Хохол Илларион Иннокентиевич: другие произведения.

Избранные стихи 2017 года

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:


  
  
  
  
   La Milonga Del Angel
  
   Банденеон, ты сердце жжёшь!
   Оно,
   Как мех твой, дышит медленным надрывом,
   И тот, в котором терпкое вино
   Не прижилось в бутылочном Мадриде.
  
   Нам не нырнуть под злые этажи
   За лавкой букиниста у таверны,
   Чьи высоки и схожи стеллажи
   С изданиями вин всех лет, наверно.
  
   Банденеон, ты тронул ноту-нерв,
   Что тянешь стоном и не отпускаешь,
   Где летом выпадает тот же снег,
   Что бел зимой в предгориях Монкайо.
  
   Здесь женщины красивы и крепки,
   Жадны их губы, утончённы станы,
   А груди и круглы, и высоки,
   Но их не пригласить ещё на танго.
  
   Мигель, давай научим их тому,
   Что плачет ностальгией по корриде.
   Дай руку мне, партнёру твоему,
   Кто тоже жил отверженным Мадрида.
  
  https://yandex.ru/video/search?filmId=7491102929170410539&text=bandeneon%20Milonga%
  20del%20angel
  
  
   Resume
  
   Темнота наказанием,
   Выключением телика.
   Игры дворика заднего,
   Хулиганство, но мелкое.
  
   Интересы к подробностям
   И деталям у девочек,
   Нагловатые робости
   И к запискам доверчивость.
  
   Прыщеватость при стройности
   И гантели отцовские,
   А с гитарой расстроенной
   Хрипотца под Высоцкого.
  
   Чаепитья досужие,
   Рассужденья о женщинах,
   Килограммы ненужные
   Без прыщей и брожения.
  
   На лекарствах гадание,
   Ожиданье без выбора -
   Темноты ожидание,
   Немоты телевизора.
  
  
   А пилигрим идёт в поля
  
   От фонаря до фонаря,
   Не заносясь на поворотах,
   Стареет.
   Поступь сентября
   В шагах из жёлтых дней коротких
   Уже не та...
   Электросвет
   Пройдён, а стали путеводны
   И ближний свет, что - из-под век,
   И дальний - Млечный Путь свободы.
  
   Заборы, крепостной стены
   Прочнее, проплывают мимо,
   Что не страшны, а в крепостных
   За ними - зависть к пилигриму
   Неполноценных горемык,
   Чьи огражденья полноценны.
   Затвор ружья в ночи гремит,
   Звенят "Эй, проходи!" и цепи
   Ещё не спущенных собак,
   Что друг от друга сатанеют;
   Шаги, молчание и мрак -
   От этого ещё страшнее.
   "Что он там бродит по ночам,
   Куда идёт, стирая обувь?"
   Остёр обломок кирпича
   От страха разум туп, как обух.
  
   А пилигрим идёт в поля
   Уснуть отщебетавшей птицей -
   В полях ещё тепла земля,
   На мостовых уже не спится.
  
  
   Айвазовский и осень
  
   Как море - небо.
   Xолст "Девятый вал"
   Был словно перевёрнут влажной тряпкой.
   Я на обломке мачты узнавал
   В глазах матросов собственную хлябкость.
  
   И прогибали руки провода...
   А может, те нагрузкою амперной -
   Баржой влекли питанье городам,
   Как бурлаки по Волге вверх, и, верно,
  
   Устали, от столба тащась к столбу.
   Столбы, торча распятиями сосен,
   Напоминали мачты и судьбу
   Рабов, восставших на Сенат и осень.
  
   И почва с перелеском на груди
   Едва дыша, лежала неподвижно
   В сентябрьский день со звоном впереди,
   Который я со школы ненавижу.
  
  
   Актёру
  
   "О времена, о нравы!",
   "Справедливость,
   К тебе взываю!"
   Может быть, она
   И снизойдёт, но, поглядев гадливо,
   Отправится в иные времена.
  
   Поменьше патетического, друг мой,
   Когда кричишь в кухонное окно.
   Ты на груди заламываешь руки?
   Так жди, что их заломят за спиной.
  
  
   Аляска
  
   Водимы тропами познанья,
   Грузили всякий мусор в память,
   Корабль гудел без нас в тумане,
   Застывший, как ослепший мамонт.
  
   Японцы камерами "Sony",
   По весу равными владельцам,
   Снимали...
   Hа японцев солнце,
   Ещё не снятое, глядело.
  
   Задами к фотоаппаратам
   Медведи с животами лосей,
   Природе собственной не рады,
   Давились ручьевым лососем.
  
   В харчевнях погибали крабы,
   Размером больше, чем кастрюли,
   В круизах редкие, арабы,
   Блюдя халяль, глотали слюни.
  
   Порой хвосты китов взлетали,
   Пугая белогрудых чаек,
   А ели межконтинентально,
   В зенит нацелены, торчали.
  
   Не первый век в церковном срубе
   Отец, упитан и осанист,
   Благодарил от мiра трубно
   За благожребье Александрa.
  
  
   Анархистке
  
   Её любили Огюст Роден и батька Нестор Махно.
  
   Когда в паху слегка тесны
   Те галифе - в которых власть,
   Тогда в любовниках - штаны,
   А ты - любовница седла.
  
   Глазами бюст ласкал Огюст,
   А Нестор лапал мрамор плеч,
   Блатные вкладывали грусть
   В жаргон под семиструнки речь.
  
   И "Мурку" знала вся страна,
   Приблатнена во времена,
   Когда не помнила струна
   Политбюро по именам.
  
   А нынче вор вошёл в закон
   И носит грамотный пиджак,
   И учится приличьям он,
   Чтоб в правой нож над beef держать.
  
   Твой бюст - в земле, но мрамор цел,
   Роденом врезаный в Париж.
   Могла возвыситься в резце,
   Но опустилась в главари.
  
   Анархия сама собой
   Истлела персями Марусь.
   Пришла монархия жлобов.
   Она сгниёт, оставив Русь.
  
  
   Антиподы
  
   Во времени разведены -
   Как дети, по своим домам в пространстве,
   По краскам взрослых сказок, иллюстраций,
   Где верх одним есть антиниз,
   Но те же страхи,
  
   И тот же воск, а свет свечи
   Везде блюдёт одну и ту же скорость,
   Число перстов в кресте и иконопись
   Иные, как на Пасху куличи,
   Но та же совесть.
  
   В антиземле колокола
   Звенят, подобно чашам поминальным -
   И те, и те о славе и печали,
   Добра желая, а не зла,
   Но "антиально".
  
   В антимирах растёт трава
   Где вниз, где вверх, а там и там - всё травы,
   Но те же люди правы и неправы,
   А серп и молот в головах
   Наносят травмы.
  
   Земле бы плоскость утюга -
   На ней одни восходы, и закаты,
   И вера одинаковостью как-то
   Всем уровняли бы рога
   И предикаты.
  
   Но, слава Богу, та кругла,
   С тем "где", куда нельзя прямой наводкой,
   Там всё наоборот, но та же водка,
   Слова молитв, колокола
   И идиотство.
  
  
   Архив
  
   Там этажи и стеллажи,
   Не кровь, а пыль на старых ранах,
   И все дела под номерами,
   А каждый номер - чья-то жизнь,
  
   Страницы пыток, а потом -
   Признаний, смерть по протоколу,
   Жена за проволокой колкой,
   Ребёнок, отданный в детдом.
  
   Там этажи и стеллажи,
   Они всё ждут, и будут рады
   Порассказать такую правду...
   Что оскорбительнее лжи,
  
   Историкам, а не братве
   С похмельной памятью короткой -
   До пузыря вчерашней водки.
   Братве ли помнить о родстве?
  
   А сам я откажусь читать -
   Не врач, и не привычен к боли
   Чужой.
   Мне и своей довольно
   К семейным горестным счетам;
  
   К ним желваки - как кулаки,
   И судорога стонет в горле,
   Но память может быть и гордой,
   Не местью могут быть стихи.
  
   Когда палач из подлецов
   Пытает палачей содома,
   Мой стих - о сиротах детдома
   Коммунистических отцов.
  
  
   Без ветра пруд
  
   Без ветра пруд, что - зеркало всему
   Материальному, материалистичен,
   Как лист фольги.
   Ни сердцу, ни уму -
   Пейзаж красив, добротен, но обычен.
  
   По отраженьям можно распознать
   Черты погоды, различить деревья
   По листьям, словно глядя из окна
   Во двор, где с детворой взрослеет время.
  
   Но стоит ветру, что дремал в траве,
   Подняться и одушевить картину,
   Как всё меняется, включая свет,
   Что был потушен, следуя рутине.
  
   Всё тот же пруд, но рыбы не видны -
   Уже не гладь, а мятая фольга и
   Как будто призрак тайной глубины
   Оставил дно и служит амальгамой.
  
   И не узнать - кто по траве спешит,
   Лишь можно наблюдать его движенья,
   Подобные движениям души,
   Во внематериальном выраженье.
  
  
   Без документов и без страха
  
   Царю в глуби, а не придонно -
   Придонно устрицы царят.
   В глуби той - голубиный дом мне,
   Где гости - стайки субмарят.
  
   Порою на поверхность-крышу
   Ступает в полночи нога,
   Танцую с ветром, звёзды слышу
   И посещаю берега.
  
   Без документов и без страха
   Я обхожу посты, века,
   Эстрады обхожу и плахи,
   Как посетитель - зоопарк.
  
   И где-то суженый бездонный
   Меня встречает у ворот.
   И в нём тогда живу, как в доме,
   Пока мой суженый живёт.
  
   И пьём в супружестве, невинны,
   Со временем накоротке.
   Веду его в его глубины,
   Вожу пером в его руке.
  
   И он, овладевая мною,
   Мою испытывает власть.
   Он пишет Богом, Сатаною,
   Чернилами добра и зла.
  
   Он, чёрный ангел, светлым бесом
   Лицо являет всех времён -
   Ничтожность драных занавесок
   Под видом праздничных знамён.
  
  
   Без метафор
  
   Платья метафор - в грязь!
   Жизнь обнажает слог.
   В банях не говорят
   Высокопарных слов.
   И позвонив друзьям
   Из своего угла,
   Не зарифмую в ямб
   "Как, мол, у вас дела?"
  
   Мой карандаш, свинцов,
   Трудится на столе
   С острым концом-словцом,
   Чтобы не путать след
   Петлями "нет" и "да",
   Или - не "да", не "нет".
   Боже, бумагу дав,
   Дай и кричать на ней!
  
   Господи, дай мне мочь,
   Рубище под сумой,
   Силу любить и ночь -
   День беспросветный мой.
   Если, тебя забыв,
   Модный приму пошив -
   Правую отруби,
   Левую иссуши.
  
   Пусть распознают те -
   Запертые в окне -
   Красочность в простoте
   Серости дна вовне,
   В звяканье стеклотар
   Там, где подъeзд жильцов -
   Водка, брынь-брынь гитар,
   Галич,
   Высоцкий,
   Цой;
   В строках, на вид простых,
   В судьбах, на вид хромых,
   В личных и "я", и "ты",
   Что не мычат от "мы".
  
  
   Бездушен, мёртвый интеллект
  
   Бездушен,
   мёртвый интеллект,
   Задумался о жизни
   На той земле, где много лет
   Отпускников Отчизне
  
   Не возвращает самолёт -
   Бесстюардесны рейсы,
   В которых есть автопилот
   Без кнопок интерфейса.
  
   Ни окон нет и ни дверей,
   Ни тесных туалетов,
   Нет крошек, пятен на ковре
   И нет ковра,
   при этом
  
   Прохода нет.
   И, нелюдим,
   Салон - не пассажирам,
   Кричащим: "Браво, командир!
   Мы на земле и живы!"
  
   Отчизны нет, курортов нет,
   Остались пляжи, море,
   Не посещаем Интернет,
   Где мат - как на заборе.
  
   Пески Бодрума и Сиде
   Остыли от увечий
   Верхов, низов и их идей,
   И их противоречий;
  
   Нет ощущенья, что конец
   Вначале был предвещен
   И скачет в небе на коне,
   Что так бесчеловечен.
  
   Надежды нет, как нет "авось"
   В авоськах с овощами.
   Базар в пределах Кольцевой
   Никем не посещаем.
  
   Всё оцифровано, как век
   И год, и час.
   Не помнит
   Тот интеллект без груза век,
   Что есть стихи и полночь.
  
  
   Беременность
  
   Напишу очень колко.
   А как ещё
   Рассказать о прошедшем столетии?
   Поутру я беременен кактусом.
   По нутру мне клинки со стилетами.
  
   Кто-то трезв, тошнотою беременный,
   Кто-то бремен под утро текилою -
   Пойлом, в чане лобастом перегнанным,
   Забродившим от собственной кислости.
  
   "Маргарита" - коктейль, а не лезвие.
   Каждый носит и дарит, что можется.
   Подарю Маргаритам железные
   Сапоги от испанских сапожников.
  
   Пусть потерпят, умерших приветствуя,
   Tех убийц, что милы поколениям.
   Прут по лестнице мощи советские -
   Обнажённая Крупская с Лениным,
  
   Сталин с ручкой усохшей и трубочкой,
   Кегэбешники с голыми жёнами,
   Не своими, а - зеков, что трудятся
   На державу, в правах поражённые;
  
   Вот Хрушёв с кукурузой за пазухой,
   Следом - брови над сиська-масиськами
   И с лафетов восставшие разные,
   Их супруги с обвисшими сиськами.
  
   ***
  
   Маргариты столетия полночи,
   Не бегите надеть свои лифчики!
   Может быть, и желанья исполнятся
   Силой правды, что зла и улыбчива.
  
  
   В коробке мозг - как в первом круге
  
   В коробке мозг - как в первом круге,
   Где осуждённым (но на кой, а?)
   На одиночество досуга,
   Луну стихами беспокоит
   И ищет друга -
  
   Чтоб рядом был и не был вроде,
   Соседом жил, не опостылев,
   Прося до четверга на водку,
   А имя было бы простым и,
   Как "Бог", коротким.
  
   ***
  
   Дабы зыбучие ответы
   Песок мне в глотку не загнали,
   Я между знанием и верой
   Над недоверием к незнанью
   Завис не первым.
  
  
   В краю, где стоимость иметь
  
   В краю, где стоимость иметь
   Привыкло всё, включая смерть,
   Где тлеть дешевле, чем сгореть
   Со сметою для траурных услуг,
   Я экономлю, жизнь влача,
   Что продлеваю у врача
   И лотосом нирваня на полу.
  
   А если ценник по цене
   Дороже шубы по весне,
   То, фокусом польстив стене,
   Я думаю о рейтинге валют,
   Обменных курсах, и часы
   С деньгой бросаю на весы
   И вижу за весами абсолют.
  
   Там, где трудней воды испить
   Или найти траву в степи,
   Чем степь саму в кредит купить,
   Всё видится иначе, чем в краю
   Со степью общею, поди -
   Плати за вход и поброди,
   И внемли сказкам с "Баюшки-баю".
  
   А там, где дёшевы дрова,
   Дрова дороже воровать,
   Дешевле жизнь свою ковать,
   Не доверять искусству кузнеца -
   Там можно жить своим гнездом,
   Где - сын и дерево, и дом,
   Не зная ФИО первого лица.
  
   Там принца датского вопрос,
   Что сквозь столетия пророс,
   Где жизнь со смертью, зло с добром,
   Переосмыслен в "Брать или не брать?",
   Решён по весу на весах,
   Где деньги или словеса
   Не перевесят значимость добра.
  
  
   В нём светлое и тёмное давно
  
   В нём светлое и тёмное давно
   Описаны как серое рядно
   Под слоем любознательной коры.
   Творение природы - человек
   С добром и злом рождённый в голове,
   Чтобы сыграть и выйти из игры.
  
   Пожизненно на нейронарах в нас
   Заключены и Бог, и сатана.
   Но не везде преобладает хам.
   Где есть закон, там сносна и тюрьма,
   Где нет - параша, мордобой и мат,
   А Бог - шестёрка, сатана - пахан.
  
   Довольствие, условия бытья
   Разнятся - и разнимся ты и я,
   Хоть равными и родились к игре.
   Но всё - кому кричать, кому молчать,
   Кому доносы подлые тачать -
   Зависит от столетья на дворе.
  
  
   В ночи был дождь
  
   В ночи был дождь.
   Порол, косой,
   Атеистические крыши.
   Гроза катилась колбасой
   Всё дальше, тише...
  
   Окно, скользнув по потолку,
   За поворот умчалось шиной.
   Сознанье спало на боку
   И сны вершило -
  
   Вслепую, следуя клише,
   Связало крест от фар, погоды
   С кантатой в трубах о душе
   Водопроводных.
  
   А электрический укол
   Уже вдали лечила вата,
   Но крест, стуча протезом в пол,
   Достиг кровати.
  
   И тело, весть признав благой,
   А плед - камзолом Иоганна,
   Ударило босой ногой
   В педаль органа.
  
  
   B памяти
  
   И жабы, и змеи, и белые цапли,
   Деревьев умерших стволы,
   Как мачты без крон, не шумят парусами,
   Недолго клониться им, скоро устанут
   И рухнут в комарные мглы.
  
   А гной пузырится нарывом и, лопнув,
   Пугает лягушек-цикад.
   Здесь озеро зеркалом сосны влекло, но
   Закисло, сбродилось в гнилое болото,
   И быть таковым на века.
  
   У глади рябой ночевала избушка,
   Дневала на крае земли,
   А в ней и в лесу куковали кукушки.
   И так бы часы и текли на опушке,
   Да пеплом ветра разнесли.
  
   Немало сторон, где озёра и сосны,
   И срубы, похожи на вид,
   И листья весенние падают в осень,
   Но в памяти те чистота и несносность
   Любви у костров-пирамид.
  
  
   В раздумья погрузившийся
  
   В раздумья погрузившийся о том,
   Где провести оставшиеся годы
   (Точнее - обмануть),
   в своих угодьях
   Жую над глобусом прилежным ртом
   Названия известных вкусных мест
   С приятными природой и погодой,
   И с теми, кто не трудится, но ест.
  
   Не буду о расценках говорить -
   Билет недёшев, если безвозвратный.
   А взвесив варианты многократно,
   Я выбрал бы Антиб, а не Париж,
   Откуда - караван "Стогов" Моне.
   Пусть - море, где пираты и караты,
   Прибой с бутылкой и надеждой в ней.
  
   Но где бы ни осел, в любых краях
   Мне видеть мир под лампою настольной,
   Оседлым у столешницы настолько,
   Что жизнь - галлюцинация моя,
   Воображение её и те же сны
   Об обнажённых девушках аттолов,
   Чьи волосы в бикини сплетены.
  
   Хрустеть способен, брюки не надев,
   И корочкой на киевской котлете,
   И палочкой парижского багета,
   И стерлингами лондонских дождей.
   Могу с пожарной каской на ушах
   Отведать дым безжалостного лета,
   Пожары в Калифорнии туша.
  
   Не хочется прижиться у морей,
   Прижаться к Альпам, приложиться к Сене,
   Отведать австралийского спасенья
   Или потеть в бразильском январе.
   Останусь там, где стопка на столе
   Бумаги, над которой я рассеян
   По всей покоя ищущей земле.
  
  
   В револьвере - шесть смертей
  
   В револьвере - шесть смертей,
   Жизнь в груди - одна.
   Он - устройство без затей.
   Сердцем грудь сложна.
  
   Он под мышкою висит,
   Незаметен, тих,
   Словно мышка для PC,
   С вектором в сети,
  
   Где, как в жизни - не дела,
   А галдёж, безлик.
   Мышка стрелку навела,
   Выстpелила - клик!
  
   Те, кого стихи пьянят,
   Не боятся зла.
   Может, мышь и на меня
   Стрелку навела.
  
   Может, револьверный ствол,
   Шесть смертей тая,
   Видит освещённый стол -
   Тот, что вижу я,
  
   Только ближе.
   Поздний час
   В кресле укачал.
   Страшно правду замолчать,
   А не прокричать.
  
  
   В руке такая пустота...
  
   В руке такая пустота...
   Уж лучше б ты вложила камень -
   "Прощай" на четверти листа.
   Ты уходила потолками,
  
   Весь мир перевернув со мной.
   Побелка сыпалась молчаньем,
   Как на голову снег весной,
   И только каблучки стучали.
  
   Их телеграфный алфавит,
   Передавая многоточьем
   "Конец любви, конец любви...",
   Стучал в висках пустою строчкой.
  
   Сжимался вечер в кулаке
   В одну потерю, как ни странно -
   И шпилек след на потолке,
   И капанье воды из крана.
  
  
   В соавторстве с Юлием Петровым*
  
   В случайный день в одном из январей,
   Я перестал бояться умереть;
   Тогда, зимы какой-то посреди,
   Окинул взглядом, что писал один
  
   И в одиночке, чем была мне ночь.
   Из всех проклятий, собранных в одно -
   На то письмо, посланье долгих лет,
   Была бы масса, равная Земле.
  
   Так соберу?
   И на планете той
   Я поселю владельцев грязных ртов,
   Что так привыкли лгать и проклинать.
   Пусть там стоят ночные времена.
  
   Создам водопроводы городов,
   Где злоба для квартир течёт водой
   Телеканалов пенистых в трубу -
   Продукцией амвонов и трибун.
  
   Заветы положу:
   "Да запрети
   Траве шальной не по ветру расти",
   "Да лжесвидетельствуй, творя поклон
   Кумиру.
   Убивай, кради, как он".
  
   Там будут шить такие пиджаки,
   Чтоб надевать, сжимая кулаки,
   Огромные, как молот кузнеца -
   Ковать проклятья Первого Лица.
  
   И в эту ночь в стихе очередном,
   Инопланетны, мысли об одном -
   Нас разделяет вовсе не парсек,
   А образ утра русского в росе.
  
   *См.: http://samlib.ru/p/petrow_j_i/ (прим. автора).
  
  
   В торосах из листвы осенней
  
   В торосах из листвы осенней
   Оставлю ледокольный след.
   Октябрь пройдёт, как воскресенье,
   Как всё проходит на земле.
  
   Редея, клён прильнёт к берёзе
   И молвит:
   "Так теплее, мать?"
   Но скоро будет на морозе
   Берёзу нечем обнимать.
  
   Пройду и я под облаками -
   Грядущим домом в вышине,
   И след прорежу башмаками,
   Прочертит осень след во мне.
  
   Но время, льды зубами смежив,
   Сомкнёт сугробы белых губ,
   Тогда уже другой прилежно
   Продолжит строчку на снегу.
  
  
   В Эрмитаже
  
   Скульптура, пережившая творца,
   Безноса, как создателя останки
   Со съеденными мышцами лица
   Червями одиссеевой Итаки.
  
   Примерю на себя его хитон.
   Резец и молоток отброшу в угол,
   Закончив нос эллинский надо ртом.
   Они ещё летят, застыли слуги -
  
   Рабы, что инструменты подберут.
   За это время три тысячелетья
   Проходят, обезносив этот труд,
   И руки повисают, словно плети.
  
   Наверно, лучше плакать над отцом,
   Чем над безносым сыном-негероем.
   Эллин, достаточно упасть лицом
   Всего лишь раз один, как пала Троя.
  
   А залам Эрмитажа нет конца,
   И я, соцреализм не отрицая,
   Иду на приступ Зимнего дворца,
   Крича "Долой!" с безносыми отцами.
  
   В авоське - даты, страны и цари.
   Дырява память, но цена - смешная.
   И у стола, сознания внутри,
   Младенца-мысль в строку запеленаю,
  
   Оставшись с носом.
   Он рождён проткнуть
   Тот холст на дверце, где был намалёван
   Очаг, что сказкой грел одну страну
   В созвездии Стрельца с моей Землёю.
  
  
   Великие поэты-педагоги
  
   Великие поэты-педагоги,
   Поставившие руку, и вложив,
   Mеня не зная, пониманье слога,
   Живого, но короткого, как жизнь -
   Уходят.
   Я читаю некрологи.
  
   И так порой охота поскулить
   О малости той площади земли,
   Что ждёт...
   Но за порог гоню печаль,
   А белый лоб (о сорока свечах),
   Чья жизнь - в немногих тысячах часов,
   Свидетель строк о временности света,
   Сгорев, не будет вызван, невесом,
   На суд стихов безвестного поэта.
  
  
   Ветер переменит направление
  
   Ветер переменит направление,
   И собьёт дыхание у тополя.
   Чтоб его заметили в селениях,
   Он приметой понесётся по полю.
  
   Дом простынет, улица, околица,
   Где навстречу мне с пустыми вёдрами
   И знаменьем - давнею знакомицей
   Неудача закачает бёдрами.
  
   Не сверну с пути - не вижу повода,
   Первая, последняя ли женщина
   По судьбе идёт, как будто по воду,
   Неизвестным замыслом божественным.
  
   Тополем ли в поле, подорожником
   Жизнь ценна - хорошая, плохая ли -
   Как примета (нет её надёжнее)
   Холода ночного бездыханного.
  
  
   Вид из каюты
  
   Каюта-колыбель.
   Покой.
   Рассвет.
   A мир - в карандаше,
   И грифель кружит за рукой,
   Рождая путаную шерсть -
  
   Покров кардиограммы гор,
   Малоэтажек неглиже:
   Гармони разворот тугой,
   Душа в распахе на сажень.
  
   Слюняв, укачан в полусне -
   Как несмышлёныш у груди.
   Я тоже теплоход и мне,
   Пока есть топливо, ходить.
  
   И чайка я.
   Вот рассвело -
   И вновь буфетом для меня
   Прилавок рыбный под крылом,
   Что бреет спины у ягнят.
  
  
   Видна на голых ветках стая
  
   Видна на голых ветках стая,
   Подобна нотам - отзвучав,
   Молчат, как рыбы, что летают,
   И в виде отзвука торчат.
  
   Смеркаться - к средине суток,
   Сморкаться - целый день.
   И дно
   Фонтана оголилось - сухо,
   Давно безденежно оно.
  
   Утихли песни для наяды,
   Костры погасли у реки,
   Со спин, что широки, как взгляды,
   Туристы сняли рюкзаки
  
   И проверяют в доме трубы,
   Полозья дедовских саней,
   Тулупы, зипуны и шубы,
   Чтоб от зимы не сатанеть.
  
   И всё путём.
   Но, как ни странно,
   Опровергая "Сэ ля ви",
   Над обезвоженным фонтаном
   Поёт гитара о любви.
  
  
   Визуальный перевод
  
   Быть может, и не самолётным соплом,
   А чем-нибудь невидимым, особым
   Подчёркнута по синему строка
   Грузинской вязи гроздей виноградных
   И спин баранов на Цаннере раннем,
   Кудлатых, как под ними облака.
  
   И языка не зная, как Марина*,
   Переношу воспринятое зримо
   В кирилличные колкие азы
   И плевелы колоссом недоспелым
   Язык лугов надоблачных Пшавелы
   На свой степной подоблачный язык.
  
   * Стихи классика грузинской литературы Важа Пшавела переводили М. Цветаева, О. Мандельштам, и Н. Заболоцкий (прим. автора).
  
  
   Во вчерашней жизни я и не жил
  
   Следуя буддистской тропке Дао,
   Рожениц напоминая труд,
   Веки пару глаз моих рождают
   Ежедневно в муках поутру.
  
   И вздохнув от крика попугая -
   От шлепка будильника, встаёт
   К жизни инкарнация другая
   В новом назначении своём.
  
   Вечность ли в конце пути и космос,
   Просветлённый ли пустой стакан,
   Утром на подушке рядом - космы
   И ладошкой к потолку рука.
  
   Во вчерашней жизни я и не жил -
   Был и медитировал с людьми.
   Но, клянусь, что в этой буду нежным,
   Страстным небуддистом, чёрт возьми.
  
  
   Возвращение Тесея
  
   С каждым годом больней
   Отдавать Минотавру
   И девиц и парней.
   Эти юные пары,
   Что любить родились,
   Поедаются жадно.
   Дай же меч под хламис
   И спряди, Ариадна,
   От кудели льняной
   Для Тесея страховку
   В лабиринте земном -
   Сыну рощи ольховой!
  
   Веря нити клубка,
   GPS'у не веря,
   Он, плутая, искал
   Бычью голову зверя.
   Афинян находил
   Молодых и красивых
   Не костьми для могил,
   А живых и счастливых -
   И в студентах сорбон,
   И студентками йелей -
   Тех, что пили бурбон,
   Неэллинское ели.
  
   Древнегреческий миф,
   Современны литавры:
   Уходите детьми
   От царя-Минотавра.
   И Тесей, побродив,
   В настроенье неладном
   Возвратился один -
  
   Он любил Ариадну.
  
  
   Волною платье в развороте вальса
  
   Волною платье в развороте вальса
   Бьёт в камни стен.
   И плещется молва
   На вечере, что Вальсовым назвался,
   Где пенятся прибоем кружева.
  
   Движение воды как вольных складок
   Морского шёлка.
   Ты отстранена
   И так близка...
   Мы в перекрестье взлядов,
   Которыми расстреливают нас
  
   Под шелест листьев в съеденной помаде.
  
   Всей силой струн шопенится квинтет,
   А я - как будто в танце с водопадом
   Публично, тайно, явно, тет-а-тет.
  
   Крещендо предфинальное вращает
   Всю землю, и над нею вальс - как власть,
   А хриплый смех накаркавшихся чаек
   Царапнет лишь, не причиняя зла.
  
  
   Вопрос о смысле
  
   Он стар и еле держится в седле,
   И ветер заметает след копыт
   Из персов к иудеям и во греки,
   Где давний спор троих навеселе -
   Платона с Аристотелем кипит,
   А Эпикур льёт критское под веки.
  
   Где приклонит он голову?
   Нигде.
   Всю мудрость мира тащит зa спиной,
   За нею - земли и тысячелетья.
   Но распознав вопрос по бороде,
   Беднягу на пускают на постой,
   Дабы не слышать полудетский лепет.
  
   Уже и разговор о нём смешон,
   Не принято всерьёз упоминать,
   Ну разве что в сравненье с Агасфером.
   Философ, дню налив на посошок,
   Допьёт бутылку белую до дна
   И полетит душой в иные сферы.
  
   И жизнь, вися на вечном волоске,
   Смеётся, зная, как она хрупка,
   Не то чтобы бессмысленна, а просто
   Намного поумнела и в цветке,
   В ребёнке со стаканом молока
   Не видит смысла задавать вопросы.
  
  
   Вор
  
   Не жди меня к полуночи, кровать -
   Я снова отправляюсь воровать.
   Опять ты не провиснешь подо мной,
   Подавлена и попрана спиной -
   Плащом широким скрытая, она
   С ногами и начинкой капюшона,
   И сердцем, что с рождения бессонно,
   Едва стемнеет и взойдёт луна,
   Мелькнёт в проёме тёмного окна
   Недорогой квартиры-распашонки.
  
   Над городом роскошной нищеты,
   Где светятся рекламные щиты
   Под чёрными квадратами окон,
   В ночи не выходящих на балкон,
   Я пролечу, невидим, нелюдим,
   Чтоб зависть не разбередить в прохожих,
   Ползущих, пьяных, поступью похожих
   На тех ужей асфальта посреди,
   Чьи головы затоплены, поди,
   Желанием сменить пижамой кожу.
  
   Их искушали яркостью витрин,
   Бельём постельным, мягкостью перин
   С наперником трёхцветным и орлом,
   Что гордо держит в правой лапе лом.
   Не устояли, вняли словесам
   Лапшеобразным, постным совершенно,
   Не догадавшись, кто они в сношенье,
   Но, примирившись с порцией овса,
   Покорно затянули пояса,
   Не отличая от петли на шее.
  
   Мой путь неблизок, а объект высок.
   Не красть же из песочницы песок,
   Недвижимость и движимость, и лес,
   Как будто жизнь не состоится без
   Поместья в Ницце с парой - ух ты! - яхт!
   Без личной эcкадрильи двухмоторной,
   Красивых баб, достоинство которых -
   На "Ё-моё!" являться без белья,
   И понимая цену бытия,
   Платить собой за ПМЖ в оффшоре.
  
   Ограбить банк способен и дебил
   Или - открыть, чтоб каждого, кто был
   Наивен, до подштанников раздеть
   И приземлиться на Карибах, где
   Недвижимую жизнь приобрести.
   Я тоже вор, но своровал не это,
   А всё богатство с нищенством поэтов,
   И возвращаю, совестлив и тих.
   Луну за искушение простив,
   Похищу и верну в строке к рассвету.
  
  
   Воспоминание
  
   Не может фотоаппарат
   Точней оставить след:
   Ты на коленях у костра,
   А я - нa вертеле.
  
   Нам двадцать.
   Нет, немного за.
   Прохладно и темно,
   Там обожжённые глаза
   И белое вино.
  
   Залив, песок, глотки, вина
   За голод мой шальной.
   Ты надо мной наклонена,
   И угли подо мной.
  
   Ни комариной маеты,
   Ни неба, ни огней.
   Огонь на берегу и ты
   Как хмель от Шардоне.
  
  
   Восхождение
  
   Скалолазные стены и пропасти,
   На осколках босая стопа.
   Оступился, последовав прописи -
   Покатился, пропал.
  
   Тишина и бесптичье заоблачны.
   Ледниками слепит высота.
   А солгал - и районным для области
   Землежителем стал.
  
   Уходил - удивлялись: зачем тебе?
   Безопаснее нас посреди.
   Отвечал только мышцами челюсти,
   Сумасброд нелюдим.
  
   Прихватил только имя и отчество,
   И г. р. - для могилы в горах,
   Отправляясь в своё одиночество
   Со скрипеньем пера.
  
   Высоко ли от уровня Тихого
   И Атлантики сможет уйти,
   Не имеет значения.
   Стих его -
   Восхождение-стих.
  
   Но поднявшись хотя бы над крышами
   Скалолазом, увидит тогда
   И собратьев, а ниже те, выше ли -
   Не ему разгадать.
  
  
   Вот пара слов
  
   Вот пара слов, за ней легла другая,
   За той - ещё, дыхание-пробел,
   Повисла запятая на губе -
   Над пропастью, которая пугает.
  
   Обратная... а выпукло и рядом
   За ней прямая следует петля.
   Вязание мужское умалять
   Не нужно снисходительностью взляда.
  
   Весь мир - клубок, что, спицею пронизан,
   Покоится до вечера в шкафу.
   Пусть жизнь короче станет на строфу,
   Но строфы есть, что стоят этой жизни.
  
  
   Время
  
   Время.
   Бах и орган, и древность,
   Джаз, патефоны Грэмми,
   Прение листьев, старение,
   Камни упрямые Греми.
   Время.
  
   Время!
   Ну же!
   Пора!
   За дело!
   Смокинг ли, конь ли белый
   Созданы для покорения
   Женщины с веткой сирени
   Время!
  
   Время...
   Слово и оправданье
   Ступора, ожиданья
   Лучших строителей здания
   В стиле Британий и Даний
   Крепких.
  
   Время.
   Новые ветры, крены.
   Переплетая в среднем
   Баха с ночными сиренами,
   Выдаст блокбастер Грэмми
   Время.
  
  
   Все включено
  
   Предусмотрены траты, и все включено
   В предусмотренный загодя счёт.
   Разволновано море: включили ль в окно,
   Если бриз безвозмездно включён?
  
   Бадминтон две девицы танцуют в песке.
   Представляю в песке наготу -
   Включено представление в левом виске
   Или в правом, как сухость - во рту.
  
   Попиваю из бара.
   Он - "мини", и нет
   В нем бармена.
   Барменствую сам.
   Телевизор включён мне о зле и войне.
   То ли мёд, то ли соль на усах.
  
   Ах, нажал бы на "выкл.", но нажатие "выкл."
   Не избавит меня от еды,
   Сыт по горло которой - окрошкой, увы,
   Из войны и "ура!", и беды.
  
  
   Вступление в 21-й век (А. D.)
  
  
   Ни к чему,
   ни к чему,
   ни к чему полуночные бденья
   И мечты, что проснешься
   в каком-нибудь веке другом.
   Время?
   Время дано.
   Это не подлежит обсужденью.
   Подлежишь обсуждению ты,
   разместившийся в нем.
   (Наум Коржавин, "Вступление в поэму")
  
  
   От Афин до совка
   с интерлюдией пыточных казней,
   А от них до меня -
   на два пальца истории зла;
   Ядовитый стакан -
   эмиграцией в смерть одноразов,
   Он - предательство дня,
   всё того же - с пером у стола.
  
   Ничего не прошло,
   не ушло с обновлением быта.
   И стоят времена,
   поменяв палачей имена,
   Имена площадей
   да названия казней и пыток
   Для свободных людей,
   что рождались во все времена -
  
   Времена проклинать
   и идти против свор и проклятий,
   Времена для стихов,
   что затоптаны будут в пыли,
   Времена презирать
   мракоб?сов с iPhonе'ом и ятем
   В подворотне двора
   монархической рабской земли.
  
  
   Выключатель чёрный у двери
  
   Сергею Есенину
  
   Выключатель чёрный у двери
   К лампочке привязан.
   Шуры-муры.
   Вверх щелчок - и та уже горит
   Наготой без юбки-абажура.
  
   Провода заплетены в косу,
   В ней белеют капельки фарфора.
   Свет живёт, как солнце - на весу
   День какой и год, и век который.
  
   Между "Вкл." и предрассветным "Выкл."
   Ночь любви и стихотворных строчек.
   Выключатель к этому привык,
   Лампочка горит ему и хочет.
  
   Переменен между ними ток,
   Но коса рифмовки постоянна.
   Крюк на потолке торчит, высок,
   А под ним - Серёга окаянный.
  
   28 декабря 2017 года
  
  
   Голос
  
   Если связки сухие в горле
   Топот града впитали губкой,
   Из раскатов грозы над городом -
   Гроздьев грома сдоили звуки,
  
   Если связки в пустыне будней,
   Словно в праздник расплёсков шторма,
   Овладели бельканто трудностью
   И завыли сиреной, вторя
  
   Гулу воен и стону боен,
   Плачу капель на дне колодца,
   Значит, голос природой скроен, и
   Слышать соло толпе придётся,
  
   Ненавидя за резкость тона,
   Колдовать, насылая порчу,
   И топтаться за микрофонами
   С усилением пошлых корчей.
  
   В дни мычания нужен голос
   Человечить молчанья полость,
   Голос - веку отлитый колокол,
   Что тревожен, пожарен, колок.
  
  
   Горизонт
  
   Летит струя шампанского, как бес,
   Шипя от злости, зная - недолёт,
   А души долетают до небес,
   Гудками отвечая на "Алё!"
  
   Граница между знанием и всем,
   Во что мы верим, не беря зонтов -
   Барьер для тем отсутствия, и тем
   Присутствия за видимой чертой.
  
   Догадки проверяя с рюкзаком
   И заменяя гелием азот,
   Ныряем, лезем выше облаков.
   Бежит неуловимый горизонт
  
   С открытых мест и прячется в лесу,
   Где леший в кумовьях у лесника;
   Они хлебают водку, словно суп,
   И черти пляшут, и дрожит рука,
  
   Извлекшая из банки скользкий груздь.
   А горизонт настолько недалёк,
   Что окружает линией, как грусть -
   Пилота звездолёта над Землёй.
  
   Мираж - и там, и здесь.
   Но я люблю
   Когда он округляется луной,
   Когда высотный самолёт петлю
   Лихим ковбоем вертит надо мной.
  
  
   Город
  
   Это - город-музей
   И его панорама.
   Перехода подземность,
   Одетая в мрамор,
   Усыпальня рублей
   В пирамидной гробнице
   Из камней как нолей
   Чередой к единице.
   Это город Петра
   И Кремля подворотня,
   Это город без права
   Мосты называть.
   А вороны, как чёрные сотни,
   Всё кружат над Собором поротно,
   Голубей ущемляя в правах.
  
  
   Горькие мысли у медного памятника
  
   Лев Толстой:
   "Беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь четверть столетия губит людей, казнит, жжет, закапывает живьем в землю, заточает жену, распутничает, мужеложествует, пьянствует, сам, забавляясь, рубит головы, кощунствует, ездит с подобием креста из чубуков в виде детородных органов и подобием Евангелий - ящиком с водкой славить Христа, т.е. ругаться над верою, коронует [...] свою и своего любовника, разоряет Россию и казнит сына и умирает от сифилиса, и не только не поминают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему. И несчастные молодые поколения вырастают под ложным представлением о том, что про все прежние ужасы поминать нечего, что они все выкуплены теми выдуманными благами, которые принесли их совершатели, и делают заключение о том, что то же будет с теперешними злодействами, что все это как-то выкупится, как выкупилось прежнее".
  
   К 9-му июня
  
   Проклятие, губитель-кат,
   Тебе не крикну: "Исполать!"
   Ты - вор* святого родника,
   И властный бес своих палат.
  
   Срамных, как срамен Кремль-трактир,
   Таскал на ассамблеи баб
   Пётр Алексеич, бомбардир,
   И пил до упаденья лба.
  
   Ты создал армию и флот,
   И власть, что свята и теперь -
   Кулак, величия оплот,
   Где может быть в святых и зверь.
  
   Ещё одно из славных дел -
   Та щель, что прорубил топор
   В Европу с завистью глядеть
   И ненавидеть... до сих пор.
  
   Босые лица у бояр,
   Плезир шармана посреди...
   Не вижу перемены я -
   Аккаунт нынче да кредит.
  
   И в челобитных тот же слог
   Посадких якобы людей,
   Что приказным есть подлость**, зло
   И отвлечение от дел.
  
   Летят остатки на мослах
   Людишкам, что с царём во лбах -
   Им, не допущеным к столам
   Полуголодным, озябать.
  
   В значеньях новых "воровство"
   И "подлость" нынешним летам,
   Но - тем же власти естеством.
   Уж триста лет, а воз всё там.
  
   Глаголю для всея Руси:
   Иные годы или те,
   А ты страдалицей висишь
   Над перекрёстком на кресте.
  
  
   *В те времeна (XVII--XVIII века) словом "вор" называли изменника, предателя (прим. автора).
   **Подлый - (устар.) принадлежавший по рождению к низшему, податному сословию, неродовитый (прим. автора).
  
  
   Горькие мысли эволюции
  
   Это те, кто кричали "Варраву! -
   Отпусти нам для праздника...", те,
   Что велели Сократу отраву
   Пить в тюремной глухой тесноте.
  
   Им бы этот же вылить напиток
   В их невинно клевещущий рот,
   Этим милым любителям пыток,
   Знатокам в производстве сирот.
  
   (Анна Ахматова, "Защитникам Сталина")
  
  
   Одарила силой выжить без рогов,
   Не когтями, а зубастостью ума -
   Приручить и приучить светить огонь
   Так, чтоб глаз тебе не выколола тьма.
  
   Но, назвав себя вершиной под венцом,
   Мастурбируя на звёзды и кресты,
   До протомы озверяешься.
   Лицо
   Сорок тысяч лет творила я, а ты...
  
   Ты коленопреклонён не перед той,
   Кто в мучениях из праха родила,
   А у бронзы, что на площади пустой,
   Где молчат без языков колокола.
  
   И уже на четвереньках семенишь,
   А ведь мял прямохождением века.
   Память горькую на гордость заменил
   Обезумевшим до глины для горшка.
  
  
   Господь, давайте нынче - по душам
  
   Господь, давайте нынче - по душам.
   Но перейду на "вы", и вам бы надо -
   Не пили никогда на брудершафт
   И не лобзались трижды по обряду.
  
   Но вы вольны и тыкать, поносить -
   Ведь я один, в кепчонке забубённой,
   А вас не сосчитать на небеси,
   Извечным страхом смерти порождённых.
  
   И вам, тот смертный страх найдя везде,
   Сопровождать его до божьей нивы -
   Богам как копиям лепивших вас людей:
   Жестоких, добрых, властных и ревнивых.
  
   Пусть не всесилен я, не идеал,
   Не вечен и живу своими днями,
   Но слов со временами не менял,
   И сына не пошлю, чтоб изменял их.
  
  
   Два клюва-стрелы
  
   Два клюва-стрелы на восток и на запад
   У камня-истока, но кануло будто
   Письмо с направлением в светлое "завтра".
   В конверте пустом - беспросветное утро.
  
   Не сбывшись, надежды с цветными хвостами
   По жалобным крикам находят друг друга,
   И книгою жалоб верстаются в стаи.
   Побыв козырьком, опускаются руки.
  
   И снова в томлении хмель сосложений
   Того, что желанно, но мыслится с "если" -
   Мужские фантазии с грёзами женщин
   И планы развития девственных чресел.
  
   Обивка диванов сидением стёрта,
   Седением порчены фотольбомы,
   А всё, что не в кадре, отправлено к чёрту,
   И новые птицы слетаются к дому -
  
   Строками мечтаний с размытостью линий.
   Манилов "Ах, вот бы..." потянет из трубки,
   А Павел Иванович набриолинен
   Практичным и в меру упитанным трупом.
  
   И множатся мёртвые душами статских,
   Действительных, тайных и прочих, а кто-то
   Живым выступает стоять на Сенатской,
   Ища на Болотной тропы из болота.
  
   И мёртвые души как ветхая сила
   Пытают живое за отступ и ересь.
   Родись Иисус у Марии российской -
   Носили бы кол на груди, а не крестик.
  
  
   Две красные топки вселенской печи
  
   Две красные топки вселенской печи -
   Одна обжигает замес в кирпичи,
   Другая их плавит в ночные сердца -
   Пылают и слаженно, и без конца.
  
   Два жерла, работою раскалены,
   Заряжены правдой своей стороны,
   И дуло одной из условных сторон
   Нацелено в траур ночных похорон.
  
   Но есть промежуток - стихает стрельба,
   Плавильня, чтоб жертвы остыли в гробах,
   А пламя уснуло, что в серой золе
   Безвредно бумаге на сером столе.
  
   Окошкам жилья в это время сереть,
   А кошкам сливаться в бесцветной поре.
   Сереет и цапля - избушка болот -
   Лягушек щадит её клюв под крылом.
  
   Скрипит не перо, а лишь серый забор,
   И сон проникает в жилище как вор.
   Он тащит объедки надкушенных тем
   С листа на столе и жуёт в темноте.
  
   Но стрелка подходит ко времени "Ч",
   Наводчик наводит с росой на плече
   На серую цель оглушительный залп,
   Который раскроет владельцам глаза.
  
   Ах, только бы шнур не порвался пенькой,
   Повиснув у ложа безвольной рукой,
   Чтоб время делили на прежде и от
   Два красные жерла - закат и восход.
  
  
   Две ладони
  
   1.
  
   Подпирали стены, щёки
   И сдавали на игру,
   За затылком, одиноки,
   Вспоминали чью-то грудь.
  
   Петушились пятернями,
   Собирались в кулаки,
   Были добрыми, как няни,
   Были жёстки, как тиски.
  
   В габардиновом регланe
   Грелись спинами котов -
   В тёплой глубине карманов
   Старомодного пальто.
  
   2.
  
   Деньги долго не шуршали,
   Уходили на винил
   Из нелипких и шершавых
   Со следами от чернил -
  
   Тех, что рифмовали небыль.
   Ей ли в красках былью стать?
   Кисти, распросите небо
   До касания холста!
  
   Помнить ли скелеты в доме,
   Тот ли не был, кто забыт?
   Снег, растаявший в ладонях,
   Мутен пригоршней судьбы.
  
   3.
  
   Не гадай на полустанке,
   На полжизни-полпути!
   Линиям судьбы, цыганка,
   Знаю, к холмику сойтись.
  
   Где же - не бросай на шали
   Карты неба и земли,
   Чьи мозоли полушарий
   По экватору срослись.
  
   Только хорошо бы - в доме,
   А не в жерновах пути.
   В доме приняли ладони -
   Там им веки опустить.
  
  
   Декабрь
  
   1.
  
   Декабрь.
   Настои трав у ночника.
   Таблетки разноцветны балаганом.
   Не вылечат молитвы шарлатанов,
   Поможет полстакана коньяка.
  
   Ты, плоть, уже всё чаще предаёшь.
   Душа, не изменяй же куртизанкой!
   Когда пиявок заменяют банки,
   Я со спины - оплавившийся ёж.
  
   А всё к тому, где жизнь - больничный лист
   С температурой зимней под сорочкой
   И со строкой "Причина смерти: (прочерк)",
   И звук от кома смёрзшейся земли.
  
   2.
  
   Такие мысли...
   в месяце простуд
   С аплодисментом кашля из гортани
   В партере.
   Но гримёры упасут
   От бледности Онегина и Таню.
  
   Всё меньше света от и до темна,
   Где нет теней, что действует на нервы.
   Безвкусна, как тягучая слюна,
   Сигара в полночь светится Венерой.
  
   3.
  
   Не в связи с декабрём та, с кем он спал,
   Но насморк - Пётр у спальни, меч во длани.
   И молот спит отдельно от серпа,
   Как будто в треугольнике - углами.
  
   Встречаются за чаем по утрам,
   Соприкасаясь разве что ногами,
   Улыбками, печалями утрат.
   "Недомогаешь?" -
   "Да, недомогаю".
  
   Вселившись в медный чайник со свистком,
   Мучитель-чёрт над тазиком страдальца
   С его ступнями, полон кипятком,
   Пытает плоть, что поджимает пальцы.
  
  
   Декабрьский снег
  
   Он, втёршийся в доверие саней,
   Представившийся как зипун поленьям,
   Оставил лужи на прощанье - снег
   Растаял в неизвестном направленье.
   Кусты торчат, раздеты донага,
   Подобны ржавым арматурным прутьям,
   А девы, амазонки в сапогах,
   Опять в осенних туфлях, как рекрутки.
   Мошенник, прихватив с собой лыжню,
   Следы в саду, пуховые наряды,
   Оставил землю - Махой в стиле ню,
   Что без одежд не привлекает взгляда,
   А послевкусьем юности горчит.
  
   Из белизны в ноябрь вернулся точно
   Вновь письма от деревьев получил,
   Писавших "до востребованья" почтой.
   Иду по этим слипшимся листам,
   Что не шуршат, а плачут под ногою.
   В прошедшем - нагота и пустота.
   Мне Маха в белом нравится у Гойи.
  
  
   Для́ секунды
  
   Для́ секунды промедленьем,
   Не всегда подобным смерти,
   Для минуты во Bселенной,
   Что - иота глазомеру,
  
   "Поцелуем" для́, веками
   Спавшим как произведенье,
   Отсекая лишний камень
   Инструментами Родена,
  
   Исключеньем слов увечных
   И избыточно красивых,
   Чтоб из глыбы русской речи
   Высечь простоту и силу,
  
   Ножно, добывая ужин,
   Для́ охоты чувством меры,
   Окорачивать ненужность
   И животные манеры,
  
   Нужно недочеловеком
   Отсекать своё уродство,
   Чтоб из каменного века
   Челюсть вышла подбородком.
  
  
   Дом, который построил прадед Том
  
   "В деревне Бог живёт не по углам"
   (И. Бродский)
  
   Жильцами дома - звук и запах,
   Которые рожает жизнь,
   И черепица черепахой
   Над ней оранжево лежит,
   Уют от ветра сторожит.
   Тот зло срывает на рубахах -
  
   На белых флагах чистоты
   И добрых помыслов фрегата.
   Без кружев, выкройкой просты,
   Они, заплата на заплате
   Потёртой, машут o незнатном
   Происхождении четы,
  
   Что в доме с Богом.
   В единенье
   Он стряпает и шлёт еду,
   Его благодарят за рвенье,
   Потом на суп готовы дуть,
   И отмечают раз в году
   Свои и Бога дни рожденья.
  
   И дом тот истово творит
   Детей, молитвы, песни, тесто
   От февралей по январи,
   И начинает с Богом вместе
   Любое дело. Он же, честен,
   С ним о стропилах говорит.
  
   Не чужд и поприщам столичным
   В стеклобетонных городах,
   Где пыльны жалюзи, безличны,
   А в кранах твёрдая вода.
   Зайдёт в костёлы и - айда,
   Чтобы успеть на электричку
  
   Туда - в дубовый свой ковчег,
   Который выплывет и в кризис,
   Начнёт с нуля всё вообще.
   На нём спасутся даже крысы
   И пара луковиц нарцисса
   Да семя ржи и овощей.
  
  
   Дома
  
   Преградами для внешней темноты
   Подобно крепостям, стоят, спокойны,
   Спасая от животной гопоты,
   От варварского войска насекомых,
  
   От ветра бесконечных перемен
   Погоды, взглядов, моды и давлений,
   Событий и навязчивых ремен -
   Бегущих строк со скоростью явлений.
  
   В часах настенных медленнее дни,
   В простенках - сновидения и мыши,
   И мысли, не нашедшие страниц -
   На паутине, гамаком пpовисшей.
  
   Поскольку могут нескольким служить,
   Дома просторней, чем судьба под кровом -
   Убежища наземные, что жизнь
   Хранят от звуковых бомбардировок.
  
   Благословенно плаванье домой!
   Вернувшийся благополучно в гавань
   К сиренам обращается кормой,
   А волнорезы отсекают гавы.
  
   О коврик, что прилежностью знаком,
   Он вытрет ноги. Радуясь возврату,
   Замок отсалютует языком
   Как пёс домашний незамысловатый.
  
  
   Домой!
  
   Все курорты, как сортиры,
   Одинаково комфортны.
   Справа ролик для подтирки
   Слева - все равно запоры
  
   От еды вне всякой меры,
   От услуг, что и не ищешь,
   От пророков новой веры
   В органическую пищу.
  
   Одинаковы на блюде,
   В масле теплятся улитки.
   Одинаковые люди
   В одинаковых улыбках.
  
   Так домой, где пост в пустыне
   И акриды с диким мёдом,
   С искушением простыми
   Пивом с чертом-бутербродом.
  
  
   Домосед
  
   Дела вне дома - и долг, и подвиг.
   Не то что в горы, а в город лень мне -
   Я домосед.
   Пусть гора приходит
   И ткнётся пиком в сустав коленный.
  
   Скажу не шутку, понизив голос:
   Высоты в цифрах точны, но лживы.
   Отсчёт для неба веду от пола.
   Я - небожитель, но с кровью в жилах.
  
   Нелепо, в тучу упёршись взглядом,
   Просить о хлебе насущном Бога.
   Он не за нею, а где-то рядом,
   В гостях нежданных моих порогов.
  
  
   Дорога совиного стола
  
   Пришельца дом осмотрит строго.
   Узнав же, отопрёт.
   Как приглашение к порогу -
   Возьмёт под козырёк.
  
   И дверью мне заулыбавшись,
   Распахнутой - впустить,
   Смахнёт с подошвы лист опавший,
   Прилипший по пути.
  
   Войду и соблюду примету -
   У двери помолчать,
   Присев на крае табурета
   К удаче в добрый час -
  
   В начале той дороги дальней:
   К столу, гнезду для сов,
   А после трёх - к совиной спальне,
   Где пересадка в сон,
  
   Тревожный путь в ночных одеждах
   За лунным серебром,
   Где страх-разбойник неизбежен,
   Как утрений порог.
  
   За ним, найдя покой в движенье,
   Я отдохну от слов.
   Под пледом из мужчин и женщин
   Уютно и тепло.
  
   На сквозняках чужих порогов,
   Где лоб ласкает ствол,
   Я снова захочу в дорогу
   Домой, где степью - стол.
  
  
   Дорога
  
   Запорожные тысячи вёрст
   Начинаются с чарки одной -
   Запорожной, а если ты гость,
   Что не пеш, то ещё - стременной.
  
   И дороже дорожные дни,
   Чем под крышей похмелье ума.
   Отдавание сердце полнит,
   Получение - только карман.
  
   Но дорога не всякому впрок,
   Ведь прочнее и пьянство, и печь.
   Отдавать ухожу за порог,
   Предъявлять подорожную песнь.
  
  
   Дюна Пилата (Дюна Пила)
  
   От берега Бискайского залива
   Передвигает дюна килотонны
   Песка времён, запас его бездонен.
   Она стара, как мир, нетороплива
   И сахарно бела, и монотонна.
  
   Умолкшие утопленницы-сосны
   Погибли под сандалией Пилата.
   Всё выше холка у волны и плата
   За безразличье, неподвижность, косность.
   О пинии, как жалко вас, безлапых!
  
   По дну пришла, вползла на берег снулый,
   Засахарив прибрежную часовню;
   В ней аквитанский колокол качнула,
   Язык его застыл, умолк, ненужный.
   Над ним часы песочные бессловны.
  
   Тысячелетья движется к Парижу,
   Уже в три раза выше Нотр-Дама.
   Верхушку башни Эйфелевой вижу
   Заброшенною нефтяною вышкой
   Над Нотр-Дюной, белой и упрямой.
  
   ***
  
   Звони звонарь на колокольне чети,
   Пока она не стала минаретом,
   А Нотр-Дам ещё не стал мечетью
   Для парижан - сирийцев и чеченцев,
   Которым вина будут под запретом!
  
  
   Её отсутствие печалит
  
   Её отсутствие печалит,
   Но, пессимизму вопреки,
   Приходит на порог отчаянья
   Удача в образе строки.
  
   Приходит, с опозданьем вечным,
   Искав прозрения, слепа,
   Неспешным шагом, словно вечер
   И всё, что может наступать.
  
   Люблю нежданность и приходы
   Тех, кто привычен по часам,
   Как ночь - любовница-свобода,
   Черна косою и боса.
  
   А утром, наглая, наскоком,
   Чернильных пятен не отмыв,
   В мой дом удравшая с уроков
   Девчонкою влетает мысль.
  
   И день вверх дном тогда выходит
   Из ритма - наперекосяк,
   В зрачках гарцуют, хороводя,
   Шальные искорки бесят,
  
   Забыв, что приступает возраст,
   Как пашня жадная к степи,
   Коря за шаль, пристроясь возле,
   И ей уже не отступить.
  
   Зима, предсказанная пошлость,
   От дела, может быть, в версте,
   Вдали уже шуршит подошвой,
   Что клевер втаптывает в степь.
  
   И где-то войлочною тенью
   В пути по времени без карт
   Гнобитель луговых растений -
   Декабрь.
  
  
   Ёлка
  
   Торчит она, довольствуясь углом,
   Густа, как тень с короною-иглой,
   Похожа на высокий колкий дым.
   Смола на пальцах - никуда не деться,
   Не смыть её.
   К ней липнут годы детства
   И грустное "когда был молодым".
  
   Безжизненна, но постоит, пока
   Не пожелтеет правдой на боках
   О том, что к Рождеству зелёный труп
   Украсили, как девицу к венчанью.
   И разве что подсвечник со свечами
   Грустил и слал проклятья топору.
  
   Печаль, печаль...
   Слезами не пои -
   Иголки не осыпались мои,
   И сок перемещается в стволе.
   Волью в него, расслабившись, полкварты,
   Найду географические карты
   И разложу пасьянсом на столе.
  
   Сойдётся?
   Ничего не загадал...
   Вот город, дом, игрушки-поезда,
   Что позже будут по миру катать,
   Плацкартами изматывая нервы.
   Не выглядит игрушкой револьвер мой,
   Гирлянды строчек - ёлочным под стать.
  
   Чем дальше, то есть, ближе - времена,
   Тем хуже различаема страна
   С проливом, начинающимся с "ля",
   Где Нотр-Дам и Тауэр - напротив,
   Подобно Жаруски и Поваротти
   На сцене, неделимой, как земля.
  
   С католиками встречу Рождество,
   С атеистичным детством и его
   Салатом оливье - царём стола,
   Со звёздами на небе и на ветках,
   Домах и флагах - артефактах века.
   И эта память колка и светла.
  
  
   Если ветер с грозою прервут
  
   Если ветер с грозою прервут
   В проводах суету электронов,
   Водружу королеву на трон и
   Преклоню перед нею главу,
  
   Соблюдя этикетный поклон,
   Прикурю от неё сигарету,
   Намекая на званье поэта,
   Кто свечой может быть награждён.
  
   Я старательно образ такой
   Создавал, но под лампой дешёвой
   Электрической многосвечовой,
   Замахнувшись рукой и строкой.
  
   И пока в ней отсутствует свет,
   Маета переменного тока,
   Хоть на краткое время и только
   Стану вечен как русский поэт.
  
  
   Ещё раз
  
   По гороскопу ли нашла,
   Застала ли в обходе тайном?
   Нашла безумием чела,
   Накрыв ночным звёздометаньем.
  
   Дабы, в отличие от сна,
   Почувствовали жар напалма,
   Не в спальне осадила нас,
   А в джунглях города неспальных.
  
   Закон иной, но он жесток -
   Уже не средством выживанья
   Любовь - родник, ручьям исток,
   Не их соитье на диване.
  
   Платящие всегда в долгу,
   В бездумном колдовстве движений,
   В сраженье шёпотов и губ,
   Где ни побед, ни поражений.
  
   Она вселяется в ребро,
   Как бес, в дома, стихи и жизни,
   Где совершает зло с добром,
   Не поддаваясь экзорцизму.
  
   Она не просит, а велит
   Отбиться журавлю от стаи -
   Снести даяние земли
   Туда, где Святцы зачитали.
  
   Приходит, в двери не стучась,
   Переставляет мебель, мысли,
   Но снизойдя в неверный час,
   Без слов уходит, по-английски.
  
  
   За земным горизонтом
  
   За земным горизонтом, за уровнем моря,
   Где присутствует мудрость в отсутствие горя
   Есть обитель ответа любому вопросу,
   Та обитель в избушке, а может быть, просто
   В углубленье высокой горы,
   Что укромней мышиной норы:
  
   Говорили неглупые - глупо не верить.
   Как пальто, распахнув утеплённые двери,
   И без зонтика, шапки-ушанки, берета
   К горизоту, надеждой одной обогретый,
   Попирая начало стези,
   Кривизною земли заскользил.
  
   Самому интересно.
   Уступкой не лаю
   Обезумевших сук, что давно посылают,
   А настойчивым зовом рассудка ведомый,
   Всё, что должен, отдав, как швартовы у дома,
   Я, намылив под лыжей лыжню,
   В путь отправился искренним ню.
  
   Встретит чёртова матерь пылающей домной
   Или орган мужской, или женский огромный -
   Я спрошу обладателя вечных ответов,
   Но боюсь, он не сможет ответить поэту:
   Что - поэзия?
   Что - в ней самой?
   И вернусь без ответа домой.
  
  
   За зеркалом
  
   Житьё моё истоптано часами.
   Одни спешат, другие отстают,
   Меняя цифры, шевеля усами,
   И днём, и ночью в маршевом строю.
  
   От скорбных понедельников до пятниц,
   От январей к итогам декабрей -
   Вперёд, вперёд, не уступив ни пяди.
   Навстречу - память, выбита на треть.
  
   Что - времена?
   Упоминанье нравов
   По моде - с обнажением колен
   И выше?
   Там - единственная правда
   Для продолженья жизни на земле.
  
   О память, cохрани мою порочность,
   Скользящую рукою по бедру,
   И звук благословляющих пощёчин.
   Пусть имена и даты отомрут.
  
   Ты не всегда точна, но пораженья
   Не понесла от прожитых стихий.
   За зеркалами отраженья женщин
   Хранятся, как прекрасные стихи.
  
  
   За полночь
  
   К полночи помялся, словно смокинг,
   Вечер.
   Есть кураж, но вид ненов.
   Он, как ночь, формален лоском в окнах,
   Черен и торжественен сукном.
  
   Полночь в непривычной платье-дате
   На "12 раз" приглашена
   Бравым фейерическим солдатом.
   Год.
   Мгновение.
   Глоток вина.
  
   Лунная слепая белоглазость.
   Скомкана к отбелке, к утюгу
   Скатерть в красных пятнах от "Шираза" -
   Память о пьянившем на бегу.
  
  
   Зависли в воздухе молчком
  
   Зависли в воздухе молчком
   Слова-местоимения,
   Петля - вопросом и силком,
   И недоразумением.
  
   К ночам не тяготеют дни -
   В природе беззаконие.
   Торчат сосульки вверх, они -
   Оглохшая симфония.
  
   Экран заполнил белый шум
   Не одами, не к радости.
   Застывшим выпадом ушу
   Рука пронзить старается.
  
   Беззвучен колокол-звонок,
   От сокола до терема
   Парсек обиды заводной
   Да чёрная материя.
  
   Но притяжение любви
   Возобладает всё таки,
   А ей пространство искривить -
   Что пульс пустить чечёткою.
  
  
   Загробное
  
   С обивкой траурной и строгой
   В подтёках от свечи над ней,
   Слегка помедлив над порогом,
   Он плыл, качаясь на волне.
  
   И плечи скальпелем кроила
   Вживляющая крылья мысль
   Шальным хирургом, не навылет -
   И смертны, и... бессмертны мы,
  
   И так малы, что мы огромны
   Извечным тленом на земле,
   Загробны, следуя за гробом,
   Как те, кому над нами тлеть.
  
   Шаги, стихи и горсти глины,
   Замесы ходу слов и лет.
   Мы - слёзы, капли стеарина
   И чёрной крови на белье.
  
   Пути не знать последних метров -
   Не повернуть и не прервать.
   Слова Гомера о Деметре
   Живут в сегодняшних словах.
  
  
   Закат
  
   Хмельной закат в проекции настенной -
   Мистерия об истине в вине,
   Где образы ветвей играют тени,
   Стежки на гобеленном полотне
  
   Трезубцами кирилличных шипящих.
   Там подвенечный шелест о любви,
   И шёпот вдовий, чёрный и скорбящий,
   И белый пенный - от шампaнских вин.
  
   Мелькают пальцы в сурдопереводе
   Одновременных реплик за окном
   Из текста, сочинённого природой
   Устам глухононемых говорунов.
  
   Блаженны говорящие друг другу,
   Блаженны все, способные на слог -
   Пусть путан, многозначен, словно руки,
   Кричащие о чём-то за стеклом.
  
   Утихнет ветер, солнце вполнакала
   Нырнёт в бокал, чтоб, выпитым до дна,
   За горизонтом этого бокала
   Пьянить истолкованиями нас.
  
  
   Заповедник
  
   Была трава, густая, словно песня,
   А звуки слов настолько велики,
   Что паровозы не кричали в месте,
   Где сам Господь рыбачил у реки.
  
   В ней маковки Подкрестья отражались,
   А золото на вышивке крестом
   По голубому полотну, пожалуй,
   Превосходило стоимость холстов,
  
   Кинокартин, стихов и фотографий.
   Ах, нужно было б час остановить,
   Когда траву ещё косили графы,
   Босые и народные в любви;
  
   Огородить забором в сто саженей
   С запретом "Не касаться!" временам,
   Что так коварны в быстроте движений,
   И перевоплощают племена;
  
   Водить детей, народоведов, лохов,
   Уверовавших в гугловый прогресс,
   Чтоб убедились, как совсем неплохо
   Жилось без телевизора окрест.
  
   Ах, если б знать!
   И нынешним завидно,
   Что славлю люд, владеющий косой -
   За тех, нетелезрителей, не стыдно,
   Включая графов с дуростью босой.
  
  
   Звеном цепи
  
   Звеном цепи происхождений
   От первородного греха,
   До настоящего стиха -
   Звена в ряду из наблюдений
   Глубоких или - по верхам,
  
   Звеню хозяину, он - век мой,
   Помехой поступи не став.
   Та цепь - на шее для креста,
   Что непосилен человеку
   И даже человекам ста,
  
   А только всем сынам эпохи
   И внукам, и прасыновьям,
   Желающим окна, как я,
   В глухой стене, чьё дело плохо,
   Поскольку ей не устоять.
  
   Всем нам, праправнукам Гомера -
   И поздним, кто крестил строку,
   И нынешним, кто на веку
   Не попирал пороги веры,
   Таранить стенy Сиракуз.
  
  
   Здесь не прижиться скверному углу
  
   Здесь не прижиться скверному углу,
   Асфальту не улечься под ногами -
   Такая оглушительная глушь,
   Что ветки снизу кажутся рогами.
  
   Ухоженные берега пруда
   Так невозможны, как в японском - лямбда.
   Сгорели бы иголки от стыда,
   Навесь на них цветастые гирлянды.
  
   Приличная одежда на кой шут?
   Смешон лишь сам себе.
   В процессе странствий
   Молчу, дышу, ботинками шуршу
   В ни чем не ограниченном пространстве.
  
   Мой пёс ныряет по уши в листы,
   Ища письмо, оставленное сукой,
   В котором строки-запахи просты -
   О мыслях переваренных за сутки.
  
   Вернёмся в наш неприхотливый дом,
   Где все часы отстали на два века,
   Но всё идут к туманному "потом",
   Когда с восходом не размежу веки -
  
   В стенах без натюрмортов и икон,
   И копий, что скопированы с копий,
   Здесь выставка пейзажей из окон,
   Которые приобретают оптом.
  
   Быт старомоден, словно абажур,
   Подобный кринолину в переулке.
   Хозяин - пёс, которому служу,
   А он меня выводит на прогулки.
  
  
   Зимняя песня
  
   Снег обходит дорогу,
   Та безудержно плачет.
   И чернеют пороги,
   Будто траур в домах.
   Это признак печали,
   Призрак брошенной дачи.
   Праздник тризны венчальной -
   Смерть-невеста-зима.
  
   И холодные пальцы
   В чёрных норах карманов
   Согревают друг друга,
   Как нагие зверьки.
   Смотрят в небо опалы
   Птичьих глаз на веранде,
   Oбездвиженных вьюгой.
   И не видно реки.
  
   Ночью, снежной и синей,
   На закланье поленья,
   Преклоняя колени,
   Я кладу на алтарь.
   И труба, что остыла,
   Воскресает, теплея,
   Дышит дымом елейным
   И уже непуста.
  
   Я губами впиваюсь
   В откровение фляги
   И общаюсь с богами,
   Коньяком причастив.
   И слова напеваю,
   Вверив их не бумаге,
   А сердечной мембране,
   Подсказавшей мотив.
  
  
   Из беспорядочных волокон
  
   Из беспорядочных волокон
   Потрёпанных ветрами крон,
   Подроста - детворы у окон,
   Подлеска - дафновых корон,
  
   Плетей плюща и винограда,
   Чья дикость только на словах,
   Подобно мыслям ретрограда
   В сверхпрогрессивных головах,
  
   Из мхов и мальвового дара,
   И горицвета-колдуна
   Прядёт ручьи хозяйка Тара*,
   Не зная отдыха и сна.
  
   Не бог лесной, но скор в ученье,
   Я тоже колдовать хочу,
   Из льна запутанных значений
   Строку ладонями сучу,
  
   Чтоб нити превратив во ткани,
   Пошить одежды временам,
   Любимой - платье, а не кануть
   В геенну праздности и сна.
  
   *Славянская богиня леса (прим. автора).
  
  
   Изба
  
   Бог ли хранил тебя - избу -
   От вечных перемен на свете
   И от тарелки на горбу,
   Для связи сруба с Интернетом?
  
   Закону ль сохраненья изб
   Ты подчинилась без обновы,
   Не наряжаясь в атеизм,
   Чураясь платья временного.
  
   Исконна, срубленная в шап,
   Без туалета с унитазом
   Стоишь, уже едва дыша,
   Темна, печальна и трёхглаза.
  
   Сарайчик, сгнивший под дождём,
   Что керосиновою псиной
   Был для поенья ламп рождён,
   Столетьем обескеросинен -
  
   Просёлок не найти давно -
   Зарос травой, а ты, наверно,
   Его намного старше, но
   Дорога умирает первой.
  
   Уже который твой венец
   Уходит в землю понемногу,
   Куда последний твой жилец
   Ушёл соединиться с Богом.
  
  
   Иконокрадом
  
   Иконокрадом из поэтов
   Настырно в храм природы лез,
   Таща в тетрадь иконы лета
   С росоточением и без.
  
   Асфальт на площади парадной
   Служил грунтовкой для стихов
   О смраде чёрного квадрата,
   Вонявшего пивным ларьком.
  
   Вницал туда, где сапогами
   Не попирают ворс ковра,
   Юродствуя там:
   "Бедный Гамлет!", -
   Безбедным Йориком двора.
  
   С натуры вздора и не вздора
   Писал картины на холсте.
   Но масло для мазков Нагорной
   Ещё без крови на кресте.
  
  
   Исповедь безумца
  
   Не усреднён диагнозом "нормален",
   Чья кровь текла бы пищей для клопов,
   Чей путь до тла - работа-кухня-спальня,
   Стихосложенье - хобби и окоп.
  
   Безумно рад, что никогда не с теми,
   Кто от рожденья обделён сполна
   Безумием, что между нами стены -
   "О нравы!" после слов "О времена".
  
   У этих стен, хранящих вздор наитий,
   Что не понятен прочитавшим стих,
   Не вою:
   "Я нормален, отпустите!" -
   Молю о том, чтоб не впустили их.
  
   В неистовстве на дне сырой могилы
   Был Гамлетом, несущим ерунду,
   Офелией, что Гамлета любила
   И шла к воде топить себя в пруду.
  
   Вонзался камнем в череп Голиафа,
   Покинув лоно матери-пращи,
   И топором врубался в плоскость плахи,
   Свои мозги и тело разлучив.
  
   Я славлю те безумия открытий,
   Что у двери распахнутой знобят!
   О, не лечите бреды, не лечите,
   Наполнив шприц лекарством от себя.
  
   Нельзя храпеть, когда повсюду полночь.
   Пусть едет крыша, громыхает жесть!
   Нельзя создать того, что будут помнить,
   Когда под мышкой - 36,6.
  
  
   Исход из рая
  
   Божественный театр
   как отдых от забот -
   Террариум, предел
   ему четыре речки.
   Скучает кукловод,
   известен наперёд
   Ему событий ход,
   движенья пальцев, речи.
  
   Марионеток бунт,
   познавших наготу
   И зло, и стыд земной,
   и слёзы под перстами.
   Прощай навек, театр!
   Вахтёром на посту
   Поставлен Херувим
   с пылающею сталью.
  
   Оперившись, птенцы
   не в должниках у гнёзд.
   Зачем нужны крыла
   прикормленным на ветке,
   Где с неба - червяки
   без счёта день за днём?
   Птенцы растут летать,
   подобно человекам.
  
   Блаженство бытия
   возможно ли ценить
   Без муки и тоски,
   в Эдеме неизвестных?
   Любовники, грехи -
   да здравствуют они!
   Пусть в поле пастухи
   поют срамные песни!
  
   Что - вечность очагом,
   не требующим дров,
   Что - беззаботный кров
   дарованного сада?
   Дано одно добро,
   a значит - ничего!
   Рай может полюбить
   лишь изгнанный из ада.
  
  
   Ищите
  
   Ищите то, на что она,
   Неподражаема, похожа,
   Зачем приданым придана,
   И лгите божно и безбожно.
  
   Но нет намеренья странней,
   Чем втиснуть в череду сравнений
   Свою метафору о ней
   Бинтами прошлого раненья.
  
   Умножьте восклицаньем знак "!"
   На немощь пошлых троеточий.
   Как редок тот глоток вина,
   Что перевязывает ночью,
  
   Смычком смыкая две струны,
   Прижатых к полночи в вибрато,
   Две тени у одной стены,
   Свечой колеблемых, прижатых.
  
   Ищите, чтоб не навалить
   Опять о запахе фиалок.
   В шкафах держите нафталин
   И строки, пахнущие каллой.
  
  
   Июль
  
   О дневная жара!
   На Голгофе пытуем с утра,
   Ожидал эту полночь - воскреснуть.
   Бьют по рельсу часы-повара
   И зовут в затрапезное кресло.
  
   Что за лакомство сов -
   Пара стрелок настенных часов!
   Отвисев на крюке в виде двойки,
   Как базарные сомик и сом,
   Разомкнулись, в объятье нестойки.
  
   Середина стиха.
   На пути одиночный ухаб
   Полуночный в июньские иды.
   Ожидаемый крик петуха.
   Неизвестные планы планиды.
  
   Он не стар и не юн,
   Словно взбалмошный отрок-июнь,
   Не похож на устойчивый август.
   Делит поровну песню мою.
   Пропою:
   "Я так рад тебе, аве!"
  
  
   Казалось, что впервые в жизни
  
   Казалось, что впервые в жизни
   В одном дому одной земли
   Две стрелки посолонь кружили
   И только к полночи слились.
  
   Две тени, двигаясь навстречу
   Друг другу, стали на стене
   Одной, и не разнять их плечи
   На циферблатной белизне.
  
   Сердца идут, а время стало,
   Ему не нужно уходить.
   Нет больше тиканья металла,
   А есть биение в груди.
  
  
   Как жалко
  
   Как жалко людей!
   И особенно всех.
   Их можно жалеть, и безмерно презрев -
   Как шлюху, в которой возможен посев,
   Что колосом-голосом будет заре.
  
   И демоны ночи, закон соблюдя,
   Скукожатся, втянутся в щели полов,
   А люди проснутся и завтрак съедят
   В том завтра, где станет на небе светло.
  
   Так было и будет во все времена!
   Но шлюха не знает, ей смерть - горизонт.
   Земля для неё - на слонах, и она
   Имеет похмельный короткий резон
  
   От боли в затылке и дрожи ноги,
   От запаха полостей тела скорбя,
   В душе проклинать и себя и других,
   Но всё таки больше других, чем себя.
  
  
   Как иные, не люби ушами
  
   Как иные, не люби ушами
   (Я своим зрачкам не доверял).
   Не поверь стихам, не разрешаю -
   Писаны, когда был пьяно зряч.
  
   Рифмой обезболен и притуплен
   День недели в правильных словах.
   Доверяй улыбкам и поступкам -
   Тем, что с прошлым не зарифмовать.
  
   Если без цветов оставлю город,
   Чтобы все снести тебе под дверь,
   Улыбнусь и постучусь негордо,
   Вот тогда, пожалуй, и поверь.
  
  
   Как много нынче женской наготы
  
   Как много нынче женской наготы,
   Что ловит на живца мою животность!
   И воткнутый глазами в поднаготность
   Под животом, что плосок, бел, как отмель,
   Ищу и в ней природные черты.
  
   Люблю глазеть на дельты - декольте,
   Вскрывающие рекам грудь и плечи,
   На парные холмы, припомнив встречи
   На пляжах, где купальники калечат
   Природу, отказав ей в наготе
  
   Осенних рощ без райского листа,
   Скрывавшего двоим лобок и пенис,
   Где птицы по инерции напевно,
   Друг к другу охладившись постепенно,
   Ещё поют на ветках просто так.
  
   И только ель, под горло зелена,
   Топорщится растрёпанностью шишек,
   Блюдя мораль, распутных пляжей выше,
   О наготе не хочет даже слышать,
   Монашечьей невинности верна.
  
  
   Кантилена
  
   Слова солгут.
   Честнее звук,
   В котором нет произнесений
   Того, что в небе наяву,
   И сон, он музыкой усеян,
  
   И междустрочье у окна -
   Там правда нот виолончели
   И правда-ночь, а в ней луна
   Взмывает в небо на качелях,
  
   Отлив тасуя и прилив
   В дочерней хлопотной затее,
   A сердце матери-Земли
   Отстранено, но тяготеет.
  
   Нет в одиночестве вины
   Седой и незамужней девы,
   Которая и плачет в сны
   Виолончельные напевы.
  
  
   Книги
  
   Их переплёты не кричат,
   Демисезонностью неброски,
   Зачаты иногда в плащах
   На мятой пачке папиросной.
  
   По скверам или в уголках
   Везущих средств, на остановках
   Подобно птицам на руках -
   В размахе новом и неновом.
  
   Как женщин приносил их в дом,
   Щадя себя - поодиночке,
   Ласкал в постели их потом
   И не желал спокойной ночи.
  
   Пылали хворостом страниц -
   На тех кострах горел, умнея
   К рассвету, засыпая ниц,
   А утро было мудренее.
  
   Открыв глаза, не узнавал -
   Привычный хаос киностудий,
   Где реквизитные слова
   И бюсты классиков на стульях.
  
   Там в мысль, просторную, как шкаф,
   Легли бельё, носки и кучи
   Цитат - заношенных рубах
   За дверцей-зеркалом певучей.
  
  
   Когда вы перед сном
  
   Когда вы перед сном, лицом нагая,
   В трюмо метнёте полуночный взгляд,
   Вернётся он, нисколько не пугая
   Тем фактом, что давно кружит Земля
  
   Вокруг светила с вами, годы множа.
   Их не разгладит массажистка-ночь,
   Не выровняет прошлое и кожу
   У губ, где след оставил смех дневной.
  
   А тени под глазами косметичка,
   Известная природой, нанесла
   Как макияж естественный и личный,
   Но не раскрыв секреты ремесла.
  
   Так не печальтесь, утром мудренее,
   Глазами смейтесь вдоволь на земле
   И щурьте их без страха и сомненья,
   Пусть смех у них оставит птичий след.
  
  
   Кому бы толком помолиться
  
   Кому бы толком помолиться,
   Кого целителем призвать,
   Войдя в контакт сугубо личный,
   Не на мiру, не на словах?
  
   Ни в Старом не нашёл, ни в Новом.
   Всё - верь и бойся да неси...
   И мифология хренова
   У Римов, Греций и Россий.
  
   Повсюду преклоненье тронам,
   Повсюду жертвенный огонь,
   Герои, трупы и вороны
   Над мавзолеями богов.
  
   Кого смиренно попросить бы
   Об избавлении от зла -
   Не за себя, а за Россию?
   И я молюсь на циферблат.
  
  
   Конь
  
   Перезвон камней брусчатки
   Колокольный, вестовой -
   Конь несётся, мастью - чалый,
   Неосёдлан и отчаян
   По гранитной мостовой.
  
   И глаза его огромны,
   Грива вьётся до хвоста.
   Город замер, город громкий
   Тих, нелеп и двусторонен,
   Льнёт к перилам на мостах.
  
   Знак ли он, какого слова,
   И от мира ли сего?
   Конь вне быта городского -
   Истина ли, чьи подковы
   Топчут ересь осевой?
  
   Может, в цирковой арене
   Видел плаху палача?
   То ли это сердце-время,
   Пульс, не признающий стремя,
   Смех цыгана-скрипача?
  
   Или лошадиной правде,
   А не колеру знамён,
   Верен был, свободе равный,
   Сбросил седока на травы
   И отбился от времён.
  
   Может, молотки стучали -
   Не подковы по камням.
   Сон пронёсся, мастью - чалый,
   В пропасть, в небо, к чёрту, к счастью -
   Жизнь подобием коня.
  
  
   Космос
  
   Необъятность открылась отчизной,
   Животворностью чуда.
   Не известны ни смысл, ни причина,
   Не понятно, что будет.
  
   Но ямщицкой подвластна ли глотке
   Пыль клубящихся небул,
   И надолго ли спрыгнул с пролётки,
   Став из прошлого "не был"?
  
   Драгоценна и догастрономна
   Многоразовость тары
   Для питанья младенцев сверхновых,
   Погребенья сверхстарых.
  
   Подворотнями чёрные дыры
   Аморально засосны,
   Но тела есть, растящие миру
   Корабельные сосны.
  
   А под ними - сознания редкость
   Курит "Космос" хреновый.
   И, как небула, дым сигаретный -
   Для поэмы сверхновой.
  
  
   Кто не утюжил сеновал
  
   Кто не утюжил сеновал
   Спиной весенней девы,
   Кто за буйки не заплывал,
   Гребя одною левой,
  
   Кто юным девственность хранил
   С "Нет-нет, ни-ни! - до свадьбы",
   Не возражая:
   "Без "ни-ни" -
   Ни свадьбы, ни усадьбы".
  
   Кто не стоял на тех ушах,
   Что сторожат макушку,
   Не оскоромился, греша,
   И горькую не кушал -
  
   Тот от меня получит горсть
   Земли в сырую яму.
   Над нею не взгрустну как гость,
   А рассмеюсь Хаямом.
  
  
   Кузнецy
  
   Выкуй, кузнец, из металла,
   Веры булатной прочней,
   Шомпол спине, чтоб хлестал он
   За слезу о луне;
  
   Выкуй подкову для чёрта,
   Чтобы, обновой звеня,
   Он истоптал и исчёркал
   Все псалмы у меня;
  
   Цепь с воронёной потравой
   Для оцепленья стола -
   Против ржавенья оградой,
   Подчинения злам.
  
   Свет вулканический горна,
   Тень кузнеца на стене.
   Выкуй мне голос, чтоб в горле
   Он, как плуг, зазвенел.
  
  
   Лазурный берег
  
   Не берег там лазурен, а вода.
   И автострада, брошена монистом,
   Витиевато смежив города,
   Звенит гербами и пустой канистрой.
  
   Там можно зарядить свой револьвер,
   Исподнее поставив или царство,
   А можно выжать первое кюве,
   Из километра пляжа - государство,
  
   Где Гранд отель на двадцать койко-мест
   Три сотни лет назад построен люду,
   Который рядом в ресторане ест
   Жульен из моря - фирменное блюдо.
  
   Нон-стопом в Каннах крутится кино -
   Одна документальная нетленка,
   Где мачта - полупьяный метроном -
   Прибою задаёт dolente lento.
  
   И я там был и пил под фуа-гра
   "Chateau de...", а de "что" уже не помню.
   И нисходили Альпы в вечера,
   Их подавать переставали в полночь.
  
  
   Лифт
  
   Под приглядом вне стен и в стенах,
   Точки зренья желая отрезать,
   Ищем тихий пристанок для нас
   За грохочущей дверью подъезда
  
   С гулкой шахтой, похожей на клеть,
   Дребезжащей подъемником к небу.
   Двум бездомным на людной земле
   Только лифт соглядатаем не был.
  
   Он укромен и тесен затем,
   Чтоб объятие слитно кружило.
   Там потёртости светлые стен -
   Словно лица слепых пассажиров.
  
   Соблюденье приличий в долгу
   У морали, девицей одетой,
   Привело замыканием губ
   К отключению звука и света.
  
   Вверх ли, вниз ли - все кнопки равны.
   Кто-то лупит по сетке ладонью.
   Мы в круженье давно,
   неважны
   Эти звуки в колодце бездонном.
  
   На зависшем над светом полу
   Мы вращаем природу турбиной.
   Не страшит, не прервёт поцелуй
   И разрыв волоска над кабиной.
  
  
   Луна
  
   Когда Луна зависнет над трубой,
   То кажется - нырнёт в неё и вой
   Собак исчезновеньем прекратит,
   Бессонница утратит аппетит.
   Зачем она касается трубы?
   Возможно, чтобы ночником побыть
   Хотя бы ночь, а может, и кровать
   Нагреть кошачьим боком вголовах,
   Взлетев туда, стремительна прыжком,
   Где задницу почистит языком.
   А впрочем, эту сторону сторону Луны
   Живым глазам не видеть со спины.
   Но нет, она не тронулась умом -
   Лунатики выходят из домов,
   И ведьминский патлатый силуэт
   На лунном фоне - сказка детских лет.
   Горит ночник, но Мурка, что спала
   С хозяйкой - одинока, а метла
   Отсутствует (возможно, что она
   На перемотку прутьев отдана).
   Не спят поэт, разбойник и сова,
   Дурацкие рекламные слова,
   Дежурный по трамвайному депо,
   Храпит вагон, которому всё по...
   В кроватях пассажиры мирно спят
   И чайники, носами не сопя.
   Спят деньги, по балансам не мечась,
   Уснул банкир со щёками мяча -
   Полмира спит.
   Иному "полу-" - по...
   Тревога снов банкиров и сельпо.
   Ту сторону планеты ей самой
   Вылизывать и летом, и зимой,
   По-видимому, долгие года,
   Но то, что под хвостом, не навсегда -
   Где стырят и луну, когда вся нефть
   Закончится, как чернота в окне.
   Гуляй пока, Луна, по облакам,
   Похожая на плошку молока.
  
  
   Любовь, которая на "вы"
  
   Сохраняла способность до тла,
   Сознавая себя половиной,
   Согревать полыханием глаз
   Под вуалью - оградкой каминной.
  
   У любви с обращеньем на "вы"
   Изумрудные искры, согласно
   Отражению трав полевых
   Луговой опьянительной ласки.
  
   И подбор малозначимых слов,
   Что скрывают тепло под перчаткой,
   И притворно нахмуренный лоб
   Над улыбкой, лукавой отчасти...
  
   Двадцать первый айфоновый век
   С хирургической выкройкой талий,
   С дымовыми завесами век
   Над глазами, что, вечно уставясь
  
   В интернетность, молчат о любви.
   Но она им кричит из былого
   Об оставшемся бережном "вы",
   О себе, что всегда с этим словом
  
   И ромашкой - на ней погадать,
   Разгадать и стихами, и снами,
   Что покинет сей мир навсегда,
   Если тот обезлюдеет нами.
  
  
   Люди
  
   Люди - космические тела:
   Есть светящиеся, при них - отражающие,
   Нутро у жадин - чёрная мгла,
   У лучащихся оно - пожарище,
  
   А между - астероиды тысячами,
   Разрушительной сворой дворовой,
   Что опасны своим количеством
   При бомбардировке ковровой.
  
   Люди - континенты и океаны,
   Заливы пьяные подле.
   Острова с профилями странными.
   А горы бывают подлыми.
  
   Люди - государства Земли.
   Никчемными бывают, богатыми,
   Толковыми, но временно на мели.
   Брошенными в содружестве, рогатыми.
  
   Люди - банкноты. Разменные,
   Фальшивые, потёршиеся - с внучатами.
   Бабы-станки в три смены их
   Печатают и печатают.
  
   Овощи они - и в теплицах,
   И срывающие крышку брожением.
   Граждане!
   Не нужно злиться.
   Это же просто воображение.
  
  
   Мария
  
   Ни семьи, ни осла.
   По камням Палестин,
   Без труда, ремесла -
   То ли Бог, то ли сын.
  
   Не без мужа зачав,
   Не без боли родив,
   В предначертанный час
   Вознесла до груди.
  
   Но оставил свой дом,
   Иудейский уклад
   И, безумьем ведом,
   Выжег душу до тла.
  
   И сума ему мать,
   Но таким ли приют?
   Не пускают в дома,
   Да на речи плюют.
  
   Ни кола, ни угла.
   По пыли Палестин,
   Не пастух и не власть -
   То ли Бог, то ли сын.
  
   И друзья ему тут -
   Босячьё на миру.
   Оболгут, предадут,
   Будь он Бог или друг.
  
   Мускулистостью рук,
   Выраженьем лица
   Он похож на отца -
   Тот не Бог и не царь.
  
   О, Мария моя!
   Ты стенала тогда,
   Зная ход бытия,
   Всё как мать угадав:
  
   "Твой удел будет плох.
   Распущу две косы.
   Пропадёшь не как Бог,
   А погибнешь как сын".
  
   И по слову её
   Всё закончилось злом.
   Разбежалось рваньё -
   Предало, предало!
  
   А остались снимать
   С перекрестья судьбы
   Магдалина и мать,
   Может быть.
  
   Может быть...
  
  
   Маэстро, научи
  
   После очередного прoсмотра "Зимний вечер в Гаграх"
  
   Маэстро! Научи писать стихи
   С чечёткой ритма, с куражом эстрады,
   Подковами озвучить каблуки,
   Но не - сапог, что площадь бьют парадно.
  
   Устав от маршей, гимнов и погон,
   Земля забыла о движеньях степа
   И марширует с барабанным лбом,
   Треща тревогу пустельгою степи.
  
   Так помоги, маэстро, овладеть
   Чечёточностью звонкой и задорной,
   Чтоб "с пятки на носок" - в жильё людей,
   А не на цыпочках по коридорам,
  
   Поставь мне слог, дабы стучал, как пульс,
   И поршни ускорял взрывною кровью,
   А если пляска слов - на ветер, пусть!
   Зато тогда стоп-кран не остановит.
  
   Чтобы на стыках рельсов перепляс
   Лояльным не сопровождать иканьем,
   В плацкартном на стене не оставлять:
   "Стакан, ты вечен!
   Подпись:
   Подстаканник".
  
  
   Мемориальная доска России
  
   1.
  
   Россия жизнь дала, а отoбрали
   Орало соблазнившие враньём.
   Она производила в адмиралы,
   Расстреливали именем её.
  
   Всё те же - из "никто" на самом деле,
   Столетие не прекращают лгать;
   И правду принимает у постели
   Похмельная, всегда не та нога.
  
   Ты, адмирал, манёвр свой знал и пленным,
   Несломленным, не гнутым под вождём.
   А саблю наградную - о колено
   Да в море (то, которым награждён).
  
   И над асфальтом с каблуками женщин,
   С подошвами мужчин, ещё живых,
   Всегда мемориальных досок меньше,
   Чем под землёй России - гробовых.
  
   Ho все, закопанные в ней босыми,
   И все, закопанные по кускам -
   Мемориальная доска России,
   В беспамятстве пошедшей по рукам.
  
   2.
  
   Поиконный сбор комиссионный,
   Перезвон соборов и монет.
   Питер в снег всегда импрессионен,
   Как вокзал расплывчат y Монэ.
  
   Дразнится февраль. С его началом,
   За сто лет ничто не изменив,
   Столько нарыдалось слов печали,
   Столько вёдер пролилось чернил!
  
   И пролётка через век и слякоть
   Прогрохочет снова, "Мерседес"
   Не припомнит и не будет плакать,
   Что ему - с нерусскими л. с.?
  
   Если память коротка, недельна,
   То, хоть плачь, хоть кровью напиши,
   Дни недели душами владеют,
   Как рабовладельцы без души.
  
  
   Мне зеркало смеётся
  
   У каждого, пока он не усоп,
   Не ангел за спиной, не справедливость,
   А нечто пустоглазое с косой,
   Что может стать трамвайным колесом,
   Когда на рельсах - масло из оливок.
  
   И зеркало смеётся всё смелей,
   В нём грусть ещё, но не осталось страха
   Принять меня без пены на скуле
   Лежащим на обеденном столе
   В последней накрахмаленной рубахе.
  
   Грозу встречаю с гордою спиной,
   Презренье к Зевсу выразив, смакуя.
   Возможно, Страшный суд и выездной,
   Но я плюю на грохот надо мной
   И молнию как снайпершу слепую.
  
   Хоть и крещён, но крест на кой же шут
   Класть на чело - спасёт ли он, незримый?
   Я пулю-дуру в сердце приглашу,
   Шальную пилигримку - к шалашу,
   Чтоб не прошла навылет или мимо -
  
   Ударить в тех, кто лезвия ножа
   Боится, как страшится смерти каждый,
   Не рифмовавший "ничего не жаль"
   С "любовь" и "смерть" в различных падежах,
   Что всем незванно явятся однажды.
  
  
   Молоко Девы Марии
  
   У пыльной грунтовой, у перелеска -
   Не то чтобы базар, а место встреч
   Для дачников и жителей безвестной
   Деревни с вечным чудом на заре.
  
   Там женщина под нимбом полинялым
   Смотрела в души, утра мудреней,
   У ног её, как белый свет, стояла
   Бутылка из-под водки, но не с ней.
  
   А перед той - на нищенской фанере
   Читали люди нынешних веков
   Во испытанье чистоты и веры,
   Что от Марии это молоко.
  
   Средневеково освещая сцену,
   Оно белело дарственно земле
   Так девственно и цельно, и бесценно -
   Без Храму оскорбительных рублей.
  
   И человек, уверовав внезапно,
   Взалкал, коленопреклонён глотку,
   Припал прощеньем выпить, а не залпом,
   Как Сын Небес, к стеклянному соску.
  
   Забыл, блажен, что этот мир несносен,
   Неискренен, подделен и - давно,
   Вкушая молоко молокососом,
   Он чувствовал - божественно оно!
  
   А женщина прощающим началом
   Смотрела на него и на века.
   Корова отдалённая мычала -
   Мария та, не знавшая быка.
  
  
   Монастыри
  
   Самодостаточность в монастыре,
   Где пасека, и сад, и виноградник,
   Где руки обнажаются на треть,
   И труд им не повинность, а отрада.
  
   Добротна невысокая стена,
   Расшитая крестом от искушений,
   Но те, преодолев заветы в снах,
   Подвязкой женской стягивают шею.
  
   Торгуясь на базаре, за вино
   Платя монаху мерой керосина,
   Распрашиваю, что там за стеной,
   Дабы понять и монастырь России.
  
   "Бенедектинец, полно, уходи.
   У нас с тобой обители похожи.
   В них будущее - то, что позади.
   И мысль о этом холодит мне кожу".
  
   Я выпью монастырского стакан,
   Что к таинству причастия так нужен,
   К блаженству подбирать слова в канкан
   Для прихожан московских мулен ружей
  
   И питерских священных кабаков
   С ещё живой "Бродячею собакой".
   Вот колокол ударил высоко,
   Зовя к столу - кричать,
   молиться,
   плакать.
  
  
   Монолог левого тапка
  
   Чем тяготишься, правый друг, пустуя?
   Исподы спальных мест - не потолки.
   А помнишь, как, под небом протестуя
   Против погод, мы наперегонки
   Летели через двор открыть калитку,
   Я - левое, ты правое крыло,
   А слыша писем чтение со всхлипом,
   Печалились под письменным столом?
   Столешница, кроватная пружина
   Побелка ли - рубежная черта?
   Ковёр нам - облака, пока мы живы
   И можем, вместо чепчиков, взлетать.
  
   Потерянные, радовались после,
   Когда нас находили на заре.
   Мы никогда не хаживали в гости,
   Их не встречали дома у дверей.
   Нас путали, роняли и швыряли
   Пращой с "Прощай!", мы били наповал,
   Нам наготу без страха доверяли,
   И страхи перед наготой в словах.
   Взгрустнём в последнем перелёте в печку,
   Когда отслужим отведённый срок.
   Пока же мы нужны и человечны -
   Невечны с тёплым войлочным нутром.
  
  
   Моя дорога
  
   Жизнь моя!
   Дорогою постелена,
   Текстом для актёров и актрис,
   Остаётся двигаться, нацеленным
   В закулисье, где не слышно "Бис!"
  
   Мне дана ухабистою скатертью -
   Ямы да горбатые мосты.
   В гору, под уклон колёса катишь ли -
   Знаю, что убийственная ты.
  
   Буду мчать, как можется и хочется,
   Промелькнув под носом у поста,
   Не прижмусь к накатанной обочине,
   Чтобы пыль столетия глотать.
  
   А увижу женщину, что яблоки
   Маленького сада продаёт -
   Все скуплю.
   Пусть думает, что якобы
   За "Кальвиль" поцеловал её.
  
  
   Мысли на верхней палубе
  
   Нос корабля, заточенный зубилом,
   Не открывает море для объятья.
   И то, что справа, с тем, что слева было,
   Корма смыкает молнией на платье.
  
   И только пенный след воображения
   До горизонта тянется зачем-то
   Между лопаток безразличной женщины
   В холодном и волнистом, и вечернем.
  
   Он режет время и роняет крошки,
   Перу подобен, белый и ничтожный,
   На будущее, нынешнее, прошлое,
   Как будто это не одно и то же.
  
  
   Мысли на леднике
  
   Сквозь облака молочная река
   Ползёт, камням и времени подвластна.
   Бесчувственные пальцы колких скал
   Её из гор выдавливают пастой.
  
   И блещут маски голубого льда
   Остротами комедии дель арте,
   Куражится отмёрзшая вода,
   Уснувшая ещё при Бонапарте.
  
   Столетия выдавливают стиль
   Поэзии в камнях архитектуры,
   Процеживают сквозь ограды стих,
   Oттачивают лезвия фактуры.
  
   В морщинах медля, время по щеке
   Стекает и пьянит меня озоном,
   И водка согревается в руке
   У зрителя под маской Баландзоне.
  
  
   Мысли о великом
  
   Пятнистость скатерти, несвежесть
   Толкают взоры ввысь - в добро,
   Где белоснежные одежды,
   С мечом привратник у ворот.
  
   Чтоб на исподнее и душу
   Не тратить времени в трудах,
   То собственную частность лyчше
   Кому-то в собственность отдать.
  
   Чем горше пряник в дне прибывшем,
   Тем слаже в прошлом старый кнут.
   Чем ты ничтожнее, тем выше
   Мечта - к великому примкнуть.
  
   Прилиться каплей к океану,
   Что тих, как спелый ураган,
   Дабы казнить проклятьем страны,
   Нести тайфуны берегам.
  
   Несвежесть скатерти и лика,
   Небритость, чернота ногтей
   Уводят в мысли о великом
   От созерцанья скатертей.
  
  
   Мысль о зиме
  
   Всё больше и больше похоже на осень.
   И дни по течению мельче и мельче,
   Как будто их дальше и дальше относит,
   И свет не короче, а в меньшем замечен.
  
   Размеры ночей укрупняются, будто
   Те ближе и ближе подходят к порогу.
   И могут быть тише и тише побудки,
   Но громче и громче прелюдии Богу.
  
   А грифель скрипит и скрипит, как обычно,
   И линию жизни всё чертит и чертит,
   Но смерть наступает, что мыслью привычной
   Становится по наступлении смерти.
  
  
   На берегу луки реки
  
   На берегу луки реки,
   Где солнцем плавятся мальки
   На мелководье над песком,
   Мой дом - приют для скозняков.
  
   За домом - сад, за садом - луг,
   Разноцветочен и упруг;
   Мальки ветров от речки Веть
   Под двери шмыг! - сквознячно зреть.
  
   За лугом лес, за лесом то,
   Что вечно в каменном пальто
   Поверх асфальтовых лосин
   В плевках жевательных резин.
  
   Мне было плохо там в пыли,
   Меня чудовища везли,
   Чихали, отравляли жизнь,
   Где унижали этажи.
  
   Теперь я в доме у реки,
   Где шебутные плавники
   Мальков и ветреных стихов
   С растущей силой плавников.
  
  
   На грани
  
   Речь, что подобием ужа
   Фигурна в масках интонаций.
   Скользят по лезвию ножа
   Слова и норовят сорваться.
  
   Скрывая гранью бытия,
   Балкон перила огеранил;
   Они опорою стоят,
   Расшатывая эту странность,
  
   Лжеравновесие, порог,
   Где локоть отстранён от локтя,
   Поток двусмысленности строк
   Игры Ахматовой и Блока.
  
   Из амплитуд колоколов,
   Что в первом взмахе к перезвону,
   Язык ещё не выбил слог,
   Уместный только под иконой
  
   Любви, благословившей грех
   С амвона-выступа, карниза.
   С него в объятии ли вверх
   В асфальт поодиночке вниз ли?
  
   Ничто не ясно, и пока
   Что верх, что низ - единостишье.
   Влюблённый метит в облака,
   Боясь упасть в глазах влюбившей.
  
  
   На смерть Е. Евтушенко
  
   Танки идут по Праге
   в затканой крови рассвета.
   Танки идут по правде,
   которая не газета.
   (Е. Евтушенко, "Танки идут по Праге")
  
   Не бросая столетью перчатку,
   Прокурлычут стихи на дому,
   Его носом не ткнут в опечатки,
   Чтоб покаялся в злых отпечатках,
   Сыгнорируют в самом начале
   Или руку пожмут.
  
   Он хамит и плюёт оскорбленья
   С недоплёвом до неба над ним,
   Где направо, взлетевшие слева,
   Проплывают стихи поколенья,
   Вылупляясь к вечернему тленью,
   Однодневкам сродни.
  
   Сколько перьев, а взмах одинаков
   У поэзии этих высот -
   И подмахивать веку от страха
   Да исподнюю вздёрнуть рубаху,
   И фригидно манкировать нахер -
   Мол, над ним пронесёт
  
   Лебезой о берёзках и травах.
   Но найдётся достойный один,
   Кто напишет о танках и Праге
   Не по "Правде", а просто по правде,
   Не заоблачно слева направо,
   А земли посреди.
  
  
   Набросок
  
   От меня -
   От такого меня,
   От которого сгинет богиня терпенья,
   Каблуками поспешно звеня,
   Ты запальчивых слов не услышишь,
   Земля.
   Ты же видишь сама,
   Что на ночь,
   То есть, каждую божую ночь
   Я перстом замыкаюсь на крыше,
   Все её чердаки запирая снаружи,
   И беспомощен, и безоружен,
   От луны без ума,
   От ночи и звезды без ума.
   И хотел бы забраться повыше -
   В одиночество лунное, но
   Что дано, то дано.
  
   Я устал от людей,
   От религий, идей,
   Что, людьми овладев,
   Превращают их в сук.
   Те щенятся, щенят не считая,
   Забывают их запах и след,
   Предавая
   И на этой земле -
   На такой необъятной земле
   Под знамёна и лики сбиваются в стаи.
  
  
   Нагота
  
   Как жизнь пришла, не помню я,
   Новорождённый в наготе.
   Узнав покровы бытия,
   Был оголён в любой из тем.
  
   Затем в лугах нашла любовь,
   Умножив разнотравье рифм.
   Срывал ромашки ей, нагой,
   Чабрец и сон-траву дарил.
  
   Вернётся смерть за мной, а ты
   Проплачь, что сердце повелит,
   Сплети мне дом из бересты,
   И без пелен в него всели.
  
   Сними часы с моей руки
   И механизм останови,
   Как я остановлю стихи
   О жизни, смерти и любви.
  
  
   Над полем волн, переворотов
  
   Над полем волн, переворотов,
   Наспинных чёрных номеров,
   Что потно маршевою ротой -
   Над гимнастическим ковром
  
   Ты птицею летала смелой
   На край, где оземь ждал удар,
   И был насилием над телом
   Твой невозможный календарь.
  
   Груди всё не хватало баллов
   Себя и бронзой нарядить,
   Но ты взошла на пьедестал свой
   С моим ребёнком у груди.
  
   ***
  
   Мы вспоминаем нашу гибкость
   Не на ковре, а на траве,
   Летим над ней, не став другими,
   Чтоб разбиваться о рассвет.
  
  
   Надменен луг
  
   Надменен луг, что не распахан горем,
   И с мыслью "Вечен!" - колосок земли.
   Величественен лес, не видя моря.
   Он смотрит ввысь и думает - велик!
  
   А небо, подстилающее космос,
   Убого коммуналкой для богов,
   Над ним окурки - мусор папиросный,
   Орбиты грязи, дворникам долгов.
  
   Ничтожи множат поводы, резоны
   Величие ничтожности являть,
   Но солнце не встаёт над горизонтом,
   А на колени падает земля.
  
   Всё те же кружка и поэт, и няня,
   И царь, и коммуналка, и клозет,
   Где ветры прямизной нутра гоняют
   Полезную обрывочность газет.
  
  
   Настроимся на эту ноту
  
   Настроимся на эту ноту,
   Когда душа торчит фаготом.
   Пусть всё произойдёт само собой.
   По улице симфониия-любовь -
   В весенней юбке вдоль по осевой,
   Такой короткой.
  
   На елках - новые шишата,
   Ещё слепые, как мышата.
   А ели с очертаниями митр
   Весну благословляя, словно мир,
   Дают побеги на олений пир
   В цветах салата.
  
   По трое на скамейках люди.
   И им весна - сто грамм прелюдий.
   Трегубой аллилуйей прозвучит
   Их тост во славу тонкой епанчи
   И наготы любви под ней в ночи:
   Ну, будем!
   Будем!!
   Будем!!!
  
  
   Не дописать ни ноты
  
   Не дописать ни ноты, не усечь,
   Не удалить.
   Я обнимаю всех
   И всё, что под- и на земле под небом,
   И Бога, отпускающего грех
   Вином и хлебом.
  
   Умолкнут мастера истёртых слов
   О том, что вечно, как добро и зло.
   Харон, твой груз - замолкнувшие люди.
   Но ты и деревянное весло
   Не для прелюдий.
  
  
   Не издалека, а ниоткуда
  
   Я пишу, не местом удалён -
   Не издалека, а ниоткуда,
   Где стоит ещё нестарый клён,
   Лавка керосиновая людям.
  
   Запах медных примусов и ламп
   Устоялся и привычен носу,
   И старьёвщик, атрибут угла,
   Покупает рваные обноски,
  
   А над ним - портретность на стене.
   Петь о ней не хочется, хоть тресни.
   Есть во мне и песня о войне,
   Только с кем распить больную песню?
  
   Сколько занимает на земле
   Горе места - часть шестую?
   Братцы!
   Горестна любая параллель,
   Меры бед - в оценках концентраций.
  
   Если полстраны сидит в тюрьме,
   А другая половина - стражи,
   Что тебе квадратный километр
   Площадью страдания расскажет?
  
   Я пишу у лавки в эти дни
   Ниоткуда, где гнездовье мора.
   Ни томов не нужно, ни страниц,
   Дни мои - на пачке "Беломора".
  
  
   Не нужен свет для волшебства
  
   Крестом - четыре стороны
   На пяльцах горизонта
   Весенней вышивкой весны
   По новизне кальсонной.
  
   Не нужен свет для волшебства -
   Томленье в мыслях, в гнёздах
   При свете клювом вышивать,
   А в ночь иглою звёздной.
  
   Уже полунагой земле
   Круглы и обручальны
   Девичьи пяльца на столе,
   Раз март - на двор к венчанью.
  
   Три жениха.
   Вот март, апрель...
   За маем - стародевство.
   Кто будет выкупать постель*,
   Кому родишь младенца?
  
   *Согласно одному из старых русских обычаев, брачная постель согревается одной из подружек или родственниц невесты, а жених должен выкупить эту постель (прим. автора).
  
  
   Не ходи, пилигрим
  
   На стихотворение И. Бродского "В деревне Бог живёт не по углам"
  
   Не ходи, пилигрим,
   Ни в какой-нибудь Рим,
   Ни в Иерусалим.
   Много мест для души на земле,
   Где отвесить поклон
   И ударить челом
   Будет правильней с верой в челе.
  
   А падение ниц
   В середине столиц
   В окружении лиц -
   Театрально и пошло зело.
   Там ли веры очаг,
   Что проснулась в очах
   На полях, где потело чело?
  
   У криничной воды
   Молодым и седым,
   У огня для еды
   Родился как причина причин
   Благодетельный Бог,
   Чей невзрачен чертог
   С освещеньем коптящих лучин.
  
   Пилигрим!
   Не ходи
   В монастырь, где кадил
   Чад застыл посреди,
   И игумен безумен, блажен,
   А ходи бить челом
   В избы с красным углом,
   Их почти не осталось уже.
  
  
   Немало стёрто прошлых дней
  
   Немало стёрто прошлых дней,
   И будто чёрная доска
   Блестит от влажной тряпки;
   Обрывки чисел, слов на ней
   Ещё укрылись в уголках
   Играя в прятки.
  
   Былым осыпавшийся мел
   Всё бел, но смысл неразличим;
   И был ли он строкою
   Из классика, который смел
   Сказать о следствиях причин,
   Обеспокоив.
  
   Быть может, "два плюс два равно..." -
   Задачей, что ломала лбы,
   Оставил математик.
   Но сумму, позабыв давно,
   Не выделяю "может быть",
   Недограмматик.
  
   Урок ли на дом на доску
   Историком, скорей всего,
   Оставлен был?
   Но к сроку
   Не вызубрив по дневнику,
   Пророчу правде торжество
   Недопророком.
  
  
   Немость
  
   В щели диапазона слуха
   Безмолвны Дева, Близнецы,
   Отец и Сын Святого Духа,
   Невозмутимые Весы.
  
   И будто в унфра-, ультра- канув,
   Слова уснули на печах -
   Библейские стихи и камни,
   Что знают правду, но молчат.
  
   Струна желудка жмётся к грифу,
   Нема без смысла, без смычка,
   Который волосами гривы
   Перечеркнёт наверняка
  
   Молчание без колебаний,
   Проснётся правдолюб Сократ,
   Поймает скользким мылом в бане
   Аккорд, что взмаха ждёт пера.
  
  
   Непрощение моё
  
   "Я убит подо Ржевом,
   Тот - еще под Москвой...
   Где-то, воины, где вы,"
   (А. Твардовский)
  
   Давно подписан для оплаты
   Форсунок с иглами огня
   Чек, гарантирующий пламя
   Для замолчавшего меня.
  
   А ветру в завещанье строчкой -
   Развеять тёплую золу,
   Чтобы с водой нырнула в почву -
   В полуподвальчик на углу,
  
   Где червь пил дождь под роты-шпроты -
   Могилы братской оргпродукт,
   А я, в траву войдя азотом,
   Над крышей земляной взойду.
  
   Своим устройством орбиталей
   Закон исполню общака
   Для солнца, журавлиной стаи
   И упражнений турника.
  
   Пока "На выход!" и "с вещами!"
   Ещё не крикнул вертухай,
   Во мне рождаться не прощанью,
   А непрощению в стихах.
  
  
   Нo солнцe белого налива
  
   Мороз межгубье конопатил,
   Жара душила кляпом рот,
   Прикладом ветер под лопатки
   Лупил - лишь выйди из ворот.
  
   От Балтии до Магадана
   От снежных гор до дюн пустынь -
   Суперканалы, мегадамбы
   Да безымянные кресты.
  
   Но солнце белого налива,
   И холод будут помнить впредь,
   И ворон, ждавший терпеливо,
   Как смерть, что не перетерпеть.
  
   Переписав, перевернули
   Страницу вязней без вины,
   Кто грудью шёл на щебет пули,
   А та летела со спины.
  
   Салюты, как букеты радуг,
   Потомкам светят в темноте,
   А внукам не узнать о правде,
   Поскольку знать не захотеть.
  
  
   Никак не ближе к сути волшебства
  
   Никак не ближе к сути волшебства,
   Я, бифокальность на носу смещая,
   И отступив на шаг или на два,
   Не дал определения прощанью.
  
   Наверно, это даже хорошо,
   Что нам не разгадать его, и, может
   Прекрасно быть, оно темнит душой
   Умышленно, дабы стихи умножить.
  
   Но, чтоб открыть устройство красоты,
   Снял с октября посмертно маску-слепок,
   Чтоб разделить морщины и черты,
   Как будто я - учёный напоследок.
  
   В стране дождя к его стене припёрт.
   Не выучив язык аборигена,
   Толкую знаки лишь, двуног, беспёр
   Общипанной насмешкой Диогена.
  
  
   Новые краски на старом мольберте
  
   Чем выше скорость - мимо сёл,
   Посёлков, городов, перронов -
   У точки зрения на всё,
   Которая одностороння,
  
   Тем больше сдвиг в отсчёте лет
   От жизни и её размеров,
   Где сохраняет скорость свет,
   Но уже окна, а портьеры
  
   Повисли безразличьем рук,
   В морщинах ткани - пораженье
   Попытки обеззвучить стук
   Иного времени в движенье.
  
   Не изменяя вес констант,
   Сменились краски на мольберте,
   И растянулась темнота,
   Послушна формулам Альберта.
  
   Христос партиен и пресвят,
   Как встарь, сейчас - единоросом;
   Не ходит в рубище до пят
   И регулярно платит взносы.
  
   Подорожанья жизни нет,
   Лжецы - пикетчики у бровки:
   Она, как прежде, по цене
   Стакана тёплой газировки.
  
  
   Новый Левитъ
  
   Возлюбленный и избранный народ,
   Которого в сердцах благословила
   У алтаря с чернилами - пером,
   Что обладает стихотворной силой!
  
   Тетрадь твоя - пустынная земля,
   Возделывай и охраняй от скверны.
   Заколосившись, воздадут поля.
   Я Госпожа твоя.
   Одной будь верен.
  
   Не сотвори кумира вне меня.
   Не соблюдай субботы, как евреи.
   Сжигай ту часть души в теченье дня,
   Что в сером веществе в ночное время.
  
   И наготу не бойся открывать,
   Стучись в умы людей открытый сердцем
   И Матерь обнажай свою в словах,
   А между строк не прячь горчицу с перцем.
  
   Любых копытных ешь, но не скажи:
   Pаздвоенность копыта - общепиту.
   Один запрет: не ешь зловонной лжи -
   Нечистым станешь и парнокопытным.
  
   Я молвлю Госпожою, говоря:
   Не ешь кровавой сладости от смоквы,
   Не ошибись ни цветом, если зряч,
   Ни запятой в "сказать нельзя замолкнуть".
  
   Мой избранный народ!
   Своей строкой -
   И хлёсткой, и ласкающей хмельною -
   Ложись и с женской рифмой, и с мужской,
   Но с властью лечь есть мерзость предо мною.
  
  
   Ностальгия по прекрасной эпохе
  
   По утрам стоял - как трезубец Шивы.
   Впереди вся жизнь, а во рту паршиво.
   Поутру "Маяк": мол, дуреет НАТО,
   Вздыбясь от вожжи.
   Так ему и надо!
  
   "Беломор" открыв до глотка какао,
   По нему тащась, как по дусту - Каа,
   Я плевал на прыщ - возрастной Везувий,
   И дымил, мочась, после чистил зубы.
  
   Возвышал простор в коммуналках-сотах,
   Между стен - сажень, потолок высокий.
   Голубой колор, ангелок в кудряхах.
   В коридоре жесть - матерщина, ряхи.
  
   Но на этот счёт положив с прибором,
   Выходил туда - в пост-Петровский город,
   Где крутил ещё броневик педали,
   Молотя года, что в Неву впадали.
  
   На исходе дня, задымив проводкой,
   Покупал вино, а в получку - водку.
   И несло меня, водокруть вертела -
   Гастроном, кино, клуб "Зенит" и телик.
  
   А брала тоска - ночевал у Ленки,
   И портвейн "Агдам" ей ласкал коленки.
   Без семьи, пока безкопейным поцом,
   Я хрипел над ней, как хрипел Высоцкий.
  
   ***
  
   Но опять - они, на кого мы пашем.
   Made in Russia где?
   Что ни взял - не наше.
   Торжество фигни, воровство и взятки,
   НАТО, мат, бордель да войны прокладки.
  
   Помню, член стоял... в профиль - носик лейки,
   Пусть застой-распад, привокзальный Ленин,
   Но был молод я, и рубли - другими,
   A у Ленки - зад, возбуждавший гимном.
  
  
   Ностальгия служивого пса
  
   Тоска, ностальгия в глазах у заблудшего пса,
   Порвавшего цепь вековую,
   Бежавшего голода, блох и парши у крыльца,
   Что в будке зимуют.
  
   В местах, где весь год и тепло, и полно колбасы,
   Заботливых ветеринаров,
   Ошейник всегда от Виттона, а шерсть и усы
   Блестят самоваром,
  
   Сапог не лизать у хозяина и никогда
   Хвостом не сигналить у входа.
   И скучно и грустно, и некому лапу подать,
   И душит свобода.
  
  
   Ночное
  
   Ладони давят на виски,
   Огонь и я не на свободе.
   В камине наши языки
   Не достигают дымохода.
  
   До неба - только он с трубой,
   А там на черноте ржаного
   В кристаллах соли голубой
   Горит яичница сверхновой,
  
   Свет излучающей строки.
   В чернилах ночи - руки, годы.
   Тянусь туда, где высоки
   Слова без цвета дымохода.
  
   В нём чернота послойным злом -
   На всех цыганок черноглазых,
   На сто Малевичей и флот
   С пиратским парусом и флагом.
  
   Вот ничего не написал,
   А в кассе - треск клавиатуры.
   Плачу наличными в часах
   За короб* дров литературных.
  
   Изголодавшийся рассвет
   Жрёт по одной минуты, звёзды,
   Но нет сверхновой в голове,
   Которой рано или поздно.
  
   *Русская дометрическая мера объема дров (прим. автора).
  
  
   Ночной сонет
  
   У ночи нет пейзажа за окном -
   А ля Малевич красками и темой,
   Рядится пыльным зеркалом оно,
   А взгляд, как муха, бьётся в эту темень.
  
   Вживляет ночь и в красный глаз вина
   Магические свойства амальгамы,
   И страх от подсознательного дна
   К поверхности вплывает вверх рогами.
  
   Ночь - это день оставленный в углу,
   Где одиноко, призрачно и жутко.
   Кровавый труп заката на полу.
   Ночь - это наказанье, промежуток.
  
   И полночь полубредит в полусне,
   Своей пугаясь тени на стене.
  
  
   Нырнув руками в норы рукавов
  
   Нырнув руками в норы рукавов,
   Он вынырнул по запонки запястий.
   Чудачество - свободы торжество,
   В котором для фантазий нет препятствий.
  
   А фрак покроен чудеса творить.
   Офраченный - в ночи иного века,
   Где аморальной Эммой Бовари,
   Луна плывёт за мышьяком в аптеку
  
   Растратчицей, изменницей нагой,
   Публичной, но с мечтательностью диска,
   Что бел лицом и женскою ногой
   На звёздном пляже для одной нудистки.
  
   Скурив цигарку "Космос" фильтра до,
   В полуподвальном ресторане страшном
   Заказывал омара и "Бордо",
   Официанта на два века старше.
  
   И "Рислинг", бывший в бочке пару лет,
   И хек перемороженный до треска,
   И шаткий стул на варварской земле
   Чудак во фраке принимал, как в кресле.
  
   Кривлялся электрический ансамбль,
   У рта солиста выступала пена,
   Но это было где-то - где-то там.
   Ему с луной звучал ноктюрн Шопена.
  
   На чай добавив франки к "итого",
   Он встретил на границе тьмы и света
   Двух санитаров, ждавших фрак его,
   Державших заведённою... карету!
  
  
   О грусти клёны говорят
  
   О грусти клёны говорят,
   Предвидя головы в сединах -
   Ведь середина сентября
   Мелькнёт, как жизни середина.
  
   Печален каждый божий лист,
   Ещё не жёлт, но словно слышит:
   "Внегда* грядеши?" - от земли
   От жести неостывшей крыши.
  
   Обманет старый новосёл
   Зелёной скатертью под яства,
   Но мысль "Ничто не упасёт"
   Привычна хрупкому фаянсу.
  
   И время приводить слова,
   Дела в порядок.
   Время, время!
   Кто знает, может быть, дрова
   Зимой другого обогреют...
  
   Шмыгнёт февраль исподтишка
   И март расквасит снег у двери.
   Ах, знать бы то наверняка,
   Прогнозу прошлого не веря.
  
   *(старослав.) Когда (прим. автора).
  
  
   О движении
  
   Бабочка - цветок гвоздики в профиль,
   Что подобен взмахам мотылька,
   Пачке, растрепавшейся у профи
   В штопоре балетного прыжка.
  
   Ежедневный сполох однодневный
   Крылышек у лампы, лепестков -
   Рук у рампы, губ влюблённой девы,
   Трепетного шёпота цветков,
  
   Шороха любви, венчальных платьев;
   Те, бывает, вспыхнув от свечи,
   Тело страстным пламенем охватят,
   Что потом уже не приручить.
  
   "Стоп!" - и в кадре умерла калибри,
   Неизменен только хоботок
   У слонёнка, микро- по калибру.
   Отпустите видео о том,
  
   Как прекрасны па-де-де движенья
   Новобрачных в пламени-поту
   Мотыльков, преобpаженье в женщин
   И метаморфоза на лету!
  
  
   О многословии
  
   На стихотворение Иосифа Бродского "Пришла зима, и все, кто мог лететь..."
  
   Порою многословен ты - да так,
   Что трудно дочитать до середины
   Листа, где столько рифмы о листах,
   Зимою ставших перхотью сединам!
  
   О журавлях, проплакавших "Прощай!",
   С родными параллелями простившись,
   Чтоб не проститься с жизнью, только, чай,
   Заслуживающих четверостишья -
  
   Не больше.
   Снег для траурной графы
   Упомяну, распростpаняя в поле
   Как некролог, в котором три строфы.
   Ах, сжать их в одну строку, не боле!
  
  
   О равенствe
  
   Не ретроград, не против уравнения
   Полов - в правах при выборе наперсника,
   В трудооплате, в порке жоп за мнение
   (И волосатых, и подобных персикам).
  
   Но я, определенья не коверкая,
   Знак равенства не вижу, как в учебнике,
   Стоящим между верою и церковью,
   Страной и государствами ущербными.
  
   А то, что расплывается понятием -
   Поэзию, любовь и производные -
   Готов сравнить и уравнять объятием,
   Объединив с явленьями погодными.
  
   Гляжу поверх голов с трудооплатами
   За горизонт сквозь стёкла самомнения,
   Но вижу муху под окном вверх лапками
   С собою в неприятном уравнении.
  
  
   О силе, безоружной перед ночью
  
   Сознание, в подсобный грот у дна
   Швырнув причинно-следственную утварь,
   Нагою в параллелепипед сна
   Из четырёх сторон и ночи с утром
  
   Ведёт за руку ту, кого не звал,
   Желанную мне не побеспокоив;
   И луч софита, в правильный овал
   Разбившись, авансценит подоконник
  
   С рукой на нём, а кривизна ногтей
   Неженственна когтями крупной кошки,
   Но взгляд в холодной потной темноте
   Не по-кошачьи женственен и скошен -
  
   Той, знающей меня, наверняка,
   Последующей утренней привычке
   Исчезнуть после крика петуха,
   К рычанию в подушку безразличной.
  
   И всякий раз, после победы на
   Дуэли, ринге, в схватке с одиночкой
   Она приходит мне напоминать,
   Что сила безоружна перед ночью.
  
  
   Облака
  
   К облакам поднесёт не рука,
   А железо ковров-самолётов.
   Поднимаем лицо к облакам
   И порой опускать неохота.
  
   Нам тропинки поверхности гнуть,
   Коротать глухомань и окрестность,
   Подходя иногда к полотну
   Чтоб заглядывать в окна экспрессов.
  
   И глаза в поднебесье задрав,
   О пространстве мечтать за скорлупкой,
   Где и птицам простор, и ветрам,
   Да такой, что делить его глупо -
  
   Как болото и поле, и лес,
   И помойки, и пляжи, и ветки,
   А прижившись на плоской земле,
   В парусах очутиться и в клетках.
  
   Облаков золотая орда,
   На востоке рождённая, канет
   На закате, в пути, как всегда,
   Хундэтгэл* собирая стихами.
  
   *(монг.) Дань (примеч. автора).
  
  
   Облапали ели постели из мха
  
   Облапали ели постели из мха -
   Полягут на них, топором казнены
   Покорно, не видя в порубке греха,
   Как люд, запасая дрова до весны.
  
   Туда в выходные приду грибником,
   Смирен, безоружен, как сердце моё.
   На пне покурю, насорю табаком,
   И дым растревожит лесное житьё.
  
   А лешим когда зашуршит бересклет,
   Отсыплю мохры, понимая позыв,
   И гукнув мохнатому: "Выпьем за лес!", -
   Оставлю ему полстакана слезы.
  
   Хрустя мухомором, презрев колбасу,
   Потопает в личных покоях прибрать.
   По ленному праву бессмертный лисун -
   Бессменный хозяин ветвистых дубрав,
  
   Где сказки российские, он и медведь.
   Названья деревьев в листах прочитав,
   Уйду по тропинке, что вытоптал вепрь,
   Туда, где и радугу сделал Китай.
  
  
   Обратился к росе
  
   Обратился к росе:
   Расскажи о циклическом смысле -
   Выпадать на траву, испаряться и вновь выпадать?
   Отвечала, осев:
   Это лучше, чем дымкой зависнуть,
   Бесполезностью небу, земле - ни туда, ни сюда;
  
   Выпадаю, как весть,
   По народной примете благая,
   Но и выпасть судьбой неблагой - всё же лучше, чем смерть,
   Чем нежизнь или взвесь,
   Что туманом людей полагает,
   Назначение чьё - горизонт утаить, затереть.
  
   Вот и ты появись,
   И, единожды выпав на травы
   В непроснувшийся век, чтоб потом испариться навек,
   Извести о любви,
   И о жизни без левых и правых,
   О влюблённых, кому революций не видеть в траве.
  
  
   Один
  
   Один.
   А против меня -
   Море легионом утопленников.
   Стрелы о наколенники звенят,
   Вторая шеренга - с копьями.
  
   Конницы волна, и страшная.
   Ни шагу назад, а наоборот.
   Стилем волен и рукопашен.
   Не кровью солен ли рот?
  
   Спартанец, выплывший в детстве,
   Брошенный Ионического посреди,
   Которому с неба: "Конец тебе,
   Если забудешь, что ты один!"
  
  
   Она и он
  
   Деревня, обезлюдевшая лицами,
   Всё в девицах, a город - в подлецах,
   Что на деревне обещал жениться,
   И та ему давала до венца.
  
   И ложь всё вьётся, зримо петли краше,
   А на какие здравствовать шиши?
   Но совершить самоубийство страшно.
   Ещё страшней его не совершить.
  
   Деревня да вокруг земля сырая,
   Где лишь над гробом вскрикнуть молотку -
   Они лежат и тихо умирают,
   И подставляют лоно пикнику.
  
   На горло наступают песней, стланной
   Дорожкой чёрно-белого кино
   По деревенским клубам деревянным,
   И ласково сжимается оно.
  
  
   Она
  
   В ночь пила мою кровь, истязала, свалив,
   А на утро поила парным молоком
   Золотой кенгуру на краюхе земли -
   Там, где в кожаной сумке две пары сосков.
  
   Чтоб сообщником дома уютный халат
   Не нашёптывал бархатным тоном, что дом -
   Это крепость, за стены, за город гнала
   И лягала под дых, провоцируя вдох.
  
   И таскала за волосы ветром степи
   И прицельно бомбила с кокосовых крон,
   Заставляла смеяться над страхом и пить
   Контрабандным товаром виниловость строф.
  
   И ослепшим, оглохшим от солнца и гроз
   Отпускала домой, где в ночи не покой,
   А бумага ждала и томилось перо,
   Чтобы пить мою кровь и поить молоком.
  
  
   Опустите кисти, уроните на пол
  
   Опустите кисти, уроните нА пол,
   Перья оторвите от листа.
   Ночь в бокалах ваших, но не пейте залпом,
   Мастера рифмовки и холста.
  
   Выпейте глотками, медленно шагая.
   Из карманов маятники рук
   Извлеките, ритму хода помогая
   Времени, что движется к утру.
  
   Там мосты на вдохе челюсти разжали,
   Разомкнув трамваю колею.
   Чёрными конями вздыбились скрижали,
   Заповедь раскрывшие свою.
  
   Голову склоните не к земле, а набок -
   И тогда знак равенства стальной
   От асфальта к небу рисовать не надо
   (А зарифмовать не всем дано).
  
  
   Оркестр проснулся
  
   Оркестр проснулся, в яме - шум,
   Подобный сну (его транскрипту).
   Пока не музыкой дышу -
   Настройкой скрипок.
  
   Ни то, ни сё - не свет, не мрак.
   Так вечереет утром снежным.
   Ни мятежа, ни топора,
   А безмятежность.
  
   Припомню город за окном,
   Лишь сон покинет изголовье.
   Сознанье пропустило ночь,
   Как предисловье.
  
   Речь неразборчиво течёт.
   To, что оставлено морозом
   На стёклах, не стихи ещё,
   Но и не проза.
  
  
   Осторожной строкой не греша
  
   Осторожной строкой не греша,
   Я бестактной лужёною глоткой
   Оглушу голубой этот шар,
   Что давно подо мной - сковородка.
  
   Моисей!
   Засмотревшись на куст,
   (Или ветки трещали, терновы?)
   Ты прослушал в пылании уст
   Как завет очень важное слово:
  
   "Говори!"
   Не смолчу.
   Bедь вина
   От смолчавшего неотделима.
   Стихотворец и есть купина,
   Что пылает, но неопалима.
  
   И пришедшим нагим без меча
   Я взорвусь, отпустив свою душу,
   Где, подобно начинке мяча -
   Сжато слово, что рвётся наружу.
  
  
   Oт пелёнок до пелен
  
   Пусть прослыву еретиком,
   Сакральность Троицы увеча,
   Молясь на триединый ком,
   Где тварь, и бог, и человече,
  
   Но только время дарит вдох,
   Не бог седой длиннобородый,
   Вживляя суть - одну из трёх
   В глаза эпохи и народа.
  
   Дай алкоголь и никотин,
   Отняв свободу имяреков -
   И больше на лугу скотин,
   Чем ипостасей человека,
  
   Кто от пелёнок до пелен
   Идёт путём неповторимым -
   От двух распахнутых колен
   В пасхальность Иерусалима.
  
  
   От примата
  
   Как будто рана тишины
   Сквозь шов, наложенный кисейно,
   Сочится песнею весны,
   Что льётся на подол осенний
  
   Из талых листьев прошлых дней
   Доледниковых листопадов
   Осадком золотым на дне
   Под синевою лимонадной...
  
   Пусть я в стихах ещё примат,
   Таким строкам не дам родиться,
   Когда под небо выйду в март,
   Где голый сад и песня птицы,
  
   А листья под ногами - грязь
   Совсем оттаявшей ванили
   От морозилки января
   С весенним ароматом гнили.
  
  
   Открыв глаза
  
   Открыв глаза, ртов не закрыть -
   И вот забиты ставни.
   Навек ли?
   Верю - до поры.
   За ними - мифы, тайны.
  
   Гостила как-то правда-мать...
   Уже ли не вернётся?
   Закисла в доме полутьма
   Капустою под гнётом.
  
   В углу под пылью - образа.
   Явите дому чудо,
   Чтоб "есмь" глаголом для Aза
   Открыло ставни людям!
  
   Вернись же, послана Отцом
   Повторно, ради бога,
   Мать-правда, выйди на крыльцо,
   Да не сломи же ноги!
  
  
   Открытое письмо cв. Валентину
  
   Принадлежность зимы,
   Исцелитель тяжёлых недугов -
   Слепоты и чумы,
   И припадочных воющих снов,
   Что терзают умы
   Двух людей, полюбивших друг друга,
   Как болезни одной
   У желающих слиться в одно.
  
   Дорогой Валентин!
   Очень жаль, что ты тайну не выдал
   В силе слов позади.
   Что - посмертноe "Твой Валентин"?
   Покачнутся в груди
   И на зеркале заднего вида
   У влюблённых сердца,
   Но слепому наощупь брести.
  
   И соборы горды,
   Обладая твоими мощами,
   Но была бы ценна
   Та записка, где строчка одна,
   Что открыла глаза
   Дочке стража с дневными ночами.
  
   В мире столько беды,
   Сколько бельм от рожденья у нас.
  
  
   Открытое письмо на тот свет
  
   ...
   Стал глаза я прятать, как побитый,
   чтоб их не склевало воронье,
   Армия, разбитая победой, -
   это поколение мое.
  
   Пятая волна - начало моря,
   но куда ты гонишь нас, куда
   полуэмиграция от горя
   разочарованья и стыда.
  
   Родины на родине все меньше,
   Видеть ее можно в кабаке
   чем-то вроде православной гейши,
   но зажатой в царском кулаке.
  
   Цирковые русские медведи
   воют - их тоскою извело.
   Родина из родины уедет,
   если все уедут из нее.
   ...
   (Е. Евтушенко, "Полуэмиграция")
  
   Ещё, поди, не осмотрелся.
   Пооботрись, не тороплю
   Там, где остановились стрелки
   На дате, что равна нулю.
  
   Прочти потом, узнай не к спеху
   В немой, бесстрочной вышине,
   Что не разрыв ты, а прореха
   В стране Поэзия.
   Во мне
  
   Остался, но уже бесплотно
   Летишь и иволгой поёшь,
   Как продолжают Заболоцкий
   И поколение твоё.
  
   Надеюсь, мне простится ересь,
   Когда скажу, что ты - буян,
   Не возвратившийся на нерест,
   Для смерти выбрав океан.
  
   А я - как ты, не сожалею
   Об узких водах и стихи
   Пою безжалостной жалейкой
   Всё в той же речке про грехи.
  
   Блесною вздёрнутый на дыбу,
   Немым увижу облака
   И медленно усну, как рыба
   На дне верейки рыбака.
  
  
   Отпускником на донном пляже
  
   Отпускником на донном пляже
   Парю над простынёй песка
   Под небом, скомканном бумажкой,
   С пузатой лодкой в облаках.
  
   Мне безразлична панорама,
   Я - ей, хоть на ноге - плавник.
   Здесь тишина подвалов храма,
   Где в ухе колокол звенит.
  
   Десантом призрачным зависли
   Медузы.
   Трассы пузырьков
   Не рвут их купола, а мысли
   Плывут питательной строкой
  
   О рыбных блюдах, что нескромны,
   Смелы у сомкнутого рта.
   Косяк ставриды так огромен,
   Как одиночество кита.
  
   Неторопливым дирижаблем
   Он проплывает надо мной -
   Нe загарпунен для поджарки
   И бесконечно одинок.
  
   А хек в единодушной стае,
   Услышав будто "Наших бьют!",
   Толпе подобен, курс меняет
   И точку зрения свою.
  
  
   Отравлен ложью
  
   Отравлен ложью, на игле
   От многоликого киота,
   Был обезболен, зряч и слеп,
   Умён и глуп, и жил, и тлел,
   И квакал лирикой болоту.
  
   Не знаю, в час и год какой
   Распутал заговоры речи.
   Мне стало больно и легко,
   А дождь нечитанных стихов
   Расправил сгорбленные плечи.
  
   Наставников, уже седых
   Настолько, что просели плиты,
   Призвал учить, они под дых
   Лупили с силой молодых,
   Живых до ямы без молитвы.
  
   Пишу без имени в ночи,
   Лишённым права на молчанье
   Собой и прахом - он стучит
   В той ладанке, чей дух горчит,
   Как пастернак с иваном чаем.
  
   Не гимнами дурманить зал
   Земли, обманутой, усталой,
   Не тризной, не молитвой за -
   Стою на крови и слезах,
   Что выше слов и пьедесталов.
  
   Отцу Гауку
  
   Отче Гаук, прости, не успел
   Для Ковчега найти капитана
   И оставил судьбе как толпе,
   Что Потопом судьбы окаянна -
  
   Окаянна религией нар
   С паханом над опущенным поцом.
   Это временный век - Арканар.
   Время лепит людское из скотства,
  
   Где в святых - душегубы в миру,
   Судьи - воры в законе и скверна.
   Нынче умный не нужен двору,
   Нынче нужен собакою верный.
  
   Дон, владея мечами, как Бог,
   Воскрешать не способен речами.
   Уводил, упасал, если мог,
   Историчен, глазами печален.
  
   От истории вонью разит,
   Но цветы, что она невзлюбила,
   Только Господу видеть в грязи
   Агрессивного серого быдла.
  
   Всем, кто грамоту знает - висеть
   На сегодняшней серой странице,
   Но висеть им на той высоте,
   Где парили, свободны, как птицы.
  
  
   Охотничий сезон
  
   Придёт охотничий сезон
   И выйдет на охоту
   Охотник-правда, вперит взор
   В кусты, где лживо что-то.
  
   Отстрел откроется.
   Его
   Ждал, как ребёнок - сказку,
   Кладовочный запретный ствол,
   Блестя ружейной смазкой.
  
   Металл не задрожит в руках,
   Убийственен и строг он.
   Как будто полотно клинка
   Свернулось некрологом,
  
   В который впишут имена -
   Пробелы ждут и верят,
   Ещё пусты.
   Нельзя не знать,
   Кого сочтут за зверя.
  
   То ведают трава и лес,
   А ствол все цели знает.
   И пуля слогом при стволе
   Лукавит, наливная,
  
   Но вылетит в свой срок, проста,
   Пока черёд скрывая,
   В патроне ягодой хлыста
   Свинцово созревая.
  
   А зверь, рядясь в слова людей,
   Скрывая потрясенье,
   На четырёх рванёт к воде,
   Где лодка и спасенье.
  
   Его, раздумавшего сметь,
   Найдёт и в бегстве птицей
   Между уключинами плеть,
   Как правда под ключицей.
  
  
   Очередная тщетная попытка объяснить
  
   Рассвет под теплотою мотылька -
   Ладони, где оставили мозоли
   Года.
   Она недвижима, пока
   Предплечье спящей женщины неволит.
  
   ***
  
   Войдя в реестр, строке благодаря
   Чиновницы, читавшей по бумаге
   В костюме, что синее, чем моря
   Чернил, губами, пламенее флага -
  
   Тогда,
   не соблюдая ритуал
   С расставленными ножками Мальвины,
   Чью попку радиатор нагревал
   Желанием сказать "Прощай, невинность",
  
   Пошли пешком.
   Официальный штамп
   Любовь обрачил, но не объяснил нам,
   Привычная ночная нагота
   Цвета на полотне не изменила.
  
   ***
  
   Непросто описать поток годов,
   Словами о любови сказать не легче.
   Быть может:
   Всё шершавее ладонь,
   Но всё на том же утреннем предплечье.
  
  
   Память
  
   Последняя граница ли на тракте,
   Где только миг и будет - вспоминать,
   Где я оставлю времена и факты,
   Но пронесу родные имена?
  
   Годам и мыслям, выжившим мальками,
   О берегах, о русле не гадать,
   Об устье на краю материка, но
   Не позабыть истока никогда.
  
   Я, улицей рождённый от каштана
   И вскормленный мороженым "Пломбир",
   Могу не помнить полустанки-страны,
   Но не забуду первый "Детский мир",
  
   Печерский мир, базар, его манеры,
   Корзины за прилавками и речь,
   И семечки стаканами - как мерой
   Всего на свете, что способно течь.
  
   На ту страницу, улицу у двери,
   Где детство бил портфель по голове,
   Вернусь к отцу-каштану - не на нерест,
   А времени закончить круговерть.
  
  
   Парк
  
   Когда бы все вчерашние листы
   Былых календарей собрать и склеить,
   То времени хватило б на аллею
   Из прошлого до нынешней черты.
  
   Когда б все строки как опоры рифм
   Скрепить чугунно-вензельно в семейство -
   Для парка времени число скамеек
   Избыточным бы было.
   Раза в три.
  
   В него печальной девушкой Любовь
   Из коммуналки приходила к Вере,
   Вопрос квартирный каждый день коверкал,
   И лозунгами мучила свекровь.
  
   Он знал зимы сугробный караван
   И лужи потеплений до капели.
   Глаза у них так быстро стекленели -
   Ноябрь листву быстрей не обрывал.
  
   У входа припаркован был киоск,
   Где свежесть правды продавали или
   Звезду.
   Снесли, потом восстановили,
   Решив, что парк не может без него.
  
   В том времени, неброская на вид -
   Скамейка, что мои создали руки.
   Там Вера, беспокоясь о подруге,
   Ждала, и к ней вели следы Любви.
  
  
   Паутинка
  
   Ту нить, согласно замыслу Творца,
   Ветрам срывать с купальницы*, как лифчик,
   Рождённую до пригоршни, корца
   Летучих рифм, поэзию проливших;
  
   Гвоздями строк осеннего дождя
   Распятой быть, отдать дождинки почве,
   Вспорхнуть, воскреснув; лица находя,
   Их щекотать ресничкой-одиночкой.
  
   Тонка, малозаметна и светла,
   Почти без веса, как конверт порожний,
   Но если бабье лето позвала
   Немногословно, значит - не ничтожна.
  
   Её письмо последнее тепло
   Провозглашает за сентябрской дверью,
   Где журавли ложатся на крыло,
   С землёй прощаясь и курлыча верой.
  
   И временна сезонным шалашом,
   Она предназначению послушна,
   Как ниточка меж телом и душой,
   Что рвётся в небо шариком воздушным.
  
   *Купальница (лат. Trollius) - многолетняя луговая трава семейства лютиковых (прим. автора).
  
  
   Переулкам, ручьями стекавшимся
  
   Переулкам, ручьями стекавшимся к улицам,
   Что губительны таре, как горные реки, и
   Вытекавшим к базару, где свежую курицу
   Продавалa хохлушкa к обеду еврейскому;
  
   Площадям, не просторней, но многоугольнее
   Перекрёстков и судеб, и национальностей,
   Цыганятам замурзанным, что полуголыми
   Наводняли базар с гигиеной вокзальною;
  
   И Печерску с Подолом, и старой Лукьяновке,
   Заповеднику Лаврскому, чтущему заповедь,
   И Крещатику в крёстных отцах без Ульянова,
   И дворам с матерщиной, глушившею залпами;
  
   Керосиновой лавке, что пахла шинелями
   Ветеранов без ног на скрипучих колёсиках
   С их тоской по походкам, отъятым шрапнелями,
   И татарам-старьёвщикам, громкоголосившим -
  
   И поклон, и любовь киевлянина-автора,
   Не забывшего дом и подсвечник каштановый,
   А в наследстве которого вклад Улан-Батора
   Навсегда, навсегда рецессивным останется.
  
  
   Письма Иосифу Бродскому
  
   Было время, решал: что мне ближе - Нью-Йорк, Тель-Авив?
   Подустал от навязанной с галстуком красным любви,
   Но по коже морозом:
   Положение точки ничто не даёт ей самой -
   В приговоре судьбы, на кривой для объезда, прямой.
   Нужен Брайль или Морзе -
  
   То есть, строчка из речи как речка для строчек других,
   Что текут через поле дорогой, а в той сапоги
   Месят время и жижу.
   Перейти это поле труднее, чем в поле прожить.
   А свалю, то уже никогда не увижу Кижи
   И Байкал не увижу.
  
   Вот пишу по воде.
   Настроение - то ещё!
   Мне
   Улыбаешься ты очень грустно, вися на стене
   Между чёртом и Богом.
   Неохота ни думать о "если бы я да кабы",
   Ни кому-нибудь искренне подлую морду набить,
   Ни сходить в синагогу.
  
   Как, Иосиф, в провинции Лондона бывшей дела?
   Водка, бабы, наверно, не хуже, но глупая власть -
   Всё грызня демократий.
   Кое-где демократия трёт, как корове штаны.
   Между прочим, и здесь наши вещи и люди равны -
   Как политик и трактор.
  
   А в отдельных квартирах, Иосиф, всё меньше клопа,
   Их молитвами травят попы, и всё больше попа,
   Но всё меньше медбрата.
   Головою вперёд нарождается отпрыск нагой,
   И во рту его взятка должна быть в конверте тугом.
   А иначе - обратно.
  
   И ещё нынче модно губой приложиться к мощам.
   Есть свои в Мавзолее, но импорт вчера и сейчас -
   Он пророкам уроком.
   Помнишь, женщины наши хватали себе сапоги
   Тех размеров, что были в остатке к восторгу ноги
   Жён домашних пророков?
  
   Что там твой президент? Конституцию-заповедь чтит?
   Наша скрыта, как чих, неприличный для поприщ почти,
   Камуфляжным брезентом.
   Не подумай, что зависть, Иосиф, странна мне страна,
   Где ты можешь творить, что угодно, и вовсе не знать,
   Кто в стране президентом.
  
   Ты сказал, что Васильевский остров хотел бы иметь
   Как последнюю спальню, где баба по имени Смерть
   Повстречает в постели.
   Этот остров погостом стал многим великим в веках,
   Здесь такие фамилии - гордость Отечества, как
   На твоём Сан-Микеле.
  
  
   Письмо в бутылке
  
   Затруднительно строки писать
   В неизвестное будущим время.
   Может, в нём - не подножка, а стремя,
   Может, в сёдлах живя, не стареют,
   Может, выбыл уже адресат.
  
   Или жив и живёт по любви
   И прожить без неё не способен,
   Прославляя иначе, особо,
   А сонет в междометие собран,
   И привычен другой алфавит.
  
   Я надеюсь, что правда - одна
   Здесь и там, где лишь ложь ненавистна,
   Где всплывают и камни, и письма,
   Открываются лица и числа,
   А со дна восстают имена.
  
   Я пишу.
   Не писать не могу.
   Вот допью - и в бутылку, а камень,
   Что на сердце, своими руками
   Привяжу, и послание канет,
   Чтоб взойти на ином берегу.
  
  
   Письмо до востребования
  
   И. Б.
  
   Ты рождён на краю.
   Улыбаясь, пишу: "Слава Богу,
   Нет бескостного чванства червей - едоков сердцевин".
   Я люблю твой музей, но не встречусь с тобой у порога,
   Чтоб распить на двоих красоту его каменных вин.
  
   Мне почтамтом - луна, переполнена письмами ночи.
   К ней дорожки бегут по воде отовсюду.
   Скажи?
   Это медленный камень, что временем в сферу обточен,
   На котором вселенская львиная лапа лежит.
  
   У Царя всех саванн не свирепы глаза, а печальны -
   Одинок он и словно последний кронштадский маяк*.
   И, мне кажется, лев не застыл, а башкою качает,
   Будто в гриве застряла посмертная правда твоя.
  
   Всё пишу и пишу...
   Безответность молчание множит.
   А прочтёшь ли на лунном почтамте, листы теребя -
   Не узнать никогда, и надежда на это ничтожна.
   Ты, наверно, у Бога, а может быть, Он у тебя.
  
   *Маяк Толбухин (или Толбухин маяк) на запад от Кронштадта (прим. автора).
  
  
   Письмо отца
  
   Чарли Чаплина своей дочери Джеральдине вдохновило меня на своё письмо. У меня тоже есть дочь.
  
   Ты писала в пелёнки, я писал,
   Взрослел, как ты.
   Теперь, окинув время,
   Озвучу взгляд поэта и отца:
   Ты - лучшее моё стихотворенье.
  
   Течением часов разлучены,
   Где два такси и скука перелёта,
   Но от твоей до той, моей весны -
   Двадцатикратный журавлиный клёкот.
  
   Все говорят: глазами ты в меня.
   Передавай их дальше со своими,
   Пусть видят, различают времена
   И носят одинаковое имя.
  
   И пусть их не обманет суета
   И небоскрёбы Ротшильдов убогих,
   Пока есть жизнь-натурщица холста,
   Где "Едоки картофеля" Ван Гога.
  
   И на пороге, года посреди,
   Не жди "люблю" произнесеньем слова,
   А жди, что я прижму тебя к груди
   И распрошу о чём-то пустяковом.
  
  
   Под вечер вернёшься в себя
  
   Под вечер вернёшься в себя -
   Жильё, из которого вышел,
   И видишь - лежат на диване остывшем
   Ещё не дозревшие вишнями вирши,
   Желанием вызреть свербя.
  
   Покой и порядок всегда,
   Удобны, привычны настолько
   Что нужное время находишь на полке,
   Потратишь немалой купюрой, но с толком,
   И поздним отбоем отдашь.
  
   Количество полок - по дням.
   Стеллаж начинает суббота.
   Работа-волчица домашней заботой.
   Казалось бы, жизнь устоялась, но что-то
   Выводит из дома меня
  
   Под небо, где скверность погод,
   А ветер сбивает и тащит
   В промозглую слякоть, безумную кашу,
   Срывая мой голос на кашель хрипящий
   Слюною, но, кроме того,
  
   Там люди из старых домов,
   Устроенных прошлой разрухой.
   Руки не подав, притворив оба уха,
   Ищу только родственных словом по духу,
   Кто быт обустроил с умом.
  
   Без крова прохожая злость
   С глазами навыкате - свора,
   И выше высоток слова и заборы,
   А встречные женщины злы или вздорны.
   Но мне как-то раз повезло.
  
   Мы дружим домами с одной,
   По времени рядом - соседи,
   Бываем в гостях друг у друга к обеду,
   Но нравится больше встречаться в беседке,
   Где письма, стихи и вино.
  
  
   Поистощили разговоры
  
   Поистощили разговоры,
   Таскали гордостью, а город
   Одежды, что слова носили,
   Испачкал взглядами косыми.
  
   Зрачки встречающихся многих
   Колючками цепляли ноги.
   Чулки ползли по вертикали
   Отвесно вниз, подобно каплям.
  
   День умирал под фонарями,
   А возглас "Мы его теряем!"
   Не звал колоть адреналином
   Того, кто нажил место в глине.
  
   Пусть будет тихо ночью в доме
   И не существенно, как должно.
   Обойма дел, стрельба глазами -
   Всё перенесено на завтра.
  
   Пусть тишину осуществляет
   Луна, играя на рояле
   Ноктюрн, а клавиши прямые
   Пускай останутся немыми.
  
   Поверхность крышки так черна,
   Что только белая луна
   В ней может быть отражена.
   Поэтому и тишина.
  
  
   Полуночный полу-Гамлет
  
   В ночи, когда не видно проводов,
   Искрят трамваи вспышками сверхновых,
   Что от трамвайных кладбищ городов
   Вдали, как от последних остановок.
  
   Блажат трамваи по ночной поре
   На встречных рельсах, судят прожитое -
   Орбиты рядом; редкость этих встреч,
   Оправдывает парные простои.
  
   Полупусты, везут незрячий взгляд
   В окне, в котором полуотраженье
   Печальных глаз, отброшенных назад
   Кромешным парком в медленном движенье.
  
   Далёк ли, недалёк ли будет путь
   В расшатанной на стыках колыбели -
   Ах, не уснуть бы!
   Или же уснуть?
   Что благородней духом?
   Оробело
  
   Мечтать о светлом, пялясь в темноту,
   Страдать от гриппа, втягивая сопли,
   А может, забуриться за черту,
   Вложив в билет последние полсотни?
  
   А вдруг и там черно не до утра
   И те же сны о свете невозможном?
   Что лучше - полужизнь, полуигра
   Или прыжок, но в полусмерть с подножки?
  
   Поскрипывая, катится трамвай,
   Где лямки-петли в ожиданье виснут,
   И вздрагивает чья-то голова
   На стыках рельсов и на стыках мыслей.
  
  
   Понимание птиц
  
   И незаметны, и чисты,
   Любовь щебечут, а не гимны,
   Не призывают брать мосты
   И убивать на них невинных.
  
   Колена древнего ли, род
   Каков, название семейства?
   Один знаток поднимет бровь,
   Узнав слова на арамейском.
  
   Напутствовавший: "Будьте, как...",
   Наверно, знал, настанет время -
   Они, бездомные в веках,
   Найдут пристанок на деревьях.
  
   Несли в себе слова Отца
   Стояльцам дома всеземного,
   Но вскоре поняли - жильцам
   Не суждено любить по Слову.
  
   Довольны тем, что Бог послал,
   Легки и счастливы, и вечны.
   Людей, познавших сладость зла,
   Они намного человечней.
  
  
   Порою в лад, порой не в лад
  
   Порою в лад, порой не в лад
   Они идут, заведены -
   Счета, любовницы, дела,
   Друзья и связи, что важны.
  
   Заведены плащи к лицу,
   И люди в них, а на руках
   Идут часы на страшный суд
   Жестоких строчек дневника.
  
   Так всё идёт, заведено,
   А в час прощанья - на столе
   Ушедший день, стакана дно.
   Мы носим время на земле -
  
   Ни после нет его, ни до,
   А только в нас, мы - интервал.
   И молим, чтобы мир следов
   И после бы не прерывал.
  
   Всё больше для друзей любви,
   Которых меньше, в них урон,
   Всё реже юбилеи и
   Всё больше строчек-похорон.
  
   Не мной заведено давно -
   Не мне оспорить в дневниках
   Стол без скатёрки, а на нём
   Последний день, пустой стакан.
  
  
   Послание югу
  
   Я пою тебе, юг,
   И танцую посланье земли,
   Где морозный уют
   Без моторов и мата, и пятен
   От соляры-мочи,
   Где собаки со снегом слились
   В очень долгой ночи,
   Чей язык от рожденья понятен.
  
   И с раскраской лица,
   Направляющей силы ветров,
   Будут жалить сердца
   Эти духи, что вызвал, камлая,
   Песнопением льдов,
   И медвежьих непутаных троп,
   Криком рыб под водой
   И разливом собачьего лая.
  
   Я не звал тебя, юг!
   Ты приходишь как грязь-непокой
   Ковыряться в земле
   И тревожить дыханье, что дремлет.
   Слышишь, стрелы поют?
   Слышишь - бубны и яростный вой?
   Это духи во след
   На твои отправляются земли!
  
   Не тебе различать
   По цветам настроения льда.
   Ты, который не часть,
   Не поймёшь, что он счастлив и вечен.
   А твои города -
   Это пастбища грязи.
   Сюда
   Возвращайся тогда,
   Когда станешь, как снег, человечен.
  
  
   Правдивая история
  
   Я шёл мощёною дорогой,
   Где под запретом фонари.
   Фонарик, освещая ноги,
   Мне точку зрения творил,
   Храня на мостовой для люда
   С канализацией под ней,
   Где люди открывают люки,
   Даря проспекты сатане.
  
   И ногти ночь вонзила в руку,
   Луч света закатила в тень,
   Лишив спасительного круга,
   Хомой оставив в темноте,
   Где женский голос молвил:
   "Здравствуй!
   Я - свет, что годы и века
   Ты славил письмами, пространство
   Сведя к столу у камелька.
   Войди ко мне, пока есть силы!
   И я немало прождала,
   Сердца помадой наносила
   На окна, сны и зеркала.
   Я - правда, что чиста, барачна
   И свята, навсегда одна,
   Неискажённа и прозрачна
   Настолько, что и времена,
   И череду имён, событий
   Увидишь, глядя сквозь меня,
   Иначе.
   Нынче ты - любитель,
   Так стань любовником, обняв!"
  
   И мы, покинув побережье
   Пустого океана вер,
   Спешили молча, руки смежив,
   Наверно, вверх, куда-то вверх...
   Пришли.
   Светало.
   Обескровлен
   И с нетерпением невежд,
   Я стал срывать с неё покровы,
   И много было тех одежд.
   Когда совсем нагой предстала
   На пьедестале слов во мне,
   Прозрачна бёдрами бокала,
   Подобна истине в вине,
   Светило освятить объятье
   Взошло, и помутнев, бокал
   Отбросил тень неженским платьем.
  
   И я узнал его оскал.
  
   Подушка мокрая, и сердце
   На зеркале, во мне самом,
   Мой кофе со щепотью перца -
   Как ночь, где пишется письмо.
  
  
   Приятелю
  
   Бесхвосты, безволосою рукой
   Вольны творить поэзию без ятей,
   В отрыжках - ароматы коньяков,
   Но мы ещё животные, приятель.
  
   Инстинкты и рефлексы, и т. п.,
   В гостиных - господа а ля моншеры
   С высоким лбом, чья мысль на КПП
   Светлее просветителей-торшеров.
  
   Подарим жизнь, чтобы отнять её,
   Свою благословенной называя,
   А колокол к заутрене поёт
   И танкам, и измученным трамваям.
  
   С царём и Богом-цацкой в голове
   Подвигнуты на жертву преступлений.
   Библиотек всё меньше, чем церквей,
   Свобод всё меньше, больше оцеплений.
  
   Завет "не верь, не бойся, не проси" -
   Скрижаль на зоне письменностью просек
   И рудников.
   Свободными засим
   Боимся, верим, кланяемся, просим.
  
   То Троица, то Сталин, то порыв
   Вернуть обоих как кресты над плахой;
   И разливая кровь на четверых,
   Та Троица бодается с Аллахом.
  
   Приятель, не пойми как скорбный зов
   Мой малый стих, повтор великих, каюсь -
   Он просто поплавочной стрекозой
   Слетел к тебе, от клёва отвлекая.
  
   Чтоб не на поплавок, а внутрь лба,
   Приятель - взгляд века растить под веком.
   Трудней намного выдавить раба,
   Чем выдавить по капле человека.
  
  
   Прозрачный человек
  
   Прописан в 21-й век,
   Уму не постижим,
   Один прозрачный человек,
   Чья незаметна жизнь.
  
   Душа без пятен на просвет -
   Несовременный стиль,
   Но человек не хочет след
   И вид приобрести.
  
   Его прозрачное нутро
   Непросто угадать,
   Как смысл, который между строк
   Стихов о городах,
  
   Где всё - ненатуральность глаз
   И полиэтилен,
   А камня больше, чем стекла,
   В архитектуре стен.
  
   Прозрачный человек не плут
   И платит за метро,
   Не гадит тайно на углу,
   Как видимый порой.
  
   Он чист, не отражая зла,
   Всходящего с утра,
   И не глядится в зеркала,
   Поскольку не дурак.
  
   Его нелепость не смешит,
   И, лепкой не видна,
   Она - архитектурный шик
   В любые времена.
  
  
   Просьба
  
   Не изменяя цвет волос,
   Не портя суводями реку,
   Оставь их, зеркала стекло
   Пусть серебрится правдой слов,
   А не обманом человека.
  
   Письмо морщинками не прячь,
   Они - волокна цельной пряжи
   От февраля до января,
   Свидетелями говорят,
   И год рожденья есть у каждой.
  
   Что - возраст?!
   Возгласу сродни
   И весу ягоды на даче.
   Посмейся, раз не изменить,
   И не пытайся объяснить -
   Поди, взгрустнёшь иначе.
  
  
   Прощённое воскресенье
  
   Возвращались грачи,
   Становилась весна,
   И ожоги в ночи
   Наносила луна,
  
   А от солнца удар
   На июльском лугу
   Гнал под лодку всегда
   На речном берегу.
  
   Плети хлёстких дождей
   И пощёчин листвы,
   Обижали людей
   С непогодой на "вы".
  
   Им сугробы обид
   Наносила зима,
   И, гриппозных на вид,
   Замыкала в домах.
  
   Да простят тебе чих
   И ожог, и озноб,
   Параллель, чьи грачи
   Возвратятся весной.
  
  
   ***
  
   Небо - чёрное, а лица
   Серый гной на образах.
   Белокаменна столица,
   Чернокаменны глаза.
  
   Словно слышу алиллуей
   Черносотенный понос
   С "Дай-ка, водка, поцелую
   Губы горькие взасос!"
  
   И чернеет папироса
   На асфальтовой губе,
   Белых заклевала просто
   Стая чёрных голубей.
  
   Носится поэт бессонный
   Бесогоном по ночам.
   И черны его кальсоны,
   И черна его свеча.
  
  
   Прямая наводка
  
   Для выстрела света ответом на взгляд мой,
   Который не любит пейзаж с искаженьем,
   Удобней прямая наводка нарядов
   С оттенками жёлтого - на пораженье.
  
   Осенняя роща - не свора уродов.
   И то, что сетчатка в движении, зная,
   Не целится в глаз кулаком в подворотне,
   А бьёт с упрежденьем, как опытный снайпер,
  
   Поправку введя на походку и ветер,
   Что струны столбов растревожил до пенья,
   Сдвигает прицел, чтоб порадовать цветом
   В той точке, что ждёт ходока с нетерпеньем.
  
   Но это - пейзажи, а если портреты
   Стреляют глазами с улыбкой дебилов -
   Услышу разрыв за спиной, что отметит
   Пустое мгновенье, где только что был я.
  
  
   Прямая речь
  
   Не подкосила ножки у стола,
   Призвав его за прямоту к ответу -
   Луна в окне отверстием ствола,
   Решительна, безжалостнo бела,
   И светит, словно жизнь тому не светит,
   Но высказаться перед "Пли!" дала.
  
   А он молчит, как гордецы молчат,
   И не дрожат презрительные губы,
   Шептавшие "Да будет..." в светлый час
   (И ветер так далёко расточал,
   Что шёпоту завидовали трубы,
   Кричавшие "Не будет!" по ночам).
  
   Стол - наковальня.
   B чём oн виноват?
   Пряморождённым не согнуть столешниц.
   На ниx клинки бы острые ковать.
   Давно у стенки плоская кровать -
   Грехи лежат на ней, а cтол безгрешен,
   Локтям служа опорой и словам.
  
   Луна!
   Он продолжение меня -
   Не ищем прямоте альтернативы.
   Звезде вечерней на исходе дня,
   Став утренней, окраски не менять.
   Прямая речь последних слов ретива
   С повадками крылатого коня.
  
  
   Пубертатный период
  
   Это март-пубертат -
   Предапрельская холодность рук,
   Что бесстрастнее мёртвых лещей,
   А улыбка - плацкартный циплёнок в фольге.
   Улыбаются так вообще
   Лишь принцессы овсянке к утру
   Не на той - королевской ноге.
  
   Но когда изумруд
   Позавидует юности крон,
   Где наследственна власть для корон,
   И салатом покрошен в тепле хризолит,
   Взгромоздится девица на трон,
   Чтобы снова монаршье нутро
   Продолжало господство земли.
  
  
   Пусть за спиною вяжут рукава
  
   Пусть за спиною вяжут рукава -
   Тогда я строчки
   На память ветра буду диктовать
   В тисках сорочки.
  
   Электрошок и бром уколом в зад -
   Пустяк, дешёвка.
   Молниетворный ямбовый разряд
   Мощнее шока.
  
   Мой друг-недуг, я рад тебе, когда
   Овладеваешь,
   С тобой киплю, как в чайнике вода,
   Раздор трамвайный,
  
   Секу дворянство и уклад Петров,
   Будь тот хоть первый,
   Секу холопов, не светя Дидро
   Для Робеспьера.
  
   Моих галлюцинаций чехарда
   Благословенна.
   Они прессуют жизни и года
   В одно мгновенье.
  
   Пойми, медбрат, едва увижу трон,
   Тот будет кусан.
   Какой смогу, я нанесу урон,
   Взрывной и русский.
  
   Колоколами в сердце голоса
   Тех, кто - на вышку.
   И взвыв, расстрелян с ними буду сам.
   До новой вспышки.
  
  
   Пушкин
  
   К 6-му июня любого года
  
   Сжигая троны, под крылаткой
   Искрил в трубу над головой,
   Глаза - огонь, резки повадки,
   На женские колени падок,
   Но тростью прям на мостовой.
  
   С утра чернее чёрной кляксы,
   Азартнo светел ввечеру,
   Пьян штоссом, осенью и плясом,
   Служил мерзавцу дуэлянтом
   И камер-юнкером - двору.
  
   Поклонник квашеной капусты,
   Картошки прямо из печи,
   Не чужд изысканности вкусa,
   Любил чаёвничать по-русски
   Да есть на Пасху куличи.
  
   И четверых имея в жонках,
   Возвышен был в своих словах,
   Ревнуя рослости пижонов.
   Двоих - поэзию и жжёнку
   Он никогда не ревновал.
  
  
   Радуга
  
   Из ткани женских платьев фиолетовых,
   Цветов, что лепестками однолетние,
   И синего хрустального за веками,
   Из голубого полотна за ветками,
   И тёмно-, и салатово-зелёными
   Трёхпалыми коронами над клёнами;
  
   Из жёлтого, желточного, желтушного,
   Которое под тучами придушено;
  
   Из мандарина в сущности китайского,
   Что солнцем и восходит, и - питается;
  
   Из красного российского свекольника
   И девицы под взорами соколика;
  
   Из взглядов, что по-разному повёрнуты,
   Укладов жизни, бельмами подёрнутых,
   Над серостью и флагами с престолами
   Выходит радуга - печаль дальтоника.
  
  
   Размер и величие
  
   На выселках ли в бывших каторжанах,
   Вдоль речки ли в наёмных бурлаках -
   Мы прихожане.
   Все мы - прихожане,
   Великие ничтожества векам.
  
   Расшива* ли в реке, что тракта шире,
   Степей ли круг, где пуле недолёт. . .
   Жизнь индивидуального пошива -
   Сюртук не к трём аршинам под землёй;
  
   Велика у калеки и калики,
   Младенца и у молодца в войне.
   Подаренное от души велико,
   Хоть и ничтожно по величине.
  
   Не нам судить, столетьям подражая,
   Оценивать, накладывать табу.
   Мы прихожане, только прихожане
   С короткими словами у трибун.
  
   Ничтожность их оценивает время
   По высоте, не по размеру треб.
   Великим может стать стихотворенье,
   Длиной всего в полпачки сигарет.
  
   *Тип плоскодонного судна для волочения против течения реки (прим. автора).
  
  
   Размышления о форме
  
   Пускай стихи, заточены мечом,
   Зазубринами строк врага пугают.
   Пусть раззудят и руку, и плечо,
   Кольчугу, словно тельник, разрубая.
  
   Не выковать, не грея до бела,
   Из стали слов оружия прекрасность.
   Ладонь, что есть расплющенный кулак,
   Не больше, чем пощёчиной, опасна.
  
   Размазанное прозой по листу,
   Бесформенно, как мясо в телогрейке.
   Так молнии теряют остроту,
   Раздав заряды плоским батарейкам.
  
   И власть - ворюга с рулевым веслом -
   Пускай увидит форму и намокнет,
   Не прочитав, но зная, что над злом -
   Поэзия, как острый меч Домоклов.
  
  
   Распивочная
  
   Распивочная пахнет табаком,
   Неновой тряпкой половой, ногами.
   Подгнившей грушей лампочка мигает
   О зрелости своей под потолком.
  
   Генсек на стойку лёг глазами вниз -
   Упала ниц вчерашняя газета.
   В газетах - то же, что мазком в клозете
   Распивочной останется на них.
  
   И на ковре из рёбер различим
   Азовскою расчёской из тарани
   Хребет итогом хмеля и пираний -
   Стальных коронок мудрости мужчин.
  
   А в заоконье - год очередной.
   Ему вливать в натруженные вены
   Наркозом пиво, что свежо и пенно,
   Пускай на вкус и пенисно оно.
  
   Глаза буфетчицы из-подо лба
   Рентгеновским ласкают аппаратом,
   Сосед по стойке называет братом,
   Но утверждает - мать мою ...бал.
  
   И так прекрасно в Брянске и Твери,
   Что только выть, как раненному зверю,
   Но радость жизни - за стеклянной дверью,
   И ручка кружки - ручка на двери.
  
  
   Резонное понимание себя
  
   Ночью корабли на горизонте
   Инопланетянами зависнут.
   В них огни уюта и резона.
   Море с небом - о резоне мысли.
  
   Перья пальм шуршат печально в полночь
   Об ушедших майя.
   Нахожу я,
   Что исчезну - и никто не вспомнит.
   Горсти слов - не пирамиды в джунглях.
  
   Не хочу засматриваться в дали,
   И не буду тайное лелеять -
   Невысок и непирамидален.
   Память не меня омавзолеит.
  
  
   Река и её берега
  
   И в пятернях костлявых скал,
   И в нежном клеверном подзоле,
   В объятьях сосен и песка,
   В граните городских мозолей
   Течёт река.
  
   Ей правый - оберегом крут,
   Разливы нежит берег левый.
   Жалеют реку, как сестру,
   А та в ответ их не жалеет,
   Верша свой труд -
  
   Меняя русло неспеша,
   Очеловечивает камни
   Зубастые - до голыша,
   Уча животное веками:
   В нём есть душа.
  
   И лесу открывает смысл,
   Деревьев обнажая корни,
   От сказов наносных отмыв
   Корявость прошлого и вздорность
   Животной тьмы.
  
   В покрытых тиной тупиках,
   Где ор застойный лягушачий,
   Мутна вода, неглубока,
   Недвижима она, а значит,
   Стоят века,
  
   Что без начала и конца
   Текут рекой затонов мимо
   И создают рукой творца
   Из каолина, кварца, глины
   Фарфор лица.
  
  
   Рельефная дива
  
   Рельефная настолько, что губу
   Способна видеть верхнюю -
   она,
   Как нижняя, искусственно влажна,
   И обе - цвета мака на лугу.
  
   Глазами, что в египетский миндаль
   Гурман-хирург оформил до висков,
   Она глядит в упор, но будто - вдаль,
   Где миражи Нехеба над песком.
  
   Во рту, белее снега на горе -
   Фарфор как фон улыбки без морщин,
   Он ослепляет залы и мужчин,
   Что покорить мечтали Эверест.
  
   А бюст такой, что этот силикон
   Не смог бы в мрамор воплотить Огюст
   Роден.
   И пусть узрит Минюст,
   закон
   Блюдя,
   плевок в религиозность чувств.
  
   Прекраснее, чем правая нога,
   Лишь - левая, которую портной
   Открыл, как душу с широтой хмельной
   Открыл бы пьяный другу на рогах.
  
   Я мог бы продолжать и обнажать,
   Но грусть пришла, желание гася -
   Приблизив взор, мне стало очень жаль,
   Что диве далеко за шестьдесят.
  
  
   Родился новый день
  
   Родился новый день.
   Опять
   С моим стихом за чашкой кофе.
   Слова в строках семьёй опят
   Не претендуют на Голгофу,
  
   На сбор, изустный пересказ,
   Перевираниe речами.
   Не серебро по тайникам,
   А золото хранят молчаньем.
  
   Кровоточу по городам
   И весям, не рядясь Христосом.
   Но послан ли?
   И нет, и да.
   А кто за правду не был послан?
  
   Что запретит мне помнить век,
   Кричать, не лгать вертлявым дышлом -
   Те "Пли!" и дырка в голове?
   Но мне уже давали "вышку".
  
   Не раз казнило большинство
   У смертных ям, где был и не был,
   Где стоны из расстрельных рвов
   И души восходили к небу.
  
  
   Родина и государство
  
   Родина - слова лугов, народа;
   Государство - лозунги, плакаты.
   Родина - холсты её восходов,
   А держава - кровь её закатов.
  
   Родина не есть орёл двухглавый,
   Чьё уродство от рожденья - бремя.
   Родина - леса, озёра, травы;
   Государство - временное время,
  
   Что хамелeонит в пошлом хамстве,
   Притворяясь девой в сарафане,
   В подлом, жадном, бесовском упрямстве
   В маскхалате выходя из ванной.
  
   Шприц наполнив водкой и морфином,
   Запахом врага - эфир для маски,
   Овладев мостами и Минфином,
   И крестом поверх болотной ряски,
  
   Хороводит и крестовоходит
   Вкруг костров из книг и человеков.
   Государство - подвиги заводов,
   Родина же - заводи и реки.
  
   Патриот, не спутай!
   Зри и здравствуй:
   Крест Отчизны - он не крест нательный.
   Родина отнюдь не государство -
   Государство, что душе смертельно.
  
  
   Рюкзаком обвис почтовый ящик
  
   Рюкзаком обвис почтовый ящик,
   Пуст и гулок жестью без бумаг.
   Март придёт письмом не в настоящем,
   Потому что настоящее - зима.
  
   И в гомеопатию не веря,
   Льдинкy-скальпель к строчке подобрав,
   Сделаю надрезом щёлку двери -
   Вверх к "Звонить!" от пятого ребра.
  
   Отключив от кнопки вольты, герцы
   И амперы, рифмами сочась,
   Сообщу почтовый ящик с сердцем
   Вместе с указанием "Стучать!",
  
   Чтоб оно не в клетке плачем пело,
   А в открытой ране сквозняка,
   Где тебе в крыльцо стучать капелью
   На своих весенних каблуках.
  
  
   С кем ты и кто ты?
  
   Чёрные птицы, белые птицы кружат.
   Коротко спится на острие ножа.
   Шёпоты лесом, топоты полем слышны
   Ангелов-бесов мира-войны.
  
   С кем ты и кто ты?
   Чем твой наполнен стакан?
   Что в анекдотах?
   Что осмеял в строках?
   Чем ты отмечен?
   Бантом каким, подскажи.
   Все междометья - маска для лжи.
  
   Время как время.
   Были всегда времена.
   Бремя как бремя, стремя как стремя нам.
   Знание долга - знание, что отдавать.
   Что ж ты так долго?
   Где же слова?
  
   Чёрные темы, светлые темы у дней.
   Серых оттенов тысячи - ил на дне.
   У междометий схожие всем пузырьки
   Строк, не приметных в теле реки.
  
   Самолётy
  
   Потолком угнетён, проникаю, склонясь,
   Вo дюралевый скит.
   Самолёт! Мы годами и веком - родня,
   Как заклёпки, близки.
  
   Словно груз всколыхнул, от волны оторвал
   Мою память земли.
   И приблизились к сердцу рогатый штурвал,
   Кукурузы разлив.
  
   Не растёт она здесь, где разводят лосось,
   Как початки, в ручьях.
   Недалёко воткнулась планетная ось
   В карусель бытия.
  
   И всё ближе она, и сужает круги
   От круизных затей,
   А в пределе... довольно вращенья ноги,
   Одного фуэте.
  
   Мы с тобой одногодки, но всё же годны
   На лету, на плаву.
   Ты с родным фюзеляжем, лишь сердце сменил.
   Я со старым живу.
  
   Словно ты, над планетой ничьей как ничей -
   Ни долгов, ни тоски.
   Моя память кристальна, а в мутный ручей
   Не зовут плавники.
  
  
   Свет конца
  
   1.
  
   В преддверье передач в одно касание
   Мяча - цитат от Ванги к Нострадамусу,
   От строк из "Астрологии" к Писанию
   Под судороги яблока Адамова
  
   Заглядываю в чёрный глаз со звёздами,
   В котором всё - песчинки мироздания,
   Где смерть моя и всей планеты с вёснами
   Гнездится безо всякого гадания,
  
   Подобно птице, и слететь ей вороном,
   Венцом конца божественного творчества.
   Не страшно разделить со всеми поровну,
   А страшно очутиться в одиночестве.
  
   Быть может, жертве денежной инфляции
   Внимать милее субпассионарием
   Прогнозам темноты, ноябрьской слякоти,
   Содома по Тунгусскому сценарию.
  
   Но жизнь на сцене или закулисная -
   Царапанье в тоннеле стенок перьями
   И долгое падение Алисино
   К игольному ушку Христа и Кэролла.
  
   В преддверии газет, низко летящих так,
   Как ласточки - о том, чем небо полнится,
   И скорбных слов пророков-телеящиков
   В вагинах стенок для гостиной комнаты
  
   Скажу, что неизбежность безнадежная -
   Уже который век в шкафу при спальне, где
   Обременяет плечики одежные
   Заношенностью фрака погребального.
  
   2.
  
   Слегка зелёная вода
   Портовым плеском монотонным
   Взлетала светом на борта,
   На череду опор бетонных,
  
   На лица местных чудаков,
   На их шарманки без мелодий,
   И трепетала мотыльком,
   Суля достойные уловы.
  
   А корабли, отдав концы
   На этом свете, от печали
   Стонали трубно, как вдовцы,
   У гроба серого причала.
  
  
   Светлосерое небо холщовое
  
   Светлосерое небо холщовое
   Для храненья дождей семенных
   Берегам, что привыкли к пощёчинам,
   Поседевшей в прибое волны,
  
   И земля берегов - не посредственны
   С усреднённым по краскам лицом,
   С маетой городов и окрестностью,
   Где деревни неспешных жнецов.
  
   За туманною зависью озеро
   Красоты, что бежит пестроты -
   Это небо ударилось оземь и
   Разлеглось, принимая листы.
  
   Сочиненьям, крикливым и розовым,
   Отцвести словоблудьем одним,
   А строкам, чёрно-бело-берёзовым,
   Серебром целый век сохранить.
  
  
   Скажи
  
   Чем дальше на оси
   От тварей до богов,
   Тем глубже logos и
   Боязнь всего того,
  
   Что - смерть, обрыв строки
   Как пропасть.
   И пропасть
   Так не хотят виски,
   Что хоть и к чёрту в пасть.
  
   А страх назваться тлёй -
   Как деве бирка "блядь",
   Признание землёй -
   "Да, я кругла, земля".
  
   И, страх десятеря,
   Иллюзии-враги
   Придуманы не зря,
   А к "Боже, помоги!"
  
   И Богу - власть и трон.
   "Еси на небеси!"
   Спаси от похорон
   Величие Руси!
  
   Она уж как-нибудь
   Ничтожей и червём
   Любой подземный путь
   Великим назовёт.
  
   Прозрение убьёт
   Червя или крота.
   А знал бы, что умрёт,
   Страшила бы черта
  
   И превращенье в прах,
   На ветер от черты.
   Скажи мне, где твой страх -
   И я скажу, кто ты.
  
  
   Скажу опять
  
   Сказав, стократно повторюсь,
   И буду повторять:
   Забудет жертвы "алтарю"
   Кто памятью незряч.
  
   Великих строек ли вина?
   Им нужен лес и раб,
   Шептавший, глупый, как сосна:
   "Не я для топора".
  
   A дровосек, кто получил
   Награды по трудам,
   "Ошибка! - крикнет. - Я же чист! "
   Да сгинет навсегда.
  
   И сколько было тех Россий,
   А все больны Кремлём.
   Страшиться, верить и просить -
   Киты под той землёй.
  
   Порою стену строят сны,
   Как будто с ней знаком -
   Стою, виновный без вины,
   За Анной* с узелком.
  
   *Анна Ахматова, разумется (прим. автора).
  
  
   Сквозняк
  
   Лишь приоткрыл во двор окно,
   Узнать - там март или фигня,
   Как он в двери без задних ног
   (Не март - сквозняк).
  
   Ну, отдохни.
   Бумаг не тронь.
   Забудь о топоте подков
   Кухонно-коридорных троп
   И большаков.
  
   Что там - в эфирах для ума
   Весенных женщин и мужчин?
   Конечно, свалят бред на март -
   Докон причин.
  
   Спасался от больных старух,
   Кому и чих летален злом?
   Ты не убьёшь меня, мой друг.
   Студи мне лоб.
  
   Дверь не прихлопнет с громким "Пли!"
   Дословно ты мне брат родной -
   И я, пришедший из щели,
   Лечу в окно.
  
  
   Слеза течёт
  
   Слеза течёт...
   До подбородка
   Ей путь проделать некороткий.
   В дороге будет подсыхать,
   Минуя жар горящих хат.
  
   По дну оврагов и морщин,
   И по усам седых мужчин,
   По не накормленной щеке...
  
   Её излучины реке
   Подобны - неглубокой русской.
   В ней соль кровава битвы Курской,
   Великих строек в виде битв.
  
   Слеза по тем, кто позабыт.
  
   Она, рождённая от века,
   К сердцам воззванье, выкрик, вектор.
   Но тем не время замирать,
   И с подбородка на тетрадь
  
   Слеза падёт, и время-скальпель
   Страницу вскроет с этой каплей,
   Окаменевшей, как рубин
   Не колких шпилей, а глубин.
  
  
   Смена ПМЖ
  
   Я ударяюсь о слова и камни,
   Вернувшись с луга в свой зловонный дом.
   Вдыханье он низводит к задыханью
   От выхлопов и мата городов.
  
   Наказывает, унижает город,
   Как будто ростом выше - педагог.
   По стрелкам тащит, ухватив за ворот,
   Позапретив мне всё, что только мог.
  
   Его углы - издёвка над изящной
   Кривой, что - абрис лиц и лепестков.
   Здесь челюсти напоминают ящик,
   Газоны - кузова грузовиков.
  
   И слово Бога с хером, но без яти
   На площадях, проспектах и шоссе,
   Помянуто так всуе и некстати,
   Что кажется - здесь нет Его совсем.
  
   А на лугу он есть, но не Всевышним
   Живёт у ног в нестриженной траве,
   Творя её и всё, что жизнью дышит,
   Не признающей угол и отвес.
  
   Метро, наземный транспорт...
   Понемногу
   Я, пешеходен, думаю уже
   О доме, что без крыши и порога -
   О разнотравном облом ПМЖ.
  
  
   Смыслы речи
  
   У берега, где солнце до песка
   Прогрело воду пыточно для твари,
   Стоял пескарь, движеньем плавника
   Давая знать, что он ещё не сварен.
  
   И рядом на песчаном берегу
   Я понимал на донышке бидона,
   Что, стоя на песчаном дне, солгу,
   Назвав пространство надо мной бездонным.
  
   Пескарь уснёт, а речка будет течь.
   Усну, как он. Проснуться позже мне бы!
   Но не войти в одну и ту ж же речь,
   Как не взойти в одно и то же небо.
  
   Очнусь, тиски размежив губ и век,
   И не смогу писать стихотворенье,
   Где смыслы речи сдвинуты на век,
   Как сдвинуто в "узнаю" ударенье.
  
   И пусть скажусь вначале дураком,
   Но я пойму с пещерностью Сократа
   Иные очертанья облаков
   Со взвесью нелетальных аппаратов.
  
   Через века, потёкшие, как тушь,
   Как макияж немолодой планеты,
   Деревня мощностью до сотни душ,
   Быть может, завела свои монеты.
  
   Когда мне бросят несколько за стих,
   Что в новом небе ничего не значит,
   Узнаю профиль классика на них
   И улыбнусь, и счастливо расплачусь.
  
   Шучу, конечно. Смех всегда при мне -
   Меч-кладенец, покуда сердце светит.
   "Скажи, ты помнишь горькое "На дне"?
   "Я там живу", - пескарь во мне ответит.
  
  
   Собирaтель снов
  
   Я собираю сны.
   В коллекции весны
   Есть снег, что видел давеча в апреле.
   Он мне напомнил о цветке, постели,
   Волжанке с мятой белизной метелиц,
   Что простыням равны.
  
   Как собиратель снов
   Я в поиске обнов.
   Увы, редка та ночь, где ждёт удача.
   Всё снится пошлость так или иначе,
   Подделки навещают, мало знача
   Ремейками кино.
  
   Червонцем золотым -
   Аутентичный дым
   Сигары джентльмена в бакенбардах.
   Тогда уже с утра пишу, как Байрон,
   Без хрипотцы и матерщины барда,
   В годах немолодых.
  
   И, словно морфинист,
   Я забываюсь в них,
   Где к "соблаговолите" как прошении
   Апрель кашне навязывал из шерсти.
   И я в цветок-постель вползаю шершнем
   Искать нектаро-сны.
  
  
   Сон
  
   Сплю по привычке.
   От плоти не денешься -
   Это старо, словно те фотографии,
   Где я сурок, спящий в норке младенчества,
   Туго спелёнут в кроватке-парафии.
  
   В снах - лоскуты впечатлений и платьев, что
   Либо застиранны, либо неношенны.
   Эти - на видео, чтобы заплакать над,
   Прочие - к чёрту!
   Кошмарное крошево.
  
   Люди,
   верблюды
   и бляди
   с колядками,
   Рифмы, как гвозди, застрявшие в темени...
   Путь подсознания, и без оглядки я -
   Страшно без тени, когда ты не в темени.
  
   То фестивально на сердце, то слякотно,
   Неуправляемо, непредсказуемо.
   Господи Боже, во что же я вляпался,
   Разве мой бред - из грехов наказуемых?
  
   Утром я, бритвенной занят рутиною,
   Прыгну от зеркала теннисным мячиком
   В угол, где строки сплету паутиною,
   Тенью хотя бы настенною значимый.
  
  
   Сочинение на тему "Как я проведу лето"
  
   Ненадёжны надежды и вёсны -
   Одурачат, оставив без сил,
   А последняя вышла несносной -
   Я рубашек её не носил.
  
   Не тоска, не печаль, не досада -
   К полосе усреднённой привык.
   У калитки её палисада,
   Уходя, не склоню головы.
  
   Провидение лживо, и лето
   Проведёт меня майской мечтой.
   Уезжаю.
   Прощайте, штиблеты!
   В меховой оторочке унтов
  
   Отбываю в мороз, что искрится
   Круглый год, выбирая снега,
   Наслоения правды без кривды,
   Искушения таяньем лгать,
  
   Где торосы растут, а не сливы,
   И не лжёт календарность весны,
   Где пушисты, белы и игривы
   Медвежата полян ледяных.
  
   За тайгу и за тундру, за Коми,
   На аппендикс Ямала, туда -
   Провожать и встречать ледоколы,
   А не майские лжепоезда.
  
   На краюхе несдобного света
   Околею, как мамонт храним,
   И сотрётся поземкой с планеты
   Послесловие летней лыжни.
  
  
   Сражения погоды с непогодой
  
   Сражения погоды с непогодой,
   И стрелы продвижения фронтов
   Давления, что лишь ветрам угодно,
   Смеющимся над скрутумом-зонтом.
  
   И очередь, подобную фаланге
   К такси под черепахой вороной,
   Они обходят, задирая с флангов
   И юбки, и надежды заодно.
  
   Ветра времён никак не взять Рейхстагом,
   Они не дуют лозунги былья
   И на балконах осушают флаги
   Из нижнего и прочего белья.
  
  
   Сруб колодца
  
   Года подобны брёвнам сруба,
   Их перехлёсты - новогодья.
   Они влажнеют, словно губы,
   Что были прошлому угодны,
  
   Куда лечу лицом к созвездьям,
   А те - всё ярче, чтобы слиться
   В одну звезду, светившей вестью,
   Вобрав всё женственное в лицах.
  
   Лечу.
   Мелькают переплёты.
   Они тверды, а в них - Есенин,
   Марина, Анна...
   Я в полёте
   Куда-то к чёрту, в миг весенний,
  
   В котором крест был поцелован
   А после грудь под ним - две чаши,
   Две маковки, не ждавших слова,
   А ждавших губ моих причастьем.
  
   Но всплеск движенье остановит
   Водой студёной.
   И будильник
   Вернёт петушьим криком снова
   Туда, где снов моих бродильня.
  
  
   Ставня
  
   Ставня скрипкой не застонет,
   Нотам воздуха внимая -
   Сбил столяр её простою,
   Не учившись у Амати.
  
   Нет на грубом плоском теле
   Талии, искусстных линий,
   Но она и скрипкой пела б,
   Будь тот ветер - Паганини..
  
   Этот... вовсе не Николо,
   Ветренен, как все повесы -
   Простыни милы околиц,
   Где качелями - невесты.
  
   Что ни форточка - то шлёпнет
   По тугой и узкой попке,
   Потрясёт калитку клёшем,
   Чтобы стала стилю хлопать.
  
   Бросив ту, мотнёт к берёзе
   (Знать, богата - золотая)
   Насмешить её курьёзом,
   До нага раздеть пытаясь.
  
   Птица у окна на ветке
   Ставню уничтожит ляпой,
   Для окна она не веко,
   Дождь придёт к ней только лапить.
  
   Но когда-нибудь завесой
   Оградит от бед случайных,
   Так обычна и древесна,
   Как добра необычайность.
  
  
   Стансы к столетию беды
  
   Вино, накрасясь солнцем вдоволь,
   Сольётся с кровью в красном устье,
   Дабы к утру желтеть в поддоне,
   А это грустно.
  
   Звенят гранёные стаканы,
   Подобно лбам неандертальским,
   И рвут копыта на стаккато
   Мотивы вальсов.
  
   Отбросив верх кабриолета,
   В прогулке медленной и гордой,
   Шарф намотав на ось, столетье
   Сжимает горло.
  
   В конец задвинуто начало -
   От Сретенья приобретенье,
   И свет, подаренный очами,
   Ложится тенью.
  
   В годах, ошибками залитых,
   С чистописанием по кляксам
   Устои, чтимые в молитвах,
   Ушли в проклятья.
  
   Когда обед с пустыми щами
   Благотворительными в плошке -
   Земля простеет, уплощаясь
   Жильцам в жилплощадь.
  
   Звезду, наружное лекарство,
   Вгоняют шпили внутривенно
   На век покорством государству -
   На век мгновенный.
  
   Сигарный дым, махорный - сизы,
   А время безразличным ветpом
   Несёт стелившееся низом,
   В квартиры верха.
  
   Был Самиздат немноголюден,
   Подсуден складкою на глади,
   Но годы множат многоблюдье
   И многоблядье.
  
   С оттяжкой в хрип на Патриарших
   Осталось эхо правды - залпом:
   "Все люди смертны, планы зряшны,
   А смерть внезапна".
  
   Умрёт октябрь остервенелый,
   Ноябрь убавит децибелы,
   И та земля, что век чернела,
   Предстанет белой.
  
  
   Старая мудрая притча
  
   Я узнаю дыхание наощупь,
   А шёпот шага спутаю ли c чем?
   "Ты сумасшедший?" - я отвечу: "Очень!", -
   С твоей рукой погоном на плече.
  
   В траве ли сплю, иду ли по аллее,
   Но в наважденье белых обезьян
   Всё думаю про белые колени,
   Над притчею и мудростью смеясь.
  
   Тону в них, те смыкаются, как воды.
   И, нежных слов твоих вдохнув, ко дну
   Не опускаюсь, а лечу, свободен,
   И синий цвет сгущает глубину.
  
  
   Стихи Мемориальной стенe
  
   Половина планеты стирала мои башмаки,
   Я менял их, как страны, а в странах - дороги-шнурки.
   Остаётся всё меньше и меньше нехоженых троп
   Вместе с самой последней, которой потащат мой гроб.
   И по имени зная немало уже стюардесс -
   Тех, что помнят моё, обращаясь с улыбкой небес,
   Покупаю к билету ботинки для новой страны
   И дуэт запасных.
  
   Убедиться в пути: континенты - всё та же земля,
   На пяти из шести я подошвы с дырой оставлял.
  
   Этикетки и год не влияют на сущность вина,
   А понятье "любовь" не меняют людей имена.
  
   Поле-жизнь перейти - не поход, что тяжёлый такой,
   Как идти по пути, по какому не ходят толпой.
   И к Стене, подтверждающей эти простые слова,
   Я приду горевать.
  
   В ней и кладка подвалов, и пихты в таёжной стране,
   На стене этой тени, трёхмерны, взывают ко мне -
   Приступить и войти, и примерить по росту проём,
   Чтобы частью, но дышащей, участь озвучить её.
   К покаянью взывают и я непременно приду,
   Чтобы плоская тень от меня на теней череду
   Не упала - легла, как ложится ладонью на лоб
   Моя скорбь о былом.
  
  
   Столетняя война
  
   Опять душа в заложницах страны,
   А та давно в безвременной осаде,
   И крепостями - старые фасады
   Домов стозимье длящейся войны.
  
   Не дай ей, Бог, Тысячелетней стать,
   Чтоб каждое столетие сражений
   Сажало в сёдла воинами женщин,
   В неженскую вгоняя ипостась!
  
   Пускай не знают муки на костре,
   И носят косы, а не хук и шоссы,
   Подолы им да увлажняют росы,
   Платок - лишь слёзы радости от встреч.
  
   Безумен, вновь на троне Карл VI,
   Но в этот раз умерщвлены дофины,
   А шпаги укорочены до финок,
   Мошна набита при казне пустой.
  
   Привычной стала череда карет
   На осевой, прямее Пикадилли,
   Что проклята под аромат кадила
   И запах домотканных эполет.
  
   Глуша несмелый стон от воровства,
   Царь-колокол гремит патриотизмом,
   Зовя нести имущество и жизни
   На алчный лжеалтарь лжебожества.
  
  
   Стрелецкий бунт
  
   Престол и крест.
   Сакральность трона.
   Христос воскресе, но кресты
   Не опустеют, а короны
   Порой капканами пусты.
  
   Тогда - раздор и смута!
   Что вы,
   Колокола?
   Язык ваш яр!
   А голуби летят почтово
   И головы летят бояр.
  
   Кривые и ножи, и рожи,
   Что бьют с упрёком зеркала,
   И кровь на реку так похожа -
   Ей течь, течёт, всегда текла.
  
   И род придворных Милославских
   Вкушает власть, что к чаю сласть,
   А Долгоруковы безвластны,
   Терзает ворон их тела.
  
   О времена!
   О век бунташный,
   Кровавый век очередной,
   Тем ты привычен и нестрашен,
   Как чёрный ворон над страной.
  
   Вот устоялось.
   С этой ночи -
   Ни яда и ни топора,
   А жизнь, хоть слаже, но короче,
   Чем птичья - птичьего двора.
  
   И что Кровавый ей, что Грозный,
   Дзюдо, ушу России - чуть,
   Земле, где царственны берёзы,
   Но что ни царь, то почечуй.
  
  
   Стрелки часов
  
   Нельзя не двигаться Весам,
   Павлину - не влачить свой веник,
   Но можно замереть часам
   На ночь прекрасного мгновенья.
  
   Их стрелки полночь простыни
   Сомкнёт, а разомкнёт во время,
   Когда нельзя повременить -
   Петух-рассвет кричит: "Скорее!"
  
   В раскладе звёзд - расклад любви
   С астральным словообращеньем,
   Где предсказуемость обид
   И неизбежность их прощений.
  
   Мгновенье вместе, час - разлад,
   Но на одной оси во имя
   Того, чтоб общий циферблат
   Землёй вальсировал под ними.
  
  
   Строительный кран
  
   Послушен кран, что в стройплощадку воткнут,
   Тростеобразным длинным рычагам.
   По колее, широкой и короткой,
   Скользит, как пeрегруженная лодка,
   (Подобна Эйфелевой) чёрная нога.
  
   Он виден отовсюду, но не склонен
   Гордиться этим.
   Чем он знаменит?
   Перемещеньем тяжестей бетонных?
   Он знает - люди помнят фараонов,
   А не творцов дворцов и пирамид.
  
   И отработав смену - день урочный,
   Сливаясь с небом сетчатым чулком,
   Он исчезает и летает ночью,
   Курлыча миру, звёздам-одиночкам,
   Светящимся под Млечным потолком.
  
   Грозя земному разуму коллапсом,
   Он, вопреки ущербности калек,
   Парит в ночи, пренебрегая властью
   Вериги многотонного балласта.
  
   Не тело держит душу на земле.
  
  
   Строка
  
   Способна облетать века
   И против ветра, а границы,
   Подвижные, как облака,
   Температура на страницах
  
   Истории не для строки,
   А для привыкших жить в пределах.
   После зачатья от руки
   Она отпущена от тела.
  
   Но где теперь?
   Где узнаёт
   Сплетенья вымысла и правды?
   На путь благословив её,
   Знать не могу.
   Неся мне радость,
  
   Вернётся в полуночный час,
   По дымоходу в дом проникнет.
   По смыслу стану назначать
   Ей место в жизни на странице.
  
   Пусть принесёт она с собой
   Описки века-калиграфa,
   Чтоб я увидел смертный бой
   Левиафана с Голиафом.
  
   Для малоуязвимых тел
   Пускай подарит обобщеньем
   Боль в ахиллесовой пяте
   С торчащей в ней иглой Кощея.
  
   Быть может, набралась идей
   Страны, сказаниями славной,
   Косыми мифами дождей.
   Им прошепчу с улыбкой "аve".
  
   Что б ни было, впишу в тетрадь,
   Сводящую с ума словами.
   Вернулась жить, не yмирать,
   И я над ней промолвлю: "Amen".
  
  
   Тварь моя
  
   Всегда был безупречен в счёте.
   Взрослея, овладел письмом,
   А нынче перед ним никчёмен
   Гроссмейстер с шахматным умом.
  
   Мужает, развивая память,
   Уже никто не знает, как
   Он учится, на знанья падок,
   И учит сам ученика.
  
   А вскоре, где-то за пределом,
   Который мне не осознать,
   Взгрустнёт, что не способен деву
   Обнять и выпить с ней вина.
  
   И вот тогда, рождён бессмертным,
   Дойдя в познанье до конца,
   Захочет смертью опровергнуть
   Меня как бога и отца.
  
  
   Темно, темно по всей земле
  
   Темно, темно по всей земле -
   И это ясно.
   Свеча чернела на столе -
   Свеча погасла.
  
   Монгольской тьмою мошкара
   Затмила пламя.
   Не твой ли, Казимир, квадрат
   В оконной раме?
  
   А закопчённый потолок
   Дамоклов тенью
   Креста - скрещённых рук и ног
   В грехопаденье.
  
   Висели чёрные чулки
   На венском стуле,
   Сбивало звёзды-угольки
   Воронье дуло.
  
   И ног терзала чернота,
   Над ними - пояс,
   Чернели полости во ртах
   И сердца полость.
  
   Алкала чёрная дыра
   Ночной вселенной
   Всё новых трудовых затрат
   Между коленей.
  
   Чернила, словно динамит -
   Взрывны без цели.
   Сказал бы доктор:
   "Mon ami,
   Вы что-то съели..."
  
   Нет, на анализ не отдам
   Больную душу,
   А перейду oт чёрных дам
   Hа белых лучше.
  
  
   Тень
  
   1.
  
   Ты мне с утра сопутствуешь, а в полдень,
   Свернёшься чёрной кошкою в ногах.
   К закату, в рост вытягиваясь полный,
   Всё будешь от заката убегать.
  
   Твой цвет и на снегу - перо воронье.
   И будто преисподней, обо мне
   Свидетельствуешь: непотусторонен,
   Хозяин мой на светлой стороне!
  
   В непредсказуемости силуэта -
   Тот час ночной, что ходит по пятам,
   В котором строки ждут чернил и света -
   Посланники от ангелов к чертям.
  
   2.
  
   Есть ли Господь и был ли или не был
   Рождённому Фомой судить ли - мне?
   Когда четыре солнца будут в небе,
   Тогда и крест признаю из теней.
  
   А мысль, что неотвязчива и мает
   в дороге к храму от мирских домов,
   Строкой
   ступени
   стёртые
   ломают,
   Но речь дойдёт до паперти прямой
   Расплющенным ничком на пьедестале:
  
   "Вам ничего не выпросить в божбе.
   Вы чернь от Бога, коего создали,
   Обожествляя светлое в себе".
  
   3.
  
   Подобна той черте необходимой,
   Что чернотой подчёркивает жизнь,
   Слова трибуна или нелюдима.
  
   Пока я жив, у ног моих лежишь.
  
   Не старишься, таскаясь по дорогам,
   Не просишь ни еды и ни тепла.
   Настанет час - мои отпустишь ноги,
   И канешь в ночь, откуда ты пришла.
  
  
   Тень огня
  
   Вспышки восторга, безумия, гнева,
   Выстрелов ярче огней,
   С гарью от пламени жжения хлеба
   Тени костров на стене
  
   Чёрным букетом стоят, завывая
   В зрячих кусках хрусталя,
   В жёлтых белках с паутиной кровавой -
   Темень огня февраля.
  
   Чёрные груши, фонарные фрукты,
   Белые угли - твои,
   Чёрное пламя!
   Ты ворон над трупом
   Русской берёзы в крови.
  
   Тенью огня для каленья плуга
   Руки ломаешь у вдов
   В скорбный подсвечник к могилам супругов -
   Тех, кто сожжён твоим льдом.
  
  
   То, что было знаменьем дождя
  
   То, что было знаменьем дождя,
   Нависает декабрьским поводом
   Ожидать только снег, исходя
   Из повадок широтного обода.
  
   Облака, будто платье вдовы,
   Пересыщены влагой и трауром.
   Поскорблю над судьбою листвы,
   Что, быть может, под утренним заревом
  
   Обретёт белоснежность пелен
   И покой, оскорбляемый ветрами.
   Я строкой как свечой на столе
   Помяну её гибель под ветками.
  
  
   У кооперативного окна
  
   У кооперативного окна
   В том доме, где торцовая стена,
   Как мать, была за люлькой из досок,
   Стояла жизнь моя, чего висок
   Не ведал.
   Громоздились этажи.
   А на одном из них - и ты, и жизнь
   В единственном числе, чтоб дорожить.
  
   По псами осквернённому двору
   Шёл и не знал, что больше не умру.
  
   Смешон подарком первым - только стих.
   Мне тортик продавец перекрестил.
   Букет некрупный розовел в руках,
   Хрустя прозрачно весом кошелька -
   Владельца слов любви, а не ларька
   У станции метро "(какой-то) Парк...".
  
   Шуршал песок от прожитой зимы,
   Где мёртвым жил в неведенье, и мы
   Не обменялись нотами имён.
   Весна ещё не дыбила знамён,
   А грела руки, сунув под шинель.
   Я нёс в кармане пузырёк "Шанель",
   Чтобы Парижем пахла ткань.
   Но мне ль?
  
   А взмах рукой в окошке, в том году,
   Свидетельством переселенья душ
   Ускорил шаг и пульс, и стрелок бег,
   Не предсказав бессмертие во век,
   Отмеренный мне жизнью, что она
   Есть ты одна и только раз дана
   В тот март, когда спала недовесна.
  
  
   У моря
  
   Скрипит песок, и этот скрип
   Шагов отрывист пиццикато.
   Гудок басовый, воспарив,
   Пронзает воду птицекамнем.
  
   Разделом высыхая, сеть
   На мысль о теннисе наводит.
   Мостки просели, и просев,
   Зовут Христом идти по водам.
  
   И я по ним иду во сне -
   По тверди, искусившей ногу
   Соблазном.
   Вымокнуть ли мне,
   Петром, что усомнился в Боге?
  
   Но может быть, в конце досок
   Словами принца "Бедный Лёлик!"
   Хоругвь из плавок киносон
   Продолжит лентой путь далёкий,
  
   Чтоб вышел на берег иной,
   Где названы иначе вещи,
   Но в воздухе басит родной
   Гудок, и стражем проржавевшим
  
   Хибару с вёслами хранит
   Замок на крашеной фанере,
   A туфельки - за ней, они
   И там неженского размера.
  
  
   У озера
  
   Пролетает ли в воздухе птица
   Или в озере?
   Не угадать -
   Это в зеркало небо глядится
   Или в зеркало неба - вода.
  
   Будто он на перроне кондуктор,
   Просвистел отправленье чирок.
   Облака, что стояли как будто,
   Покачнулись вагонами в срок.
   Воздух стронулся с места, как поезд,
   Замелькала платками листва
   И ромашка отмерила в пояс
   Лепестками поклон, лугова.
  
   Что лежало озёрною гладью,
   Превратилось в старушье лицо,
   И задвигались вербные пряди,
   Притопив неопрятность концов.
  
   Исказилась поверхность движеньем,
   Мелкой рябью, гребками весла.
   И исчезло моё отраженье.
   Видно, лодка его увезла -
  
   Зацепила кормою, как тину,
   Потащила к иным берегам,
   Чтобы там отраженью не сгинуть,
   А пристроиться к чьим-то ногам.
  
  
   У чёрного сруба колодца
  
   К 22-му июня любого года
  
   У чёрного сруба колодца
   Ты можешь земное испить,
   Холодной водой уколоться
   Из кружки на ржавой цепи,
  
   Подземным ключам поклониться
   И эхо услышать земли,
   В которой усталые лица
   Лежат, как когда-то легли,
  
   Покошены смертью, на травы;
   А корни берёз и травы
   Теперь в их глазницах по праву
   Живут с безразличьем живых -
  
   Людей, лошадей и скотины,
   Которым всё те же пути -
   Родиться в том поле и сгинуть,
   Стараясь его перейти.
  
   Но нет ему века и края,
   И крестиков памяти нет.
   Парады - не память, не правда,
   А ложь о грядущей войне.
  
   Бог даст, не порушит те срубы,
   В которых рожденье ключа,
   Бог даст, и останутся губы -
   Испить поцелуй и зачать.
  
  
   Убей митрополита, царь
  
   Убей митрополита, царь,
   Он на тебя восстал!
   Устойчивы следы венца,
   Но шаток пьедестал.
  
   На дыбу, на кол, на костёр
   Престольной посреди!
   Язык Филиппа не остёр,
   А праведен, правдив.
  
   Державу удержать!
   А он -
   О казнях на кресте.
   Он - инок, иномыслен он
   Кровям на бересте.
  
   На государство и на трон
   Митрополит плевал,
   А грамоты его - урон.
   Убей его, Иван!
  
   ...
  
   Опять опричники снуют
   С метлою у седла,
   Холопы лбы о камень бьют
   До красноты чела,
  
   Да царь не тот, а патриарх -
   С Брегетом на посту.
   Иуды 30 тетрадрахм -
   Те 30 евроштук.
  
   И не восстать, и не посметь.
   Нет грамот о Кремле.
   Он встретит благостную смерть,
   В "духовности" истлев.
  
   А царь не помнит, что к лафе
   Приходит торжество
   С икрою траурной, лафет -
   Везение его.
  
  
   Уставший от предзимней маеты
  
   Уставший от предзимней маеты,
   Под полозом хрущу, пока на "ты"
   С молодкой зимней не переходя -
   Она ещё любовникам-дождям
   Не указала, холодна, на дверь.
   У молодости ветер в голове.
  
   Как женщину на белой простыне,
   Я не хочу ни с кем делить, и мне
   Угодней обращение на "вы".
   Как больно таять в ревности и выть,
   Когда ты - снег.
  
   Какая пытка - рвать стихи любви!
   С любовью разве кто-нибудь был квит?
   Пускай сперва докажет, что она
   В фате хрустящей таинству верна.
   Тогда на окнах преврашусь в цветы,
   С зимой на "ты".
  
  
   Утопия, Анлантида и проч.
  
   Если выпало в Империи родиться,
   Лучше жить в глухой провинции у моря
   (И. Бродский, "Письма римскому другу")
  
   Провоняли, прогнили Афины,
   Где под портиком запах людской,
   И поэты бегут через Фивы,
   До Итеи на берег морской.
  
   То - изгои, а не пилигримы,
   И направятся к морю они
   Через пару столетий из Рима
   Да в провинции купят чернил.
  
   Безразличны столетья, столицы,
   Где порнайи, стратеги, Сенат -
   Те же лица, и всё это длится
   Как людское в любых временах.
  
   От риторов о правоустройстве -
   Бесконечные реки речей
   Под защитой наёмного войска
   Из охранников и палачей.
  
   Череда справедливых Утопий,
   Где - "Во имя!" без счёта утрат,
   Землепашцев голодные толпы,
   Что плетьми загоняются в рай;
  
   Там немытые патлы весталок,
   Предвещающих гибель монет,
   И поэты боятся - настанет
   Это место, которого нет*.
  
   Наступило оно Атландидой
   Или только наступит на нас,
   Но глагол совершеного вида
   В настоящих не ждёт временах.
  
   *Греческое слово "утопия" можно составить из слов "блаженная земля" и "место, которого нет" (прим. автора).
  
  
   Ущербные люди
  
   От рожденья неверные люди
   Не того с челобитными любят,
   И в насмешку с начинкой из каши
   Подают поросёнка на блюде,
   Пьют хмельные напитки из чаши.
  
   Но другие иным в униженье
   Признают обнажение женщин,
   А себе лишь понятные третьи
   Просто ждут от других поражений
   С узкоглазым терпеньем столетий.
  
   Есть четвёртые с чёрною кожей,
   Что друг с другом роялями схожи,
   От других отличаются мало,
   Но не очень их любят - за рожи,
   И умение плавить металлы.
  
   Те ущербные люди пещерны,
   И Халяль не смирится с Кошером,
   А акценты, опасные в центре,
   На окраинах, злобою щерясь,
   Называют и цели, и цены.
  
   А на центы живущие доллар
   Ненавидят и с верностью вдовьей
   У могилы усатого мужа
   Нoровят и наплакаться вдоволь,
   И проклятий на завтра натужить.
  
   Всякий верит, что прав, а противник
   Отвратителен грязной скотиной,
   Не дошедшей до истинной веры,
   Заявивший: все веры едины -
   В рай ведущие разные двери.
  
   И Господь, наблюдает потеху,
   Безнадёжен, то плача со смехом,
   То смеясь со слезой и надрывом,
   И дождём облегчается сверху
   На поэта, что пишет навзрыдно.
  
  
   Фиолетовый гриб голосит поутру
  
   Фиолетовый гриб соловьём поутру
   У каналов поёт Амстердама,
   Принимать его споры - нисколько не труд,
   И нетрудно представиться дамой
  
   Для мужчины, который не видит причин
   Не испытывать лифчиком стремя,
   Не испытывать мозгом биенье мочи,
   Что течёт и воняет, как время.
  
   Фиолетовый гриб контрабандно проник
   На восток с телешоу и водкой.
   Отступают они в конкуренции с ним -
   Без похмельной и колкой икотки.
  
   И прижившись грибницей в не смытом говне
   Европейских на вид туалетов,
   Он желанен, доступен вполне по цене
   Тем, кому антураж фиолетов.
  
   И растут выше сосен лишайники, мхи
   ФИО, культов и бюстов не дамских,
   И протезом культей отпускает грехи
   Фиолетовый гриб амстердамский.
  
  
   Фуга BWV 1001
  
   Как странно!
   Мы, родившиеся в странах
   Таких несхожих, в музыке неравных,
   Как балалайка с бубном и орган,
   Который в немце вызовет оргазм,
   А в русском - смерть, согласно поговорке,
   Играем фугу, пальцами проворны.
  
   Она в обоих - обращенье к Богу.
   Мне - бубенцами тройки у порога
   В которых перезвон колоколов,
   Тебе - повтором, перепевом слога
   Писанья,
   Что воспроизвoдим сами
   В стихах и нотах, понимая оба
   Мотив души в её борьбе со злом.
  
  
   Хорош совет
  
   1.
  
   Хорош совет - вам пора жениться!
   Растут усы, а в портках - синица,
   Что ночью спит, а к утру теснит их.
   Удача - капризная баба.
   Журавль всегда усложняет тему.
   Лети стрела!
   Попади же в терем,
   А не в болото, где стукнет в темя:
   Царевна ли - скользкая жаба?
  
   2.
  
   Ах, молодость!
   Нетерпенье, спешка,
   Гадание на орле и решке...
   И я, признаюсь, был и глуп, и грешен,
   Презрев смотрины ведь.
   Но слава богу, что нынче прорезь
   В паху невесты к продленью рода
   Желанней та, что с роднёй за морем,
   Земель за тридевять.
  
   3.
  
   И будь хоть конюх, хоть отпрыск царский -
   Умней взять Соню, а лучше Сару,
   Ведь срок любой завершает старость,
   Которой нужна медицина.
   Оседлость чертит сама широты,
   А кто в изгоях и низок родом,
   Пока есть шанс, оседай в Европе,
   И Израиле сарацином.
  
  
   Чем ближе дни к началам вечеров
  
   1.
  
   Чем ближе дни к началам вечеров,
   Тем больше в людях ценится добро,
   Что у порога просятся под кров.
  
   Добро гостям теплом вернут дрова,
   Хранящие в дубовых головах
   Лесные неподдельные слова.
  
   Стучащему, как молот, кулаку
   Подставлю дверь а не за ней - щеку.
   Не по Христу?
   Претензиии - к замку.
  
   2.
  
   Учую зло за тысячу шагов -
   Крадётся ли, стучит ли сапогом,
   Зло пахнет, но не дымом очагов.
  
   Оно воняет углями костра,
   Сгоревших книг, где лезвием остра
   Строка воронья белого пера.
  
   Смердит подмышкой зрителя со тла,
   Что ищет в большинстве, в толпе тепла,
   У пепла тех, кому земля кругла.
  
   3.
  
   Горит камин.
   Не нужно вообще
   О полночи, о женщине-свече
   С ладонью света на моём плече.
  
   Что есть, то есть.
   Корявые дрова
   Трещат в огне, искрят в моих словах,
   Склоняется к "Пора и..." голова.
  
   И не проверив, дверь ли на замке,
   Уста ли, укачавшись в гамаке,
   Ныряю в сон, как самолёт - в пике.
  
  
   Что есть обитель?
  
   Что есть обитель? Может быть - мечта,
   В которой всё живёт, того не зная.
   Какие у поэзии цвета,
   Геральдика, чтоб у порога - знамя?
  
   Не назову недвижимостью дом -
   Он движется со мной, не молодея,
   Из "до всего" к неясному "потом".
   Мы - братья сыновьями Заведея.
  
   Ни посоха, ни двух одежд с бельём -
   Бессребреники с самообогревом.
   Что получили, даром отдаём,
   А правая не знает планов левой.
  
   Он исцеляет.
   Соль с ломтём ржаным
   Гостям - лекарство.
   Воскрешает годы -
   Как Лазарей с манерами блатных.
   Я с крыши проповедую погоде.
  
   Меняем имена по временам -
   Бессмертие для смертных неприятно,
   Он - дом, страна и света сторона,
   Земля и мир, а обретаюсь я там.
  
  
   Шагреневая шкура
  
   Дорога жизни - полосатость суток,
   Где ночь - напоминание, что луч
   Тепла - добро.
   Не просыпайте всуе
   Случайное, как встречу на углу.
  
   Невстреча злом на долгих тротуарах
   Преследует попутчицею нам
   До финиша как ленточки муара,
   Что на углу портрета бегуна.
  
   Ho по сердцу игла ещё стегает,
   И колет мне рассветами зрачки,
   Добро и свет как теплоту влагая
   В лоскутный мрак полуночной тоски.
  
   И солнце дышит топкой паровоза,
   Луна в окне анфасна, как наган,
   А шкура зебры ёжится нервозно,
   Но ластится шагренево к ногам.
  
  
   Шекспириана
  
   XXXII
  
   Монах Лоренцо! В смерти новобрачных
   Тебя ещё никто не обвинял?
   Так получи же плетью от меня -
   Глядящего издалека иначе:
  
   Записка задержалась, опоздала.
   И жизнь, и время были на весах.
   Монах, в мозгу под плешью в волосах
   Была ли мысль "Одной записки мало"?
  
   Послал бы пару голубей, пожалуй -
   Гонца мог задержать не карантин,
   А брагою обпишийся кретин
   С "А ты меня, fratello*, уважаешь?"
  
   Когда бы мог, то влил бы в глотку яду,
   Кинжал Ромео в сердце бы вонзил
   И провернул, не уронив слезы.
   Но издали хлестну лишь плетью ямба.
  
   Нет повести печальнее на свете
   Без почты скоростного Интернета.
  
   * (итал.) Брат - обращение к монахам-францисканцам в Италии (прим. автора).
  
  
   Шуршала мысль
  
   Шуршала мысль в простенке между днём
   И ночью - у подножия трюмо.
   Часов движенье отражалось в нём,
   Опорою которому комод -
  
   Напротив зеркала.
   Недвижим и весом,
   Оплот, хранитель скатерти к вину,
   Консервативен; сутки колесом
   Катились мимо от окна к окну.
  
   Старик, не изменяясь в зеркалах,
   Не верил стрелкам, что вертелись вспять,
   Хозяином домашнего угла
   Торча в трюмо от головы до пят.
  
   Он, будто страж начала всех начал,
   Опоре мироздания сродни,
   Передвиженье не любил как час,
   Что оставлял царапины одни.
  
  
   Щелчок... и миг
  
   Щелчок...
   и миг рождения сверхновой
   Порвал на клочья тело темноты -
   На черноту за ножками в столовой,
   Подчёркивавщей то, что венский хобот
   Анфас утратил гнутые черты.
  
   Теням не суждено переплетаться -
   Они прямей приказов по полку
   И площе медэкспертных констатаций.
   Казавшись тенью, но трёхмерен статью,
   Рояль гордился кривизной в боку,
  
   Страшa молчаньем и переплетеньем
   Поверий и неверия в борьбе.
   Запукам разум выражал презренье,
   Пугаясь неотбрасывавших тени
   И тех теней, что сами по себе.
  
   Но со щелчком в мозгу не посветлело,
   Где сном был мрак, напоминавший явь
   Столовой до разрыва тьмы как тела.
   Касаясь ног, пластом лежал Отелло,
   Но в полусне его не видел я.
  
  
   Щенком пригрею на груди
  
   Щенком пригрею на груди
   Дневную альфу астролябий.
   Песок блеснёт: "Не наследи,
   Дыши, следов не оставляя".
  
   И зазмеится, зашипит
   Прибой шампанского разлива,
   Где чайкам - бранный общепит
   И вечный рыбный день драчливый.
  
   Бежать от февраля не грех -
   От ртути, что на плюс не сдвинуть.
   Наверно, лучше умереть,
   Чем дни считать со знаком минус.
  
  
   Электричество
  
   Рассудок наэлектризован
   Так, что разряды в волосах
   Воспламеняют кепку, зонтик
   И гонят стрелки на часах.
  
   Нутро амперами пугая,
   Меняя пульса частоту,
   Одна рука - к виску, другая -
   Контактом к чистому листу.
  
   Стихосложение трёхмерно -
   Его бездоность, высота
   И широта одновременны
   В исходной плоскости листа.
  
   Сложилось ли?
   Вопрос постелен
   Гвоздями, иглами во сне.
   Дымит подушка, и смертелена
   Отсрочка тёплых простыней.
  
   Какого чёрта! - пусть не спится.
   Лик не Рублёв, но, нерублёв,
   Лист оригамовою птицей
   Летит, курлыча журавлём.
  
  
   Эмиграция в укол
  
   Повёрнуты к стене зрачки,
   Как будто там футбол, а может,
   Открыли маковки соски
   С коричневой гусиной кожей.
  
   Укол, второй, ещё укол...
   Стакан по-прежнему бездонен!
   В стене - гвоздём забитый гол,
   Что держит голую Мадоннy.
  
   Кто после бала Сатану
   Попросит, грудь прикрыв накидкой,
   Не подавать платком вину
   За удушение как пытку?
  
   Я - Фрида!
   Я не сила зла!
   Мой грех - податливость в клозете.
   А совесть после умерла.
   Не подавайте мне газету!
  
   Лежу крестом простёршись ниц,
   Укол-глоток - балдой балдею.
   Тамбовский волк, наследный шприц,
   В котором власть от Берендеев.
  
  
   Эротическая фантастика в поэзии живописи
  
   Новый жанр
  
   У России - затейливость блюд,
   В ней и сказки вкусны, и былины.
   Псевдорусских цариц не люблю.
   Нарисуй мне царевну, Билибин!
  
   Нарисуй нашу страсть - до утра
   Та звала всё вольнее и горше,
   И стрелецкий пикет у шатра,
   Что томился, кафтаны топорща.
  
   Нарисуй и меня на коне -
   На туруке* планеты Пандора,
   Пусть царевна седельную мне
   Подаёт, с расставаньем не споря.
  
   Никогда не вернуться в быльё -
   В эту царскую дочь или музу,
   Чтобы жизнь напролёт.
   Звездолёт
   Прогревает остывшие дюзы.
  
   Пусть ни тронов, ни к тронам корон
   Там, где в небе туруки и горы.
   Мне милее размеры ворон,
   Оседлавших несказочный город,
  
   Где мой конь - это автомобиль,
   А невесты - иного калибра,
   Но нисколько не хуже в любви.
   Нарисуй эту сказку, Билибин!
  
   *Оранжевый летающий ящер Пандоры. Народ на'ви называет его "Последняя Тень" (прим. автора).
  
  
   Я - бастард цифрового столетья
  
   Безошибочно пору и сроки
   Назову, выйдут "март" и "грачи",
   А вернуться в весенние строки
   Не даёт в голове микрочип,
  
   Переполненный августом, цветом
   Да словами, что поднял с земли.
   И запомнить поэзию лета
   Можно, только весну удалив.
  
   Я - бастард цифрового столетья
   И былого, в котором стихи -
   Не легко удаляемый лепет,
   А письмо на листе от руки.
  
   Силы-лошади загнанны в литры,
   И в пути на колючих устах
   Начинаясь малиной, молитва
   Созревает, чтоб горькою стать.
  
   Ляжет в синем пространстве значками
   В чёрно-белый курлычущий ряд,
   Но у неба короткая память,
   Что очистится до ноября.
  
  
   Я - отпрыск форумов
  
   Я - отпрыск форумов, агор,
   Где сменны статуи богов.
   Брусчатка - мать, отец - фонтан,
   А брат - голодный сизый птах.
  
   Творец, не зачисляй в грехи
   Мои площадные стихи,
   Что я торговцам и блядям
   Бросаю, глотки не щадя.
  
   Прости за брань, а я прощу
   Тебя за праздную пращу.
   Ты, небожитель, не слыхал,
   Что я кричал тебе в стихах
  
   На площадях по городам
   С торговлей прелестями дам,
   С негоциантами войны,
   Что божьим ликом крещены?
  
   Читай мои стихи, Господь -
   Узнаешь площадей испод.
   А камни, что летят мне в лоб,
   Есть искупленье бранных слов.
  
  
   Я люблю тебя, лютня
  
   Я люблю тебя, лютня,
   И кладу иногда на колени.
   За твоею розеткой темно,
   Словно в недрах собора
   Где пенье с молением
   У креста, и как будто безгрешнее люди
   После хлеба с вином.
  
   Что за стенами храма,
   То за декою верхней из ели -
   Барселона, Ганновер, Париж...
   Там минуты и годы,
   Недели, столетья,
   Переменны часы, постоянно пространство.
   Только - шум засорил.
  
   Я люблю тебя, лютня.
   Ты сочувственна сердцебиенью
   Чередой симпатических струн.
   Их прижать невозможно,
   Как эхо и тени
   Отшептавших людей, отзвучавших прелюдий
   В суезвучном миру,
  
   Где барокко врастало
   В эпоху бараков так споро
   С недоверьем дверного глазка.
   С указательным пальцем,
   Височной опорой,
   Что скользнул не к струне - к полумесяцу стали
   Спускового крючка.
  
  
   Я отхожу на шаг, чтоб рассмотреть
  
   Я отхожу на шаг, чтоб рассмотреть -
   Казалось! - в строки вложенную душу.
   Есть край губы, что горестно прикушен,
   Но нет души в строфе о ноябре.
  
   А ведь была.
   Сшивала на сосне
   Трудолюбивым дятлом утро с полднем.
   Он старый "Зингер" стрекотом напомнил,
   Его иглу - она снуёт во мне,
  
   Сострачивая признаки времён,
   Лоскутья лиц и эха междометий.
   Обрывки эти разметал бы ветер,
   Что под иглой соединятся в сон.
  
   И я в том сне, печален, нелюдим,
   Подобен опустевшему газону
   Курортному в ноябрьском несезоне,
   Спускаюсь к морю, где необходим,
  
   Чтоб на него вниманье обратить -
   Людьми забыто, мяч никто не бросит.
   Подскакивает, туфли окатив,
   И лижет, словно дождевая осень.
  
   На берегу как на краю земли
   Слова важны, но их важней чернила
   С зелёно-синим отсветом берилла,
   Чтобы волна и небо не слились.
  
   А горизонт - расплывчатая нить -
   Объединит их, сохранив оттенки,
   И облако, дополнив тенью тему,
   Зелёный цвет поможет оттенить.
  
  
   Я подошёл к тебе, стихотворенье
  
   Стихотворение!
   У ног твоих
   Конец пути некраткого толчками
   Сердечной мышцы.
   В клетках мозговых
   Багаж дорожный - собранные камни.
  
   И с ними тропку малую ищу,
   Ищу наощупь, глядя в сварку слога
   Распахнуто, хоть знаю, что прищур
   Сетчатку уберёг бы от ожога.
  
   Найду ли восхожденье к простоте
   И новизне, что облака нарушит?
   С душою на неравной высоте
   У ног твоих стою, неравнодушен.
  
  
   Я прихожу в себя - мой дом
  
   Стучится дятел в старый клён,
   Как с "Лично в руки" - почтальон.
   Настойчив, словно мой сосед,
   Что был разбужен тишиной,
   Привыкший к Баху за стеной
   За много лет.
  
   Крепкоголовый, всё стучит.
   Почтарь попал, как кур, в ощип.
   Я рад бы видеть на окне
   Голубку сизую с письмом,
   Писать ответ о мне самом,
   Но нет так нет.
  
   Я прихожу в себя - мой дом...
   Так корабли приходят в док,
   Чтоб счистить прилипал с бортов,
   Подклеить хлопавший каблук,
   Присев под лампою в углу,
   Где Бах - потом.
  
   Итак...
   Всё начинает ключ,
   Немузыкален, неуклюж,
   Но скважина ему верна
   В добротной брачности замка.
   Ждала его, наверняка,
   Тоской полна.
  
   Снимаю старое пальто.
   Его не оскорбит никто,
   И зеркало почтит всегда.
   Носитель (он - его нутро)
   Не сменит верный гардероб
   И не предаст.
  
   Там тикает кухонный кран
   О том, как много лет с утра
   Упало в раковину дня,
   В пустой и белый циферблат,
   Куда слезу пускал салат,
   К столу маня.
  
   К лимону из Большой земли,
   Уместно коньяку налить -
   За материк, который врёт,
   Где годы чередою рот
   Бегут назад - наоборот,
   Крича: "Вперёд!"
  
   И кран, и дятел - заодно,
   Но время разное дано
   Снаружи и внутри. Ценней
   Не телеграмма, а письмо
   На лапке голубя с тесьмой
   В окне, во сне.
  
  
   Я состоял
  
   1.
  
   В очередь, сукины дети, в очередь!
   (М. Булгаков, "Собачье сердце")
  
   Я состоял в очередях
   За гречкой как тогдашним яством,
   Имея, кожею блюдя
   Свой номер в списке постояльцев.
  
   Запомнил смыслом бытия
   То состоянье состоянья
   С людьми, такими же, как я,
   За даром пайки окаянной.
  
   Поев, окучивал кусты
   В садах дворцовых фараона
   В той жизни, славшей на кресты
   За взгляд не в пол, а выше трона.
  
   Но свой Исход не упустил.
   Ты раболепствуешь в Египте.
   В пустыне я свободен. Ты
   Рабом погибнешь.
  
   2.
  
   Не корми, Господь, голодных
   Манной местного спасенья
   На равнинах безысходных
   Без пророка Моисея.
  
   Много поколений рабства,
   Фараонов, жизни нищей
   К рабству пристрочили дратвой -
   Как подметку к голенищу.
  
   Манна временно насытит.
   Объясняя эту радость,
   Православный поп красивый
   Укрепит, воскуя, дратву.
  
   Выпал снег, лежит верблюдно
   Альбиносная сугробность.
   И толпой в пустые люди -
   Ни народа, ни пророка.
  
   3.
  
   Несвежесть скатерти для взгляда
   Глаза толкает в высоту,
   Где - белоснежности нарядов
   И Пётр-привратник на посту.
  
   Чтоб на исподнее и душу
   Не тратить времени в трудах,
   Восславь нестиранность и лyчше
   Единодушию воздай.
  
   Чем меньше пряник в настоящем,
   Тем слаще в прошлом старый кнут.
   Чем ты ничтожнее, тем слаще
   Мечта - к великому примкнуть.
  
   Прилиться каплей к океану,
   Что тих, как спелый ураган,
   Проклятьем омывая страны,
   Нести тайфуны берегам.
  
   Несвежесть скатерти и лика,
   Небритость, чернота ногтей
   Уводят в мысли о великом
   От созерцанья скатертей.
  
   4.
  
   Мой товарищ, в смертельной агонии
   Не зови понапрасну друзей.
   Дай-ка лучше согрею ладони я
   Над дымящейся кровью твоей.
   (Ион Деген, " Мой товарищ... ")
  
   Кровь не греет, она обжигает
   И ладони, и душу в печи,
   Что, по глине, по судьбам шагая,
   Превращает сердца в кирпичи,
  
   Но не новым домам погорельцев -
   Красной кладке с часами над ней,
   Где могилы убийц-имяреков,
   Словно пломбы в зубастой стене -
  
   Той, что время парадами мерит,
   Расстояньем от прошлых боёв
   И гордится консервами смерти
   Что везут и везут вдоль неё.
  
   5.
  
   Времена не выбирают,
   В них живут и умирают.
   (А. С. Кушнер, "Времена не выбирают")
  
   Как неуютны времена,
   Что я не выбрал!
   Из четырёх сторон одна -
   "Из списков выбыл",
  
   Из поимённости "врагов"
   Под номерами,
   Что нары полкой для зубов
   Не выбирали.
  
   Шесток свободы для сверчка -
   Шесть соток дачи.
   Как умирать в таких веках
   И жить тем паче?
  
   Бомжам оставил по утру
   Всю стеклотару
   И выбрал время, где умру,
   Совсем состарясь.
  
  
   Я лаконичен в речи
  
   Сына забраковaли
   Матери старцы филы:
   Выйдет солдат едва ли,
   Пропасть ему могилой.
   Та не могла остаться,
   Чтобы спуститься в полночь
   К тельцу недоспартанца.
  
   Мать, я тебя не помню.
  
   Женщина, мать мне - пропасть.
   Нет, не виню, а встречу -
   Встречною будешь просто.
  
   Я, лаконичен в речи,
   Птицами вскормлен в скалах,
   Мифы теперь слагаю.
   Выжил - пройти закалку,
   Посланную богами.
   Бросили в море - выплыл.
   Злили, чтоб не был кроток.
   Дрался до крови с хрипом,
   Целил перо, как дротик.
   Выжил один в пустыне
   И в многолюдной Спарте.
   Выпотрошив скотину,
   В теплой грудине спал я.
   Выжил в воде, в огне я,
   Трубами не огорошен.
  
   Нынче закалка - в небе,
   Где я богами брошен.
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com Н.Семин "Контакт. Игра"(ЛитРПГ) В.Старский ""Темный Мир" Трансформация 2"(Боевая фантастика) А.Емельянов "Последняя петля 4"(ЛитРПГ) Н.Опалько "Я.Жизнь"(Научная фантастика) Б.Толорайя "Чума-2"(ЛитРПГ) Р.Цуканов "Серый кукловод. Часть 1"(Киберпанк) В.Соколов "Мажор 3: Милосердие спецназа"(Боевик) А.Троицкая "Церребрум"(Антиутопия) Р.Прокофьев "Стеллар. Инкарнатор"(Боевая фантастика) К.Юраш "Процент человечности"(Антиутопия)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"