# Твоя капля крови. Глава 23. Дикая Охота князя Стефана

Ина Голдин

В последнее время жизнь Стефана стала очень простой, чего раньше с ней не бывало. Она совсем упростилась, когда он оказался заперт со своими людьми в осажденном городе, который им предстояло защитить. Одно из посланий, полученных из Остланда сообщало, что в Швянте введено военное положение; после этого остландская почта замолчала. Зато пришло несколько молний из Чеговины (Ладислас поздравлял с избранием и клялся в дружбе), Чезарии и Флории (флорийцы обещали, что помощь в пути).

'Революционный совет' в лице Бойко и супругов Галат уже ждал - весьма оптимистично - молний из других городов, отбитых у остландцев. Стефан же считал, что и за Швянт, если удастся его защитить, нужно будет долго благодарить Матерь. Пока в небе над почтовой башней не было видно молний. Совет же едва не бесновался - они уже считали себя победившими и предлагали все более безумные проекты - как сместить цесаря с трона, а то и просто убить. Стефан отчасти понимал их: раз попробовав крови, трудно остановиться.

В конце концов у него кончилось терпение:

- Вольно вам, господа, отсюда грозить кулаком остландскому трону. Но обратите лучше свой взгляд на то, что у вас под носом. Мы сидим в осажденном городе, у нас нет связи даже с близкими городами, не говоря уж о Казинке...

Голубчик с его ультиматумом пришли в город, уже усаженный баррикадами. После взятия Швянта студенты, чуть отдохнув и наевшись из налаженной теперь в городе полевой кухни, перешли на позиции, что долго выбирал на карте Вуйнович. По ту сторону реки голосили посланники интенданта: князь дал приказ уходить из города, а те, кто не уйдет, познакомятся с остландскими орудиями.

Вуйнович велел устроить в городе три линии обороны. Одна - на самых подступах к Швянту, вторая - в городе и третья, наконец - в самом центре, огибая Замок, Княжий тракт и университет. Остландцы плотно окружили Швянт, и выйти из города не было возможности, но и войти - тоже.


Воевода опасался военных кораблей. Сколько ни толковали воеводе, что Длуга если и может что пронести по городу, так только легкую баржу - он оставался непреклонен. Но когда воевода отправил людей затопить баржу у входа в город, на тощеньком причале организовалась стихийная манифестация, ничем не уступающая выступлениям Бойко и его армии. И так уже разрушили город, навлекли на жителей цесарский гнев, но топить баржи бузотерам уже не позволят, как бы самим им не оказаться на дне Длуги.

Повстанцам повезло: отыскали суденышко остландской приписки, брошенное напуганным хозяином - его и отправили на дно, набив камнями. Но манифестация долго еще не расходилась, и 'левоционеров' честили на все лады.


Стоило лавкам опустеть, как жители принялись за мародерство. Стефан послал отряд своей милиции искать вместе с Кордой любителей поживиться чужим добром. Из тех, что привели во двор Палаца, многие оказались проголодавшимися детьми, а у одной девушки в дырявой юбке на голове красовалось четыре шляпки - они с товарками совершили налет на шляпную лавку. Стефан, поборов брезгливость, велел детей накормить и отпустить, а взрослых - посадить в замковый подвал на хлеб и воду.

- Отчего ты их просто не повесишь? - спросил Корда.

Конечно, их следовало казнить. Но Стефана воротило от мысли, что придется восстанавливать виселицы, которые только что снесли.

Не сейчас бы.

И не ему.


Поначалу остландцы и впрямь жалели город. Они уже привыкли эти стены и эти трактиры воспринимать, как свои, а свое им было жаль рушить. А может быть, просто не верили, что не справятся с кучкой бунтовщиков без всяких хитроумных орудий.

Но и разговаривать с повстанцами больше не пытались.

Первые атаки захлебнулись еще на подступах к городу, на 'первой линии' Вуйновича.

Стефан обещал Голубчику, что скучать в Бялой Гуре тому не придется - и намеревался сдержать обещание.

- То ли еще будет, - мрачно предрекал Вуйнович. - Они еще не привезли орудий. И, кажется, не привели магика...

Пока войско Голубчика обходилось без батареи, но все понимали, что это временно.

- Они не станут палить из орудий по Швянту, - отмахнулся Галат. - Они ведь считают его своим. Зачем разрушать свою собственность?

- Не станут, - Вуйнович поджал губы, - пока не разозлятся по-настоящему.


Сперва остландцы попытались войти через парк. Старинный, в котором еще князь Станислас охотился на зубров, был на самом деле прирученным лесом. Потом лес выстригли и приручили, сделав из него ровное полотно лужаек, прерываемое кленовыми рощами и усыпанное беседками и летними павильонами. Посреди в озерце плавали утки. Парк так понравился тогдашнему льетенанту Швянта, что он велел ничего в нем не трогать - только выловить из озера тела защитников города, чтобы не портить воду, - а после один из павильонов приспособил за летнюю резиденцию. Сейчас резиденция пустовала, а парк казался до смешного неопасным. Кто же будет воевать - утки из озера? Смешно...

Соладты двинулись вперед. И получили первый сюрприз, когда из маленькой беседки в них принялись стрелять. Стреляло явно несколько человек, потому что они успевали перезаряжать пистоли, и смертоносные хлопки частили без перерыва, один за другим. Беседка стояла на маленьком холме, и отряд на широком ковре из палых листьев оказался без защиты.

Отошли; выругались, перестроились. То, что в венчающем парк Летнем дворце наверняка кто-то засел, ожидали - но чтоб из кукольного павильона...

Отправили туда своих стрелков, а сами выбрали участок парка, где не было никаких построек - только ровные, засеянные осенними цветами лужайки.

Но стоило им немного продвинуться, как пасторальная лужайка вздыбилась, ощерилась саблямми, задымилась от выстрелов. Сам парк шел на них войной, и когда он с гиком и криком набросился на цесарских бойцов, некоторые не выдержали и обратились в бегство.

Бригадир Галка был доволен. К его замыслу рыть траншеи в парке сперва никто не отнесся серьезно: они, мол, просто взойдут на горку, да всех нас перебьют. Что же, бригадир поставил стрелков, чтоб не зашли. Воевода его затею одобрил, а до насмешников Галке было дела мало. А теперь, пожалуйте, его бригада одержала первую победу. Галка с сожалением глянул на дохлых уток, плававших в пруду печальными серыми комками. Тоже жертвы войны, бедные твари...


Отряду разведки было стыдно. Разведку следует проводить на территории врага, а тут что? Взбунтовавшаяся без причины молодежь да городская чернь. Им бы полагалось сражаться в Чеговине, покрывая себя славой - хоть уже доходили слухи, что сражения проходили не так славно, как должны были.

Им велели опасаться стрелков - предатели разорили склады с оружием, но пока и крыши, и окна молчали.

Мост перешли на удивление легко. Только застоявшаяся тишина слегка пугала. Перейдя мост, начальник отряда кивнул, показал жестами - половина направо, половина налево, - но не успели они разойтись, как в просвете меж домами что-то грохнуло, послышались возбужденные, грубые голоса, девичий крик. Скоро на солдат вылетело несколько перепуганных девиц. Капюшоны их плащей сбились, открывая взору прелестные встрепанные головки.

- Ох! Слава Матери!

- Помогите, помогите нам, господа солдаты!

- Вы не представляете, что там творится!

- Помогите, ой, помогите!

Девушки верещали, сгрудившись вокруг вовремя появившихся спасителей. Начальник решил, что с удовольствием расспросит их о творящихся в городе непотребствах. В особенности вот эту, темненькую, с колдовскими глазами - эти глаза смотрели на него, как на единственного защитника. Красавица протянула к нему руку, и на точеном запястье блеснул простенький белый браслет. Начальник на миг задумался: он что-то слышал уже об этом браслете. Но глаза с поволокой сбили его с мысли. Девушек становилось все больше,они заполошно верещали - что же это, подлецы напали на пансион?

Только когда из-под плащей сверкнула сталь, начальник вспомнил про браслет. У местных варваров считалось, что мать не может лишать человека жизни; и белые браслеты носят не рожавшие разбойницы, показывая, что им - можно.

Как многие последние мысли, эта пришла слишком поздно.

Бранке Галат не нравилось попусту тратить пули. Это мужчинам только бы пошуметь да попалить из огнестрелов, а ей ясно: если они собрались долго сидеть в городе, то оружие стоит беречь. И потом, сабля куда более к лицу приличной девушке, чем огнестрел.


Удобно устроившись на баррикаде - кто-то, по своей ли воле, или не в силах противиться реквизиции, пожертвовал повстанцам кресло, - молодой человек в форме студенческой армии что-то записывал, с трудом удерживая чернильницу.

- Что ты там строчишь, вражье семя?

- Хронику, - откликнулся тот. - Вот как мне писать: 'Хожиста Горыль' или 'Бригадир Горыль'?

- Пиши по-нашему, - посоветовал сидящий рядом человек постарше, - все эти 'бригадиры' пусть остаются во Флории...

- Правильно было бы 'сонер', - вставил кто-то, - как у древних, или у эйре, раз уж мы говорим 'багад'...

- Правильно будет вообще на это бумагу не переводить, - вмешался первый. - Разве это война? Баловство одно...

- Капля камень точит... Ведь уже шесть дней стоим, братцы, и еще стоять будем... Вот ты в книжке потом напишешь: мол, Винная улица под командой хожисты Горыля стояла дольше всех...

- Значит, все-таки 'хожиста', - кивнул хроникер и поскреб подбородок, тут же запачкав его чернилами. - Так и запишем. А младшего князя Белту, мы, значит, будем величать генералом, раз уж он идет с флорийцами...

- Какое 'генералом'? Сказано тебе - командант!

Тут с крыши прокричали:

- Атанда! Идут!

Стало не до званий.


Скоро цесарские бойцы поняли, что легкой победы ожидать не стоит. Но слишком сильно не обеспокоились. Полки расположились в деревеньках вокруг города.

Ночь выдалась холодная и паршивая, облака скрыли луну. Было неуютно, но нападения никто не ждал - не станет это вражье семя оставлять свои баррикады. Разве кто решит улизнуть, пока не началось.

После говорили - Дикая Охота. Те говорили, конечно, кто, как местные, в эту охоту верил.

Но ведь хочешь-не хочешь, а что-то такое подумаешь, когда прямо из ночи на тебя вырывается замотанный в черное отряд. Те, кто выжил после столкновения с ними, после рассказывали, что у предводителя Охоты были огромные клыки, которыми он рвал горло солдатам, а у его коня из ноздрей вырывался дым, а пасть сверкала пламенем. И бился он не по-человечески, сабля его летала с такой скоростью, что тело, не успев понять, что уже лишилось головы, еще продолжало драться, а голова уже лежала у ног. Нет, не иначе как Враг рода человеческого явился им в этом обличье. Или повешенный бунтовщик Яворский вернулся оттуда, куда был отправлен справедливой рукой, и теперь веселится с такими же товарищами...

Несколько ночей спустя бойцы поняли, что от 'охоты' не спрятаться никому. Как ни вглядывайся в ночь, как ни жги костры, каких зорких часовых не ставь - будто сами врата ночи распахивались, и вываливалась оттуда потусторонняя братия.

- Вот ведь трусы, прости цесарь, - сердился полковник. Он поклялся следующей же ночью вытрясти из этих ряженых душу.

Следующей ночью, после очередного нападения, полковника нашли обезглавленного и обескровленного.

Потусторонняя братия со смехом возвращалась в родные стены - еще горячая, взбудораженная после боя. Скакали через парк, доехали до поста, назвали пароль и стали наперебой рассказывать о вылазке завистливо глядящему патрулю. Выглядели они и вправду то ли как порождения тьмы, то ли как бродячие артисты: черные плащи, лица в саже с белыми подглазьями.

Это князь придумал. Будет, мол, остландцам их Охота. Обрядил свою милицию в это непотребство - а гляди, работает.

- Часового-то чуть родимчик не хватил!

- Как заорет: 'Нечистая!' Они повскакали...

- А я с двумя сцепился, ей-Матери, обоих положил! А, чего там, они от страха обмерли...

- А князь на полковника ка-ак замахнулся, да как разрубил пополам, сверху донизу!

- Так уж и пополам - саблей-то!

- Да чтоб мне... Братцы, а князь-то где?

- Да вы что, песья кровь, вы куда смотрели-то?

Панические голоса взвились и тут же смолкли, потому что князь беззвучно возник рядом. Кто-то охнул от неожиданности, кто-то сотворил знак Матери. Все-таки тех остландцев можно понять: у самих ведь сердце в пятки рухнуло. Да и выглядел Его светлость, как вернувшийся с Того берега: бледный, весь в крови - но довольный.

- Не надо беспокоиться, - сказал он мягко и кивнул милициантам, чтоб ехали дальше.


Когда у Стефана было время передохнуть, он себе дивился. Тому, с какой легкостью он стал убивать - пусть и тех, кто с оружием. Тому, как удобно ему было теперь управлять теперь летучими мышами - а ведь давно ли и помыслить не мог, как это делается...

Бойко засылал в город своих людей: якобы мирных жителей, бежавших от произвола в городе, женщин из веселого дома на Кошачьей улице. Прибегали и мальчишки из пригородных поместий, где остландцы остановились на постой - дети просачивались в город без особого труда, но если их ловили, то вешали, не глядя на возраст.

И все же мышам Стефан доверял больше.

Он посылал их в разведку каждую ночь - чтоб понять, куда 'Охоте' лучше бить в этот раз, но прежде всего - чтоб узнавать новости из Остланда. Мыши почти ничего не видели, летали по звуку - но вот слух у них был превосходный. И Стефан сам будто выскальзывал из окна и подслушивал - когда у костра, а когда - из-под потолка особняка, в котором расквартировалось военное начальство.


От цесарского гарнизона повстанцам достались пушки на бастионах и одна мортира. Оживили - не без труда - древнюю бомбарду, которая отдыхала на солнце возле барбакана, и использовалась разве что в детских играх.

Они едва не растерялись, поняв, что к орудиям поставить некого. Держать огнестрелы и милиция Стефана, и люди Бойко как-то научились, но с артиллерией дела никто не имел. В конце концов нашлись бывшие гвардейцы Гайоса, получившие вместе с остландцами какую-никакую подготовку, и бомбисты, утверждавшие, что, раз в самодельных зарядах они разбираются, так и в этих как-нибудь разберутся.


Рута Гамулецка думала - видел бы ее покойный супруг, решил бы - вот уж пошло у них дело. В трактире кипела работа, те из 'Общества жен и вдов', кто хоть что-то соображал в готовке, и простые горожанки, жалевшие 'наших солдатиков' - все были приставлены к делу. Шутка ли, накормить целую армию. Кто-то обедал на месте, но у черного хода уже переступали лошади, впряженные в телегу, ожидая, пока их нагрузят обедами. Из-за 'стратегического расположения' ее трактир отвечал за бойцов по всему Княжьему проезду - а это столько ртов, сколько Рута в самые горячие годы не кормила.

И на кухне будто шла война: тут шипело, чадило и гремело.

- Поторопитесь!

Мальчишки принялись носить в телегу горшки с едой. Рута в который уж раз вытерла мокрый лоб и с удовольствием нащупала в фартуке записку от 'своего студентика'. И ведь подумать - не студентик уж давно, был за границей, приехал, как с картинки, Рута его грешным делом не узнала... И прикипел к ней так, что товарки шепчутся: мол, присушила. Что там, сама готова так подумать.

Если б только выбраться им живыми... Уж и устроили бы свадьбу. Не как ту, первую, на которую ее, совсем юную, потащили, как бычка на веревочке...

Но звон свадебных колоколов в ее грезах оказался всего лишь перезвоном колокольчика, сообщающего бойцам, что обед готов. Рута встряхнулась:

- Ну, одну подводу отправили, что стоим, грузите следующую!

Покойный пан Гамулецкий, увидев такую работу, был бы доволен. Но вот узнай он, что за такое никто не платит, пожалуй, снова сошел бы в могилу...


- И гляди, прут и прут... Сейчас я вот этого... - юноша привык уже к отдаче длинного чезарского 'фучиля', не то, что в первые разы, когда тот просто выскакивал из рук.

- То, что ты сражаешься вместе со сбродом, Лойко, не обязывает тебя перенимать их жаргон, - важно сказал его товарищ и тоже выстрелил. Все-таки удобное это дело, когда не нужно после всякого выстрела перезаряжать...

- Не называй их сбродом, - серьезно сказал третий стрелок, с длинными волосами, забранными под сетку, и белым браслетом на руке. - Это непатриотично. И ты опять уложил моего..

- Откуда мне было... Баська, пригнись!

Пуля ударила в фигурку святой, украшающую галерею; пригнувшуюся Баську обдало белой пылью.

- Святая Барбара, храни нас, - тихо пробормотала девушка. - Взорвать бы тот мост...

- Без тебя взорвут. Знай стреляй.

Еще один солдат на мосту захромал и упал.

- Не обиделась бы на нас Матушка, - сказал Лойко.

Не их вина, в конце концов, что высокий храм Барбары-защитницы так удобно выходит галереей прямо на мост. И что из этой галереи им до сих пор удавалось сдерживать красно-черных, не давая им перейти мост.

- Мать на нашей стороне, - заявила Баська. - Или ты в этом сомневаешься?

- Как же, - фыркнул юноша. - Это было бы непатриотично...


А потом к Швянту подтянули подкрепление.

'Тьмы и тьмы их шли на благословенную землю Матери нашей, и не было им конца', - процитировал Вуйнович, глядя из бойницы барбакана на собиравшиеся к городу войска.

- Что это, воевода? Или мало нам здесь поэтов?

Старый генерал в последние дни становился сентиментальным. Уже по всему Швянту рассказывали, как Вуйнович пустил слезу, увидев, как развевается над Княжьим Замком бело-зеленое знамя. Cтефана же больше беспокоили слухи о том, что тот впридачу схватился за сердце.. Вот и теперь, рассматривая чужие войска, он теребил жесткий воротник мундира. Того самого, в котором сражался еще у Яворского.

Потерять Вуйновича сейчас - значило бы проиграть войну. Воевода отказывался уходить из города, как бы Стефан его ни просил, утверждая: хожистам своих, выпестованных багадов он доверяет как самому себе. Но Белта представлял себе, на что похожа белогорская вольница без присмотра, и уже опасался, как бы задуманная им кампания не превратилась в обычный лесной разбой...

Вуйнович опустил волшебное стекло.

- Твой друг цесарь тебя, очевидно, ценит... Точнее, твою голову.

Воевода сухо, дребезжаще рассмеялся.

- Их мало, - сказал Стефан, - Это, возможно, гарнизоны Чарнопсов и Вилкова... да и все.

Посреди дня он кутался в темный плащ, лицо закрывала шляпа с самыми широкими полями, которые он только смог найти - но всякий раз он возвращался с ожогами, и не все заживали за ночь. Пан Ольховский по несколько раз на дню укреплял свое заклятие, и только благодаря ему Стефан до сих пор не сгорел, как спичка.

- Матерь с тобой, князь. Не многого ли ты просишь? На твою роту, один мой отряд и студентов этих пятнадцати тысяч хватит с лихвойОн смягчился:

- Я понимаю, что ты хочешь освободить дорогу брату. Но Марек возвращается со своими легионами. Они и вооружены, и обучены куда лучше, чем наша полевая братия.

Полевая братия тоже на что-то да годится, подумал Стефан, вспомнив ночную вылазку с Охотой. Как там говорил Корда? 'Возможно, они станут бояться князя - но с князем им бояться будет нечего...'

А сам-то себя не боишься, князь?


Стефан и на следующую ночь повел Охоту; и все было бы хорошо, если бы посреди самой драки едва не свалился. Его вдруг повело, тело ослабло, как после горячки. Он схватился за плечо оказавшегося рядом бойца.

- Князь? Что? Ранили?

Кажется, и вправду - колени подогнулись, он попытался удержаться на ногах, но едва не ткнулся носом в землю - кто-то подхватил.

- Твоя светлость! Да что же это...

Глаза заволокло, никого не видно, издалека доносятся невнятные голоса. Потом и голосов не стало.

Он снова оказался в цесарском дворце, из раскрытых окон знакомо пахнуло тяжелой, соленой водой, и надавила тоска: он ведь уже решил, что выбрался, что дома... Дворец меж тем был необычно пуст, как будто все уже перебрались в Летний - а его Лотарь не захотел брать с собой...

Верно - они же поссорились.

С нарастающим беспокойством Стефан из одной пустой галереи переходил в другую, пока не оказался в тронном зале. Высокие двери открыты, но и здесь - пустота.

- Ваше величество!

Стая летучих мышей, вспугнутая его голосом, слетела из-под потолка, обогнула пустующий трон - и только тогда Стефан увидел, что обитые тканью спинка и сиденье красны от крови.

- Вот и трон я вам приготовил, племянник, - брюзгливо сказал из-за спины Войцеховский. - Что же мне, и охотиться за вас прикажете?

Стефан пошел вперед, завороженный видом алых ручейков, стекающих по спинке и подлокотникам трона, сбегающихся в лужу внизу.

- Не пейте мертвое, - окликнул 'дядя', - я говорил вам, это вредно для желудка.

Но Стефан уже не мог остановиться, он подставлял ладони под струйки, набирая кровь, пил и все не мог напиться.


Стефан обвел сухим языком потрескавшиеся губы. Что такое. Ведь только что пил...

Нет - это был сон.

В глазах все еще плясали алые отпечатки...

Закат. Ну конечно же. Он не заметил, как солнце стало садиться... Видно, оно и выжгло его до основания.

- Князь, наконец-то! - а это Стацинский. - Все так тревожились о вас, Каким-то образом Стефан оказался в Палаце. Повстанцы настаивали, что его место - в Замке, но там было слишком много зеркал. У себя же дома Стефан велел домоуправителю все поснимать - мол, начнется бой - и побьются.

Стефан снова попытался облизнуть сухие губы. Нет, просить напиться у Стацинского он не станет.

- Сколько... я проспал?

- Еще день, - сказал Стацинский. - И мы, кажется, проигрываем...


Остландцы навалились разом: хорошо вооруженные, многочисленные отряды - против армии, вооруженной с чужого плеча и успевшей поистратить черный порошок. Красно-черные наступали упорно, явно рассчитывая пробить внешнюю линию обороны и вступить в город, а там уж можно будет разместиться с удобством и бить по средоточию повстанцев, пока не сдадутся - или пока живых не останется.


Было не до роскоши - обирали убитых. Хожиста Завальничий придумал нанимать за медяк саравских мальчишек, чтоб те собирали патроны. Так и так ведь копошатся в грязи, а тут хоть будут с пользой. Один ребенок лет шести, быстроглазый, с проворными руками, повадился все трофеи приносить прямо 'дяденьке хожисте'. Дяденька ему улыбался, сажал на колени и кормил горячим обедом, что подвозили от Гамулецкой. А через день держал дитя на руках, пытаясь зажать рану; мордочка скуксилась, и ребенок тихо хныкал, пока не затих. Когда добрые сестры его переодевали, то на груди нашли мешочек со сложенными медяками. Хожиста сам донес ребенка до парка, где теперь хоронили, а после разогнал всю 'детскую службу', сунув каждому по золотому и велев не крутиться возле баррикад.


Стефан этот гром слышал будто издалека. В ушах шумело. Он упал на диван в кабинете с зашторенными окнами. Теперь он понимал, почему для вампиров нет посмертия - они отбывают свою кару на бренной земле, и наказание бесконечно, потому что каждый день солнце поднимается вновь. Стефан успел подумать: вот сейчас бы и попросить анджеевца снести ему голову, но не успел - глаза сами собой закрылись, и наступила тьма.

Во тьме было блаженно.


О защитниках аванпостов на Винной и на Окраинной скажут, что они дрались, как львы, в этом хроникер не сомневался. Хотя львы - остландский символ, лучше написать 'как соколы', пытаясь заклевать превосходящего числом врага. Но аванпосты пали; решение хожисты Готыля отступать к банку в начале Винной - пока не поздно - было неизбежным.

Хроникер не знал, остался ли кто-нибудь на Окраинной, но из их багада осталось четверо. Сам он где-то потерял чернильницу, а стопка листков с описанием битвы, которую он держал под мышкой, пропиталась кровью. Остаток багада поднялся на второй этаж - стекла тут были все побиты, кажется, хотели грабить, но княжеская милиция не дала. Тяжело дыша, хроникер устроился на подоконнике, неловко зажимая бок локтем. Незадача с этими листками, все придется переписывать..

Под окном неумолимо продвигалось цесарское войско. У хроникера еще оставалось несколько зарядов в фучиле, и он, тряся головой, чтоб стряхнуть со лба липкий пот, принялся целиться.

А потом увидел то, отчего выронил бы фучиль и хватился за чернильницу, если б не потерял ее раньше. Прямо на остландцев вылетела из переулка Дикая Охота. Вклинилась, врезалась, пошла косить. Хроникер никогда прежде не видел Охоты днем - никто не видел - и, наверное, при свете солнца бойцы с размалеванными сажей лицами больше напоминали бы скоморохов - если б та не дрались. Раскрыв рот, забыв о ране, он глядел на на предводителя Охоты.

'С каждым ударом его сабли валился наземь враг, а удары сыпались без остановки, ввергая в ужас вражескую армию', - шевелились губы хроникера. Вражеской армии и впрямь было неуютно, не привыкли они драться на таких узких улочках. Строй смялся, остальные охотники теснили остландцев с флангов.

О предводителе Охоты все знали, что это - сам князь, хоть никто об этом не говорил. Проломившись, как через бурелом, сквозь черно-красное войско, начальник охоты оказался перед сержантом. Взмахнул саблей - сейчас голову снимет - но тут один из опомнившихся стрелков попал ему в грудь. Всадник покачнулся в седле, уронив руку с саблей, и остландский сержант тут же вонзил штык ему в грудь. Хроникер едва сам не упал с подконника; как так, князя зарубили! Остальные 'охотники', зашумев, тоже принялись стрелять. С соседней улицы к ним уже спешила помощь.

Чем кончился бой, хроникер не узнал; сомлел и сполз на пол.


Когда сознание вернулось, Стефан безошибочно ощутил за окном поздние сумерки.

... - буди его, Фелек. Люди беспокоятся, думают, что князь убит, - брюзгливый голос Вуйновича. - Да и что с ним такое, можешь ты мне объяснить?

- Князю стало нехорошо вчера, во время вылазки, - Стацинский умудрился не соврать. - Его светлость не пожелали ехать в шпиталь...

- Шпиталь! - раздосадованно воскликнул Вуйнович. - Да у нас сплошной шпиталь вместо революции! Этот чахоточный поэт, Марецкий еле на ногах держится, так теперь еще и князь...

- Я здоров, воевода, - сказал Стефан, выходя из кабинета в приемную. - А самому бы вам поберечься.

- С вами, пожалуй, побережешься... Матерь предобрая! Где же тебя так обожгло, мальчик?

Стефан, ничего толком не понимая, коснулся щеки и зашипел.

- Факелом, - он быстро придумал оправдание, - кто-то из остландцев решил, что духов Охоты лучше всего поджечь...

Вуйнович зацокал языком. С неприятным чувством Стефан взглянул на часы. Выходит, он пролежал в спячке весь день - а рядом шел бой...

Судя по отдаленному шуму, бои еще продолжались.

- Что в городе?

- Восточные аванпосты потеряли, - Вуйнович не дал Стацинскому доложить. - Первая линия пока держится. На Винной их отбросил твоей светлости отряд. Но капитан Новак убит, а люди решили, что это ты...

- Что значит - убит? Когда?

Тут уж отчитался Стацинский:

- В ваше... отсутствие был вестовой с аванпоста на Винной, сообщил, что там нужна помощь. Капитан Новак решил собрать Охоту...

- Охоту? Среди дня? Почему без приказа?

Он осекся. Некому было приказывать.

- Отчего не разбудили?

- Не смог, - честно сказал Стацинский. И добавил для Вуйновича: - Князю было слишком плохо.

- Так почему же...

- А меня бы они слушать не стали, - воевода вынул из кармана пузырек с каплями и отдал Стацинскому, чтоб тот накапал ему в рюмку. Дышал он тяжело. - Это не рота, а твоя милиция. На твоем месте, мальчик, я бы показался людям - раз уж ты пришел в себя. Они беспокоятся, подавай им князя.

- Будет, - сказал Стефан. - Будет им князь.

Новака отнесли в часовню в Палаце, в ожидании, пока приедет за ним похоронная служба и отвезет на кладбище, если дадут стрелки с чужой стороны, или в парк прямо перед домом Белта. Стефан не мог войти в часовню, но долго стоял перед ней, разглядывая лицо своего погибшего капитана. С него смыли сажу, но кое-где еще красовались черные пятна. Ведь как глупо, как глупо погиб... А ведь он был среди тех, кто клялся, что до смерти - и дальше... Стефана пробрало дрожью. Но ведь клятва - дана. И раз уж так клялись, то, возможно, можно было бы этого слугу сейчас поднять, чтоб служил, как обещал. Ведь совсем молодой еще, и погиб - да, по собственной глупости, но и по Стефановой неосторожности... И ведь сам сказал слова там, на Холме, никто не тянул его за язык. Можно дождаться, пока явится служба и вынесет тело из часовни, а потом под благовидным предлогом остаться с ним одному...

Стефана остановил взгляд Матери со стены - сейчас, кажется, гневный.

Что ты делаешь, сын мой? О чем думаешь...

Да ведь я тебе больше не сын, и в дом свой ты меня не пустишь...

Стефан оставил свою затею и со вздохом попрощался с капитаном.


Его 'Охота' еще сражалась, но уже не на Винной, а на Кошачьей: первая линия обороны проламывалась под натиском остландцев. На Речной улице у защитников баррикады вовсе не осталось патронов, и единственное, что задерживало остланцдев - это сама баррикада и мебель, которую выбрасывали на них с верхних этажей.

В парке большой отряд в стальных нагрудниках сцепился с 'траншейными войсками' и осадил Летний дворец, из которого отстреливались все тише.

Стефан обычно находил предлог, чтоб отозвать адъютанта - не желал, чтоб Стацинский смотрел, как он 'охотится'. Но на сей раз анджеевец поехал рядом. Низкая луна повисла над городом, покрытое пятнами желтое лицо словно всматривалось с интересом: чем же это закончится?

Стоило ей взойти - и Стефан чувствовал себя до краев наполненным силой, и плескалась в нем, грозя перелиться через край, злость - на остландцев и на себя. Он не стал закрывать лица или мазать сажей, и на заставах его пропускали с радостными возгласами:

- Князь! Князь! А говорили...

- Да ерунду болтали! Нашего князя так просто не убить...

Он вломился в драку сходу, едва разобрав, где чужие, где свои. Уворачивался от штыков, подставлял лицо под алую взвесь. В него стреляли, но даже пули сейчас летели медленно, и Стефан навострился отбивать их саблей. Почуяв рядом живого предводителя, ожила и Охота. И без того вымотанные остландцы дрогнули, отступили.

- Эгей!

- Так им!

- Князь с нами!

- За Бялу Гуру! Э-эх!

Стефан добрался до сержанта, тот, ошалев от ужаса, кричал солдатам:

- Отходить! Отходить к церкви!

Стефан настиг его и ударил по шее, поверх стального нагрудника, едва не снеся голову. Брызнул, обдал Стефана фонтан крови. Заулюлюкали сзади милицианты.

После победы на Кошачьей усталую милицию он отпустил спать, и отправился вместе со Стацинским в парк - на помощь бригадиру Галке, от которого прискакал перепуганный вестовой. Под утро в траншеях уже не сидели бойцы Галки, а лежали тела в красно-черной форме, а оставшихся в живых стрелков загнали в Летний дворец. Но ночь опять кончилась слишком рано, и пришлось торопливо возвращаться в Палац Белта, чтобы не зацепило рассветом.

Это было не смертельно. Все считали, что Стефану стало плохо из-за легкой раны, полученной в бою и утаенной из гордости. Днем воевода мог прекрасно обойтись и без него, а оставшимся 'милициантам' он наказал в случае, если не найдут князя, идти к воеводе.

И все равно он не мог забыть насмешливый голос Корды:

Если ты будешь падать в обморок всякий раз на рассвете, из тебя выйдет плохой полководец.


В следующие несколько дней им казалось, что все может получиться. По остландским позициям били из пушек почем зря. Брошенный особняк в предместье, куда привыкли уже летать стефановы мыши, оказался разрушен, Голубчику и его офицерам пришлось переехать в помещичий дом неподалеку. В конце концов Вуйнович приказал артиллерии замолчать. Им-то батарею подвезут, а мы, если теперь поиздержимся, после разве что яблоком в них сможем бросить... Внесли в чужие ряды смуту, да и хватит. На 'внешних укреплениях', как гордо именовали заваленные камнями и бревнами окраинные улочки, защитники пока выдерживали натиск.

- Не давайте им занимать дома, - приказывал Вуйнович, - и подниматься на крыши!

Если поднимутся - оттуда по нам и станут стрелять.

Все проходы было не перекрыть, и враг все равно просачивался в город. Случалось, что оставшиеся горожане сами проводили внутрь остландские отряды, устав прятаться по погребам.

Шпитали переполнились: и тот, что был при приюте святой Барбары, и университетский, и тот, что Стефан велел устроить в бальной зале Палаца.

И все-таки - пока- держались.

Тем более, что с побережья пришли наконец-то радостные вести.


Маршал Редрик, стоя на небольшом холме за разрушенной деревней, глядел на город по другую сторону реки с досадой и долей восхищения. Дома все сопровождали его сочувственными напутствиями, понимая, что цесарь просто-напросто отправляет его в ссылку. Сам он благоразумно молчал, понимая, что в Белогории лучше, чем на Хуторах, куда за пару дней до этого отправили Клетта. Тайника обвинили в государственной измене. Именно по его наущению Цесарь вернул мятежника Белту в Бялу Гуру - и поглядите, что он учинил. Впору задаться вопросом, для кого из наших врагов старался господин Клетт..

Потому сам он послушно отправился, куда приказывал цесарь, думая, что скоро вернется с победой.

И поди же ты.

Хотя восстание вызывало у него, как у любого остландца, праведный нгев, в глубине души он отчасти гордился своим противником. Обещал, что скучать они не будут - так и не скучают.

Но до чего упрямое племя! Битый месяц сидеть здесь, окружить город так, чтоб мышь не проскочила, и получить такой вот сюрприз. Хотя - тьфу, гниль! - мышей здесь как раз полно, только не обычных, а ночных тварей... Редрик брезгливо утер лоб, который тварь задела крылом. Говорят, они в темноте бросаются на белое - не ровен час, вцепится в лицо. Но возвращаться в ставку не хотелось - там все тут же разругаются, узнав о новом приказе. О том, что творилось в столице, когда там узнали новости, не хотелось даже думать. Поистине - иногда на фронте безопаснее...

- Да что это такое! Тут город битый месяц уж взять не можем, теперь еще и побережье! Никак взбеленились они все в этой Белогории?

- То-то и оно, что взбеленились. А я говорил, господа, я предсказывал, что одной столицей дело не кончится! Что они сделали? А? Что, по-вашему, они сделали? Стянули сюда войска, оголили границу... А теперь пожалуйте, к нам идут флорийские войска. Через наш же, простите за выражение, тыл...

- А приказ вы видели? Так и будут нас бросать туда-сюда, и хоть бы с толком..

- Ах, теперь вы изволите быть недовольным. Вы-то решили, что сможете отсидеться вдали от настоящей войны - и какая незадача!

- Да не стыдно ли вам сплетни повторять? Я еще в самом началае самолично просил о переводе на чеговинский фронт...

- Полно! - вмешался Редрик. - Что вы клюете друг друга, будто в девичьем пансионе... Никому не приятен такой порядок дел, но что ж, мы все служим цесарю...

Кто-то тронул Стефана за плечо; горница с препирающимися офицерами, которую он почти видел своими глазами, хотя и знал, что такое невозможно, исчезла; с кружащейся головой он снова стоял на балконе Палаца.

- Зачем ты выходишь, Стефко, - недовольно сказал Корда, - когда-нибудь в тебя попадут. Дождись Марека, а там уж можете оба сколько угодно красоваться на балконе...

- Казинка, Стан! - проговорил Стефан радостно, когда земля под ногами перестала быть ненадежной. - Они наконец-то высадились! У Голубчика новые приказы, возможно, их теперь отправят туда!

Стан не спросил, откуда он это знает. Он обрадовался хорошей новости, хотя Стефан был и не в состоянии сказать ни сколько кораблей прибыло, ни как далеко продвинулись те, кто с них высадились.


- Я пришел поговорить с тобой о том, о чем ты, князь, говорить не любишь. Как военный интендант города, должен тебе сказать, что городу в скором времени понадобятся деньги, - заявил Корда. - И понадобятся они, как водится, быстрее, чем ты думаешь. - Нужно будет заплатить... да хотя бы пани Гамулецкой - сколько дней вы уже едите горячие обеды, и никто не заплатил ни копейки? Я уже молчу о тех долгах, в которых влезли студенты Бойко, чтоб раздобыть форму и некоторое оружие... Да и город, - Стан кивнул за окно, - нужно будет восстанавливать.

- Что ты хочешь сказать?

- Мы были у твоей родни. Вспомни все эти... погребальные украшения. Я все больше убеждаюсь, что россказни о богатстве вампиров - не просто россказни...

- Матерь добрая, Стан. Пару месяцев назад ты и самих вампиров почитал сказками...

- Что же делать, если ты меня переубедил? - Корда пригладил ус. - Мы, стряпчие, имеем привычку верить доказательствам.

- Ты ведь говорил, что мой брат женится на чезарском состоянии. Я лучше попрошу денег у его родственников, чем... у своих. Тех я не приведу на свою землю и не буду у них одалживаться.

- Одного из них, - тихо сказал Корда, - ты сюда уже привел.


На исходе этих нескольких дней, когда положение повстанцев не казалось плачевным, вестовой прокричал, примчавшись в замок:

- Батарею тащат!

В подвижной батарее разглядели со стен четыре мортиры и по меньшей мере семь пушек. Судя по обрывкам разговоров, что слышали Стефановы мыши, орудия пришли не из Остланда - слишком далеко было бы везти, - а из соседних гарнизов - Чарнопсов и Ясенева. Это радовало: Галат надеялся на 'товарищей из Ясенева', и теперь, когда их гарнизон обеднел, тем сподручнее будет действовать - если только их всех не перехватали на следующий же день после захвата столицы.

К вечеру окраины Швянта уже горели, и защитники баррикад 'второй линии' кашляли от дыма.

Как оказалось, с кораблем Вуйнович как в воду смотрел. В темную воду Длуги, куда пришло судно, уставленное орудиями - и, напоровшись на затопленную баржу, бессильно поливала зажигательными ядрами предместья из которых, слава Матери, почти все жители сбежали заблаговременно. В центре Швянта теперь толкались те, кто вовремя не ушел. Они тряслись в храмах или искали убежища в приютах. Повстанцы, недолго думая, направляли на баррикады всех, способных держать оружие.

Остландские позиции теперь защищали цесарские маги, и как ни старались новоявленные артиллеристы, удар чаще всего сбивался, и снаряд не долетал до цели.

Пан Ольховский на вид был совсем плох. Сдобные щеки ввалились, и весь он как-то потемнел и, казалось, уменьшился.

- Вот что, панич, - проговорил он, задыхаясь, как после долгого бега, - силы мои кончаются, а эти, - он кивнул за окно, - давят и давят, песьи дети...

Стефан молчал, ожидая, когда вешниц соберется с мыслями - и с силами.

- Они там... навострились защиту ставить. Мне ее не сбить, даже с помощниками. А пока у них щит, по ним палить - только заряды тратить. Они удары отведут, а потом дождутся, пока мы без зубов останемся...

- Что же делать?

- Стихию бы... чистую стихию, чтоб колдовство растворила. Дождь или грозу, - вешниц нервно потер руки. - Только у нас уж силенок не хватит - грозу вызывать, да и не нам бы... Ты вот что, панич. Ты бы приказал своим собрать по городу ведуний.

- Ведуний?

- Ну да. Бабок, девок - знающих. Они-то все заговоры на призыв дождя должны помнить...

Так и получилось, что скоро бойцы Стефана уже стучались в двери не успевших опустеть домов в бедных кварталах, спрашивая, нет ли там 'знающих'. В городе куда меньше нуждались в дожде, чем в деревнях - но путь к окрестным деревням был теперь отрезан. И все же во внутреннем дворике Княжьего дворца собралось около полсотни девушек и женщин постарше, небогато одетых и недовольных. Недовольны они были не тем, что оказались во дворце. Пан Ольховский строго-настрого запретил приводить ведуний насильно: колдовство из-под палки не будет иметь никакой силы, а вот приведший ведьму солдат может заполучить нехорошую болезнь. Собравшиеся костерили на все лады и остландца, и новых хозяев города, превративших этот город невесть во что. Бойцам на галереях они показывали кулаки, а стоило тем погрозить, как ему хором обещали все известные и неизвестные напасти. Женщины из 'багада Бранки' пытались их успокоить, но шум во дворике унялся, только когда пан Ольховский спустился и попросил помощи. Тогда голоса снова взвились: каждая из ведуний пыталась убедить товарку, что ее заговор самый действенный - еще прабабка его пользовала в большую засуху, а от ваших, пожалуй, тут все возьмут да окривеют...

С той стороны снова заговорили пушки.

- Пообедали, песьи дети! Чтоб им подавиться!

Стреляли по бастионам.

- Да пошли ты им, панич, приказ не отвечать! Все равно ядра сейчас куда попало падать будут, еще обратно прилетят! Дождя пусть ждут, дождя!

Стефан отправил к Галату гонца, без всякой уверенности, что тот доберется. Стрельба все усиливалась, мутный воздух пах порохом и гарью; совсем рядом снова занялось зарево. И в этом почерневшем воздухе сперва тихо, а потом - все громче, пробиваясь через грохот пушек, раздались из внутреннего дворика женские голоса. Сперва нестройные - непонятно было, что у затянутого ими заговора одна мелодия. Но чем дальше они выпевали одни и те же четверостишия, без устали, не меняя интонации, тем слаженне становилась песня. Слова слышались все отчетливее, голоса сливались все плотней, и явственно проступал завораживающий ритм.


Дожди обложные, ливни проливные,

Идите сюда, сойдитесь.

Облака, все небо собой закройте,

Ливнем землю умойте,

Сойди с неба, вода,

Во славу Матери сюда.

Грому греметь, ветру шуметь.

Слова мои, все до слова сбывайтесь,

Потоки небесные, изливайтесь.

Ключ, замок, язык.


И повстанцы завороженно уставились в небо где ниоткуда собирались тучи - дохнуло влажным холодом, небо стало фиолетовым, и из фиолетового полило. А потом полило ядрами из пушек - на остландцев.


Они держались - и постепенно, то молнией, то голубем, стали доходить до них вести из других городов.

В Вилке повстали.

В Ясеневе отбили у остландцев оружейный завод.

Около Креславля вольные багады разбили остландский отряд, движутся теперь к городу.

За Бялу Гуру.

За князя.


На странный стрекот с той стороны сперва не обратили внимания. Кроме Вуйновича: он навострил уши, как охотничья собака, а потом выругался такими словами, каких Стефан прежде от него не слышал.

Отведя душу, он сказал:

- Ну, вот и конец нам, твоя Светлость. Картечницу притащили.


Первым досталось бойцам на берегу. Артиллерийский расчет только что бурно обсуждал, где им дальше брать снаряды, потому что имевшиеся уже почти закончились, а потом на том берегу что-то быстро зацокало, и стоящего над пушкой гвардейца подкинуло в воздухе, бросило на лафет. Тому, кто стоял рядом, голову проломило, как спелый арбуз, и как в арбузе, вскрылась красная мякоть. Студента в эйреанке прошило картечью, и он сперва тупо разглядывал пятна на куртке, а потом упал.

- В стены! Все в стены! - кричал во все легкие посланный Вуйновичем курьер, пока не поперхнулся и не замолчал. Картечница, как сама смерть, косила всех без разбору, и нельзя было предсказать, откуда она начнет бить в следующий раз. В шпиталях добрые сестры, призывая Мать, освобождали койки, сгоняя с них только пришедших в себя раненых, чтобы уложить других.


Бальная зала Палаца, ставшая шпиталем, была переполнена. Курьеры с переломанными ногами, солдаты с оторванными ядрами конечностями, дети, раненые случайным выстрелом. Совсем рядом добрые сестры заворачивали в простынь мертвеца, тихо напевая Материнскую колыбельную.

- Князь! - позвали его с одной из коек. - Князь Белта!

Парнишка, совсем молоденький; ноги под накинутым на него одеялом кончались у колен.

- Мы побеждаем?

Стефан склонился над ним:

- Как твое имя?

- Михаляк... Каетан Михаляк, товарищ из багада Фили... ой, то есть, из княжеской роты...

Значит, парнишка - из тех, кто присягал Стефану на холме. А ему так солнце слепило глаза, что он и не заметил.

- Побеждаем, - твердо сказал Стефан.

А ведь он полагал восстание плохо отрепетированной театральной партией, и участвовать в нем стал больше от безнадежности. И все это время он смотрел на происходящее остраненным, слегка скептическим взглядом.Как смотрел бы остландец. Но теперь шпиталь полон, и права на отстраненность у него больше нет.

Михаляк улыбнулся. Стефан велел ему отдыхать и, поднявшись, столкнулся с добрым отцом.

- Ложь во спасение не считается оскорблением Матери, - сказал тот вполголоса, - но ведь дела наши плохи.

Голос его и выговор показались знакомыми. Стефан пригляделся и выдохнул:

- Отец Эрванн? Какими судьбами вы здесь?

- В Цесареграде снова были погромы, - вздохнул тот. - А защитить от них моих прихожан теперь уж некому. Храм они подожгли.

- Как же... - Белта вспомнил библиотеку доброго отца.

- К счастью, - тот расправил плечи, - Матушка в милости своей не позволила случиться пожару. Но люди в этот храм больше не приходят...

Или Мать и в самом деле чудодейственно вмешалась... или - и это Стефану казалось куда более вероятным - сам отец Эрванн не так прост, как кажется.

- Многие из них покинули город, - продолжал отец Эрванн, - и я последовал за ними... А теперь матушка привела меня туда, где я нужен.

И еще как нужен. Будет вешницу хоть кто-то на смену...


Картечница замолкла только поздно ночью. Стефан оседлал Черныша и отправился к остландским позициям один. Одному было хорошо в просторной, привольной ночи. Хоть он и привык к лязгу сабель рядом, гиканью своих и брызгавшей в лицо чужой крови. С собой у него была полученная у бомбистов 'смертельная смесь'. Неизвестно, что именно в нее намешали, но Стефану было с гордостью обещано, что если это полыхнет, 'так в Шестиугольнике будет видно, а в Драгокраине так и слышно'.

Артиллерийский рассчет расположился в поле, в стороне от разрушенной деревни. Стефан с осторожностью пробирался мимо костров, незамеченный солдатами; кто-то, правда, оборачивался, почувствовав рядом движение, но не видел ничего, кроме пятен огня перед глазами. Тихо ступая, Стефан добрался до картечницы. Орудие, даже спящее, выглядело смертоносным.

Видели бы меня сейчас его величество, - некстати пришло в голову. Да и прочие остландские знакомые что бы сказали, увидев, как гоноровый советник по иностранным делам крадется, пригибаясь, к чужому орудию?

Даже отец бы, верно, удивился...

Звуки вокруг были обманчиво-спокойными: потрескивание веток в костре, храп, тихие разговоры. Он размотал сверток. Быстрее.

- А ну стой, - сказали из-за спины.

Стефан медленно обернулся. Совсем рядом стоял солдат с ясным недоумением на лице.

На секунду Стефан растерялся. Второй секунды солдату хватило бы, чтоб выстрелить, всполошить своих, но Стефан сказал очень быстро:

- Ты меня не видишь.

Тот завороженно продолжал смотреть Стефану в глаза; недоумение стало еще сильнее.

- Что там?

'Ничего'.

- Ничего, - растерянно сказал солдат. - Летучая мышь либо...

Развернулся и пошел к своим товарищам. Стефан выдохнул; дождался, пока он отойдет, прежде чем вытащить огниво. Запалив шнур, он живо швырнул горшок и нырнул с низкого холма вниз, в траву.

Грохнуло. Стефана прибило к земле тяжелой горячей волной, сверху ожгло железом. Оглушило, так, что в первую беззвучную минуту он решил, что все же убило. Потом в уши пробились крики и ругань солдат. Подняться сразу не вышло; плечо ужасно болело - одна из отлетевших труб, кажется, проломила кость... Воспользовавшись суматохой, Стефан медленно пополз прочь, а после не без труда встал на ноги и торопливо захромал.

Хромота прошла, когда он добрался до вереницы брошенных домов - вернее, уже развалин - рядом с которыми оставил коня. И услышал, что за ним едут. Пригляделся: четверо. Ну хорошо же...

Он дождался, пока они подъедут ближе и развернулся, выхватывая саблю. Будь он совсем честным с собой, признался бы: не картечница гнала его в поле. Просто за недолгое время восстания он отучился быть голодным.

Двое умерли быстро; третий получил по голове и затих, четвертому Стефан уже привычно впился зубами в шейную жилу и с удовольствием напился.

Неприятности настигли после. Потому что за этими четверыми следовал большой отряд. Видимо, в поисках того, кто испортил орудие. Факелы горели ярко, расцвечивая все вокруг почти дневным светом.

Ах ты ж пес; если его увидят - такого...

Может, и не возьмут - но узнают...

Стефан рванулся вбок, едва не споткнувшись об обезглавленного солдата, к одному из целых домов - спрятаться в темноте, пока не проедут... Дверь оказалась приоткрытой, Стефан потянул ее на себя, различил низкую притолоку, увешанную пучками трав, шагнул...

И замер на пороге. Как тогда в храме, не в силах шагнуть внутрь - будто натолкнулся на стену.

Грохот копыт - совсем близко...

В порыве злости он еще раз попытался войти, но темнота внутри вытолкнула его обратно.

- Сто-ять!

В замешательстве он кинулся едва не под ноги отряду, факелы высветили его, как перепуганную дичь. И, как дичь на охоте, Стефан метнулся в сторону, туда, где ждал его Черныш. Хорошо, что его не надо стреноживать... Прыгнул в седло - и с места пустил коня в галоп. Понятливый Черныш едва не рванул прямо в воздух - нет, стой, не надо... Те принялись стрелять; одна пуля больно ударила в спину. Ерунда, не серебро, не попали бы в коня...

Конь замедлил бег, только оказавшись у повстанческой заставы. Спешившись, Стефан как мог, привел себя в порядок, долго оттирал лицо. Потрогал намокшую кровью прореху на рубашке: рана уже затянулась... И все-таки зрелище он должен представлять изрядное.


Стефан надеялся, что в общем экспедиция его пройдет незамеченной. Стацинский спал, прикорнув одетым на диване в приемной. Однако в кабинете оказался Вуйнович. Лицо у него осунулось, а по ясным глазам видно было, что он не ложился.

- Что же вам не спится, воевода, - с некоторой досадой проговорил Стефан. - Уверяю вас, у нас осталось не так много времени на отдых...

- Да ведь и ты не отдыхаешь, мальчик, - парировал Вуйнович. - Если ты намерен в одиночку выиграть восстание, так зачем ты нас всех собрал? Или же мы можем разойтись по домам?

Оставайся Стефан до сих пор человеком, он бы, верно, покраснел. Отца нет, но старый генерал может пропесочить не хуже.

- Вид у вас живописный, - даже тон, как у отца. - Ваша княжеская светлость фейерверки изволила устраивать... Ну, загубил ты одну картечницу - хорошо. Завтра новую приведут. А нового князя нам долго выбирать придется... Если тебя схватят - одного, без защиты - что нам прикажешь делать?

- Сражаться, - сказал Стефан.

- Мы, возможно, и станем, а вот что, по-твоему, будет делать коммандант?

Стефан опустил голову. Он не мог объяснить воеводе, что его не поймают; да и отчего он решил, что непобедим? Он двигается чуть быстрее, его не берет обычная пуля - но тем остландцам он едва не попался.

- Вы абсолютно правы, воевода.

Не следует ему выскальзывать из города одному. И даже не потому, что, как ни пляшет в венах новая сила, он все-таки уязвим. Вуйнович всегда был верен Белта, но если кто-то другой заметит, что Стефан выскальзывает из города и проходит обратно без всякого труда, что новости он странным образом получает раньше остальных - поневоле задумается, не для вида ли расплевался князь со старинным другом, и не поведет ли их всех в ловушку...

Ведь сейчас кажется, что в ловушке они и оказались.

Воевода тяжело сказал:

- Вся ваша семья. Что Юзеф, упокой его Матерь, что брат твой младший. Каждый мнит себя бессмертным. Будто проклятие у вас на гербе... Я полагал, что ты разумнее.

- Может быть, что и проклятие, - тихо сказал Стефан.

- Уж простите, князь, что я забылся и так вас отчитал...

Белта усмехнулся. Старик сейчас мог честить своего князя последними словами без всяких для себя последствий, и прекрасно это знал. Если Швянт до сих пор не пал, то заслуга в этом только Вуйновича - да помогающей ему Матери. Да ведь и резать князю правду в глаза всегда было привилегией воеводы...

- Отеческое наставление никогда не бывает лишним, - сказал он Вуйновичу к вящему и искреннему его облегчению.

Хорошо, что хоть Корды не было рядом, чтоб распекать его за 'выходки Янко-Мстителя'. Военный интендант взял за привычку присутствовать на похоронах. Выделенный ему отряд по ночам собирал тела и хоронил их прямо в парке, чтоб, не дай Матерь, не напустить на город мор. Что ни ночь, из парка слышалась Колыбельная матери, навевая тоску на тех, кто оказывался поблизости. Корда ни одной ночной службы не пропускал.

Пока больше не стреляли; Стефан понадеялся, что выведенная из строя картечница испортит остландцам планы.

Тишина успела стать непривычной. В ней чуялся подвох. Пустые сейчас коридоры Палаца тоже таили угрозу. Хотя, казалось бы, родной дом... То ли он так отвык от семейного особняка, то ли Керер так хорошо подогнал его под себя - но сейчас Стефан почти не узнавал Палац.

Вуйнович ушел, до рассвета еще оставалось время, а одному в Палаце было неуютно. Когда он открыл дверь в тускло освещенный салон, сидящий в кресле человек торопливо вскочил на ноги.

- Простите, князь Белта. Надеюсь, я не слишком злоупотребил вашим гостеприимством.

Белобрысая добродушная физиономия Гайоса оказалась весьма кстати. Тени прыснули по углам, затаились.

- Ну что вы, - сказал Стефан. Капитан Гайос был куда лучшей компанией, чем призраки. - Вам не спится?

- Какой уж тут сон... Слуги принесли мне вина, кажется, из запасов генерала. Поскольку остландской власти пришел конец, я счел себя вправе...

- Грабить награбленное?

- Именно. А вы отчего не спите, князь, раз уж вам выдалась передышка?

- Я вообще плохо сплю ночами в последнее время.

Слуга разлил по бокалам остатки "награбленного" и принес блюдо с торопливо собранным холодным ужином.

- Там совсем плохо?

- Совсем, - кивнул Стефан, - но мы ждем подмоги.

- Флорийский флот?

- О да. Наш флорийский флот.

Гайос качал головой.

- Вы погубите город, - сказал он наконец, глядя в бокал.

- Вполне возможно, - сказал Стефан.

- Как же я жалею теперь, что дал эту присягу... Вы... вы считаете меня предателем, князь?

Стефан рассмеялся:

- Вы нашли, в самом деле, кого об этом спрашивать... Думаю, вы не столько желали выбраться с Хуторов, сколько решили, что будет лучше, если в Швянте будут стоять войска капитана Гайоса, а не генерала Керера...

- А в итоге мне пришлось охранять льетенанта, - Гайос щедро плеснул себе вина и выпил залпом, как рябиновку, и как после рябиновки, поморщился и размашисто утер губы.

- Я советовал цесарю отправить вас в Пинску планину, - сказал Стефан.

Капитан отставил бокал.

- Не знаю, насколько я был бы там полезен...

- Уж точно полезнее Хортица. Но льетенант и генерал решили по-другому... Впрочем, сейчас я не уверен, действительно ли они нарушили цесарский приказ.

- Вы второй раз заставили меня пожалеть о моей присяге, - медленно проговорил Гайос. Он больше не выглядел добродушным.

- Кажется, в наши дни хотеть мира - занятие бесполезное...


Воевода был прав. На место уничтоженной Стефаном картечницы привели еще две и расставили так ловко, что к концу дня оставшиеся защитники города все скучились за 'первой линией', а смертельный треск все не умолкал, да к тому же батарея принялась палить из всех орудий. Похоронной службе было приказано не совать носа дальше Княжьего тракта и не приближаться к берегу - и расстрелянные, разорванные мертвецы оставались там, где лежали.

К счастью, в городе еще оставалась вода, а вот еды, несмотря на все запасы, стало не хватать. Но если картечницы будут продолжать в том же духе - скоро некого станет и кормить...

Единственное, что было хорошо - теперь, когда заговорили орудия, смолк 'Революционный комитет'. Девушки Бранки были кто на крышах, кто в госпитале, ее муж до сих пор отказывался покидать замок, хотя его обстреливали больше всего. Бойко засел на почте, ставшей теперь их форпостом у начала Княжьего тракта. Пока почтовую станцию берегли потому, что не хотели оставлять башню - и потому, что с последнего этажа хорошо было наблюдать, - но никакого вреда остландцам студенты нанести уже не могли - те просто не подходили достаточно близко, позволив вместо себя говорить орудиям.

Небо над почтой было затянуто дымом; он, по крайней мере, предохранял от солнца, хоть и заволакивал улицы, которые для них теперь были потеряны. Стефан надеялся, что их подвижная батарея подвижна не настолько, чтобы подтащить орудия к Княжьему тракту.

Залпы на время стихли. Стефан заметил, как Бойко хлопает себя по уху, проверяя, не оглох ли.

- Обедают, - сказал он.

- Чтоб у них кость в горле застряла, - не очень поэтично пожелал Бойко.

- Уводите студентов в Университет. Здесь все кончено, и толку от вас нет.

По Университету тоже стреляли - через реку, по склону, на котором Вуйнович установил пушки. Но здание философского факультета отстояло далеко от реки. Построенное квадратом, с низкими проходами во внутренние дворики и широкими погребами, сейчас еще казалось надежной защитой.

Хуже всего - потерять почту, но оттуда надо отступать, иначе - разобьют вместе со студентами. В конце концов, Ольховский умудрялся когда-то и в чистом поле принимать молнии...

- Рано, - не согласился поэт.

- Рано? Вы желаете, чтобы нас всех здесь перебили?

- А разве не на это мы все соглашались, когда шли сюда?

Бойко согласился раньше прочих: он-то собирался захватывать город без всякой поддержки.

- Обойдемся без риторики. Я бы все же хотел сохранить столько людей, сколько возможно. И ждать подмоги.

Бойко вздохнул: как и остальные, он понимал, что команданта Белту они рискуют и не дождаться.

- Я велю оступать багадам Завальничего и Иглича, - сказал он мирно.

Он ушел отправить приказ, но скоро вернулся. По темному задымленному коридору он передвигался свободно. Война оказалась Бойко на удивление к лицу. Стефан - да и не он один - ожидал, что поэт, всю свою жизнь 'сражавшийся пером', испугается настоящих пушек. Но чем хуже становилось их положение, тем с большим спокойствием и достоинством держался Бойко. Со старинным дедовским палашом на перевязи - который в бою оказался совсем не смехотворным, - покрытый копотью и пропахший гарью, он носился меж своих отрядов, спокойным голосом отдавая приказы, и вселял в людей уверенность одним своим видом. Если студенты готовы были и раньше за ними в огонь и в воду - и на виселицу, - то теперь и вовсе переступят порог смерти, не заметив.

Поэт надрывно закашлялся, напомнив, что ему грозит пересечь этот порог раньше других.

- Я тут сочинил кое-что новое...

Стефану показалось, что Бойко не столько желает похвастаться поэмой, сколько отвести мысли от своей болезни. - Хотите послушать?

- Извольте, - пожал плечами Стефан, - вот, даже пушки замолкли, склонившись перед вашим талантом...

Поэт на шпильку не обратил внимания. Прокашлялся еще раз и начал рассказывать - тихо, без всякой декламации.


Когда наступит первое мирное утро,

Когда замолкнут пушки, уйдут солдаты,

Когда наконец в домах приоткроются ставни -

Кто смоет кровь с камней твоих, моя родина?


Когда последний отряд в чужеземной форме

Исчезнет в тумане, вспомнив недобрым словом

Твоих детей, что лежат на земле недвижно -

Кто похоронит их и отпоет, моя родина?


Снова начали палить, но голос Бойко звучал четко и ясно, перекрывая идущий из-за окон шум.


Когда догорят развалины, смолкнут песни,

Когда оглушенный народ на улицы выйдет,

Когда не будет меня и тех, кто со мною

Кто вытрет слезы детям твоим, моя родина?


Тихи города, еще прибитые страхом,

Молчат часы на ратуше, смолкли горнисты.

Кто склеит новый рассвет из осколков заката

Кто вновь заведет часы после нас, моя родина?


- Что, князь? Вы притихли, - у Бойко настороженно встопорщились усы. Он весь подобрался. Казалось, сабля или пуля не могут нанести ему удара, но нелестное мнение о написанном - убьет.

- Мне... нравится, - проговорил Стефан. - Я просто... слегка растерян. В такое время поневоле становишься мнительным, везде видятся знаки...

- Любое искусство - это знак, - легко сказал Бойко, - который Мать передает через нас, недостойных проводников своего слова.

Вот только Стефана Мать оставила и вряд ли будет с ним разговаривать.

Их беседу прервала молния, ударившая в башню над их головами. Оба переглянулись и заспешили наверх. В башне один из учеников Ольховского держал руками в толстых перчатках еще горячую пластину, на которой проявлялись буквы.

- Эйреанна! - вдруг заулыбался он, прочитав. - Эйреанна повстала! Постойте, князь, горячо, не нужно...

Но Стефан уже перехватил послание и читал.

Эйреанна и в самом деле повстала. По сжатому изложению в 'молнии' становилось ясно, что цесарь пожелал отправить набранные в Эйреанне войска вместо Чеговины в Бялу Гуру. На что гетман МакДара ответил цесарю, что как воевода Яворский в свое время не пошел усмирять Эйреанну, так и он не станет воевать с братом. Вместо этого - по 'братскому' примеру - гетман поднял княжество. Ему это сделать было не в пример легче, чем белогорцам - цесарь хорошо вооружил 'свои' эйреанские войска...


О Мареке пока вестей не было. Он, очевидно, все еще оставался в Драгокраине. Выжидал, чтобы в разгар поднятой в Казинке суеты появиться неожиданно. Ополченцы должны были уже достигнуть Планины, но от Лагоша тоже ничего не приходило. Впрочем, с почты пришлось уйти, и башню они потеряли, а все дороги наверняка были перекрыты, и за курьерами охотились.

В городе же все становилось плохо. Так плохо, что Стефан отправился к Ольховскому. Оказалось, что вешниц поднялся в барбакан. Он стоял, тяжело прислонившись к стене, и громко, с присвистом дышал.

- Что ж вешниц, - сказал ему Белта, - не пора ли нам доставать чезарские подарки? Пусть уж лучше столицей будут Чарнопсы, чем мы останемся вовсе без столицы...

- Сам ведь хотел игрушки приберечь, панич...

- Хотел... да только, боюсь, скоро играть станет некому.

- Что ж. Приказ князя...

- Приказ князя, - откликнулся Белта. - Вам бы отдохнуть, вешниц.

Ольховский махнул рукой: на том свете отдохнем.

И в этот момент заголосили дозорные:

- Подкрепление! Остландцам подкрепление идет!

Из бойниц барбакана видно было не слишком хорошо, но Стефан присмотрелся.

Защитники барбакана выхватывали друг у друга волшебные стекла.

- Да ведь это...

- Не подкрепление это! Неужто командант? Так рано?

Со внезапно вспыхнувшей надеждой Стефан принялся разглядывать подходящеее войско.

- Нет, - выдохнул он, - это не командант.

Конные ехали медленно, чинно, как похоронная процессия. Мерно колыхались на лошадях черные плюмажи. И сами всадники были в черном, и впереди со штандартом - маленькая женская фигурка, облаченная в мужское платье.

А потом снова заработала картечница - только шум теперь был отдаленный, будто стреляли не по ним. И Стефан уловил ответный стрекот орудия.

- Матерь добрая, - выдохнул кто-то за плечом Стефана. - Что это?

Реял над рядами обвитый черной лентой штандарт с соколом на клене.

- Траурная рота...

- Траурная рота Яворского! Да ведь это пани Барбара!