассчитывал, что Рембрандт останется в замке. И он добился своего. Считайте это попыткой смелой, даже авангардной реставрации. Комиссар, теперь вы можете выдвинуть против месье Гавиньена обвинение в попытке похищения копии картины Рембрандта Ван Рейна "Воскресший Христос", выполненной неизвестным пока художником XIX века. Узнать авторство вам поможет месье Плотуа. Комиссар, прошу внести в протокол добровольную выдачу краденного и раскаяние обвиняемого. А вас, месье Плотуа, прошу дать заключение - какой художник снимал копию.

- Я уничтожен! Как ему удалось меня провести?

- Молчите лучше. Вы лучше меня знаете законы освещения. Все господа, я здесь больше не нужен. Рембрандт на месте - можете убедиться сами.

- Вы нас покидаете?

- После разрешения некоторых формальностей с комиссаром я намереваюсь посетить в шести милях отсюда тоже, в некотором роде известную достопримечательность.

- И это все ?

- Чего вам от меня еще надо? Что бы я вел следствие по делу Иесуса Христа ?

Дюк Эрлкаунт дремал на сидении ситроена. Комиссар сел рядом и повернул замок зажигания.

- Вы плохо выглядите, Дюк. Мало спали?

- Вообще не спал. Поехали!

- Может заедем выпьем кофе?

- Кофе прекрасный, фантастический напиток... но сна не заменяет. Не гоните так. Мы слишком быстро приедем, а мне надо сказать вам кое-что важное, прежде чем я завалюсь на койку и засну.

- По делу в замке Шато-Бель?

- Этот замок просто опутан паутиной. Если считается что надо найти главную ниточку, потянув за которую вытянешь сеть преступления, то здесь все наоборот.

- Гордьев узел?

- Клубок змей. Как обычно - все связано со всем. Преступление готовил Дю-Буаз. Не знаю деталей. То ли он хотел снять Рембрандта с аукциона и потом продать копию подпольно. Скорей всего оставить копию в замке под видом подлинника, а продать подлинник. Какие-то темные дела. Художник это понял и хотел помешать. Плотуа готов был поставить какой угодно эксперимент: все, вплоть до порчи подлинника, во имя своих умозрительных построений. Порчи, но не уничтожения. Он был его лабораторией, с которой эксперт не хотел расставаться. Мадам, а она склонна к некоторым психическим отклонениям...

- Я знаю, что она наркоманка. Но пока ничего не могу доказать.

- Вернее - не хотите связываться. Тем лучше. Обойдемся без эвфемизмов. Кокаин?

- Да.

- Живет в замкнутом мире. Появление в замке нового мужчины, возиможно старого любовника, дало ей надежду вырваться из западни - пусть посредством скандала. В итоге все так переплелось, что распутать этот клубок могло лишь нечто невероятное.

- И оно произошло? Видите, я оказался прав.

- Мнимая пропажа все изменила. Дю-Буаз сразу понял, что это сделал кто-то из своих и вернуть картину не составит труда. Для него открылась заманчивая перспектива - отделаться от жены-наркоманки малой кровью, получить страховку и вернуть картину. Плотуа был просто в восторге повернуть расследование в нужное для него русло. Провести собственное следствие.

- Что за следствие?

- Тоже род психического расстройства или наркомании. В фигуральном смысле. Бедный Гавиньен оказался пешкой в этой игре. Хотя себе он казался истинным героем. Тайным распорядителем судеб. Его не строго накажут? К сожалению, я должен был его выдать. Иначе как бы я показал находку?

- Дю-Буаз отказался выдвигать иск против него. Опасается скандала.

- Этого ему избежать не удастся. Лично я не намерен его раздувать.

- Не беспокойтесь. Это сделают и без вас.

- Все вышеизложенное - не для отчетов. Недоказуемо.

- Увы! Но похоже, вы повернули все так, что каждый получил по заслугам. Когда вы догадались, где спрятан подлинник?

- Почти сразу. Как и Плотуа.

- И вы его не выдали?

- Нет. Пусть крах его репутации послужит небольшой платой за консультацию.

- Консультации в чем?

- Это наше с ним дело. Заедем выпить по стаканчику?

- Божоле?

- Нет, бриссо.

26