# Избранные стихи 2018 года

Илларион Иннокентиевич Хохол

СОДЕРЖАНИЕ


АрифметикаЕретическоеКрематорий КемеровоО мусорном ведреПрочтя, забылСтроки ко вторнику БезлюдноЕсли снизу глядеть на ковёрКуда ни киньО наготеПрошлый день чемоданом отправленСтрофы у Медного всадника Белые мухиЕщё настанут временаЛампочкеОблакаПрощай, мой годСубботний ноктюрн Бискайский храмЗaдумай, ветерЛесОкончанье одной есть начало эпохи другойПутевые заметкиТаки да! - одесский дождь Бойся брата, что около молитсяЗаковерьеЛуна зависла шариком пинг-понгаОктябрьский романсРабочий стул рождает интересТемнит лукавое окно Брyкфилд (шт. Висконсин)Здесь те очертаньяЛюди снова зимой отхлобыстаныОпишу по порядкуРадуга над лондонским мостомТемноте Бреду во снеЗдравствуй, человекМагеллановы облакаОрёлРазверзлись хлябиУ Западной стены Бьются волны о берегЗемля времёнМаета затянуласьОт имени, но не по поручениюРассвет'У Мнемозины' В небеЗима перевалила через городМенюОтзвенеть и сгинутьРасставаниеУ стены, у которой бываю нередко В ногах - две пары тёплых лапИ этот год учебным будет мнеМного в мире холстовОткровенно Иоанну БогословуРождение - всегда источник болиУ той калитки В одних краях одниИз дома удалили всёМой дом - что перчатка без лоскаОткрытое письмо ДиаволуРождествоУтро в прежних временах В оштукатуренном гробуИз жанров всех печальней натюрмортМокропогодьеОтшвартовался годРуки как будто - дуэтФилиппид В пятиугольнике страныИзбранникамНа беcтемьеОчередное описание любвиС натурыФорма В темнеющем медленно залеИмело бы враньё чеканный профильНа берегуПамятникСам себе поутру подаюХолод Ветки ствол не выбираютИнопланетянеНа кладбище Сан-МикелеПечальСамоубийственноеХолода Вечер в МиланеИнфляция речейНа плоскости бумажного листаПечально о дронахСвоими словамиХочу стоять на гулкой полосе Вечер засыпает у огняИстория одного котаНа смерть Стивена ХокингаПляжСерый цвет, голубое нутроЦвета наград Внегда призватиИсход из ЕгиптаНа этажерке у столаПо итогам Каннского фестиваляСлова на ветерЦыц, барабаны Вода, акриды, дикий мёдК очередному концу светаНад ручьём - дугой светлухаПод мелодию клевераСмена названийЧас какой-то виснет на часах Вода, которая может повторитьКак много отнимаемНадеждаПодавляя амбицииСнова плач с воздетыми руками'Чёрный барон' Вот сойду с умаКакой-то год какого-то столетьяНе городаПодчинились вокзалыСовет одуванчику (Memento orum)Шмелю Всё больше в мире тех клавитурКак-то разНе дай мне, БогПокаянным лукавящим ртомСойдя на станции случайнойЭто небо словес Всё так, как усвоено в клеткахКамин светилНе жёг стиховПолзёт над головоюСостоя из предписанных книгЯ был в отьезде Всего каких-то 25 столетийКамо грядеши?Не записано словомПортрет анфас печалиСочельник с классикомЯ бью чечётку на ковре Всеобщий сговорКамо грядеши?НевеснаПоследний домСперва оседлы будут ногиЯ вернусь Выезжаю едва за гаражный порогКо Дню памяти (тридцатому дню октября)Праздник опресноковНеклассический сонетСпоры, исполнительны, бесполыЯ забрался на́ небо с ногами Выходящий за дверьКогдаНовый НострадамусПредвкушение осениСтансы в мартеЯ засыпаю Вышивали векаКогда идея овладеет массамиНосильщикПрибор дневного виденьяСтансы в февралеЯ носился с гитарой Гоняя тени на углуКогда иду вдоль берегаНосители формальных пиджаковПримером аутиста-самоедаСтароиммигрантскоеЯ поздно узнаю́ ГородКогда строкой новорождённойНочь в Латаки́иПрислонилась стенаСтарообрядный вечерЯ приеду в Бордо Дождь на землеКолотушкаНочь с проституткойПрости, солдатСтоят октябрьские дни


Арифметика


Будильник - человеконенавистник.

Тянусь окстить, над пропастью зависнув -

Бессмыслен.


С уже забытым напрочь сновиденьем

Легко расстаться, и припомнив, где я,

Оденусь.


А Млечный путь от ночи и до ночи,

Как между нами или между прочим,

Короче


Двух состояний душ, оцепенений,

Чьи цепи над планетой и под нею,

Длиннее.


В 'планете' слышу 'плоскость'. Ну и ладно.

И лбы - не сферы, а, скорей, оладьи,

Где - планы.


Рассвет уже схватил меня за ворот,

Скормил на завтрак новостийный ворох.

Плюс тво́рог.


Процента правды нет, она - не жирность.

Одно парное молоко нелживо.

Нежидко.


День препинанья. Свечка запятою

Наклонна влево пламенем - в пустое.

Готовя.


Плюс - одесную, а ошую - минус,

А в сумме - прах, не стоящий помина,

В камине.


Безлюдно


Безлюдно.

Полумрак.

Полуподвал.

Мир параллельных плостостей и пыли,

Где Бог хранит вне времени слова,

Включая те, что вымолвлены были,


Но не несли страницам новизны.

Они здесь между книгами - молитвой,

Признанием, упрёками жены -

И придают столетьям монолитность.


Покоен потолок на стеллажах,

Что врезались в побелку до подкорки.

Пускай всё рухнет, ничего не жаль,

Ho небо в них найдёт себе опору.


Здесь героиню не её герой

Из времени с другой стеллажной полки

Прижмёт спиною к прошлому порой,

И та сомлеет, отпуская колкость.


Крылатые слова под потолком

Висят в углах летучими мышами.

A кто-то в полночь плачет.

Hо о ком?

Его стихи, проснувшись, утешают.


А за окном, за дверью, за стеной

Они, родившись, терпят униженье.

Храни их, Бог - подмятых сатаной

В эпоху непечатных выражений.


Белые мухи


Подтверждением слухов

О зиме и лекарствах

Кружат белые мухи,

Предвещая мытарства


Пассажирам и рикшам -

И богатым, и бедным.

Будет город охрипший

Госпитально побелен.


Здравым смыслом ведомы,

Аманаты квартплаты

Ограничатся домом

И замкнутся в халатах.


Снегопад карантином

Остановит бациллы,

И замрут в паутине

Лошадиные силы.


Несъедобною манной

Тают мухи на крышах

Календарным обманом

Или - 'Имже вся быша'.


Ничего не изменишь.

Разве можно оспорить

То, что осень намедни

Обнажила весь город?


Скоро он побелеет

И, зашедшийся кашлем,

Будет чавкать, болезный,

Ненавистною кашей.


Бискайский храм


Застыли слёзы над прибоем

На вечно плачущей сосне,

Чьи шишки падают на хвою,

Которой не зазеленеть,


А, цвет свой обретя и место,

Стать папертью для прихожан,

Случайных, вестных и безвестных,

Что месту не принадлежат.


Какие их свели дороги

К молитве у святой воды?

У пилигримов на пороге

Не спросят, кто их поводырь.


Здесь парусные дельты вечно -

Навстречу и беды неймут,

Что вере не противоречит,

А только - ветру и уму.


Бискайский храм - для всех конфессий.

На перепонке из песка

Волна рождает звуки мессы

Из немоты и далека.


Бойся брата, что около молится


Пуля глупая - 'вжик!' -

У виска прожужжит,

И свинцовой пчелой

Унесёт своё зло

За пределы судьбы, за околицу.


Нет беды от неё,

Если слышишь - поёт.

Не в тебе ей остыть,

И не яблочко ты.

Бойся брата, что около молится.


Не в привычках ножа

Звонкий щебет чижа -

Молчалив, словно язь,

Чья блестит чешуя,

Серебрится, Иудой не брезгуя.


Пусть людская молва

Не немая плотва,

Но тупой её свист -

Не поэзии хлыст,

Что подобен свинцу или лезвию.


А предатель того,

Кто не враг и не вор,

С кем родня во Христе

По одной бересте,

Называет последним предателем.


И пускай честный бой,

А не друг да любовь -

Та, что точит свой нож

По ночам за спиной,

Улыбаясь с утра.

И так далее.


Брyкфилд (шт. Висконсин)


На въезде не апостол Пётр с мечом,

А просто - всеприемлющее 'Welcomе',

Поскольку в городке грешат ещё,

Но рай для белок.


Домохозяйки любят их возню,

Кляня оленей как исчадий ада:

Те гадят на дорожки, в их меню -

Цветы с рассадой.


Оленей по закону бить нельзя.

Они, как в Индии - коровы: то есть

Домовладельцы на говне скользят.

Закон - святое!


Койоты голосят, когда темно,

А не индейцы, коренным народам

Отписаны навечно казино

И их доходы.


Здесь бегают трусцой (недалеко) -

Убавить вес, что вскоре позитивом

Набавят, компенсируя легко

Сырами с пивом.


Конфессий с ресторанами не счесть

(Пророки вер и кухонь не в обиде),

И говорят, что даже есть мечеть,

Но я не видел.


По галереям люд не пялит рот,

Эстет случаен - гулко в них и пусто.

Где любят многослойный бутерброд,

Он - всё искусство.


Над теми, кто боится за дрова,

Смеются продолжительно - до колик.

Здесь не воруют деньги на асфальт,

А мэр - католик.


Здесь можно жить, не зная, например,

Кто президент (он нынче очень вздорен),

Где время - не теченье буриме,

Лик лет - озёрен.


Вся жизнь в трудах, а завершив труды,

Тела наденут то, что холоднее:

Температуру воздуха - среды,

Чтоб слиться с нею.


Бреду во сне


Бреду во сне, едва касаясь крыши,

А волны черепицы под ступнями

Меня как будто с Тем объединяют,

Кто много выше.


Деревья - словно органы дыханья

С цветных картинок медэнциклопедий.

Им никотин убийственный не ведoм

Под потолками.


В зенит направлена труба гортани,

Над нею переплетены нейроны

В кишках под сводом черепа, утробных

По очертаньям.


Спроси у них - и не ответят, кто я.

Слепой старик Гомер или лунатик.

Луна вершит реестр небесной знати,

Но - запятою


К созвездиям.

Познания за-ради

Я список их прочёл до середины,

Запомнив только 'Паруса' с 'Дельфином'

На чёрной глади.


Бьются волны о берег


Бьются волны о берег поротно

От тоски, не понятной самим,

И прибой монотонно шумит,

Словно линия фронта.


Маету, бесноватость стихии

Наблюдаю в воздушной среде.

Я, в неё принесенный в воде,

Не томлюсь ностальгией.


Эти брызги слюны не шрапнельны,

Безопаснa атакa волны,

Чьи тяжёлые мысли темны,

Словно по́лы шинели.


И увидев с запиской бутылку,

Стороною её обойду -

В ней не вопль погибающих душ,

А проклятья постылы.


В гранёной ампуле свободы


В гранёной ампуле свободы,

В тоске закрытых на засов,

Живущих вне пространства годы,

Или - в пространстве без часов;


В процессе смены декораций,

Названий, смыслов 'нет' и 'да',

Где самый близкий друг Гораций,

Прельстившись Клавдием, предаст;


В бюджете душ без оболочки

С одним рассчётом на зеро,

В айфонной скважине замочной

В таком безвыходном метро;


В дерзанье выкрикнуть: 'Ах, суки!' -

Не называя ФИО сук,

В желанье выпить на досуге

За то, что есть ещё досуг;


В тепле купин неопалимых,

В словах о вере и Христе

От стихотворцев-исполинов

Для лиллипутов (их детей) -


Зачат и в матке беспокоен

Поэт.

Блюди его, послед!

Он безымянен, безыконен

И неизбежен на земле.


В небе


В небе не к селу

и не к городу -

Чудо-конь, чей шаг -

исполинский, и

Морда ангела,

крылья гордые.

Бьёт копытами

сатанинскими.


Из льняных лугов

с муравой-травой,

Дёготных небес

звёздной гранулой

Ниспадает бес

белой головой

В чёрный омут-ночь

падшим ангелом.


Опалит постель

синева виска.

Высока строка,

лупит жжением.

И швыряет ток

винограды скал

В океан цветов

для брожения.


Поутру - трава

на дворе души,

На траве дрова

чин по чину, и

Вены сужены,

в глотке вздор першит,

А тоска, как нож,

перочинная.


В ногах - две пары тёплых лап


В ногах - две пары тёплых лап

И бред собачий.

Мой пёс уснул, поевши всласть,

А кость заначив.


Упрятан месяц в облака -

Схорон от чёрта,

Как белый труп еретика

На дыбе чёрной.


У пса уже, как снег, усы,

Но хвост им вертит.

Пусть думает, что, если сыт,

То он бессмертен.


Мой дом затих и бредит в снах

Посуда в мойке,

Не зная, что обречена,

Блестит, покойна.


Пока что в осени все мы.

Но у посуды -

Записка, словно от зимы,

'Я скоро буду'.


В одних краях одни


В одних краях - одни,

В иных совсем другие

Покрои платьев, лиц,

Религии, стряпни.

Где женщины - в чехлах,

А где - полунагие.

Изъездить можно мир,

Но не переменить.


Неловко бричку брать,

Когда в ней лошадь - рикша.

'Ты бредишь, господин!' -

Кричит Индокитай.

'Купи мой поцелуй -

И я воздам сторицей!'

Ну разве не Париж

С фиалками во ртах?


В иных краях мой дом,

Но помню дом вчерашний,

В котором мать, отец,

И серость потолка -

Не герб, не гимн, не флаг,

А гречневую кашу

На струганом столе

И кружку молока.


В оштукатуренном гробу


В оштукатуренном гробу

Не под землёй, а - посреди,

С прямыми пальцами на лбу,

А не скрестив их на груди,


Я внемлю пению сверчка.

Оно подобно пенью птиц.

В нём звук не скрипки, а смычка,

Что хочет скрипку обрести,


От одиночества певуч,

А между нами нет стены.

И я пою, пока живу,

А дни, как стены, сочтены.


Не микрофоны авансцен -

А шёпот рифм из-за кулис

За декорациями стен

В пределах пьесы для земли.


Я вторю стрекоту, сверчок,

Ведь по учению Христа

И малый за стеной шесток

Всем пьедесталам - пьедестал.


В пятиугольнике страны


В пятиугольнике страны,

Где почвы Богом созданы,

На берегах Бордо-реки

Я буду путать языки;


Запоминать названья вин,

Пьяниться привкусом любви,

Сходя с ума на берега -

Туда, где лоз торчат рога.


Что не понятно самому,

Произнесу.

Меня поймут.

Рука как поводырь плеча

Поможет отыскать причал.


Наш утлый чёлн на пять персон -

Не яхта, где кричат: 'Гарсон!'

Уют друзей, а не кают,

Где вспомним молодость свою.


И терпкий привкус теребя,

Мы, каждый слушая себя,

Затронем личную струну,

Пугнув французскую луну.


Наш век по прописи идёт.

Но где она?

Вот бы её

Немного изменить!

Дабы

Один язык на свете был,


Вино рекой и хлеб, и сыр,

А каждый в мире - пьян и сыт,

Как было в годы оны - те

До вавилоновскиx затей.


В темнеющем медленно зале


В темнеющем медленно зале

Видны очертанья одни.

Напиток чернеет в бокале,

Глаза осветляя над ним.


Вино и стихи без названий,

Медалей и розничных цен

Вкушаем, на вкус уповая,

Не зная, что будет в конце.


Какая лоза обретает

Пьянящую силу пера?

Когда причащаются таинств,

Неважно, где рос виноград.


И словно изгои из рая

В любовь, что и праздник, и труд,

Мы церковь себе выбираем,

Но выбрав, забудем к утру.


Ветки ствол не выбирают


Ветки ствол не выбирают,

Их обрубят топорами.

Ствол распилит пилорама,

Будут доски для сараев.


Или столбики забора,

Охраняющего дачу,

Что темнит.

Зачем иначе

Он скрывает дом от взоров?


Телеграфный клён, оструган,

Передаст в аллее клёнов

Поцелуи от супругов

Или клятвы от влюблённых.


Как мне жалко этих веток,

Оказавшихся в отходах,

Переживших снег и голод,

Что отмаялись под ветром.


Никого не волновали,

Не волнуют и не будут

Ветки, что ушли, как люди,

В пустоту лесоповалов.


Вечер в Милане


Жара, невыносимая, как боль

От жгучей мысли-пытки - 'умираю',

Напоминает фреску, где любовь

Была на землю изгнана из рая -


Туда, где пекло злобствует с утра

И новый градус громоздит на градус,

На кухнях мрут, как мухи, повара,

И оттого еда уже не в радость.


У итальянок ноги - от богинь,

В изгибе носа - римская порода.

У них, потеющих полунагих,

И в мыслях нет грешить на сковородке.


Для их мужей сакральное - футбол,

И к стульям прилипая задним местом,

В пиццериях обожествляют гол,

Забыв о Боге и воскресной мессе.


Я был там, чтоб сказать, что я там был

И плавился в печах архитектуры.

Прощай, Милан, я твой коктейль испил

Смешеньем пота, 'Кьянти' и культуры.


Вечер засыпает у огня


Вечер засыпает у огня.

Ничего для памяти не лучше

Кресла, что баюкает меня

Мебельною песнею скрипучей.


Расшаталось вереницей лет,

Стон или улыбку находя мне,

То отводит от лопаток плеть,

То пытает ржавыми гвоздями.


Жизнь моя!

Я рад, что ты со мной.

Путь обычный переплёлся с крестным.

Поутру очнусь и за спиной

Скрипнет время, притворившись креслом.


Внегда призвати


Качавшие стволы колокола

Сменили цвет без измененья тембра,

И парк похож на золотой оклад,

'Внегда призвати ми...' - выводит тенор.


Готовит ветер новые слова -

Холодные эпитеты на время

Тому, кто, увлажнив, околдовал

Глаза, рождая мысли о деревьях.


Их кроны - весть на голубой канве

В лесном дохристианстве отдалённом.

И первородство золота церквей

По осени оспаривают клёны.


Кроша под ноги булку голубям,

На всякой случай в череде явлений

Присматриваю явор для себя

В языческом слиянии с аллеей.


Вода, акриды, дикий мёд


Вода, акриды, дикий мёд

И послевкусия простые -

Их искушённый не поймёт,

Как пост в пустыне


И размышленья обо всём -

О храме, вере, Боге, мире,

Что может быть ещё спасён,

Но не кумиром.


Желудок, связанный со лбом,

Томится, соблазнённый явью.

Не каждый устоявший - Бог,

Блазнящий - дьявол.


Но если дышит за плечом

Поэта вертухай двурогий,

О пряжку звякая ключом,

То слава - Богу.


А охмурённый торжеством

Над миром всем наел бы ряшку

И вёл бы брата своего,

Стуча по пряжке.


Вода, которая может повторить


1.


На балконе в сосуд с дождевою водой,

Что покинут супругой-эмалью,

Залетела звезда или то, что звездой

Быть могло от Медведицы Малой.


Не вскипела вода, значит, жук-светлячок

Или с пеплом гаванской сигары -

Революция-искра, что тлеет ещё,

Но смердит нищетою и гарью.


Может, яркая мысль - будто в поле коса,

Черканула по камню, косая.

Что бы ни было, свечи горят в небесах,

Светляки подражают, меpцая.


А на Кубе, хоть Кастро ушёл на покой,

Зажигательны прошлые гимны...


2.


На балконе - кастрюля с водой дождевой,

И вода никогда не погибнет -


Рокируются знаки ли у полюсов,

Чтобы югу достался 'Челюскин',

Или дождь зарядит бесконечный косой,

И младенцы напомнят моллюсков;


Будь напасть неизвестна и мор незнаком

Или стар, как кресты на могилах.

Может, красная кнопка угробит нырком

Под дистальной фалангой дебила -


И взлетит даже то, что - не перья ветвей,

Испарятся и камни, и воды,

И яичницы сводов мечетей, церквей,

Будто ересь калила приходы.


Но невечен накал и земная плита

Океаны получит из пара,

И на сушу взойдёт, словно на пьедестал,

Кистепёрая пара.


Вот сойду с ума


Вот сойду с ума, как сходят с поезда,

Соскочив на розовый перрон.

Упокоется, что прежде непокоило,

И ослабнет дисциплина в поясе.

Слюни отпустив, а в хиппи - волосы,

Напишу, что победит добро.


Позабуду, выбросив из прошлого

Всё, что, как из тюбика, во сне

'Ы-ы-ы!' выдавливало - припорошено,

Но ходило ночью огорошивать,

И оставлю там одно хорошее

Тонкой плёнкой патоки на дне

Гулкого сосуда в форме черепа.

Сумасшедшим белого листа,

Вдохновенье не из вдоха черпая,

Выдохну, свихнувшись, всё плачевное

И соплёй тягучею (а чем ещё?)

Напишу, что жизнь - не маета.


И безумцем, пьяным и стареющим,

Нашуршу вранья на децибел,

Но на стойке в лужице от времени

Промелькнёт и - не обманом зрения:

Зебра-жизнь без повода и стремени,

А не конь, что розов или бел.


Всё больше в мире тех клавитур


Всё больше в мире тех клавитур,

Где клавиши чёрны без клавиш белых.

Уже не пульс диктует частоту

Ударам пальцев, влажным, оробелым.


И перья время унесло.

Провал

Между попыткой пылкой и зачатьем.

Всё меньше музыки, упрятанной в слова,

Всё больше слов - чернильных отпечатков.


Поддельный слог сжигает на показ

Мосты, кресты со смрадом, а не с треском.

Но не распять на них еретика,

А снятому с пластмассы не воскреснуть.


Всё так, как усвоено в клетках


Всё так, как усвоено в клетках,

Где взвод числовых часовых.

Расстреляно ливнями лето,

Теперь осуждают живых -


Сентябрские утра и полдни,

Прохладные их вечера.

А прошлую осень не помнят,

И память не глубже вчера.


И солнца - на донышке чашки,

Что раньше встречала, полна.

А осень приходит всё чаще,

Как будто желанна она.


Всё так, как положено - на бок.

Природа себе на уме.

И женщины в звании бабок,

Копают картошку к зиме.


Всё будет, как ныне и присно,

Во веки веков у Отца.

И будет по осени тризна

Под водку и хруст огурца.


Всего каких-то 25 столетий


Экехери́я.

Високосный год.


Всего каких-то 25 столетий

Тому назад, не зная, что его

Когда-то древним назовут атлетом,

Нестарый грек под чередой богов,

Перебирает их, как амулеты.


Солнцестоянию конец, войне покой.


Ленивы мухи у горячей глины

Жилища, что на женскую с мужской

Разделено, но - не на половины.

Жена у очага полунагой

Потеет и хлопочет над свининой.


Священная недолгая пора.


Рождает тень, что мало помогает,

Оливковое дерево двора.

И грудь супруги, круглая нагая,

Не привлекает с жаркого утра.

Она Латону чтит, но и ругает.


***


Пелопоннес.

Отложены труды.

Олимпия.

Разгар Олимпиады.

Востребованны продавцы воды.

Гетеры под туникой вертят задом.

Вода в жару нужнее, чем зады

Кариатид базарной колоннады.


Философ рассуждает о глупцах,

Косметикой торгует парикмахер,

Поэт почти переорал певца.

Глаза слепца, похожие на драхмы,

Блестят от пота серебром лица,

А медь летит к ногам, как амфибрахий.


***


Атлет, чеша упругую икру,

Успех на площади в единоборстве,

Что состоится завтра поутру,

Оценивает, но без фантазёрства:

Свалить аттильца невеликий труд,

А македонец весок от обжорства,


Спартанец лёгок (македонца треть),

Но он вертляв дорадою в ладонях.

И в глину сплюнув, к завтрашней игре

Он просит сил у бога Посейдона,

А в голове, тяжёлой на жаре,

Всплывает бредом странное 'мельдоний'.


Всеобщий сговор


Всеобщий сговор палачей и жертв.

Кто будет кем сегодня или завтра

Никто не знает, кажется уже,

Они срослись в рогатого кентавра.


Одни хотят о прошлом позабыть,

Другие жаждут прошлого иного.

Сравнив величье, голод и гробы,

Меняют век и взвешивают снова.


Хотят назад - туда, за поворот,

Чтоб то, что есть, нашло себя, как было:

На четверть - обезмолвленный народ,

Три четверти - безропотное быдло.


Иные пьют и в завтра не хотят,

Тоску подушке поверяя ночью,

И ждут того, чтоб всё пошло к чертям,

Поскольку переломлен позвоночник.


Им чемодан не видится в руках,

А телепатриотов-лизоблюдов

Ещё, возможно, будут выпускать,

Но никуда впускать уже не будут.


Ни капли чуда в сладости оков -

Властолюбивая покорность вечна.

Там, где пылали сорок сороков,

Надежда - на поддел сорокасвечный.


Выезжаю едва за гаражный порог


Выезжаю едва за гаражный порог -

И врезаюсь в туман, где непусто.

Может быть, до беды - колеса оборот.

Это скверное чувство.


Но привык, а была ли удача со мной,

Будет ясно лишь по возвращеньe.

Словно небо щекой на подушке земной,

Слепоты ощущенье.


Дни подобны колёсам, а вдох не гарант

Продолжения речи, дыханья.

Мой гараж - безнадёжнейшая из оград

Для стихов полыханья.


Ослепляют лучи, отскочив от стены,

За которою риски всё ближе,

А недвижимость с движимой сталью равны

И ликвидны на бирже.


Городской лабиринт с акварелью угла

И рычаньем за ним Минотавра.

Но натянута нить, что не оборвалась

Грузовым динозавром.


Выходящий за дверь


Выходящий за дверь, если та отперта,

Никогда за собой не закроет её -

Это страх не вернуться, в тенях заплутав,

Одинаковых, словно бельё.


По течению дней вдоль неряшливых стен -

Тех границ, за которыми мир,

Проплывают они с тихим хрустом костей

Или мыслей, не ясных самим.


Не тупик горизонт - два пролёта ведут

Вверх и вниз к параллельным мирам,

Там устойчивый запах постелей, как тут,

Но движенье - к началу возврат.


И палаты - подобие клавиатур,

А за клавишей каждой проход,

Полутон для введения в вену микстур

Для чего-то, а может быть, от.


Для того, кто, присев, через щели зрачков

(Гинекологу в чём-то сродни),

Сквозь замочную скважину видит альков,

Что наполнен безумьем одним.


Он и сам нездоров, если норма - вовне,

В мире том, что параден кирзой,

Где такие же тени скользят по стене

И, как плинтус, прибит горизонт.


Вышивали века


Вышивали века

Города с кондачка

Рукодельным крестом - перекрёстками

По земле, что кругла

И не любит угла

Ни прямого, ни лезвием острого.


Клетчат месяц-канва,

Будет нить колдовать.

Циферблат не родня ей, не в крестниках.

И ступенчат цветок,

Очертанье - не то,

Где тычинка томится по пестику.


Изгибает река,

Как девица, бока

Искушением сокола ясного.

Не по воду - с водой

Возвращается в дом,

Чтоб залётного потчевать яствами.


Плыл по гнутой воде

На ладье по звезде -

Той, что пешему светит и конному,

По шальному пути

И петлял, словно стих,

Чтобы пяльцы найти подоконные.


Нынче мало дорог,

Где царит поворот,

Всё - асфальты, к излукам касательны.

Не люблю их столбы.

Никогда не любил

То, что в небо торчит восклицательно.


На неровных лугах

Эротичны стога,

Если рядом являют окружности.

Небеса в облаках -

Как земля в лепестках,

Их нутро не обманет наружностью.


Предвкушая добро,

Шестиструнка бедро

Подставляет предплечью блаженственно.

Ты, гитара моя,

Создана, как ладья,

По лекалам божественно женственным.


Гоняя тени на углу


Гоняя тени на углу,

Часы висят под небесами,

Застыл влюблённый поцелуй

Под небесами и часами.


И время в переплёте рук

Течёт в артериях и венах.

Он ненавидит слово 'вдруг'

Ему не нравится 'мгновенье'.


Под циферблатом не уча

Тому, что вечно или тленно,

Застыл и длится как 'сейчас'

Как дар по щучьему веленью.


Город


Маета в котлах,

В них асфальт - смола,

И её охраняют фасады.

А квадратный метр

Стоит вдоха, смерть,

Словно мусор, вывозят из ада.


Здесь растут углы,

Как в лесу - стволы,

И заблудишься, если рассеян.

Эй, чувак, где юг?

Он пошлёт на йух,

Прокурор, словно компас - на север.


От плетей жары -

Духота норы,

Под карнизом - губа-подоконник,

А над ним - глаза,

Оттопырен зад.

Что ж ты, ворон, судьбу проворонил?


В городах, увы,

Не цветёт ковыль

Полосою приземной рассвета.

Хоть и злачен бар,

Но ведь пуст амбар,

И не мышь в нём хозяйка, а ветер.


Без огней реклам

В поле ночь светла -

В ней созвездия светят, а тут как?

Здесь висит луна,

Над углом она

Одинокою проституткой.


Дождь на земле


Я и дождь - мы на свете вдвоём.

Он - вниз, а я - поперёк ему.

Можно сказать, что я - водоём,

По ёмкости равный тому, что сниму

И выкручу в таз без молитвы над -

Вода от неба чиста и так,

И тем - свята, но мой променад

Глубокие складки не стянет у рта.

Дождь на земле, словно я, одинок.

Не видно людей, что прогулке - плюс.

Голос листвы промок и смолк.

Молчание влажных следов люблю -

Тёмные эполеты, их бахрому

И талит потёками до колен.

Верю дождю и другой не приму

Веры на этой примолкшей земле.


Вода дождевая ещё мягка,

Но пожелтеет, нечистой став,

Омыв машинные лбы, бока,

Металлоконструкций сталь,


Крыши, обувь, враньё реклам,

Круглые башни 'земля-земля',

Решётки на тюрьмах, где меньше зла,

Чем на свободе в её рублях.

Морща загривок, вкушу питьё,

Подобное водке - вода с лица

Без вкуса и запаха, но глоток её

Не требует тоста и огурца.


Еретическое


Кто послал сомненья голове,

Кто поднял материю на знамя?

Дьявол, видно - получеловек,

Если так изъяны наши знает.


Иисус вознёсся, полубог,

Дьявол свергнут получеловеком.

Первый где-то... в бело-голубом,

А второй в тарелке с чебуреком,


В стопке водки к матерным словцам -

Эта низость ближе для рассудка,

Чем Христос, поправивший Отца,

Осудивший злобу с 'Ах ты сука!'


Чёрт - в глазах карающей толпы,

Что пришла в костёр подбросить хворост.

Бог в глазах того, кому испить

Чашу муки - названному вором.


И рождаться каждому из нас

Полубогом-полусатаною.

Не расстаться им во временах,

Где святое вплетено в земное.


Превращать в творцов ничтожность, тлю,

А поэтов - в мух навозной жижи.

И всегда великое 'Люблю!'

Будет вместе с подлым 'Ненавижу!'


Если снизу глядеть на ковёр


Если снизу глядеть на ковёр,

Чьи узоры понятны немногим,

То похожи скопления звёзд

На тусовку опят одноногих,

Если сверху посмотришь.

С колен -

Их семейственность с лесом сосновым

Обнаружишь.

Ничто на земле,

Никакое сравненье не ново.


До шаманского бубна в висках

Непохожесть стараясь создать, я

Нахожу что трезвонит строка

Серебром со столетнею датой.


И когда-нибудь в веке ином

Не читавший Есенина с Блоком

Повторит то, что я за окном

Описал, но цитатой далёкой,

И продлится, как было до нас,

Не боясь ни хулы, ни отравы.


Мы разнимся в летах, именах

Ho подобны, как правда и правда.


Все в горсти - и зерно, и повтор

Одного неизбывного злака

На земле, уплощённой - и в том

Так похожей по форме на плаху.


Ещё настанут времена

'Наступит время, когда люди будут безумствовать, и если увидят кого не

безумствующим, восстанут на него и будут говорить: 'Ты безумствуешь' - потому

что он не подобен им' (Преподобный Антоний)


Ещё настанут времена,

Придут, наступят

Нам на глаза, на горла нам,

На горы трупов,


На память, в глину затоптав

Слова и даты,

Оставив бешенство литавр

И 'аты-баты'.


Они не будут ни подлей,

Ни хуже прежних.

А те, что нынче на земле -

В былых одеждах.


Им дальше только сатанеть,

Нейтрализуя

Безумцев гордых - тех, кто не

С толпой безумцев.


В истории столетье - час.

Пусть 'нулевые'

Застыли, но они торчат,

Как часовые.


Им будет смена и тогда

Окстятся толпы -

Не наверстать, не оправдать,

Что всё без толку.


Зaдумай, ветер


Задумай, ветер, что-нибудь незряшное

И непустое, суетно-сквознячное.

Зачем шуршишь по снегу, расскажи?

С кормушками для воробьёв пустяшными

Играешь и, раскачивая, нянчишься

Да скрозь подъезды студишь этажи.


Я, отвечал он, двигал каравеллами,

Как пешками, и волны гнал на мысы, и

Подкручивал пропеллеры-усы.

А в городе звеню балконным великом

И раздуваю простыни бессмысленно,

А гюйсами - семейные трусы.


Ах, ветер, не пеняй на обстоятельства!

И в городе найдётся дело рвению -

С кирпичного торца сорви портрет,

Швырни в сугроб цилиндр его сиятельства,

Качни звезду, трудись поэтом-веником,

Раздуй огонь на шапках при дворе.


Заковерье


Задрав повыше точку зренья -

Туда, где - 60,

Бросаю взгляд на оперенье,

Белеющее оковреньем,

Под нечто снежное кося.


Здесь кислорода кот наплакал

На вдох последний и пустой,

Но перспектива стоит плахи

И петли - раз увидеть, ахнуть,

И можно умереть на том.


Известно, что за этой тканью

Из льдинок, капелек вoды -

Там половицы, что веками

Истёрты и материками

От окружающей среды


Полуизгнили.

Там паркетам

Смерть пол пророчит земляной,

А души в обуви поэтов

Шуршат о небе, как штиблеты,

Обезгалошены весной.


Здесь те очертанья


Здесь те очертанья, что не передать чертежам -

Размыты, размокли, в слезе к подбородку вилять им.

Удар горизонта по зренью удару ножа

Подобен, но боль от него не рождает проклятий.


Не впишется угол, прямой или острый, никак.

Ни парковых клумб, что круглы, ни прямых параллельных -

Рукавных каналов для каменного сюртука

Реки, что с рожденья петляла мазком акварели.


Ещё не цветы, а преддверье коринфских корзин.

Но временен стиль, что в холодном апреле доричен.

И ветер - не то, что в щелях колоннады сквозит.

Здесь хочется жить, расписанье забыв электричек.


Но брошенным в поле погибну, отрезав уста

От хлеба.

Пейзажем отвержен и потусторонен.

Удариться б оземь, как в сказке, и чибисом стать,

Оставив на рельсах своё оперенье воронье.


Здравствуй, человек


Здравствуй, человек!

Согреем чайник

И заварим тему для беседы

Нашей полуночной, обычайной,

Словно храп за стенкою соседа.


Знаю, привела тебя не жалость,

А, скорее, жажда поделиться

Наблюденьем - в чашкax отражаясь,

Лампочки подсвечивают лица,


Их черты.

Bо взглядах расхожденья

Так недолги - при дыханье только.

Криками похожи при рожденье,

Неразнообразными и смолкнут.


Положу гитару на колено.

Форма обечайки - это нечто!

Вспомнилась троянская Елена?

Мне - напоминает бесконечность


И часы песочные без тока -

Колбы их горизонтальны в полночь.

Снова я завёлся о высоком...

То да сё, да время (как не вспомнить?)


Говорят, река оно, но может,

Не вода, а сила колдовская,

Что клинки когда-то из подножий,

Как из ножен, в небо извлекала?


С птицей, раком, доверяя Брему,

Сравнивают, с пошлою резинкой -

Пролетать, тянуться может время,

Пятиться от крема с 'младозином'.


Чайник закипел.

Тебе повесить

Развесной в пакетике с трухою?

Знаешь, ведь отсутствие известий,

В приципе, известье неплохое.


Я в чаях несведущ, нo любитель.

Пью индийский с коньяком и перцем.

Смерть как прекращение событий

Лучше, чем рука на скорбном сердце.


Скоро утро.

Что-то мысли скачут.

Ночь стекает в раковину чаем.

Души не стареют, но иначе

Полночь и погоды ощущают.


Не нуди: мол, возраст есть критерий.

Нам с тобой делить его расчёской.


В зеркале ты на рассвете серый,

А не чёрный под цилиндром чёрным.


Земля времён


Земля времён, рождённых друг за другом,

В одной шестой была жестоким домом

Для тех, кого расходовала углем

Для топок паровозов, боeн, домен.


Не потому ли щедро расточала

В столетиях богатство даровое,

Что не носила, в родах не кричала,

А получала... силою живою?


Теперь они не гибнут - уезжают.

Их сотни тысяч, катятся волною.

Уже ли до сих пор утрат не жалко,

Поскольку время нарожает новых?


Там каждый век растратчиком отчаян.

Давно кольцом смонтирована плёнка.

А бабы, похоронки получая,

В слезах стирают новые пелёнки.


Зима перевалила через город


Чернеет парк на белом, обморожен,

Подобны запятым хвосты у псов,

Но Андерс Цельсий время не стреножит

И Кельвин не закроет на засов.


Зима перевалила через город

И через половину, перевал.

Так боль сперва пережимает горло

И отпускает выдохнуть слова


О том, что всё на свете не навечно.

Конь ледяной по средней полосе

Промчался и асфальты изувечил,

Но рухнет, под наездницей просев.


Сильней высоковольтного разряда

Ещё, бывает, ветер у земли,

Толкая в спину ледяным прикладом

И подгоняя: 'Эй, пошевелись!'


Ещё сугробы тротуар крышуют

И не желают слышать о весне.

Машины спят селёдкoю под шубой

(Консервы сельди вряд ли солоней).


Но стойко ощущенье перелома.

Всё дольше солнце в синеве торчит

Гвоздём со шляпкой, раскалённой, словно

От ненависти к холоду в ночи.


Подсчитаны и названы убытки,

Оплаканы по птичьим именам.

Зима, ещё сусальным льдом покрыта,

Оправдана, но приговорена.


И этот год учебным будет мне


И этот год учебным будет мне -

Учащемуся создавать портреты,

Начав с набросков мыслей или дней

В три четверти на стуле с сигаретой.


Сжимая кисти в грязном кулаке,

Оттачивая грифель для бумаги,

Пишу февраль.

Зима вошла в пике,

А языки белил сползли в овраги.


На оттоманке полулёжа снег

Уже закончен, строки подсыхают.

Модель весны мерещится в окне

Нагой девицей, бредящей стихами.


Какие ноги!

Искушение,

Растущее от облаков-подмышек.

Я выпью день, и полночью заев,

Её лодыжки опишу на крышах,


С которых белизна сползёт, шурша,

И будет звук на тишину нанизан.

A капли слов сорвутся, и душа

Заплачет размороженным карнизом.


Из дома удалили всё


Из дома удалили всё,

Что было вынести по силам

Живым, которых жизнь несёт.

Одна лишь смерть невыносима.


До этого на зеркалах,

Шкафах откладывалось время,

Пыль незаметною была,

Года не оскорбляли зренье.


Полы чисты.

Паркет у стен

Копил в затинном зазеркалье

Домашний сор - обрывки тем

И то, что было лепестками,


Запавшие мгновенья зим,

Ресницы с глаз неотражённых,

Чей блеск порой неотразим,

Когда влеченьем подожжён он.


Там паутинные года

Ловили сплетни летних мошек,

А на столах была еда,

Чему свидетелями - крошки.


Всё вымели.

Метла быльё

Скосила, за порог ведома.

Бесчеловечное жильё

Похоже на людей бездомных.


***


Порою так моё нутро

К полуночи выносят строки.

И гулок мозг ночным метро,

И в сердце пустота до срока


Когда поедут поезда

И будут рифмоваться лица.

Вернутся зеркала когда

И время сможет отразится.


Из жанров всех печальней натюрморт


Портрет печали - это натюрморт,

Где как живые - трупы под цветами.

Всё на столе напоминает морг.

И мы когда-то натюрмортом станем.


Там целостность, ещё изъянов без,

Готова разойтись на элементы.

Memento mori - говорю себе,

Каким бы ни мыл молодым, memento.


Всё кажется обманчиво живым,

Цветущим, сочным, пахнущим, ранимым,

Не тронутым ударом ножевым,

Что, будто пожалев, прошёлся мимо.


Я бы накинул траурную шаль

На скорбный холст, где селезень на блюде

Лежит, травой озёрной отшуршав,

Как пища глаз, что натюрморты любят.


Уходит жизнь по капле с полотна,

А капли навсегда застыли в масле.

И кажется, что теплится она,

Поскольку свет столетия не гаснет.


Избранникам


Размышляю и верю - 'еврейский вопрос'

О народе как избранной пастве

Не стоял.

Иудей, узнаваемый нос -

Не избранника паспорт.


Все мы избраны, как ни звались бы потом.

Если приняло время

Из безвременного и пустого ничто,

То родись ты евреем


Или русским, грузином - неважно совсем.

И какие бы ноги

Не оставили след на камнях, на росе -

Все избранники Бога.


Капли крови и крайняя плоть на песке,

На брусчатке - похожи.

И сверкающий штык у границ на замке -

К обрезанию тоже.


Если вызван природой из небытия -

Приобщись её истин:

Каждый должен пройти через свой Бабий яр,

Если Господом избран.


И кому сорок лет по пустыне бродить,

Забывая о рабстве,

А кому-то себя обрести впереди

Сквозь черёд реставраций.


Фараон фараонит.

И люди округ...

Только - sapiens все ли?

Ты столетие, Homo, всё мечет икру,

Где твои Моисеи?


Имело бы враньё чеканный профиль


Рождение - всегда источник боли.

А жизнь есть долг с оплатой матерям.

Они ходили не в мехах собольих

По прошлым временам, по январям.


Вынашивая будущее время

В пальто на рыбьем (хековом) меху

Как звонкий крик, что оправдает бремя

И что-то переменит на веку.


А крики поражают изобильем

Тонов, цветов.

Но можно разделить

На призванные сказку сделать былью

И те, что сказкой - прошлое земли


С 'величьем' дней, где на обед - картофель,

А 'Правда' на дессерт с газетой 'Труд'.

Враньё как орден и чеканный профиль -

Тебе, патриотическая грудь.


Я матушке вернул бы жизнь за боли,

Но не Христос.

Oдин из рифмачей.

Была б жива, купил бы ей соболью

Дублёнку, чтоб расплакалась: 'Зачем?'


Инопланетяне


Уже, наверно, можно не гадать,

Свидетельств и свидетелей довольно,

Чтоб выдохнуть безрадостное 'да'.

И выпить что ли?


Проклясть пришельцев, что пешком не шли,

Из точки А они перемещались

Чёрт знает как до точки Б - Земли,

Чтоб опечалить,


Во-первых, атеистов, во-вторых,

Военных, напугав домохозяек,

Что скупят спички, мыло, 'Поморин'

Хозмаг терзая.


Фантаст сопьётся в жанре 'Реализм',

Владельцы акций 'Боинга' застонут

И продадут, слезами их полив -

Примерно тонну,


Купив себе на выручку крупы.

Но есть надежда (малая крупица),

Что инопланетяне не глупы,

Чтоб объявиться.


Лишь полетают, никуда не сев,

Чтоб не обидеть разумом пигмеев,

Узнав, что люди ненавидят тех,

Кто их умнее.


Инфляция речей


Инфляция речей на торжествах,

Знамён, не отличимых от хоругвей.

И воздух (не для всех, а - большинства)

На завтраки ладонь трибуна рубит.


А в Партии Великих Пастухов

Все козыри 'по-честному' краплёны.

Сплотившись, стадо бредит большаком,

Который приведёт к лугам зелёным.


Так было и продолжится в веках.

Когда трава обглодана до корня -

Тогда и хворостинка пастуха

Хлысту подобна для скота без корма.


До топота солдатских сапогов,

До слёз сиротских, материнских, вдовьих

Доверчивые толпы простаков

Становятся кагалами чудовищ.


В быту смирны и поедают суп,

С чем бы он ни был, без чего бы ни был,

Но после супа - площади и суд

С кострами, где сгорают фильмы, книги.


'Долой!' и 'Смерть!' тому, кто большинство

Обходит стороной, не примыкая

К рогам под нимбом веры в торжество

Числа копыт, величия взалкавших.


История одного кота


С хозяйкой были на 'мур-мур',

Она его кормила кашей.

'Покушай, Барсик, мон амур'.

То было счастье вo вчерашнем.

Остался кот, вдовец полкан

В истёртых галифе фасона

'Чапаев', с мозгом в матюках

Его трёхзвёздочных погон; он

Кормил дерьмом, но Барсик дом

Любил и ел, что было в миске.

В душе - Гоморра и Содом,

И мщенье в мыслях.


Что мог он?

Наложил в сапог

Со стула с полною отдачей.

Был пойман, бит и как урок

За шкирку выброшен на даче

В сезон, что был бы по душе

Поэту, а не малой твари.

Охотился и ел мышей,

Порою каменный сухарик

Был пищею на пару дней.

Худел, дичал, слабел на лапах

Он был разрухи голодней,

По дому плакал.


Зима и с холодом борьба.

Инстинктом самосохраненья

Толкаемый, как снежный барс,

Искал добычу, сатанея.

Пытался птиц ловить, но те

И на снегу держались стаей

С дозорными на высоте.

И кот жалел, что не летает!

Он крался к ним из-за угла.

Нутром почувствовав опасность,

Взлетали в небо, словно склад

Боеприпасов.


И вот конец.

В предсмертном сне,

Последнем - потому бесценном,

Ружьё он видит на стене

Знакомой, рвущей душу сцены.

Прицелясь из-под потолка,

Со шкафа на ружьё ныряет -

И умирает злой полкан,

А он в снегу не умирает.

Хозяйка входит в дом.

Она,

Колени преклоняя, рядом

Покупки уронив, бледна:

'Ты жив! Я рада!'


***


Что я увижу на одре,

На склоне лет, устав от бега

В сломившем кости январе,

Где шерсть не отличить от снега?

Какая женщина меня

Проводит, на коленях стоя,

Обманом невозможным снясь

Или возможностью пустою?

Отмщение да будет за

Кулисами последней сцены.

Пусть снятся женщина в слезах,

Ноктюрн Шопена.


Исход из Египта


Египтов много на земле

С тоскою в свинстве,

Своей династией в кремле

И сворой сфинксов.


Прощайте морды лжебожеств

При мавзолеях.

На волю хочется душе,

Земли круглее.


Что остаётся за спиной,

Какие виды?

Пирамидальна на Сенной

Громада МИДа.


Аэропорт - крикливый порт.

Молитвы, визги.

Счастливцы отирают пот,

Не веря визе.


Хасид (тфилин на ремешках

С кусочком Торы)

Похож и на часовщика,

И на шахтёра.


А детям не важна страна.

Что им Одесса?

Их ждут бесплатный лимонад

И стюардесса.


Из унизительных веков

Исход, но с хрустом -

Понять еврея нелегко,

Когда он русский.


А если он поэт?

Тогда

Снимите шляпу,

Смолчите, чемодан подав,

Чтоб вздор не ляпнуть.


Что бьётся в рёбрах под плащом

В грудных изгибах?

Быть может, что в душе ещё

Один Египет.


В психиатрической тюрьме

Стихи на нарах

Не противостояли тьме -

Тьме Арканара.


Поэт пока одет, как раб,

В костюм неброский.

Высокий корабельный трап,

На трапе - Бродский.


К очередному концу света


Предсказатель вновь принимал причастье.

Но его всю жизнь Библия печалит.

Ведь сказал же Марк, вместе с ним - другие:

Мы не можем знать день, когда погибнем.


Тень ползёт к окну, тормозя движенье,

Там парад планет - как цепочка женщин

(Что хотят пи-пи, срок антракта скромный).

Тишина висит полуночным тромбом,


Кран бурчит во сне и слегка картавит.

Нам неделю жить, а потом настанет

Тот второй Приход или возвращенье

Блудного Его, что ушёл зачем-то.


Принесёт гаплык Он - мессия, а не

Злой метеорит или марсиане.

Будет суд для всех. Облегчая участь,

Причастись, мой друг, так - на всякий случай.


Дел за мной - вагон, но стихи весомей.

'Вот', - скажу, - 'Читай - это моя совесть'.

Не осилив всё из моих отчётов,

Он махнёт рукой с 'Да пошёл ты к чёрту!'


Как много отнимаем


Как много отнимаем, не даря.

Но близится квадрат календаря,

Когда захочется перекрестить

Пакетик с угощением

Верёвочкой, осыпав конфетти.

Оборвалась, и новой не сплести.

И нет прощения.


Какой-то год какого-то столетья


Какой-то год какого-то столетья

Планеты на Пути из молока.

Глаза краснеют, дожидаясь эту

Безделицу - сединкой для виска.


Венера, облака, нагие плечи,

Эллинский мрамор...

Будто всё - вчера.

И подоконник превратив в подсвечник,

Звезда нагой краснеет до утра.


Империя и варварские кожи,

Тысячелетья дележа земли.

То лица, превращаемые в рожи,

То рожи, просвещённые до лиц.


То шее - петля за мятеж и ересь,

А то - атлас, несущий ордена,

То голова и треуголка в перьях,

То вновь под гильотиною она.


Чего я жду и продолжаю верить

В каком-то веке жизни на счету?

Мир не спасёт безрукая Венера -

Он выживет, спасая красоту.


Как-то раз


Опуститесь надолго под воду

И постойте у смерти в преддверии -

По-другому оцените воздух

Над осокой у берега.


Закричите и страстно, и немо,

Чтоб виски переполнились топотом.

Повезёт - и всплывёте под небо

К осмыслению опыта.


И придёт обновлением скромность:

Не изменится мир, не скукожится,

Не всплакнёт, не заметит, огромный,

Вычитанья ничтожества.


И запомнится это навечно -

С удивленьем вернуться и пялиться

На задутую харканьем свечку,

Что торчит между пальцами.


А без этого жить вам на свете,

Не ценя, не глотнувши безмолвия

Той норы, где ни света, ни вести

И ни шанса Дюймовочки.


Камин светил


Камин светил, как сто светил,

На затушить, не обойти,

Не миновать, не отмолить

Ни своего, ни всей земли

Свершённого при дедах,

Случившегося следом.


Пылали камни и леса,

И на граните словеса.

Горели те колокола,

Что не звенели против зла,

Звучавшие лукаво

Себе самим во славу.


И занялись гребёнки гор,

А пик горел, высок и горд,

Мечтой прекрасной высоты,

Трещали, лозунги, мечты.

Дымились папиросой

Солдаты и матросы.


Господь, печальный и благой,

Сновал в камине кочергой

Основу нового рядна

На век в грядущих временах,

Всё зная изначально,

Задумчив и печален.


Камо грядеши?


Гордясь своим значением нуля,

Звеня грошом от имени рубля,

Вершащий суд от 'мы' с гербом и решкой,

Камо грядеши?


Камо грядеши, слившийся с толпой,

Всегда в единодушии слепой,

Присвоившей сакральность и безгрешность?

Камо грядеши?


Туда, где стойло - сбывшейся мечтой

С избытком пищи для сплочённых ртов,

A отщепенцам - адовые клещи?

Камо грядеши?


Не подтверждает правоту число

Лужёных глоток по числу голов,

От собственного крика обалдевших.

Камо грядеши?


Их отправные помыслы белы,

Но как глаза у помышлявших злы!

У большинства кровавые одежды.

Камо грядеши?


Не верь, что безошибочно оно.

В его ошибках черепов полно.

Спроси, примкнувший, в зеркало вглядевшись:

Камо грядеши?


Ко Дню памяти (тридцатому дню октября)


От Магадана до Соловков -

Простор над сплошными погостами,

Штыковую лопату где ни воткни -

Упрётся в кости.

На выдохе шёпот: 'Везде они...',

На вдохе - 'Сколько их, Господи...'


Когда


Когда исчезнут воровство с пропажей,

Поскольку всё растащат по дворам,

Когда пять пар атлантов Эрмитажа

Пристроят подпирать карниз веранд,


Когда страна расплещется по миру

Детьми, что не привыкли выживать,

А пьедесталы извергов-кумиров

Покроет мох и окружит трава,


Когда народ состарится настолько,

Что врач умоет руки, как Пилат,

И прописав надеждную настойку,

Прошепчет: ах, зачем она пила?


Тогда у края времени и ямы

Застынет жизнь, проведенная в снах.

Страна, грешившая без покаянья,

Посмотрит вниз и не увидит дна.


Когда идея овладеет массами


Когда идея овладеет массами

Насильно - эпидемией тифозною,

Сознаньем масс овладевает маузер,

А ртами - лозунги.


Овладевает злоба людной площадью,

Подковами сапог, копыт увеча их -

Пехотным строем, верховым, где лошади

Всех человечнее.


Когда свобода колосом не вызрела,

Хлеб не ржаной, а корм из лжи с половою,

Толпу легко кормить из телевизора,

Что аналоистый.


Душа её, как червь, беспозвоночная,

Опору находя в кумирах ботоксных,

Не сознаёт, что таинства заочные

Над ней работают


Да так, что в веки оны не приснилось бы -

Ни в бунте, ни в расколе не бушует и

Народ послушно крестится десницею,

А дрочит шуйцею.


И массою, бездумною диванною,

Он, возбужден кокардою и митрою,

Приветствует собой овладевание

И оргазмирует.


Когда иду вдоль берега


Когда иду вдоль берега,

К воде,

Как птицы, прилагательные стаей

Слетаются и будут там галдеть,

Покуда я гулять не перестану.


Подсяду ли к столу строку найти,

Найдёт ли вдохновение с отвагой -

Увиденное будет тяготить,

Пока не станет словом на бумаге.


Пусть то, что я, услышав, разгадал,

Определят поделкой нетоварной,

Но чайкова прибрежная вода

Была эгоистична и базарна.


Добавлю, что и люди на земле

Похожи в том, что дармового ищут,

Толкутся, соревнуются во зле

И друг у друга вырывают пищу.


A Бог, возможно, видя нас в пыли,

Опишет века воровскую поступь,

Найдя такое слово для земли,

Что устыдится записать апостол.


Когда строкой новорождённой


Когда строкой новорождённой

Ночь осчастливит чистый лист,

Я улыбнусь изнеможённо,

Измотан и лицом землист,


Забудусь сном, укачан ритмом,

Над горсткой слов утратив власть.

И та рванётся не прикрытой

Ничем - в чём полночь родила.


Как отрицание молчанья

С листа метнётся без удил,

Тряхнув мне гривой на прощанье

Воображенья посреди.


Встревожит птиц, уснувших в поле,

Раздует пламя бивака

Раздольным плеском ветра после

Мычания в черновиках.


Дома покинут люди - в страхе

Перед причиной перемен,

Взметнутся бороды, рубахи,

И псы завоют у колен.


'Верни её, запри в тетради!' -

Вскричат увидевшие вихрь -

'Останови же, Бога ради!'


Когда б я мог остановить...


Колотушка


Колотушка в ночи, будто в вечном затмении:

'Проходи!'

И проходят века неизменные.

Не ухудшится ночь, что, наверно, и лучше-то.

А решает река, где лукавить излучиной.


То стремниной она, то застойною заводью,

И петляет путём, предначертанным загодя.

А, бывает, ныряет в пустоты из кремния,

Где проходит не время, а жизнь мимо времени.


Колотушка что сердце, стучит охранительно.

То, что было, прошло, да и было ль?

Сомнительно...

Сколько тех, кто пылал изменением темени!

Но она всё темна, а пылавшие - где они?


Спят и град, и посад у стены в поколениях.

Если вор, то воруй, не буди население.

Проходи, не порушь, что сложилось в столетиях.

Ночь луною полна,

Благолепием.


Крематорий Кемерово


Смерть идёт по головам

С аккуратной стрижкой.

Сердце рвёт напополам

И нутро колышет.


Герб - монета и судьба

Грешным и безгрешным,

Где двуглавый на гробах

Поедает решку.


Траур тех, кто упасён,

Суд кому-то будет

И забудется, как всё

Забывают люди.


И мультфильм идёт, и дым,

Никуда не деться.

Детям быть не в молодых,

А остаться в детстве.


Кашель, плач, предсмертный шум,

Дым уже над крышей.

'Папа, я ещё дышу...' -

'Доченька, не слышу...'


Не на выбор времена.

Наступает Пасха.

Умирают март, весна.

' Умираю, папа...'


Перекрестит светлый лоб

Пятница святая.

Иисус оставил гроб,

Дети не оставят.


Куда ни кинь


Куда ни кинь, обнаружишь в веках,

Что все во врагах, как в долгах и шелках.

И велика вероятность спутать -

Кто чашу цикуты испил и стих

С просившим её мимо уст пронести.

Запоминается только утварь.


Хламиды и тоги похожи весьма,

У статуй носы отбиты.

С ума

Сойдёшь по музеям глазея -

Апостол ли (бывший рыбак-иудей),

Сенатор ли жаждущих хлеба людей

И зрелищ в крови Колизея.


Тиранов - как грязи.

И каждый век

Рождает сволочь, а часто - две.

Не мудрсвуя в обличении:

Они все - кровавые подлецы,

А кто там Рюрикович, кто Тацит

Уже не имеет значения.


История, всё удлиняясь хвостом,

Не учит людей, повторяясь в том,

Что главное в ней - гениталии

С желанием тел плодиться и жрать,

Гениталии душ - к производствy врак

О мире, любви и так далее.


Лампочке


Настенный выключатель возбудив,

На глядя на предметы впереди,

Звезде вечерней, что над головою,

Кивну - мол, здравствуй, рад, что ты жива

И щедро источаешь 40 ватт,

Чтоб я нашёл покой, ища покоя.


Вспугнула ночь, швырнула за окно.

Луна там сцеживает свет дневной,

Который солнце дарит антиподам.

Когда б не старина Анаксимандр,

Торчала бы на всей лепёшке тьма,

Не знающая своего испода.


Вольфрам - сопротивления порог.

Три тысячи часов - недолгий срок

Для мелкого, а всё-таки светила.

Казалось бы, незначимы дела,

Но не забуду травматичность зла,

Лишившего подъезд твoих усилий.


Боишься пола, словно я - небес,

Точней, момента взлёта, но тебе

Падение - распад и хруст осколков.

Мне хруст костей грозит распадом уст,

И под тобой испытывая грусть,

Скажу, что не до лампочки настолько.


Вот выключу тебя и отключусь.

В начале сна напомнишь мне чуть-чуть

Девическое жгущее колено.

Потом остынешь, как остыну я

Когда-нибудь, но в пламя бытия

Подбросит время новые поленья.


Лес


Легко определить, где запад

На перекошенной земле -

К нему стоит избушка задом,

Уткнувшись в лес.


В лесу - откаты и отмазки:

Вынь, что в кармане, да положь.

Духовно в нём, как в старой сказке,

Да сказка - ложь.


Там трын-трава врачует дрёмой,

А эха нет, о чём ни вой.

Там поп - служитель космодрома,

Где он, как свой.


Где чудом обратимо время,

Враги бегут святой воды,

А укры, амеры, евреи -

Насквозь жиды.


'Велик наш лес!' - там лозунг воткнут

В непроходимом мартобре,

Где в уши - мёд, а в глотку - водка

И огурец.


Луна зависла шариком пинг-понга


Луна зависла шариком пинг-понга,

Заиграна, навязчиво кругла.

Но профиль угловатого шезлонга

(Чья тень изломанной судьбой легла)


Был и понятней и точнее - чем-то

Подобен слогу пойманного в сеть

Условностей, земли несовершенства,

Где пишет он понятное не всем,


Меняя направление внезапно

Движенья мысли ставкою игры.

Хождение по кругу - это затхлость

И пенитенциарные дворы.


Окружность, что по форме идеальна -

Произведенье циркуля-угла.

И вписан в параллелепипед спaльни,

Катрен с 'Прости, Луна, ты не мила'.


А крыши зубоскалят прописными

И 'А', и 'Л' о шарике в окне,

А над одною вьётся дым - в камине

Горит округлость строчек о луне.

Люди изобрели трамвай


Иной вид у газет,

Приличней для них клозет.

Но нарезанной передовицы

На гвоздике нет.


Туалетный бумажный рулон

Принимает от задниц поклон,

А те (и мужские, и женские)

Тысячелетия не идут на слом,

И незачем их совершенствовать.


Люди изобрели трамвай

Меньше в ходу дрова

Иные составы помады,

Но вопросом звучит всё те же 'Давай!'

И утвердительное 'Не надо'.


Жизнь, можно сказать, удалась

В том смысле, что она могла

И может сама продлиться

Что в глубине дупла,

Что в спальных районах столицы.


Много вокруг перемен

Назвался полицейским мент,

Но стал почему-то злее.

Изобретён клей 'Момент',

Жизнь которым не склеить.


Люди снова зимой отхлобыстаны


Люди снова зимой отхлобыстаны,

Заперлись по домам домоседами.

Холода не уходят по-быстрому,

А всё мнутся в дверях надоедами.


Иногда и уходят, но вскорости

Будто что-то забыв, возвращаются.

И скользота убийственным ковриком

Изменяет походку отчаянно.


А ведь было по-мартовски радостно

И собаки пописять просились же,

А теперь их не выпихнешь, разве что

Применишь поводок и насилие.


Нахлобучены шапки запрелые,

А ботинки работают лыжами,

Выжигает собака по белому

Иероглиф мочой - 'ненавижу я'.


Магеллановы облака


Ожоги дождём не остудят,

И тени от солнца таланом

Не бросят из милости людям

Облака Магеллана.


Наземным ветрам не подвластны,

Во мраморном сне нелетучи,

Сродни удареньям для гласных

В 'Магелла́новы ту́чи'.


Как в трауре светлые мысли,

На пне почерневшем опята,

На школьной доске недомытость -

Магеллановы пятна.


На 'Черном квадрате' небрежны

Огрехи побелки рутинной

Привносят пространство и время,

Оживляя картину.


Разводы извёстки с асфальта

Не смыть никогда.

Ты талантлив,

Создатель, исполнивший альто -

Облака Магеллана.


Маета затянулась


Маета затянулась.

Холодный май

Положил на весну свой конец с пришлёпом.

Утепляюсь с утра тем, что днём снимать,

Ввечеру содержа себя снова в тёплом.


Воплотилась в термометре чехарда.

Да пошли вы, контрастные ду́ши, с пользой!

И душа́ по странице - туда-сюда,

Словно ртуть, стихотворно - о майских кознях,


Что для птиц не помеха - орут в ветвях

Так фортиссимо, что повышаю голос

В разговоре с соседом, как будто вяз

Так и хочет нарваться на '... you!' с глаголом.


Маета затянулась.

Сороки треск -

Словно всплеск пулемёта или чечётки,

И нематерных слов о весне - в обрез,

А до лета всего пара чисел чётных.


В гараже остывает моё авто.

Поутру заводить со включённой печкой.

И к диванным губам приложусь перстом,

Пресекая площадное красноречье.


Меню


Меню - три строчки, и десерта без,

И сдобрить нечем.

На завтрак - утро, полдень - на обед,

На ужин - вечер.


Мне подают в отдельный кабинет.

Доплата ранит,

Но там висит картина на стене -

В оконной раме.


Запомнился размером чаевых

Негоцианта.

Почтительная жизнь со мной на 'вы' -

Официантка.


А в общем зале столики в крови

И бред извилин.

Мне женщина с подносом: 'C'est la vie'.

Но c'est la vie ли?


Неси-ка полуночный мой коктейль -

Бурбон + чудо

Строки в невероятной высоте,

Что позабуду.


Много в мире холстов


Много в мире холстов,

Но немногих по ним узнаю́т.

Много ставят крестов,

Да распятия мало кто сто́ит.

Ещё больше - листов,

Не упавших на душу мою.

Жадно дышится ртом,

Но вдыхается время пустое.


Где - неважно.

Когда

Ожидать животворную весть,

Что знамение даст

Возрождения веры и слога?

Будет это звезда

Или птица в траве-мураве,

Или радуга - та,

Что волхвом преклонится у стога?


Мой дом - что перчатка без лоска


Мой дом - что перчатка без лоска.

Не знал, что настолько притрусь.

Он больше, чем просто жилплощадь,

Но меньше, чем жизнь на ветру.


Внутри - потолок под грунтовкой

И я тёплой плотью под ним,

Да только мой ящик почтовый

Снаружи конвертом блазнит.


Из дома рутиною вынут,

В небес закопчённость взгляну,

Где туча, как чёрное вымя,

Всё копит земле белизну.


Открою письмо и увижу

Не ноты - гитарную сласть,

А соло на фондовой бирже,

Рекламу товаров online.


И ветер, забравшись под полы,

Пригреется, тело обняв,

Запросится в стены глаголом

'Сквознячить'.

Ну ладно, сквознячь.


Мокропогодье


Когда б не бель сползала по окну

Размокшею поваренною солью,

Казалось бы, что крышу окунул

Постылый дождь в чечёточное соло.


Ноябрьский сплин с декабрьским серебром

Перехлестнулись, перевоплощаясь,

И выпали на душу, как зеро,

Кому печалью, а кому-то счастьем.


Слились ценитель осени и та,

Что любит зиму, вызревшую рано.

Снег становился влагой на устах,

Деля с любовью время и пространство.


Всё так сплелось, часы переводя

На мысли о борьбе противоречий.

В метаморфозах снега и дождя -

Единство их, но от него не легче


Зонту, который закусил губу,

Окну со снегом не желая верить

В то, что рождённый трепетать от ветра

Прогнётся от сугроба на горбу.


На беcтемье


Зависло перо над листом на время,

Рука не находит луки, а стремя,

Всегда подкаблучное, в поле зренья

Не хочет попасться. И нужно выждать,

Когда вдохновением станет выдох

И камень отыщет пращу Давида.


Глаза закатились, не видя темы,

Что тенью заспинной легла на стену

И ломит лопатку, стреляя в темя.

Наркотик ноздрёю не втянут - воздух

На вдохе безвкусен, но он не водка.

Осёдлана лошадь, да всё не возле.


Не важно ни где, ни зачем, неважно -

На спелом лугу, на лице бумажном,

Но тема нужна, а её не каждый

Способен нащупать в исканье смысла -

В животных, но низших, и в сферах высших,

На торте прокисшем тугою вишней.


Беcтемье - подспорье, оно нередко

Приводит мышленье от табуретки

С Царевной-лягушкой к хвосту у предка,

Кто вовсе недавно, отбросив жабры,

Придумал устройства для пытки жаром,

Потом дилижансы и дирижабли,


И многие просто смешные вещи,

Совсем бесполезные. Мозг же вещий,

Предсказывать любящий что-то вечно,

Способен увидеть в столетьях поршень,

Что плющит Железную деву в 'Порше',

Толкает людей из трущоб на площадь,


А после коленом под зад и - в небо

На поиски слога в районе небул,

Где можно по памяти строить, где бы

Терпеть неудобства в венке из терний

С исканием смысла, что был утерян,

Свободным при выборе чувства меры.


Во фрачном небесном сукне, но с искрой,

Затёртом до дыр, что жадны, как крысы,

Где звёзды иные, но в той же выси,

Из всплесков-созвучий другого дома

Сплетать обмеление и бездонность

В венок 'La Corona' нью-Джоном Донном.


На берегу


На берегу, что продолженьем дна

Реки песчаным был - костёр, а пламя

Рвалось, чтобы сорваться к чёрту на

Рога - греть Козерога, что за нами


Озяб в реке и вышел из воды.

Курить ещё ужасно не хотелось.

Страдал, не допуская к лёгким дым,

Как девушки - мои ладони к телу.


Мы, словно пуп полуночной земли -

Компания гусарского 'Агдама'.

'За дам-с!' Одеты в мини-кринолин,

В нас глазками стреляли мини-дамы.


Гитара, их сводившая с ума,

Страдала от бездарности куплетов.

Она была расстроена, как мать,

Нашедшая у сына сигареты.


А Бог, своё присутствие сокрыв,

Нас отвергал, не принимал на веру.

И были воробьями комары -

По их числу, нахальству и размеру.


На кладбище Сан-Микеле


Цветок беспочвен может быть, зане

Аэрофитом родился́.

Увы,

Обычный, отсечённый от корней

(Но почему-то названный живым) -

Красивый труп, что пару-тройку дней

Не пахнет тленом, 'жив', но обречён.

Я безбукетный объяснил приход.

Всё можно оправдать, и речь течёт,

Односторонне, а её испод -

Соврав доценту, получить зачёт.

Так души человечьи сложены,

А якобы читающий их Бог,

Чтоб не пугать, листает только сны,

Покачивая головою, строг,

Запомнив, грех отделит от вины.

Суди меня по-божески и ты.

Когда мою печальность вёз паром,

Я думал: 'Ну зачем ему цветы,

Слезливость вздохов, прочее добро -

Поэту, не вписавшемуся в гроб?'

Ведь главное - я здесь.

Стою не над,

А рядом, но - пространственно, а не

Как равный, и другие времена

Вращают жернова свои во мне.

Как хорошо, что ты их и не знал.

Курил, писал, любил.

Слегка картав,

Читал протяжно, будто нараспев.

Порой, Иосиф, недостатки рта

Достатки оттеняют и т. п.

Я не картавлю, но стараюсь так

Стихосолженьем губ не осквернять.

Иосиф, ложь по-прежнему в цене.

Не завещал похоронить меня,

И плоть сожгут, по ветру чёрный снег

Развеют удобрением корням

Цветов.

А лучше бы - травы степной.

Прощай, аэрофит, что в авеню

Не врос хот-догом, воздуху родной.

Я пепел сигареты уроню

На розы, что возложены не мной.


На плоскости бумажного листа


На плоскости бумажного листа

Порой белеет пустота,

Порой - разводы акварели,

Но иногда - такая высота,

Что воздуха не достаёт для рта

И лоб мокреет.


Продуктом лесофобных производств,

Таких губительных для вод,

Лукавый-лист передо мною.

А искушение его -

Писать стихи на суд, чей приговор

Не остановит.


На площади, не равной ничему,

Но обещающей тюрьму

За пару слов, в письме не скрытых,

За подпись - посох и суму,

Лежат такие строки, что уму -

Понять и вскрикнуть.


Они собой оправдывают вздох

Берёзы, рухнувшей на мох,

Но слёзы птиц, что потеряли

Гнездо, слезам ли матерей и вдов

Равны из украинских городов?

Навряд ли.


Пишу стихи столетий посреди

О малозначимом, поди,

Времён, где и клинки, и пули,

В которых слёз - хоть пруд пруди,

Но белый лист бумаги пощадить

Могу ли?


На смерть Стивена Хокинга


Немому певцу космологии квантовой

С мозгом, бездоннее чёрной дыры,

И британцу, любителю лондонских вафель,

Противнику Бога и кваканья квакеров,

С целью нескромной - все карты раскрыть,

Избежавшему бомбардировок Люфтваффе;


И о́ксфордцу, пленнику кресла-компьютера,

Чтившему чай с молоком и пари,

Кавалеру (по ордену) и Командору,

Открывшему музыку в хаосе муторном,

С формулой крови, где труд-лейборист

(Но не мускульный) двигает мысли, как горы,


Где разум - лишь средство, залог выживания

В мире когтей саблезубых людей

И камней-новостей, что влетают в пещеры,

Без титулов, но не лишённый жевания

Мяса (не плоти научных идей),

Я пишу тебе, Стив, на метафоры щедрый,


Поэзии квантовой без (я в долгу ещё) -

Враль, весельчак и маратель страниц,

И рифмую 'Прощай!', для других непонятен,

С намёком - и ты в уравненьях заумничал,

Горстка людей разбирается в них,

Как в стихах, что загадочней солнечных пятен -


Тому, кто судьбою в канат перекручен был,

Видел за Взрывом моря, корабли,

Времена, что свернулись в склерозе калёном

И ждали будильного крика да случая,

Славу тебе пропою от Земли

И Вселенной, что примут тебя распрямлённым.


На этажерке у стола


На этажерке у стола

В конверте музыка спала

Под толстым слоем многолетней были,

Что долго измельчалась в пыль,

И ею став, года забыв,

Смирилась и глаза её остыли.


В коробке, с диском в глубине,

С пружиной, часовой сильней,

Игла спала на рычаге-предплечье.

Так только женщина руки,

Всему на свете вопреки,

Способна ожидать, губу калеча.


И в той же комнате старик

Уснул, который говорил

Об однокомнатной норе - 'моя обитель'.

Осталось тело без души,

Она по космосу шуршит

Иглой на эбонитовой орбите.


Пыль оседает на луне,

Что спит тарелкой на стене.

Обеим неизвестны звуки музык.

А гравитация тиха,

И оседает пыль стиха,

Крепя долгоиграющие узы.


Над ручьём - дугой светлуха


Над ручьём - дугой светлуха.

Луг в метёлках щавеля.

Конь во сне поводит ухом,

Гривой воздух шевеля.


Он на лунном диске чёрен.

Белый свет и цвет в ночи

Так обманчивы и вздорны,

Что от слов не отличить.


Слепотою глаз огромных

Отражаются ковши.

Рукояти их неровны,

Но изгибом хороши.


В малый ковш стекает космос

А из малого - в большой,

Из него - на луг покосный

С непокосною душой.


Над конём зрачки созвездий

Колки, влажны, как роса.

Чуток сон, покоен ветер

В непокорных волосах.


Кровь течёт неспешно в венах,

Но без расслабленья жил -

Будто только на мгновенье

Крылья птицею сложил.


Надежда


Живёт во всех, кто дышит и раним,

А впрочем - даже в статуях безносых,

Надеющихся пенис сохранить

В очередной небрежной переноске.


Она в бумаге - не нести обид,

А стать романом, начатым в записке,

И в молоте, надеющемся бить,

И в дуре наковальне-мазохистке.


А зеркало надеется стеклом

Ещё вернуть квартирным постояльцам

Всё то, что отражалось в нём - былом

И в амальгаме спит мелькнувшим вальсом.


Она во снах потерянных вещей,

В старухах-куклах чердака на даче,

В украденном добре, хозяин чей,

(Оно надеется) сражён и плачет.


Она была, но, в тостах отзвучав,

Оставила хрустальные бокалы,

О них в серванте плачут по ночам,

В землетрясеньях выжив, аксакалы.


В предметах - всё дарованное нам:

Любовь, надежда оставаться с нами.

Не стариться, а старить времена.

И этим вещи нас напоминают.


Не города


Не города стране творят

Одежды.

Не дворцы-портные

Кроили и кроят наряд

Вчера и ныне.


Из ткани баевой глуши

Костюм с печным щекотным дымом

Ей на руках дорогой сшит,

Непроходимой.


Качнись в вагоне за вокзал -

Там кружит время на природе,

Словно на привязи - коза,

Враг огорода.


За городской кирпичный китч,

За Вавилон бетонных блоков,

За тротуарные стихи

От новых Блоков -


Там бесконечные Кижи

В лугах-ладонях некарельских.

А знак неравенства лежит,

Как лом на рельсах.


Не дай мне, Бог


Не дай мне, Бог, упасть

И, плинтус ублажая,

Ввести два пальца в пасть

Дыханию назло,

В партер исторгнуть пошлое фуфло

И огребать рукопожатья.


Не дай, Господь, сочить

Стихослуженья, кои

Без ценника свечи

И места алтаря.

Без дня, что в череде календаря

Застрял корявою строкою.


Владыко, охрани

От микрофонной стойки,

Силаботохерни

Прогорклых вечных тем.

Пускай я на земле оставлю тень,

Что подтверждает свет и - только.


Не жёг стихов


Не жёг стихов, запомнив наизусть,

Не отдавал костюмы за картошку,

Не грел ладони Гоголем в печи,

Не выживал у смерти на глазу,

Когда с утра в окне светло и тошно,

И некем одиночество лечить.


И за паёк не продавал перо.

Маховой, Крещатике и Невском

В очередях не обсуждал тоску,

Как неизбежных тёщу и свекровь.

Рояль не полыхал, как Достоевский,

Паркет поранив арфой на боку.


На влажной стенке медленных мокриц

В подвале не раскидывал мозгами.

Палач кровавый не сводил с ума

И в ухо не орал мне: 'Говори!'

Конвой меня не поднимал ногами,

Не убивала тачкой Колыма.


На белых обескровленных полях

Я сапоги не стаскивал с убитых.

Переобувшись, не кричал: 'Ура!'

И дулом танка я не предъявлял

Свою культю в послевоенном быте.

Не собирал на водку по дворам.


И, поклоняясь рельсам в никуда,

Не рвал подругам-комсомолкам целки.

Не открывал за ночь 'Архипелаг'.

И не стонал в психушках-городах,

Где галоперидол, схвативши цепко,

Водили в кровь, что супротив текла.


На Красной не был в 68-м.

Не жертва ни Сенатской, ни Болотной.

Не отсидел за лайк и перепост.

Не раздражал на улицах ОМОН,

Не угонял на запад самолёты

Империи, великой, как сельпо.


Но помню всё, что я напомню тем -

Забывшимся в моркови и томатах

На огороде, в дыме конопли,

В хмельном меду патриотичных тем.

Я буду предъявлять свои стигматы

Свидетельством распятия земли.


Не записано словом


Не записано словом (но зря ль?),

Что нашло на меня перед сном.

Позабыл - навсегда потерял,

И не знаю, чем было оно.


То могли быть и эхо, и вздох

Или просто улыбка одна

От кого-то, знакомого до

Той поры - разминаться во снах.


Что нашло меня в доме тогда

После, может, бесцельной ходьбы?

Нужно чем-то сперва обладать,

Чтоб потерю его не забыть.


А о ней я не плачу ничуть.

Можно - пешим, лишившись коня.

И вернуть, что забыл, не хочу,

Чтоб нельзя было это отнять.


Невесна


Весна, пасясь, не отдаёт тепла.

Апрель жуёт и даты, и проклятья.

Скрывают на подкладке купола

Пальто мельканье ног в разрезах платьев.


В окно сверкает хрусткая сусаль.

Я, в тёплое закутан, злюки злее.

И ветер режет кожу, словно сталь,

Заточенная в лютых параллелях.


А мысль о том, что где-то холодней,

Терпение не те́плит, не тепли́т и

Одежду с тем, кто кутается в ней.

Мне шкуры бы начала неолита,


Неприхотливость кроманьонца к ним,

К тому же снисходительность к погоде,

Свободу от подбора слов и рифм,

И свежесть мяса с близостью к природе.


Неклассический сонет


Презирая лоск, почитал наждак,

Что сдирает ложь позолоты с дней.

Он менял слова, но не так на так,

А сусаль на хлеб, что земли черней.


Причащался тайн драбадан-дворов,

Где, не чтя Христа, отвечал на зло,

И вино само превращалось в кровь,

А ломоть ржаной - в несвятую плоть.


Познавая вкус, он катал во рту

'Не влезай! Убьёт!' и 'Сдаю на срок...'

На столбах и лбах привокзальных тумб

Узнавал стихи и учил их впрок.


Он - поэт, а ты теребишь жабо.

Западло сорвать кружева. Слабо.


Новый Нострадамус


От всяких предсказаний настрадавшись,

Пишу, чтоб настроенье исковеркать,

Стихотворенье 'Новый Нострадамус'

С пометкою *Предсказанному верить* -


Потомкам и наследникам столетий.

Из них я в двух оставил свои строки,

В которых - вид на прошлое из клети

Грудной, где сердце делало уроки,


Зубрило исключения из правил,

Абсурдных, не записанных в скрижлях,

Ища ответ тому, что слева, равный,

Но правда где-то справа возражала.


Итак, я вижу тень... и тень от тени -

Как день, что - ото дня, а ночь от ночи.

Я вижу Бога - он в хитросплетеньях

Пространств, и параллельных, и не очень.


Я предвещаю: чёрною дырою

Всё слижется, потом из-за кулисы

Вернётся снова кроличьей норою

И Зазеркальем, и его Алисой.


В веках я узнаю́ черты любви - там

Поэзию предвижу птицей Феникс

Не самкой, а самцом, и плодовитым,

Как я, давно на мир кладущий пенис.


Носильщик


Усатый носильщик, картуз набекрень,

Твой медленный слалом сквозь ряд фонарей

Рождает усмешку и хлёсткость плевка

Карманного вора.

Владельцу ларька

Товар бесполезен - старье не продашь.

Ты катишь с перрона Сизифом багаж,

А он прибывает - и катишь опять

Тележку, тебя тяжелее раз в пять.


Нагрудная бляха, под фартуком крест.

Удача - большое количество мест:

Гора чемоданов и всякая хрень.

А отдых минутный - в дешёвой махре.

Быть может, за жизнь перевёз целый мир -

Все судьбы с сидящими сверху детьми,

Мечты и торшеры на тонкой ноге,

Холодную курицу в хрусткой фольге.


Вокзального царства усталый Хaрон,

За плату везущий с обеих сторон

Пожитки, что умерли в жизни одной,

В другую, где пояс иной временной.

Творец переезда, его атрибут,

И ноги твои, словно вёсла, гребут

По рекам-перронам в моря площадей

И снова - к вещам как примете людей.


А сломит артрит - остановится всё,

Но Бог всемогущий от хвори спасёт.

Ведь он непоседа, в движенье и он -

Трясётся в плацкарте на досках икон

С надеждой устроиться в новом дому,

Где угол найдут и ему самому;

Услышав 'Ну с Богом!' - с торшером, цветком,

Что будет цвести под другим потолком,

С детьми на поклаже, которых он дал,

Чью мать в переезде помянут всегда.


Плечо не подставлю, носильщик, прости.

У каждого тачка своя, и катить

Доверенный камень к вершине самим.

Подельник, Господь нам поможет.

Аминь.


Носители формальных пиджаков


Носители формальных пиджаков

И брюк, что пузырились на суставах,

Прыщей-вулканов, кличек, синяков,

Бамбуками за лето вырастали


На два размера -

узники программ,

Желудки к усвоению предметов,

Мы - рыцари некруглого двора

И головные боли педсоветов,


Мучители расстроенных гитар,

Блюстителей зелёных насаждений,

Соседей наших, с наглостью хазар

(Или котов) мы крышами владели.


Взрослели в зеркалах, плюя в 'потом',

Но перестали презирать расчёски,

Уже не на учёте у ментов -

У бывших однокласниц на учёте.


Затем, в квартиросъёмщиках хрущоб,

Стихи рычали в мусоропроводы

После 'Старик, махнём-ка по ещё

За 'кухонноционную' свободу!'


Теснее шпротов в прошлом и на 'ты',

Теперь - 'Эй, вы!' и горла рвутся в крике.

Кто бронзе бюстов - строки и цветы,

Кто к женским бюстам - красные гвозди́ки.


Ночь в Латаки́и


Я мечтал летать высоко и быстро -

Словно пуля, что, предваряя выстрел,

То есть звук его, ударяет в мясо.

Родился́ пилотом, пилотом быть мне,

Чтоб торчал в подхвостье горящий вымпел.

Предложили Сирию - я не мялся.


Средиземноморье, и ветер с моря.

Звёзды, словно фары - слезой умоют.

Вылетов на завтра - вaгон, а на́ день

Цели будут утром. Мы сами - цели.

Видел кровь лишь юным, ломая целки.

Сверху смерть на карте безкоординатна.


Здесь воюют все и со всеми сразу.

Что война, что маки - цветут, заразы.

И поля красны, кровяны́ закаты.

Чужаки мы - наши безбороды лица,

A моя звезда на крыле - убийца,

Даже если погубит всего лишь кактус.


Под ногами - время веков разбитых.

Чуть копнёшь - осколки резни как быта.

То кувшин, то череп, что так похожи,

Как джильбаб черкеса, кандура турка

И халат для ванны. Во, бля, придурки!

Этот берег кем только не исхожен.


Перед взлётом крест я сниму нательный.

Если сбитым выживу, он смертелен.

Крестоносцев помнят подкожным нюхом.

Латаки́я. Море. Ни баб, ни водки.

Я созвездьем Крест в это небо воткнут,

И таится смерть у него под брюхом.


Эллины, римляне, шумеры, хетты

Были здесь и мочились на глину эту.

Мне судьба - струёй православной выткать:

'Да пошли вы..., - вязью арабской суры, -

Алевиты, друзы, езиды, курды!' -

Каллиграфом местного алфавита.


Ночь с проституткой


На холме и во храме, служанка, яви пилигриму

В ритуале священном и танце с божественным ритмом

Красоту твоих ног.

Я устал от дорог.

Наслади, подари мне чертог.


В покаянии стопы не мазала миром блудница.

На гвоздях всех борделей распят был хитон-власяница.

Мир менять не хотел

Укрощением тел,

Чтобы душам воздалось затем.


У богини любви есть и добрые жрицы, и злюки.

Продавали любовь и искусные гейши, и шлюхи.

Расплатившись, всегда

Славил правду в годах,

Рифмовал, раздавал в городах -


Журналистам-путанам, что чаще лежат под вождями,

Проституткам-сенаторам, брезгающим площадями,

Маркитантам страны,

Куртизанам срамным

И наёмникам - блядству войны.


Амстердамы, Парижи, дворцы и каналы-вагины,

Где краснеет фонарь, потому что красны и другие.

И повсюду одно -

То, что миру дано

Суетой-маетой между ног.


И по странам бродя, по столетьям и верам-химерам,

Возвратился в тот дом, где любви поклонялись шумеры,

Опиастрил в портах

Проституток, для рта

Я оставил обол - по летам.


О надиту, сестра божества, безразличная к злату,

Сколько раз к алтарю подводила жнеца и солдата?

Причащая в себе,

Ты сомнения без

Доносила скотов до небес.


Освятившая ночь, ты не просишь за ласки ни сикля.

Словно ломтики сыра, слипаются веки бессильно.

Твоим ритмом обвит,

В этой песне любви

Оживит он других, обновит.


О мусорном ведре


Очистки душ от яств календарей

Осточертели и вселили смелость

Нарифмовать о мусорном ведре.

Прости, луна, оно, земное тело,


С небесными встречается, когда

Его за дверь покойником выносят

И облегчают люди в городах,

Чтобы звенела цинковая просинь.


Соседей по подъезду января

Их ноши на пути объединяют -

Судачат и об общем говорят,

А вёдра одинаково воняют.


Прокисший винегрет и шелуха,

И скорлупа невысиженной музы

Летят в эфир, гитарою в руках

Бренчит ведро, отдав партеру мусор.


Отходы жизни - письменных столов,

Обеденных и операционных

Не могут без ведра.

Его улов

Есть жизнь сама, судачно-порционна.


О наготе


Не раздевайся, дева, донага,

Оставь воображению немного!

Мне в октябре дорога дорога́ -

Дороже, чем январская доро́га.


Но плод познанья осени - рубеж,

И лист оставил женственное лоно.

Природа неказиста без одежд -

Я всем поэтам мира прекословлю!


И миру самому кричу: 'Ты гол,

Отправь портных завравшихся на плаху!

Обманут лестью из-под утюгов,

Как люди, что читают альманахи,


Где перхоть снегом названа в стихах'.

В корявых сучьях нет движенья соков,

На них сосульки в виде каблука

Самоубийственно высоки.


Облака


Словно скальп с варенца, седина на лобках,

Те растрёпы, презревшие строгость.

Белокурые патлы торчат - облака,

Чья изнанка - пилотам и Богу.


От дорожных рабочих - приветственный взмах,

А от пляжников - дружное 'нахер!'

Математика формами сводят с ума,

Но в восторге чудак-парикмахер.


Собирают помалу себя в высоте -

К ним и росы взойдут, а не канут,

И от чайника пар, что своё отсвистел,

Воспарит, чтобы жить с облаками.


Отражаясь в реке, и в зрачке, и в пруду,

Презирая искусственность линий,

К алтарю чередой подвенечной идут

Города и луга осчастливить.


Заблестят под фатой бобыли-фонари,

Увлажнятся ресницы и крыши.

Час придёт, облака опишу изнутри.

Жаль, никто на земле не услышит.


Окончанье одной есть начало эпохи другой


Окончанье одной есть начало эпохи другой.

Если вляпался в жизнь, то уже не прожить вне эпохи.

Не смешу - не пишу, мол, затворник, изгой.

Быть с эпохой неплохо.


Оправданье, во-первых - она (та, в которой застрял)

Скудоумьем других, если кто с большинством скудоумен.

Во-вторых - и об умном потом говорят:

Он родился и умер.


Я, возникший на стыке, вагонным гремлю колесом,

Чтоб кому-то икнулось и ложки стучали в стаканах,

Чтоб полночные стрелки наручных часов

Не казались стоп-краном.


Города, полустанки, посады, дворы, времена

Окирпиченных стен, за которыми срубы и затхлость

С электричеством в ней. Я рождён опознать

И в эпоху связать их.


Октябрьский романс


Романс, печальный и красивый,

О лете, без любви никчёмном,

На море Чёрном или синем

Поёт октябрь с пластинки чёрной:

О том, что осень неизбежна

И золотиста, и иконна.

Течёт молитвенная нежность

В проём оконный.


A поры года, словно птицы -

Однонаправленная стая,

Не то, что хочется и снится,

Торчит в окне и угнетает.

Игла - как плуг в листве опавшей,

Шуршит тоской остроконечной.

И спит весна в озимой пашне -

Ещё не вечность.


Она для нас не выбирает,

Когда отходит чёрный поезд -

Быть может, белым утром ранним,

По сроку ранний или поздний,

Чтоб в пол ударил край стакана,

Чьи грани отпустили руки,

Слегка растеряны, пока не

Найдут друг друга.


И в ходе лет одностороннем

Никак не избежать печали

На ускользающем перpоне,

На уплывающем причале.

Ho всё ещё не так и плохо,

Пока лицо не стало мелом

И после выдоха для вдоха

Ещё есть смелость.


Опишу по порядку


Непохожести нет и куда ни кинь,

Всюду клин - всё подобно всему чуть-чуть.

Бесполезно искать новизну строки,

Но поэт, как ребёнок: 'А я хочу!'


Опишу по порядку, с себя начав -

Единицы статистики в виде 'чел.',

Составляющей то, что живёт сейчас.

Не вполне понимая, живёт зачем.


Я похож на других и моя спина

Выделяется мало в людской толпе.

Над спиной - голова и она полна,

Как у всех, ерундой и фигнёй с т. п.


Дальше в описи мира стоит мой дом,

Где я ем свои дни, на часы кроша,

Оставаясь в графе для дышащих ртом,

А не листьями, что над крестом шуршат.


А за дверью найдy, расширяя круг,

Совокупность домов с прямотой в углах,

Друг на друга похожих, как пара рук

На свои отражения в зеркалах.


При сравненьи посадов любых с высот,

Высоте точки зренья благодаря,

Обнаружy подобье пчелиных сот -

Городов якорями в любых морях.


Если выше подняться, похожесть стран

Угнетает.

Различия только в том,

Что в одной извлекают из недр уран,

А в другой лишь 'ура!' или суп с котом.


За порогом такой типовой Земли,

Вероятно, найдётся планета с 'Ку!'1

С иерархией званий, чинов и лиц

Подтверждая открытьем мою строку.

1Приветствие на планете Плюк (см. к/ф 'Кин-дза-дза!' (1986) - прим. автора ).


Орёл


Он смотрит влево, смотрит вправо,

Не видя собственной земли,

И когти в скипетр и державу,

Как в молот, серп, что ныне ржавы,

Похоже, намертво впились.


Намёт, нашлемник и корона,

Щитодержатель и девиз -

Они торчат над спинкой трона,

В виньетках грамот похоронных.

Глаза голов не смотрят вниз.


На дверце лимо ли, кареты,

На белизне дворцовых стен,

В которых сладко жили предки.

Жизнь гарантирована редким,

Смерть гарантирована всем.


Посулы инаугураций,

На крыльях у орла лапша.

На стульях плюшевых оваций

Душок восторга от новаций,

Каким противится душа.


От имени, но не по поручению


Пусть время и пометит нас клеймом,

Но после светлой грусти в некрологах,

Чтоб, получив на плоских лбах 'дерьмо',

Не задохнуться в крике от ожога.


Мы родили́сь под общею звездой -

Кремлёвской, альфой скотского созвездья

Убийц и старцев, множивших удой

Посредством лживых 'Правды' и 'Известий'.


Мы ели мясо в теленовостях,

И радуясь прекрасным небылицам,

Для возведенья Рима на костях

Сосали отощавшую Волчицу.


Ни прошлого не знали, ни земель

За вскопанным пристрелянным кордоном.

Не правили телегу по зиме,

А летом - сани, Партией ведомы.


Казалось бы, как много лет прошло

Со времени тетраэдров молочных!

Но мы живём по-прежнему в былом

Сегодня, где мы снова - у обочин.


Хотим туда, всё скверное забыв,

Где добрый дядя Стёпа без ОМОНа,

Где правили такие же жлобы,

Но кровь с утра кипела от гормонов.


Срывать картуз, когда по большаку

Несётся тройка и эскорт в мигалках.

И славить равный доступ к табаку,

Завидуя владельцам зажигалок.


Роптать порой, не думая восстать.

Восставшему - анафема и топот

С 'Ату его!', как давеча и встарь,

А по домам переходить на шёпот.


И злы на всех, и ищем день за днём

Причины во врагах или стихиях,

И на одре последнем не вздохнём:

Уж лучше б не рождались мы - такие.


Отзвенеть и сгинуть


Пасть у карниза не акулья,

А - праотца-ихтиозавра.

Период, где щеглы тоскуют,

Так долог!

Но наступит завтра


Дворам в оковах ледниковых,

Там скоро водворится кембрий.

Я из-под сводов парниковых

Распространюсь под небом кем-то


Иным и взглядом современным

Проникну в очертанья сути,

Пойму ударным инструментом

Разновеликие сосульки.


И проведу по ним строкою,

Как по штакетнику мальчишка.

Вы помните те звуки, кои

Один лишь раз весной услышать?


И мы, и ледяные трости -

Однажды сверзнемся нагими

С карниза, обращаясь в россыпь,

И звонко сгинем.


Откровенно Иоанну Богослову


Каким моллюском некошерным

Отравлен разум, Иоанн?

Я вижу Патмос и пещеру,

Где ты во вретище ощерен,

Как павиан.


Я вижу камень-изголовье,

Что головой не повредить,

Но камню в ней родить то слово -

О гибели всего земного,

Что впереди.


Твой остров - клякса на ладони,

Где вместо женщины - коза,

Изгои, смрад, цветёт адонис.

Там разве что Армагеддон-то

И предсказать.


Молитва, Иоанн, целебна,

Но и с лекарством перебор

К несвежим мидиям без хлеба

Рождает боль и страх под небом,

Что выше гор.


Семь труб, по силе звука жутких,

Трубят про брань Любви и Мглы.

И Апокалипсис в желудке

Рождает Зверя, а рассудок -

Звезду Полынь.


Ах, Богослов, смолчал бы лучше

С тоской желудочной в очах.

Честнее - у пещеры куча.

Когда пророчествами пучит,

Умней смолчать.


А я же, не островитянин,

Не ем, что на столе со дна

Без обработки, и не стану

Тащить кошмар с его когтями

Во времена.


Ни откровений, ни пророчеств

Всеобщей гибели, бунтов -

Не маюсь несвареньем ночью.

Не быть моим в каноне строчкам,

Раз - не о том.


Открытое письмо Диаволу


Ты узнаешь меня

по походке, по мыслям и рифмам

На любом языке,

на эзоповой фене, без слов.

Где бы ни был - на дне,

в глубине, на волне и на рифе,

Со стаканом в руке,

с револьвером, ракеткой, веслом.


Обращаюсь к тебе,

уповая на смысл антитезы.

Я и Богу писал,

но молчит до сих пор антипод,

Словно 'рыба об лёд'.

Он глухой и слепой или трезвый

И не внемлет стихам,

что сочатся влиянием под.


Ты в князьях темноты

и способен вселиться в любого,

Как во временный дом,

чтобы ша́баш творить, Сатана.

Ты сто лет квартирант,

вызывающий корчи и боли

На жилплощади той,

где теперь сатанеет страна.


И рядишься в клобук,

на тебе омофор с панагией,

И меняешь слова

(но, бессмертнен, беснуется ЖЭК),

Имена городов,

а намеренья в доме 'благие'

Всё зовут мастеров,

Маргарит изменить ПМЖ.


Вельзевул, я в письме

не спрошу: 'Да какого же чёрта?'

Экзорцистом года

всё текут, но не гонят тебя.

Только ты и поэт между

датами ляжете чёрткой,

Что приму не скорбя,

Не скорбя,

Не скорбя,

Не скорбя.


Отшвартовался год


Отшвартовался год и вот

Воды всё больше между бортом

И кремовым прощальным тортом.

A палуба январского листа

Дрожит, пульсируя аортой,

Ещё чиста.


Вода, напоминая фарш,

Который за кормой светлее

Мясной волнистости филейной,

Свежа и пенисто бурлит.

След от пера не параллелен

Куску земли.


На палубе пустой стою.

Бокал не опустить, не бросить -

Коктейль из марочных вопросов

Привычен и необходим.

Так женщинам нужны матросы

И бигуди.


Рыбачат чайки за кормой,

Но возвращаются на мачты,

О кухне корабля судачат.

Решили плыть, а не лететь.

Полёт, что в прошлом много значил,

Осточертел.


Считаю, не сошёл с ума

В недавнем годовом круизе.

Взгляд кругосветен был, маркизе

Отчёт очередной пошёл,

Дабы не огорошить жизнью -

'Всё хорошо!'


Очередное описание любви


И окрыляет, и довлеет

Коктейлем на тестостероне,

Прогестероне на аллеях

Тенистых с галдежом вороньим,


На дачах, на тропинках торных

Лугов с ромашками у речки,

Что извивается валторной,

Самой себе противореча.


Проста истоком, но в теченье -

Она ноябрь с началом мая.

Напоминая что-то чем-то,

Сама себя не понимает.


Две нити жизней параллельных -

Переплетает индивидов,

Использует челнок-троллейбус,

Смеясь над стариком Эвклидом.


Она хозяйкою на пляжах,

На тротуарах и в трамваях

Тасует старые марьяжи,

Сама себя перебивая.


И за столом в потёмках, ночью

Зрачками выжжет на обоях

Понятные едва ли строчки,

Беседуя сама с собою.


Памятник

'Но кони - всё скачут и скачут,

А избы - горят и горят'

(Н. Коржавин)


1.


Пространство от щедрого Бога

Свернули в себе города.

И, время воруя, дороги

Плутуют, ведут в никуда -


В пустой обезлюдевший космос,

В простор никудышный его,

Где травы бушуют, а росы

Никто не тревожит ногой.


Заложник традиции древней,

Не слыша 'храни' и 'аминь' -

Господь, опекавший деревни,

Оставил их вместе с людьми.


2.


Из каменно-серого бурга -

Египта рабов и господ

Исходом предсказанным будет

Свободы и денег исход.


Десницы вождей и монархов -

Сторонницы разных сторон,

Но компас для всех одинаков -

Сибирью магнитится он.


И как не верти то, что было,

Грядёт исполненье судьбы -

На задних копытах кобыла

И всадников медные лбы.


Печаль


Роща, обезмолвленная ветром,

Душераздирающе пуста.

Ни приметы жизни, ни поверья,

Ни пера, ни пуха - ни черта.


Что же я в ней делаю, блаженный?

Выстрел одинаково высок -

В небо ноября на пораженье

И предупредительный в висок.


Эхом потревожены, вскричали

Вороны - и были таковы.

На́ голову снег ещё печальней,

Чем на снег - паденье головы.


Печально о дронах


Рождает аппетит аперитив -

Густые земляничные поляны.

Зависли дроны и тревожат птиц,

Жужжа шмелями.


Деревья не впускают в лес и в тень,

Их атакует лунь-самоубийца,

Ревнующий к сакральной высоте,

Где души-птицы.


'Полёт шмеля' - ты ко́роток, мотив!

Летают дольше дроны, но стареют.

(А квадрокоптер небо не коптит

На батареях).


Однако срок недолог на лету.

Иссякнув, рухнут и в ветвях застрянут,

А осенью с листвою опадут,

Ржавея дрянью.


В них вложены душа и блеск идей,

Но так жестоко, так предпохоронно...

Простите вас придумавших людей.

Прощайте, дроны.


Служаки, слуги, почтари небес,

Послушные до смерти одноликой.

Кто он, жестокий, что послал вас в лес

За земляникой?


Пляж


Пловцы

В костюмах, полосаты чресла.

Тацит!

Ты описал бы эту моду.

Творцы -

Концы, опущенные в воду,

И зонт над сердцем.


Зрачки

Мужчин - синонимы к 'косое',

Очки

И грудь не возвращают взгляды,

'Апчхи!' -

От солнца, что палит изрядно.

Солярий солон.


Загар

И кожа Софы безупречны,

Нога...

Дана от Бога - от подмышки.

Ага!

Кто не старик, тот смотрит выше -

Где 'V' и вечность.


'Мадам!

Вы так одна, что просто надо

Сказать

Вопрос (который мне терзает):

Когда

Вам принести себя с 'Hарзаном'?

А с лимонадом?'


Прибой

Любые глупости навеет -

Любовь

И для бритья густую пену.

С тобой,

Одесса, я благословенен,

Азохенвеен.


'Ты - синь,

'На берег - греться!' - сколько криком

(Не сын,

А идиотство!) повторяла!' -

'Мам, ты

Не бей фонтаном, а смотри-ка,

Как я ныряю!'


***


Каштан,

Акцент и говор пляжа зычный

Не там,

Где были местны и привычны.

Свята,

Одесса сохранила личность

На Брайтон Биче.


По итогам Каннского фестиваля


Педофильность сутан Ватикана,

На Голгофах газетных распята -

Это тень сексапильности платьев,

Что раз в год проповедуют в Каннах

О грехе и расплате


Состоявшихся звёзд в сочетанье

С их партнёрами, брутто и нетто.

Отторжение женщиной - смертно.

Притяжение женщины - тайна.

И всему своя смета.


Испытанье покроем на смелость -

В нём разрезы, что талии выше.

И отреза хватило б на крышу,

Но шифон - к презентации тела

От ступней до подмышек.


И глубинней открытых карьеров

Декольте (ниже талии в центре) -

В них соски, ископаемы, ценны,

Как упругие мышцы дерьера.

Но важнее проценты.


В этом веке нужнее для взгляда,

Не классический мрамор, а кожа.

Обладанье звездою похоже

На интим с площадно́ю наядой

На виду у прохожих.


Подражанье глазам Нефертити

Упирается скальпелем в уши.

Силиконятся губы, как груши

(Урождённые тонкие нити),

Для улыбчивой чуши.


Мифология в прессе о сварах,

Что похожи на дрязги Олимпа.

Героиновый образ приличен,

Не к лицу героиням бульварным

Лишь передник и лифчик.


Не судьёю блудницам и Каннам

С их салютом из пробковых залпов

Уношу безразличие в Альпы,

Где накатит, сорвётся и канет

Пятистрочие в альбу.


Под мелодию клевера


Под мелодию клевера

Где скрывается птица, одна,

Где ни юга, ни севера

По траве не узнать,


Я скольжу привидением,

Чтоб певунью ничем не спугнуть,

Очарованный пением,

Что острит тишину.


И неважно, о чём она,

Но, быть может, о многом поёт -

И о жизни никчёмности,

И счастье её,


Может, плачет: найди меня, -

Словно сердце, оставшись одно,

И зовёт невидимкою,

Как лукавый манок.


Помню речи обманные,

Помню клятвы в стогах на лугу,

Что, как мелочь карманная,

Медью звякали с губ.


Пой мне, птица, о значимом,

Что без слов проповедует клюв,

О любви, не растраченной

Пустозвонным 'люблю'.


Подавляя амбиции


Подавляя амбиции, жажду прослыть

Кем-то, выше других и своих отражений

В зеркалах и глазах, усмиряю мослы,

Что устали скрипеть в луговом притяженье,


Где меня узнаёт, поглядев свысока,

Расторопша, ворсянка сливает на темя

Ту росу, что накоплена в чаше цветка,

Превращая пространство в прошедшее время -


То, в котором ходили иконы святить

Васильками на Спаса и на Маковея

Под цветы валерьяны, рождённой цвести

Всем, кто перед невзрачностью благоговеет.


На листе не размазав ни разу соплей

О бессмертной душе, о крылатой кобыле,

Почитателем плуга пишу о земле,

Где ладони в мозолях, а лошади в мыле.


Под цветами надеюсь свою высоту

Отыскать на лугу, а то так и умру ведь.

Оттолкнувшись уставшей ногой, на лету

Задираю колено над планкой, как Брумель1.

1Олимпийский чемпион (1964) по прыжкам в высоту, которому принадлажат 6 рекордов мира (прим. автора).


Подчинились вокзалы


Подчинились вокзалы и их поезда,

Запретят - и они не пойдут никуда.

Покорились мосты городской высоты

И несут имена, что позорят мосты.


Отрицающий трон - еретик и изгой.

Поклонившийся трону - опора его.

Тот, кто ищет ладонь обеззубленным ртом,

Не опасен руке и виляет хвостом.


Независимых - к ногтю, к ответу, к стене!

Если пишешь стихи, то журчи о весне,

Но не смей начинать с произвольной ноги

Ни страницу, ни стон, ни псалом, ни шаги.


Если выпростана к поцелуям рука,

То руке нестерпимо звучанье плевка,

Ей закрыть бы навек цифровое окно.

Пусть кровава, подла, только б не́ быть смешной.


Никому не слышны те, что только вздыхать

И способны, укрывшись в стихах от греха.

С переломом спины и не чуя страны,

Никому не видны, никому не нужны.


Первородство по блату, первач, Первомай.

Снова в первопрестольной весна без ума.

Снова праздник трудящихся, 'Слава труду!'

И деснице, вцепившейся насмерть в узду.


Не молчащего ждут и арест, и конвой,

Молчаливого кормят половой с ботвой.

И грядут времена, где свинца - девять грамм

За улыбку одну в Telegram.


Покаянным лукавящим ртом


Покаянным лукавящим ртом,

Словно грешник, напяливший благость,

Ветер плакал бездомным котом

И стихи мне наплакал.


Признавая ущерб и вину,

Между клёнов шатался печально,

Все страницы на них распахнув.

Те открыто прощали


Под 'Услыша, Владыко...' напев

О любви, что сильней урагана.

Только флюгер на крыше скрипел

О смиренье обманном,


О грядущих ударах кувалд,

Под которыми окают дупла.

Отчего же мы верим словам,

Даже зная, что - глупо?


Ползёт над головою


Ползёт над головою в полутьме

Лохматое...

Противно называть.

И 'серое', пожалуй, комплимент.

Срамные прилагательны слова.


Осадки как пародия на дождь,

Издёвка и обман календаря.

Рыдание на коврике подошв,

Безумие, диагноз мартобря.


Вернись, январь.

Не мне учить азам

Грамматики с простудными а-а-апчхи!

Вчера ты бил наотмашь по глазам,

Спасали горнолыжные очки.


Я - 'Боингом' в наборе высоты

Искавшим благолепье синевы,

Поник в лохмотьях, влагой налитых,

У церкви на подстилке из листвы.


Подай же снега, сотворив добро,

И постели моим подошвам наст,

Не поскупись, расщедрись серебром -

И мир тебе простудами воздаст.


Портрет анфас печали


Портрет анфас печали - натюрморт,

Где, как живые - трупы под цветами.

Всё на столе напоминает морг.

И мы когда-то натюрмортом станем.


С отсрочкой в сердцевине ждут конец

И гниль, и смрад, распад на элементы.

Memento mori - шепчет огурец,

Каким бы ни был огурцом, memento!


Всё кажется обманчиво живым,

Цветастым, сочным, свежим и ранимым,

Не тронутым ударом ножевым,

Что, будто пожалев, прошёлся мимо.


Я бы накинул траурную шаль

На скорбный холст, где селезень на блюде

Лежит, травой озёрной отшуршав,

Как пища глаз, что натюрморты любят.


Уходит жизнь по капле с полотна

И это навсегда застыло в масле.

Веками будет теплиться она,

Пока глаза напротив не погаснут.


Последний дом


Дом скорби ли - гнездо, что свито грустью?

Сцепить двадцатку возрастов преклонных -

Протянется цепочка к Иисусу,

А сумма всех - к Египту с фараоном.


Там имена теряются и лица,

Их не распознают, жуя устами,

Забыв свои в неспешных колесницах,

Что едут - словно листья облетают.


Как угадать порог под ручкой двери

В забвенье братьев единоутробных,

Детей, пока нарезы револьвера

Рука поднять к виску ещё способна?


Болeй перо понощно и подённо,

Болите, сердце, память и суставы,

Не забывая о курке взведённом,

Что вмятину на капсуле оставит.


Праздник опресноков


Четырнадцатый день цветов нисана,

Конец страстной седмицы, воскресенье.

Воскрес Христос, отёртый волосами,

К Отцу вознёсся, посулив спасенье


Поверившему, кто не усомнится

В присутствии чудес на этом свете,

Дабы на том - конец страстной седмицы

Бессчётный раз со дня кончины встретить.


И ветви верб, и пальмовые листья,

Усохнув на камнях, хрустят мацою.

Исход из рабства, праздничные лица,

Исход недели, праздника концовка.


От веры - вера, Абраам Ицхака

Родил.

Пошло-поехало годами,

Всё разветвляясь.

Русский Исаакий

И знать не хочет брата Нотр Дама.


Одно и то же небо колют шпили,

Форматов разность в штемпелях почтовых,

И разошлись бухгалтерские стили

Отсчёта лет от рождества Христова.


Слова о братстве лживы, невесомы,

А всё, что нас, людей, объединяет,

Так то двадцать три пары хромосомных

И дни за днями.


Предвкушение осени


Август, крыши отбомбив дождями,

Свой ещё зелёный камуфляж

Передаст по счёту третьей даме

В годовом раскладе без гаданья

На во что оденется земля.


Та ещё по масти не червова,

Но червива яблоком в траве,

А стихи об этом так неновы,

Что от 'осень' на душе хреново,

Будто слово скисло в голове.


Небо будет провисать всё ниже

Тёмной штукатуркой потолка,

Сеять панику на полках книжных,

К блиндажу со всеми уд. всё ближе,

Торопя страницу дневника.


Влажность породит тоску по жабрам.

К счастью, дождь и смертная тоска -

Всё невечно.

И грудная жаба,

Квакнув на расстёгнутой пижаме,

Спрыгнет и исчезнет в лопухах.


Прибор дневного виденья


1.


Обманываться мозгу много чаще,

Чем в этом честно признаваться мне.

Он рапортует о весне,

Едва узнает от сетчатки

О женщинах, что нынче без перчаткок.


'Не верь своим глазам!', - и хор так дружен,

Что я не доверяю им давно.

И если циркулями ног

Девицы измеряют лужи,

То те ещё замёрзнуть могут в стужу.


2.


Порой глаза обращены вовнутрь.

Поэта можно спутать с окулистом,

Поскольку оба по глазному дну

Гулять привыкли, думая о чистом,


Незамутнённом способе смотреть

На лес, где ниоткуда возникают

Трава в росе, ежиха на заре

С ежатами за нею - окуньками.


3.


Прибор дневного виденья - глаза,

Но зренье обведёт вторая свежесть

Вокруг перста, как караван базар

И женские накрашенные вежды.


Так что придаст заряд моей строке,

Чтоб выстpелила та на пораженье?

Влажны трава и ёжики в виске,

Намокла обувь предвесенних женщин.


Примером аутиста-самоеда


Примером аутиста-самоеда

Шагаю в 'нынче', в копии 'вчера',

И по́д ноги смотрю, дабы соседу

На 'Как дела?' смолчать и не соврать.


Буханки дней по вкусу так похожи,

Как будто есть всего один рецепт,

В котором тесто, всё одно и то же,

Замешано рассветом на крыльце.


Ничто не изменяют день недели,

Число...

Онo малo для перемен.

Сюрпризами погоды оскудели.

Я сам с собой играю в буриме.


И может, оттого душе хреново,

Что так смирна заоблачная рать.

В такое время захандрить не ново

И вместе с ветром в листьях замирать.


А вот была бы буря, чтоб безумством

Рвала бы нервы, словно провода,

Чтоб свечи довели до вольнодумства,

До строчки, пусть одной, но навсегда.


Прислонилась стена


Прислонилась стена плотной кладкой часов,

Давит в спину с утра.

А была бы в ней дверь, то надёжный засов

Охранял бы 'вчера'.


Мою тень приняла, понукает её -

Ту, что вырезал свет.

И печально, но веско - весомо быльё,

Невесом силуэт.


Высока, продолжает расти в облака

И закончится там.

На сажень в чернозёмной стране, нелегка,

Но идёт по пятам.


Первозданные страхи, подарочный сон

О движении вспять.

А достроивший стену, бесстрашен и он,

Обестенен до пят.


Прости, солдат


Прости, солдат.

За всех прошу прощенья,

Хоть ими не уполномочен я -

Поэт, что стал поэтом по крещенью

Скрещеньем слов его несовершенных

С речами совершенного вранья.

За все бездумные года,

Где не испытывал стыда,

Прости, солдат.


Пока ты жив,

Пока, дай бог, подвижен,

Не выходи на праздничный парад.

На день возвышен, на весь год унижен;

В отстёгнутой квартирке внуки дышат

Войной и 'Можем повторить!' орать

Пойдут, и славить миражи.

Не осквернись потоком лжи,

Пока ты жив.


Надень пиджак,

Который всё свободней,

На нём всё тяжелее ордена,

Не равные тем орденам сегодня,

Что не за доблесть, а за лесть в угоду

Чеканит православная страна.

Парад - подобье кутежа,

Испод срамного куража.

Надень пиджак.


И жив пока,

Не остеклён-обрамлен

Иконою бессмертного полка,

Припомни жизнь и смерть на поле брани,

И то, что 'Бог', а не 'товарищ Сталин'

В солдатских был окопных дневниках,

В атаках твоего полка,

Питавших кровью облака.

Ты жив пока.


В стране растрат

Людских величат мёртвых

С привычным небрежением к живым

И выжившим по недосмотру чёрта -

Раздатчика ударов пулевых.

А может, Богом был санбрат,

Что не донёс до райских врат

В стране растрат.


Солдат, я пью,

Но не за гимнастёрки

Для торжества с колбасами ракет -

За твой пиджак, и звонкий, и потёртый,

С нашивками1 на этом пиджаке.

За молодую жизнь твою,

Что сохранил Господь в бою,

Солдат, я пью.

1Имеются в виду нашивки за ранения (прим. автора).


Прочтя, забыл


Прочтя, забыл...

А было складно

И бризом ласковым свежо.

Но помнится не то, что гладит,

А то, что жжёт.


Запамятовал образ ночи

С луной, расплывшейся в словах.

Где тот, что бьёт наотмашь, точно

И - наповал,


Как булава, ломая темя,

Из тучи луч, кулак под дых?

Пусть финкой в солнечном сплетенье

Застрянет стих.


Пусть полоснёт ножом столярным

По глоткам деревянных вер -

Для сердца не дефибриллятор,

А сто ампер!


Но тени мыслей оглашенных

По стенам дней с любой из дат

Стекают, формой совершенны,

И - в никуда.


Песчана речь пологих склонов,

Ничто не высечется в ней.

Струятся сиюминутоны

И нет камней.


Прошлый день чемоданом отправлен туда


Прошлый день чемоданом отправлен туда,

Где грядущим не будет востребован

И вспомянут, ведь дней там похожих - года

И с ангиной, и с прядью серебряной.


И слежались, и слиплись они, как блины

Прошлых Маслениц с пьяными толпами.

В них расплющены лица и этим смешны -

Колобками, что жизнью растоптаны.


Там гармошкою смят самовар на столе,

К половицам прижата столешница,

А от маковок - пятна на плоской земле,

Что друг к другу заклёпками лепятся


На броне кораблей, сорока сороков

Самолётов не для пассажиров,

И не встать им с колен, потому что ничком

Поколенья столетьям служили.


Но осталась неплоской на плоском листе

Стихотворная выпуклость истины

Нераздавленных лиц, не подвластных пяте,

Их стихов, что под гнётом написаны.


Прощай, мой год


Прощай, мой год.

Дорогою всех лет

Тебе сойти в итоговую яму.

Над ней грехи - воро́ны на земле,

Неистребимы и непокаянны.


Среди тех птиц - и то, что подарил,

И то, что не подарено, но снится.

Слепым, как все мои поводыри,

Ты вёл на позабытые страницы,

Где разрывал мне душу на слова,

Сшивал лоскутья строчкою-иглою.

Придёт другой, чтоб снова разрывать

И подшивать к 'Былое небылое'.


Ну что, старик,

Простимся у стола -

Всё лучше, чем прощаться на перроне.

А в дверь уже звонят колокола.

Её я, как шампанское, открою.


Путевые заметки


Питая дымом небеса и рты,

Лет шестьдесят в свободе не нуждаясь,

На корточках вдоль улиц нищеты

Сидят гаванцы, жизнь пережидая.


Бог одарил их женщин красотой,

Тy продают - на час или на сутки,

И создаётся впечатленье, что

Гаванки большей частью проститутки.


На пляже - нетоварная любовь,

Где молодёжь, сигарная по цвету,

Творит её, прекрасная собой,

И пахнет, как 'Ромео и Джульета'.


А детский смех повсюду - серебром,

Что сыплется из глаз и подворотен.

В руках детей порой дешёвый ром,

Но ни игрушек в них, ни бутербродов.


Нет ничего печальнее старух.

Болезни, боли без лекарств - удел их.

Уходит время из костлявых рук,

Жасмин вплетавших в бороду Фиделя.


Турист - благотворитель мостовой,

Там por favor! 'гони монету!' значит.

В такси он не качает головой,

Когда улыбкой получает сдачу.


Автомобили - старые гробы,

Скрипят, как день, заношен и неряшлив -

Вчерашний день, который позабыл

Свой вид, когда он был позавчерашним.


Торцы домов - в портретах и словах,

Холсты под ними жалки и дырявы.

Когда свободу ищут острова,

Они её, как правило, теряют.


Рабочий стул рождает интерес


Рабочий стул рождает интерес

Своею спинкой в паутинке трещин,

В которую зачем-то встроен крест:

Что ты имел в виду, краснодеревщик?


Радуга над лондонским мостом


Над лужами клубится пар,

Как дым табачный -

По клубам, где курцы сигар

И 'Таймс', и ба́чки.


Нестойки цены на текстиль,

Стабильна Темза.

По Пикадилли дождь ходил

Отдельной темой,


А спектр, изогнутый дугой -

Его поминки.

Прошёл один, пройдёт другой,

Иных помимо.


С блокнотом джентельмен простой,

Обычный брокер -

Посредник между красотой

Моста и - в строкax.


Над сталью ванты гамаком,

Быки-костёлы.

Посмотришь в профиль на него -

И взгляд осёдлан.


Слова струятся у моста

Направо слева:

Традиционны красота

И королева.


Разверзлись хляби


Разверзлись хляби и пролились гноем,

Зелёно-серым, пахнущим болезнью.

Спасётся только окруженье Ноя -

Семья, друзья (из верных и полезных).


Но трюм не инструментами загружен -

В нём золото, валюта и караты.

Ни молоток и ни топор не нужен,

Поскольку виллы ждут на Арарате.


Быть может, в этом смысл непостижимый

Не будем зло размахивать руками.

Темным-темно за пазухой у Бога.

А вдруг там припасённый Ною камень?


Рассвет


Рассвет.

Всё серо - мысли, мгла.

Потом - светлей, белей,

Как будто скатерть со стола

Уже не на столе,


А медленно ползёт на грот,

Вздуваясь колесом.

У ветра неразборчив рот

К названьям парусов.


И сумрак отдаёт концы,

Отшвартовался час.

Площится ночь, чернее цифр,

Крылаткою с плеча -


Сползла, распалась, словно плоть,

На силуэты, гниль,

На тени зданий, ног и слов,

Отброшенных от них.


Расставание


Расставанье, краснеют глаза,

И невнятен незначимый лепет.

Поутру на восходе роса

Покидает теплеющий лепест,

Прекращая казаться слезой.


У дверей городов, поездов -

Размыкание рук и смыканье

'Ни' с 'когда', неубийственных до

Сочленения ядом в стакане,

Или - пули и гильзы в тисках.


Неизбежная горечь глотка

Над порогом и тени на лицах.

Но любовь, что, как ночь, коротка,

Может время наземное длиться

И минуту прощанья простить.


Расставанье - зародыш пути

И отсчёта от губ расстоянья.

На рассвете щебечут кусты,

Облака заалели краями,

Будто кто-то в малиновый чай

Белый хлеб помакал в этот час.

Оторвался скворец от берёзы,

И взлетел тихим словом 'прощай'

В белый свет, что и хлебен, и розов.


Рождение - всегда источник боли


Рождение - всегда источник боли,

А жизнь есть долг с оплатой матерям.

Они ходили не в мехах собольих

По прошлым временам, по январям.


Вынашивая будущее время

В пальто на рыбьем (хековом) меху

Как звонкий крик, что оправдает бремя

И что-то переменит на веку.


Но крики поражают изобильем

Тонов, цветов.

Их нужно разделить

На те, что сказку могут сделать былью,

И те, что врут о бытности земли


С 'величьем' дней, где на обед - картофель,

А 'Правда' на дессерт с газетой 'Труд'.

Враньё как орден и чеканный профиль -

Тебе, патриотическая грудь.


Я матушке вернул бы жизнь за боли,

Но не Христос.

Один из рифмачей.

Была б жива, купил бы ей соболью

Дублёнку, чтоб расплакалась: 'Зачем?'


Рождество


Какой-то век от зарожденья темы.

Рождественские праздники.

Декабрь.

Трава не для смоковниц Вифлеема,

Но не убита холодом пока.


Дома подобны кораблям круиза

В гирляндах разноцветных фонарей,

Но - на приколе (что и свят, и низмен)

Канализационных якорей.


Фанерные Марии и младенцы,

Волхвы, над ними - звёзды из фольги.

И лапы ёлок по углам из детства -

Как руки православных бeрегинь.


В торговых точках, в банковских прихожих

И в каждом разукрашенном дому

Родился он.

Сомнений быть не может.

Два выходных - свидетельство тому.


Руки как будто - дуэт, но солируют сами


Руки как будто - дуэт, но солируют сами.

Правой не велено знать о деяниях левой.

Вечер уходит на запад с моими часами,

Недорогими настолько, что гнаться нелепо.


Да и механика их становилась всё плоше -

Стрелки порой обгоняли созвездия или

Мне говорили, что я не в сегодня, а прошлом,

Или висели усами и не говорили.


Я обесчасен.

И тикают капли из крана

В гору посуды - фаянсовых грязных проклятий,

В профиль похожих на крышу японского храма,

Склад НЛО и линейный ВВ1-изолятор.


Я безучастен, но честен и счастлив, что можно

Час не рассчитывать - то, что противно природе.

Времени нет, но мозолит глаза и тревожит

Раковина, где немытые круглые морды.


Время - скорее, пространство движенья моментов

Краешков губ, шестерёнок, созвездий, одежды.

В стёклах зеркальных не возраст строкой в документе -

Кожа лица, что уже не подвижна, как прежде.


Звёзды сместятся когда-нибудь бесповоротно,

Мысли во лбу нерушимыми сделав, как камни.

Пальцы укладкой похожими будут на шпроты

В трио свечи над согласными с нею руками.


Створками мидий предстанут немые уста и

Мякоть язычная соль и слова позабудет.

Раковину облегчу, но горою оставлю

На берегу свои строки немытой посудой.

1(электр.) Высоковольтный (прим. автора).


С натуры


В асфальт закатанные звёзды

Неизвлекаемостью дразнят.

Непривлекательные гнёзда

Вороньей стаи безобразной

Собой не украшают ветви

И чью-то памятную особь -

Печальны вековые веки

В плевках белёсых.


Ночное редкое сношенье

Мотора с площадью нагою.

Железо кровель некошерно -

Нечерепичны крыши гоев.

Пульсар неисправимой буквы

Над спящей лавкою (бутиком).

Фасад над нею спит как будто,

Но с нервным тиком.


Полуяйцом полуовальным

Висит на небе спутник жизни

Земли людей, заночевавших

В нутре домообразной призмы.

Проспект на фонарях-заклёпках

Мундиру длинному подобен.

Черны подъезды, словно лётки

Остывших домен.


Зима вполне вообразима,

Но в чёрно-белом варианте

Беззвучной панорамы зимней

С прудом, бесчувственным к пуантам

И чёрных лебедей, и белых,

И рыбаков с подлёдным ловом.

Как будто что обледенело,

Не хочет слова.


Сам себе поутру подаю


Сам себе поутру подаю долгополый халат,

Проклиная рукав, как всегда, без особого зла -

Он внутри наизнанку (а где же?).

У домашнего платья есть способы портить восход,

У исподнего - комкать закат. И немало грехов

Есть у верхней одежды.


Если долго живёшь, то смиряешься с тем, что нельзя

Отыскав, приручить гардероб, пятернёю скользя

Наугад, уберечь от напасти.

Ритуал заклинания духа пижамных штанин -

Одноногая пляска, что танцу сиртаки сродни,

Но сложней и опасней.


Безусловно, с годами всё больше смешна нагота

Для эстета со щёткой зубной у неюного рта,

Где фарфоры друг к другу прижались.

Процедура у зеркала - напоминанье утрат.

Безразлично и мельком взгляну - убедиться с утра,

Что ещё отражаюсь.


Косовица плевел на помятой обвисшей щеке,

Наведение блеска зеркального на башмаке -

Не от зуда за девами гнаться.

Распечатана пачка купюр, предоплачен пока

Туалет поутру, и прольются часы кошелька,

Словно дождь ассигнаций.


Самоубийственное


Занавешу окно, погружусь в полутьму,

Чтобы время не лезло, как солнечный свет,

На запястье часы расстегну и сниму,

Подержу на весу, уроню на паркет.


И двенадцать пустых календарных страниц

Я наполню огнём, словно чашу вином.

Догорят и не будут пространство теснить -

Ни висеть у окна, ни лежать за окном.


Чернота и безвыходность будничных дней,

И вкрапления маков - моих выходных -

Разграфлённое время исчезнет в огне,

И обманное 'Выход' сойдёт со стены.


Обретенье свободы от дней и часов

Не сравнимо с раздольем в пространстве земном.

Можно тысячи вёрст запереть на засов,

Невозможно стреножить мгновенье одно.


Не допито вино, догорает камин,

Не подходит никто ни к нему, ни к вину.

Арамейская 'правда' знакомым 'аминь'

Покачнула портьеру к окну, а не внутрь.


Своими словами


Подчиняясь времени и ритму,

Создал ли хоть что-то на веку?

Под глазами полуночным гримом -

Тени. Взгляд доверен потолку.


Зал пустой. Стою на авансцене.

Над макушкой - лампочка тускла.

Отче! Под страданья как проценты

Дай моим словам земную власть.


Я готов испить любую чашу

И болтаться на любом кресте!

Но забудь мою молитву, аще

'Власть' не отделить от 'фарисей'.


Серый цвет, голубое нутро


1.


Словно пёс, подбежавший к ногам,

Что лениво покинули спальню,

Лижет кожу подошв Мичиган

Океаном, но провинциальным.


Серый цвет, голубое нутро,

Шерсть неряшлива смятой постелью.

Отрывается чайка, как тромб,

От небес, для форели смертельна.


Горизонт...

где взошёл горицвет,

Не заметив меня на ладони

У весны с чепухой в голове

И приветливым 'Здравствуй, Адонис!'


2.


Очертания жизни, черты

Человечьи, пространство и время -

Всё зависимо от высоты

И угла восходящего зренья.


Иногда залетит высоко

В стратосферную ясность и стужу -

И увидится жизнь пятаком,

А Атлантика - выпуклой лужей.


Всё былое скукожится в миг

И отсеются с текстами ссылки,

Будет Слово одно, а Памир

Удивит аллергийною сыпью.


С этой крыши мальчишечьим ртом

Горлопанить бы улицам мира,

Не боясь, что какой-то мильтон

Крановщице скомандует 'вира!'


Сколько было на свете певцов,

Астронавтов космических ритмов -

Лжефилософов, лжемудрецов,

Низвещавших прозрения в рифме!


Кафолический стих, где же ты,

И простой, и понятный повсюду

В балахоне святой нищеты -

От Армани одетому люду?


Слова на ветер


1.


Нет у природы красоты,

Она мудрее.

Цветок - пчеле, а нам - холсты

И галлереи.


Тебя б лишь хищник обожал

За плоть, Сусанна,

Когда б я рядом не жужжал

Пчелой с усами.


Хотел бы я хотя бы раз

Тобой напиться.

Нет красоты ни губ, ни глаз

Без живописца.


2.


Цветы Иван-да-марьи где

Меня встречают,

Я забываю про людей,

Себя включая,


Про запах пота и еды

С чесночным шлейфом

Веков седых и молодых,

Вплоть до подлейших.


Всем градожителям назло,

Что любят город -

Ни поворотов, ни углов

И ни заборов.


А Иван-чай не носит фрак -

Всегда в домашнем.

Ему плевать, что он не франт

В глазах ромашки.


3.


О, небо, луг - твоя пята,

Двухмерный слепок.

Вo мне пребудет красота,

Аще ослепну.


4.


Взойду на холм и прокричу

С травы-подножья

Что будет чушь, а может, чуть

На стих похоже -


Отчёт для ветра, что призвал,

Как Бог, к ответу

За всё, особенно слова -

Слова на ветер.


Летят они, легки, просты,

Плывут по рекам.

Ни глубины, ни высоты -

Без человека.


Приют найдут ли, где рука

Ласкает книги?

Нет красоты ни в чьих стихах

Без глаз над ними.


Смена названий


1.


Я помню свой первый кляссер

И бабочек в красках чуда

На марках, чей шорох глянцев.

Что было Ривьер де Сюд'ом,

То стало страной Гвинея,

Сменилась расцветка флага,

Но реки, не став длиннее,

Дождям поставляют влагу

По-прежнему.

Та же бедность,

А голод - всё тот же голод,

Как эхо из гулкой бездны,

В которую падать годы.


2.


Шире становятся площади,

Когда с них съезжают памятники -

Броневики и лошади

Бронзовой памяти, каменной.


Смена названий.

Господи!

Разве в названьях дело?

Важно, чтоб голос площади

Новым был -

хлёстким,

смелым.


3.


Сменy в геральдике взвесим:

Долго пугали глобус

Колосья - рогами беса

С пентаграммой Пенроуза.


Молот и серп (как 'Хер вам!')

Перекрестили в 17-м

Землю.

Назвали первыми

Тех, кто в последних значился.


Нынче - орёл, что лучше,

Хоть был и в прошлом грешен.

Жизни цена - полушка.

Ей что орёл, что решка.


Переназвали город,

Перекрестили милицию.

Форма иная - впору.

Лица смените, лица!


4.


Сменил километры на мили я,

Названья еды и одежды.

Латиницей нынче фамилия,

Кириллицей строки, как прежде.


Смотрю на стену, словно на экран


Смотрю на стену, словно на экран.

Стрекочет мозг, отматывая плёнку.

На плахе - жилы.

Звуки топора

В мясном отделе.

Очередь к дублёнке.


Быть может, в ней и женщина моя

(Но нет жены того, кто рубит мясо).

Стою в какой-то череде и я.

Куда, зачем - теперь уже неясно.


И хочется всплакнуть, но я слезу

Приберегу для поминальной тризны.

Заплачу горько, если вырвут зуб,

Который помнит завтрак для туриста.


Он был доступен - рыбо-крупяной.

Не тот турист, кто ел его на завтрак,

А тот, кто по дороге временно́й

Мог, как в трамвае, ехать в автозаке.


Стрекочет мой кузнечик.

Пустота

И снег, а между кадрами цезуры

Настолько продолжительны, что там,

Похоже, поработала цензура.


Да, память - решето.

На кухне явь,

Надев видавший соусы передник -

Любовь моя и женщина моя,

Не первая, но ставшая последней.


Снова плач с воздетыми руками


Снова плач с воздетыми руками:

Что за время - горе да беда!

Жизнь отрежет плаксам с дураками

На 'Когда, когда же ?..' -

'Никогда!'


Не скули бездомною сироткoй,

Если 'ниц' реакция на 'цыц!'

Радуйся, что дешевеет водка

Там, где дорожают огурцы.


Смеж уста, дабы не смежить вежды

Навсегда, не суйся за порог.

Залепляй пощёчины себе же,

Осуждая только комаров.


Жизнь-старуха нынче в новой роли.

Текст иной, но навевает мглу,

Отвечая нытику с 'Доколе!' -

'Радуйся, что ты не на колу'.


Из вчера, где якобы ни тени

Под глазами общего лица -

'Будь доволен тем, что не у стенки -

По доносу сына на отца'.


Словосочетанье 'наше время' -

Не трибунам кухонных речей,

Тех, кто жизнь низводит до старенья,

Стариком родясь в параличе.


И не прошлый век их, нe - похожий

Нынешний, ушедшего дитя.

Здесь следы других, кто клочья кожи

В прожитом оставил на плетях.


Тех - дышавших за порогом страха,

Кто 'Долой!' на площади орал,

Не боясь, что обернётся прахом

В пламени площадного костра.


Совет одуванчику

(Memento orum)


На родной канве - желторот растрёпа,

Как птенец в траве, для гнезда потеря.

Короток твой век, но века в природе

Разные для всех.

Дольше дышат звери


И деревья, чьи поднебесны жизни,

Птицы, муравьи, рыбы, пучеглазы.

Так заведена древняя пружина.

Если жизнь дана, не робщи, а празднуй.


Ты с ромашкой схож, голой от гаданья.

Деве не солжёшь, нашептав ей 'любит'.

Подкаблучно тут процветёшь года ли?

Не везде растут сапоги на людях.


Семенем с небес сам готовься к лёту.

Повезёт тебе - и в венке не сгинешь,

А продолжишь род на земле далёкой,

Той, что через год детям - не чужбина.


Сойдя на станции случайной


Сойдя на станции случайной,

Прервав дорогу на года

Из ниоткуда в никуда,

В буфете пробавляюсь чаем,

Который паром бородат.


На закопчённую фрамугу

Смотрю и вижу всё странней:

Вот муха семенит по ней,

А я похож на эту муху,

Нисколько мухи не важней.


Мне пожужжать, посеменить

И кверху лапками однажды

Другим оставить чай и жажду,

Удел хлебать пустые дни,

В которых рассуждать о важном.


Стекло мутнее звуков в ухе

И старого вина.

Горчат

Минуты, складывая час.

Вся жизнь - сейчас и мне, и мухе.

Я перестал нас различать.


Состоя из предписанных книг


Состоя из предписанных книг

И усердия учителей,

Изо лжи, торжествующей в них,

Что портфелей в руках тяжелей,


Мы, из песен тех лет состоя,

И берёз, и 'Берёзок', где чек

Или сертификат бытия

Отоваривал 'сверхчеловек',


Из советских эстрад сложены,

Прагматичных хрущёвок-трущoб,

Где на кухнях слова сплетены

Были в 'Хрен с ним, давай по ещё',


Без газет под кефир поутру

Уходили на призрачный труд,

Под аккорды расстроенных струн,

Были шпротов тесней ввечеру.


А теперь по земле растеклись,

Состоявшись, а кто - состоя

Только в прошлом той части земли,

Где когда-то мы были в друзьях.


Сочельник с классиком


Был вечер поздний и багровый,

Звезда-предвестница взошла.

Над бездной плакал голос новый -

Младенца Дева родила.

(Александр Блок)


Сочельник.

Праздничные сани,

Метро, трамваи и такси,

И прочий транспорт.

Грустно, Саня,

Иже еси на небеси.


Смотри: в католиках слaвяне,

И в декабре им Рождество

Да кружка с водкой.

Счастье няни -

Она не видела того.


Мы разговеемся с тобою,

Начав с сочива и кутьи.

А Водосвятие любое

Не водкой вcтретим из бадьи.


Взошла звезда над Вифлеемом,

А кое-где горит давно -

Теперь в созвездии тандемном.

А нам, поэтам, всё равно.


Богоявление с шампанским,

Облаткой, трюфелем - как встарь.

И календарь григорианский,

И юлианский календарь.


Сперва оседлы будут ноги


Сперва оседлы будут ноги

В связи с проблемами в коленях,

Что ждут меня в конце дороги

В ряду естественных явлений.


А после - напряжёт межбровье

Медбрат над правдою из вены,

Следов не обнаружив крови,

Но видя звёздные знаменья;


Шагну свободным в мир неплотский

Из мегапикселей оконных,

Где цифрами - Бетховен, Бродский,

Шаляпин, Гилельс и биткоин.


Тогда, не изменяя лика,

Не старясь и не молодея,

Приду ко всем, кто только кликнет,

Устав от игр и голых девок.


Споры, исполнительны, бесполы


Споры, исполнительны, бесполы,

Залетели стаею во сне

И без понятых, без протокола

Дом и жизнь перевернули мне.


Прошмонали кабинет и спальню,

Перерыли прошлое до дна.

Я кричал в поту, не просыпаясь:

Боже святый, в чём моя вина?


Властно, с торжествующею миной

Воскрешали всё, что я спалил,

Выгребли весь пепел из камина,

Подавляли тяжестью улик.


Поражённый в праве на молчанье,

Пробужусь не Гамлетом Руси.

Отче, я скажу.

Но обещай мне

Чашею уста не обнести.


Стансы в марте


1.


Тени сосен скользят,

Невесомы, но явны.

Удержать их нельзя,

Если тени не в ямах.

И нельзя оторвать

Тени те от деревьев,

От бумаги - слова

Или время от перьев.


2.


Циферблат колдовской

На двенадцать не делят

В этот день никакой

В безымянной неделе.

Растеплились дома,

Поубавилось хвори.

И похоже на март.

Поживём да посмотрим.


3.


Нагреваясь, утюг

По сугробам прошёлся,

По двору и округ -

Оседающий шёпот:

'Позабудь, позабудь.

Мы не Ирод, не Каин'.

Обнажённую грудь

Боль зимы отпускает.


4.


Это бред для весны,

Что возможен во сне: я

Нахожусь у стены

С грозной тенью над нею.

Эта тень - Фаренгейт,

Самодержец погоды.

'Что мне выполнить, эй?' -

'Опиши', - и уходит.


Стансы в феврале


К вершине я шагов не начинал,

А столько строчек на бумаге вывел.

Забылись те, что приходили в снах,

Но росчерк о намеренье не выцвел.


Поэзия есть способ обмануть

Причастностью к всезнающему клиру,

Но не обманешь век, а в нём - страну,

Как женщину обманывает лира.


Бывало, просто слюни на глазах

От слов пломбирных, тающих и липких

Теснили веки, как монарший зад

Столетьями - поэзию великих.


Стихи - и в глаз, и в бровь, и в кровь, и вновь -

Так неновы, как рифм совокупленье.

Пленяя, пошлость возвратит на дно.

Поэзия не возвращает пленных.


Конец единства плотских половин -

В пижамах, надеваемых за ширмой.

Бесстрастие - отсутствие лавин

В пространстве, где присутствуют вершины.


Клонясь Пизанской башней над столом,

Читаю скалы, пики надо мною.

Но помня то, что строил Вавилон,

Решил расти как вещь в себе, не ноя.


Староиммигрантское


Утро.

Полусонный Нант.

Гнутый переулок.

Звуки прерванного сна

И французских булок.


В старом доме скромный кров,

Серебро нательно.

За сервизы льётся кровь,

Гобелен смертелен

Там, где всё оборвалось

Ниткой ожерелья.

Покатилось, понеслось

Дальше и скорее.


Что-то, может, по пути

Подберут, оценят.

Что в канаву залетит

И утонет в Сене.


Повернулся маховик,

Не переиначив -

Новый жемчуг в c'est la vie

По брусчатке скачет

Из краёв, где старый строй

Новому подножье -

Тех, где временный герой

Навсегда, похоже.


Избы ветхие стоят,

Пялятся на виллы.

Глубока ты, колея,

Глубже, чем могила.


Старообрядный вечер


Рогалики, для сладкоежек - радость,

Под белым прахом схожи с бигуди,

И в чайнике кипит вода, как страсти

В какой-нибудь стране или груди.


Заварочный - чугунный и тяжёлый -

Боярыню терзает между ног

Под платьем в кружевах времён раскола,

А та старообрядна всё равно.


Как еретик я выбрал бы двуперстье

(Да совесть атеиста не велит)

И предпочёл бы не живот, а перси1

Всех женщин четырёх сторон земли.


На небосводе - звёзды дедморозны,

Мешок сластей с улыбкой в бороде,

Возможно, и размоченные розги,

А может быть, не там, а чёрт-те где.

1См. об изменении после реформы церкви движения руки (от чела к персям, а после

реформы - от чела к животу) с севера на юг (прим. автора).


Стоят октябрьские дни


Стоят октябрьские дни,

И замер клён, ветвист.

Смешней 'Потише, не гони'

Одно 'Останови'.


Предвосхищеньем наготы

Одежды на дворе,

Где очень хочется застыть

Стихами в янтаре,


Хранить осенний мезозой

Метелям впереди,

Стекая солнечной слезой

По чьей-нибудь груди.


Строки ко вторнику


В краю наличия всего,

Что людям нужно и - не очень,

В стране, где равенство богов,

Оттенков кожи - в том краю,

Недолгий день продляя ночью,

Я строфы русские пою.


В стране иного языка,

Не походящего на русский,

Который так хорош в стихах,

Но очень сложен для письма

И многословен для инструкций,

Я от наганов без ума.


В долине, где озёр не счесть -

Глазам подобных и по форме

Различных, где равны мечеть

И синагога, и костёл,

Всем одинаков будет вторник,

И ночь готовит им отёл.


Кому проснуться суждено,

Тот, сплюнув в раковину пасту,

Посмотрит в зеркало-окно,

Где вся погода налицо.

Он кетчупом измажет пальцы

И съест варёное яйцо.


В избытке всяких докторов,

Которых больше, чем болезней,

Где недешёв дубовый гроб,

И лучше трату отложить,

Я выбираю, что полезней,

В стихах описывая жизнь.


Со света этого на тот -

Один Хорон, одноколейка.

И параллельность всех широт

Шальные пули бороздят.

Смотрю напpаво и налево,

Как поле, жизнь переходя.


Строфы у Медного всадника


Пространство от щедрого Бога

Свернули в себе города.

И, время воруя, дороги

С околиц ведут в никуда -


В пустой обезлюдевший космос,

В простор никудышный его,

Где травы бушуют, а росы

Никто не тревожит ногой.


Опора традиции древней,

Не слыша 'изба́ви от зла' -

Господь, попечитель деревни,

Лампады задул по углам.


Замшели холодные срубы

Земли бесхозяйной, ничьей.

И в небо уставились трубы

Не кормленых елью печей.


Звезда в черноте - не иначе

Как свет в станционном окне.

За век до него не доскачешь

По ветру на быстром коне.


...


Десницы вождей и монархов

Меняют уклад осевой,

Но компас у всех одинаков -

Кресты да сибирский конвой


Не лгущим, что общее благо -

В отказе от права кричать

О том, что под святостью флага

Сокрыта греховность меча.


А все, что толпятся у блюда,

Торгуя страной и душой,

Они - те счастливые люди,

Кому на Руси хорошо.


Из города львов у ступеней

К палатам чиновных воров

Исходят и люди, и деньги -

В окно, что пробито Петром.


И как ни верти то, что было,

Во всём отпечаток судьбы:

На задних копытах кобыла

И всадников медные лбы.


Субботний ноктюрн


Перемножением путей

На силы, делая работы,

Грешить не стану в суете,

Блюдя субботу.


Вот только клавиш череду

Я потревожу небравурно.

Мне Бог простит и по труду

Воздаст ноктюрном.


Берёзу, старую каргу,

Не опишу (её корявость).

Пространство за окном в снегу

(Его дырявость).


Голодный, как всегда, камин

Полакомлю дровами вдосталь

И вечер завершу 'аминь' -

Как ортодоксы.


Пусть происходит всё само,

Остановлюсь конём у Трои.

Нырну в постель, усну письмом,

А утром вскроюсь.


Таки да! - одесский дождь


Шоб я так долго жил,

Как этот дождь с утра,

Похожий на биндюг

С Парижа до Привоза.

Я утоплюсь в долгах,

Но арендую фрак

На маленький чердак,

А не гулять на воздух.


Разуете глаза -

Увидите любовь!

И не ловите гав,

А сильно обнимайте.

Чердак - не Гранд отель,

А вне - не Лиссабон,

Об чём мы видим здесь?

Вся жизнь - как фрак на майку.


И через почему

Посмотрим на вокруг.

Там - чтобы да, так нет

И вырванные годы,

Но здесь на чердаке,

Не размыкая рук,

Мы проплывём сквозь дождь,

Как топка парохода.


Темнит лукавое окно


Темнит лукавое окно,

Не зная якобы об утре

И том, что погибает ночь

Подбитой метеором уткой;

Что солнце с нежностью соска

Покинет кружевные складки

На горизонте в облаках,

Сочивших свет, молочно-сладкий;

Что выпечет насущный хлеб

Палящий августовский полдень,

И будет жечь грудную клеть

Желание Завет исполнить,

Тупя о камни лемехи,

Плодя детей и ставя срубы,

Впиваясь в губы и стихи.

Но сила рук пойдёт на убыль

И будет тёплая вода

Чаев к вечернему безделью.

И жизнь оставит календарь

Как день недели.


Темноте


Вот опять наготой возбуждаешь.

Заходи, я к огню отстранюсь.

Никогда нa тебе не женюсь,

Во вдыхании света нуждаясь.


Ты его вытесняешь порой,

Отключив от питания город.

И вольна обесточить метро,

Но мигнут его люстры хитро

И упрячутся в звёздные норы.


Может, несколько лет световых

В темноте, где движения робки,

Протечёт чернотой мостовых

В липком страхе, псалмах вековых

В ожидании бомбардировки.


Но когда отгремят сапоги,

А брусчатка отплачет под танком

В городах, где не видно ни зги,

Будут песни звучать, а не гимн.

Свет, вернувшись, настанет.


У Западной стены


Причащённый к нетрезвости

Православной страны,

Я стою, необрезанный,

У высокой Стены.


Кто-то рядом сутулится,

Раскачавшись к посту.

Кто в сединах - на стуле тот,

И скрипит его стул.


A колючие каперсы

Ивняками c камней

Той Стены, словно паперти,

Прорастают во мне.


Помолчу с покаянием

От далёкой земли

За погромны-деяния,

Что её не спасли.


'У Мнемозины'


'У Мнемозины' - в личном баре

Богиня памяти бесценной

Мне невообразимо варит

Глинтвейн по старому рецепту.


Люблю его за дольки яблок -

Напоминанием компотов,

Которыми поил ноябрь

Из хрупкой и гранёной плоти.


И закажу как завсегдатай

Смешать любви, что мчались в зимы,

На стёклах окон оседая

Узором невообразимым;


Коктейль времён 'Ветхозаветный'

В калейдоскопе как в бокале -

Где гоpстку стёкол разноцветных

Обманно выдаёт зеркальность


За дни мозаикой событий

С героем в них кинокартинным

И текстами ролей забытых

Давным-давно необратимо;


Настойки невообразимы,

А вкус их непередаваем.

Стучу по стойке Мнемозине,

Она, кивая, подливает...


Хозяйка, дай мои одежды.

Я знаю, спрашивать не будешь

Участливо 'Камо грядеши?'


Храни тот мир, иду откуда.


У стены, у которой бываю нередко


У стены, у которой бываю нередко,

Постою, запрокинувши голову,

Погрузившись в раздумья на малое время,

Не клонить её долу же.


Краем глаза цепляю на дне - в амальгаме

Профиль свой, незнакомый, но истинный.

У него здесь, возможно, потребность другая -

Мы вполне независимы.


На постое в стена́х, современных и прошлых,

Размышляя над ценами, темами,

Вгляд в пространстве, блесною куда б ни заброшен,

Отбивается стенами,


А в глаза упирается ствол револьвера

У подвальной стены в помещении:

Там, где пуля - иным точке зрения, вере,

Что даны не с крещением.


И на свете (надеюсь, что только на этом)

Кирпичи во сплоченье ничтожеств их

Громоздятся стеной на пути у поэтов,

Но поэты всё множатся


И глядят либо поверху, либо насквозь,

Не страшась за свои авуары.

Это счастье - насцать на кирпичную злость

У стены с писуаром!


Что ты лыбишься, профиль?

Ведь я потолок,

Словно стену меж Богом и нехристью,

Созерцаю, стряхнув завершение строк -

Капли нехотя.


У той калитки


У той калитки, певной, как рапсод,

Что плачет правду, жизнь, её испод,

Дыра, черна покрышкой oт КАМАЗa,

У мира на околице дичая,

Лежала ни гу-гу - не излучая,

Копя частицы проходящей массы.


B неё за струйку втянут был шофёр,

Стакан судьбы разбитый, что остёр

Для губ трёх алкашей, похмельем битых.

Их тоже засосала сингулярность,

Наращивая плотность регулярно

За горизонтом видимых событий.


Возможно, что внутри она светла,

Тепла - ведь столько света вобрала!

А сколько душ!

Ну как не быть душевной?

И льнёт к ней всё - от гравитоаварий

С орбит съезжают звёзды, как трамваи,

С кастрюль срывает крышки совершенно.


Большой ли Взрыв готовит, чтобы вскрыть

Себя, аки на заднице нарыв,

Что не хирурга ждёт и не приказа?

Кто знает, сколько лет дыре кормиться

У той калитки с красотою ситца

Огромною покрышкой от КАМАЗа?


Утро в прежних временах


Утро в прежних временах.

Тихий переулок.

Звуки прерванного сна

И французских булок.


В старом доме скромный кров,

Серебро нательно.

За сервизы льётся кровь,

Гобелен смертелен

Там, где всё оборвалось

Ниткой ожерелья.

Покатилось, понеслось

Дальше и скорее.


Что-то, может, по пути

Подберyт, оценят.

Что в канаву залетит

И утонет в Сене.


Повернулся маховик,

Не переиначив -

Новый жемчуг в c'est la vie

По брусчатке скачет

Из краёв, где старый строй -

Новому подножье,

Тех, где временный герой

Навсегда, похоже.


Мир приветствует волну

От СИЗО, Голгофы.

Пусть ей к прерванному сну -

Круассан и кофе.


Филиппид


Твой бег - твой долг, а меч - твой друг.

Щита не выпусти из рук.

Твой щит - твой брат, сестра - стрела, а жизнь - тропа.

Ты бегал в Спарту и назад -

О промедленье рассказать.

А после спал, проснулся - в бой, где ты не пал.


Светило жжёт, и ярко, но

Ты плохо видишь всё равно.

Мельканье ног, в глазах темно, болит кадык.

'Афины, перс повержен, он

Не взял свободный Марафон!'

Пошли, Диона, благовестнику воды!


Меч на бедре уже - палач,

И пытка - щит.

Тащи, не плачь!

Напейся гроздью виноградной на бегу.

И стадий много до Афин,

Но хватит в сердце сердцевин.

Ты добеги, умри - потом.

Дыши: 'Смогу'.


Спеши же, воин Филиппид,

Испей, что суждено испить.

Пускай лоза поит столетия в пути.

Ты - и дыханье, и пример,

А бег гонца - победный метр.

Найти его - как будто время перейти.


Форма


За дюною материка,

Где сеть гамачит на колках,

Потрескивают лодки брюхом кверху

И врут друг другу про улов

В году удачном, но былом -

Шагaю перпендикулярно ветру.


Не крепостная, но стена,

За ней не замок, а страна,

Предохраняемая рвами океанов.

Отлив стащил, как простыню,

Волну со дна, что нынче - ню,

Там крабы обжились в консервных банках.


Блюду в обходе, часовой,

Не материк (сказал бы 'свой',

Но не моё творение, а Бога ) -

Ту четверть мили у воды,

Что горизонт не разглядит,

Где волны дюны стелятся под ноги.


Пример нестихотворных тем -

Оппортунизм сыпучих тел:

Найди им очертания - и примут.

Все части речи - что песок,

А форму подберёт висок,

К названью - существительное имя.


Язык похож на континент

С границами, которых нет -

Размыты и дрейфуют матерично.

Я оставляю у воды,

Как многоточия, следы -

Своей квадратной пяди пограничник.


Холод


Замерзают и мысли, и звуки, и кожа.

И слезятся глаза, и могают.

А сосульки карнизов на арфы похожи,

На прозрачные трубы органов.


Не хочу умереть на холодной аллее,

Привлечён наготою девичьей.

Мои ноги когда-то замрут, парaллельны,

Не от холода - смерти по-птичьи.


А Домокловы иглы ни сердце, ни темя

Не пронзят.

Пусть сначала оттают,

Чтоб закапать в глаза потепление - тему

Воробьёв, что остались от стаи.


Холода


Календарь, как ты любишь обманывать -

Словно вёсны с натурой девической!

Сыплет снег не питательной манною,

А чернушной тоской чечевичною.


Люди ветром опять отхлобыстаны,

По домам заперлись домоседами.

Холода не уходят по-быстрому,

А всё мнутся в дверях надоедами.


Иногда и простятся, но вскорости,

Будто что-то забыв, возвращаются,

Носовые пещерные полости

Забивая тягучим отчаяньем.


А ведь было по-мартовски радостно

И собаки за двери просились же,

Но опять их не выпихнешь, разве что

Применить поводок и насилие.


Нахлобучены шапки запрелые,

И напялены свитеры лыжные.

Выжигает собака по белому

Иероглиф мочой - 'ненавижу их'.


Хочу стоять на гулкой полосе


Хочу стоять на гулкой полосе,

Где сходятся дыхательные среды -

Две колыбели, разные совсем,

Но родственные земноводным предком.


И безнадёжно закусив губу,

Ища набор метафор и сравнений,

Понять несоразмерность плоских букв

С трёхмерною рельефностью волненья.


За валом вал накатывает зло

И погибает в лобовой атаке,

Что безнадёжна нынче и в былом,

У берегов Чукотки и Итаки.


Бойцы геоморфической войны

Настойчивы, смелы, неистощимы,

А пена, кровь и слёзы солоны,

Поэтому для губ неразличимы.


Небесный глаз, что был с утра незряч,

От бельм освободившийся под вечер,

Печален на закате, потеряв

Свидетельство в членораздельной речи.


Мне ветер плёткой хлещет по глазам.

Я, может быть, для ветра существую -

Чтоб волосы зачёсывал назад,

Забив мне кляпом полость ротовую.


Цвета наград


Вода и небо, память и озон

На берегу пьянят цветами времени.

Краснеет лентой Анны горизонт

Над синей лентой ордена Андрея и

Орёл в размахе - саблями суров,

Лучи-мечи никем не одолимые,

А чёрный цвет кладбищенских ворон

От Иоанна Иерусалимского.


***


О времена, когда была страна

Плакатами и звёздами увешана,

А грудь полна и утяжелена

Заслуженными девушками вешними!

Но я, всех ...ёзд на свете кавалер,

В семье рождённый бедной и прижимистой,

Считал наградой лучшей на земле

Штаны 'Техас' из синей ткани джинсовой.


***


Орлы вернулись к звёздам и кресты,

И лозунги, что прошлым пережёваны.

Святой Георгий смотрит с высоты

На детские коляски чёрно-жёлтые,

А вместе с ним и Анна, и Андрей

Глядят на буйство теленаркоманное -

Коктейль времён, плакатов и царей,

Худых умом с раздутыми карманами.


***


И ямбом пятистопным шевеля,

Соотношу со временами вечность, но

Не пыжу грудь под Орден Журавля -

За веру в православное Отечество.

Не эпохален стихотворный труд,

А я не гений с иудейским шнобелем,

Мне - почва бурой лентою на грудь

И крест на ней без премиальных Нобеля.


Цыц, барабаны


Цыц, барабаны!

Ваши мембраны

Мои перепонки ранят.


23:40 и полночь в пищаль

Уложена точкой отсчёта.

Пулей-нулём пролетит.

'Прости-и-и...

проща-a-aй!' -

Скажу и над блокнотом

Клавиатурным склонюсь

В виде Пизанской башни -

Поведать новому дню

О бытии вчерашнем.

Ритм, но не суть моего кошелька

Выкрали звёзды тихие.

Смолкли спондеи в моих висках.

Ночь - это время пиррихия.


Час какой-то виснет на часах


Час какой-то виснет на часах.

Гости разошлись до десяти,

То есть - по домашним адресам.

На весах - забвение и стих:

Отойти ко сну, не написав,

Или написать и отойти.


Под глазами вечера следы.

Вытянулся день во всю длину

На столе с остатками еды.

Ночь-философ теребит струну:

Проторчать ли, в рот набрав воды,

Откричать ли рифмы и уснуть?


Время - дар, и как его ни трать,

Днём светло, а ночью правит тьма.

Что бы рифмой ни легло в тетрадь -

Всё остатки - не еда сама.

Отпускаю мысли до утра

Как гостей тревожных по домам.


'Чёрный барон'


На яхте тишь.

Ночной Константинополь

Покачивает лысиной мечети.

Приносит ветер матерные вопли.

Опять матросы перепи́лись, черти.


Письмо?

Дневник?

А лампа керосином

Всё провоняла, нужно бы проветрить.

Косые буквы - женщине?

России?

Бумага знает - ей одной доверье.


Скрипит перо, а мысль несёт галопом

На северо-восток, где кипарисы,

Где конница взлетит над Перекопом

И на закате в небе растворится.


Жара и ненасытные вороны

Отбелят кости, что белы и так ведь.

Бел будет конь для 'чёрного барона',

И белым снегом эскадроны ста́ют.


Пиши, барон, пока в руке не сабля.

Ещё нарубишь, но умрёшь в Брюсселе.

В степи бы на скаку тебе ослабнуть,

Скончаться на траве, а не в постели.


Крестов - четыре: на нагробном флаге,

Георгиевский (малый) на черкеске,

Могильный, самый крупный, но не главный,

Под ним в земле - нательный, самый веский.


Ты смотришь, чёрный Пётр, на нас в партере

Из бельэтажа, белого предела.

Мир разноцветен сверху, а по вере -

Всё чёрно-белый.


Шмелю


1.


Что мне отведено на ямб?

Быть может - время до обеда.

Полёт шмеля, строфа моя -

Примеры кратких интермедий.

Не буду взмахами пера

С его крылом соревноваться,

Здесь будет череда, игра

Ассоциаций.


Вот шмель - над астрой поутру

(Промашка пищи стоить может!)

И попадает точно в круг,

Как в круглую тарелку - ложка.

Одним - нектар, другим - харчо,

А третьим - над строкой старанье.

И кто неточен, обречён

На вымиранье.


2.


Моё жилище - на земле,

Его - под нею, коммунально.

Не позабуду мир щелей,

В которых кабинетом - спальня.

Там годы мучился, тужа

На общей кухне с личным кормом,

Где - ни крыла, но много жал

И насекомых.


Над Маргаритами в те дни

Жужжал романсы и сонеты -

Чтоб 'опылить' одну из них,

Летал с шампанским и букетом.

Делить ли нам пыльцу земель?

Его в соперниках не вижу.

Хоть я двуног, мне близок шмель

(Об этом - ниже).


3.


Пропорция: размах на вес -

У нас, увы, не для летанья.

И все Икары из небес

Исторгнутся в бомбометанье.

А шмель - летун. Ура! шмелю.

Опровергать каноны трудно.

Среди таких, как он, люблю

Джордано Бруно.


Уходят казни с площадей,

Но неизменны приговоры

В незнанье верящих людей -

Несущим знание, которым

Невежество грозит костром

И тащит хворост серой стаей,

Опровергающей перо,

Но то летает.


Это небо словес


Это небо словес не синеет в окне,

Над пожарами чёрное.

От меня до тебя путь гораздо длинней,

Чем в обратную сторону.


Семена и стихов, и псалмов, и молитв,

Словно зёрна горчичные,

Проросли, поднялись до небес от земли

С вороньем да опричником.


Наставлял, говоря, что судить по делам,

Не речениям - следует,

Что трактуют иначе, и куча мала -

В тюрьмах слово беседное.


Пустословья, злословья и лжи океан.

Средством гомеопатии

Он разбавил всё то, что донёс Иоанн

Да апостолов братия.


Я окольным путём не судьёю приду,

Рассуждений не требуя,

В день, который назначишь в году,

Где безносая в ребусе.


Я был в отьезде


Я был в отъезде.

Здравствуй, воркута,

Затридевятьземелье, кондопога!

К тебе ведёт мощёная дорога,

Но я нашёл бы логово и так -


Лесистый заозёренный предел,

Тьмутаракань, дыру, медвежий угол

(Откуда только к Богу или в Гугл).

Он - тот же, но от снега поседел.


Ну что, берлога, как ты без меня?

Я был в отъезде, в городском запое,

Где небоскрёбно поприще мирское

С рождественскою елью на камнях.


Кто кашлял у двери и кулаком

Стучал в неё, звонка внутри не слыша?

И эхо стука в паутине дышит

Надеждой до сих пор под потолком.


А с ней подвешен половичный скрип.

Не полночь ли, набросив одеяло,

Здесь словосочетания шептала,

Которых не признают словари?


Оголодав, раззявил пасть камин.

Скормлю ему кленовые галеты.

Пускай забудет голодовку лета.

Я был в отъезде, а теперь я с ним.


Ждала, под ветром иглами шурша,

И ель, чьи плечи женственно покаты -

Рождественские и без артефактов.

Звезда над ней - декабрьская душа.


Я бью чечётку на ковре


Я бью чечётку на ковре,

Пытаюсь крикнуть под водой.

Мир узнаваем лишь на треть,

В две трети входим я и дом,


В котором странен интерьер.

Я бью чечётку на лугу,

Где тучи с плотностью портьер

От внешних звуков берегут.


Луна-плафон кругла, как щит.

Наверно, ночь, но не темно.

И под нажимом верещит

Перо, за ним - ни слов, ни нот.


А сигареты в пиджаке

На недоступной высоте.

Я бью чечётку на песке,

Белы чернила на листе.


И на паркет луна упав,

Скончалась, одеревенев.

Паркет! - ищу на ощупь, а

Ковром песок в саду камней -


Они круглы.

Вода, трава

И женщина седая.

Мать?

Молчит.

Похожа, но едва.

Как я устал не понимать!


И на лугу, на глубине

Я чувствую тепло руки,

Что на плечо ложится мне,

Чечёткой мучая виски.


Я вернусь


Я вернусь, непременно вернусь

В то, что станет уже стариной.

И орбиту подковой согнув,

Расскажу об увиденном мной.


А закончится весь кислород -

Долечу в летаргическом сне.

Не для вдохов и тюбиков рот,

А для выдохов-песен во мне.


По струне между звёзд, что дана

Путеводной, по кромке косой,

По карнизу, где справа - стена,

А напротив - старуха с косой,


Я вернусь, непременно вернусь

С длинной гривой на тех же плечах

На планету, в её седину,

Прилетев из 'когда-то' в сейчас.


Я забрался на́ небо с ногами


Я забрался на́ небо с ногами,

Как мальчишка-неслух - на диван,

И смотрю в глазищи ураганов,

Что не я шкодливо открывал.


Подо мной ползут они, нелепы,

К берегам, рыча на города,

Чтобы слабнуть на земле и слепнуть,

Обрывая жизнь, как провода.


Блёстками - Великие озёра,

Что крестили холодом виски.

Можно бы польстить им фантазёром,

Но они не так уж велики.


Птицы их не больше, чем пискуньи,

Не до звёзд деревья, у ручья

Нет рептилий с подлостью акульей,

Как в закарнаваленных краях.


Ни землетрясений, ни приметы -

Здесь, мол, состоится Страшный суд.

На ополоумевшей планете

Лучше жить у озера, в лесу.

Я засыпаю


Я засыпаю, снова находя

Свободу от сознания, что местом

Служило пониманию дождя,

Снотворного, безвкусного, как тесто.


И там, куда проникнет только звук,

А память вновь расщедрится на чудо,

Увижу толкотню зеркальных букв,

Расклад клавиатуры 'Ундервуда'.


Из россыпи, рядов белиберды,

Казалось бы, бессмысленной, случайной,

Останутся белесые следы

На чёрном - колдовством необычайным.


В нём будет всё, что плавилось в котле,

Но не могло найти словесной формы -

О счастье, о любви, добре и зле,

Об этой жизни, что дана как фора.


Мельканье букв...

Опять напрасный труд

Запомнить то, что будто бы расслышал.

Мокра моя подушка поутру.

Косноязычный дождь бубнит на крыше.


Я носился с гитарой


Я носился с гитарой, как с писаной торбой и

Предъявлял под четыре аккорда стихи свои.

А подруги балдели (им пофиг, о чём пою).

Я купался во взглядах желавших создать семью.

Мой желудочный тракт принимал у костров шмурдяк,

Что лупил по мозгам, словно лом (по цене гвоздя).

Странам третьего мира желал одного добра,

Будто сам был из первого - в куче добра с утра.

Отключенье горячей воды укрепляло плоть.

Я понты с анекдотами мог до утра колоть.

И тянуло бодягой года колесо груди

В то морковное завтра, висящее впереди.

Я планету любил, но в пределах своих границ,

Где желавших любовь экспортировать клали ниц.


Позже выдался шанс разобраться издалека,

Не рискуя попасть под щербатый топор УК.

А дpузья предвещали: удел твой - шофёр такси,

И мели тротуары, спиваясь под 'Гой еси!'


Уложил в чемодан, что имел, и - прости, прощай

(Фотографии и словари - всё что ценно, чай)!

Города, как консервы, вскрывал, не жалел бабло,

Познавая напитки, что помнил по вкусу слов

Из Ремарка, Хемингуэя, Экзюпери.

А земля обороты крутила, за сутки - три.

Я закусывал граппу картинами Пикассо,

Натюрморт с колбасой не цеплялся за взгляд косой.

Фонарями меня искушал Жан-Батист Пигаль,

По губам океанов ступала моя нога.


5/6 много больше одной шестой

(Где квадратные вёрсты заполнены пустотой)

По количеству звёзд, не орущих, что всех светлей,

Не пугающе колких, что славят столетье клеть.

Словно дело листаю под грифом 'Читать нельзя!'

И по строчкам, запретным когда-то, глаза скользят.

За спиной осуждённый и про́клятый мир галдит,

Где глагол в 'я дышал' обретёт совершенный вид.


Я поздно узнаю́


Я поздно узнаю́ о тайной правде

Из выживших случайно дневников,

Воспоминаний без цензурной правки

И переданных писем уголком -


О всех переселениях в метели,

Не в Новый Свет, а в запредельный свет,

Когда дома покорные пустели

За мысли, что могли быть в голове.


О миллионах, сгубленных в атаках,

В которых смерть со смертью на весах.

А письма с 'Не волнуйся' из-под танков

Летели по домашним адресам.


Оправдано?

Ничем.

Но понимаю

Проклятием каким-то на века -

Историю

и челюсти сжимаю

До стона, как ладони на висках.


В столетие растянутая полночь.

Тоннель, тоннель...

и нет ему конца.

Одни молчат, другие шепчут: 'Сволочь!' -

Но сохраняют преданность лица.


Привычный пляс юродивых холуев,

Лопатами портреты на плечах.

Куда ни плюнь - зацепишь 'Аллилуйя!'

Аресты днём, аресты по ночам.


Там всё идёт по замкнутому кругу

Или спирали, но не вверх, а вниз,

Где люди так привыкли жрать друг друга,

Что скоро рук не будет для хоругвей,

Доносов, мастурбации и плуга.

И адреса останутся одни.


Я приеду в Бордо


Я приеду в Бордо

Среди белого дня,

И, наверно, никто

Не узнает меня.


Или в пору для сна

Я прибуду - в ночи,

И меня не узнать

Будет больше причин.


Изменились мои отраженья

На бордовых поверхностях вин

И витрин, и в хрусталиках женщин.

C'est la vie, c'est la vie...


Но скорее всего,

Меня вспомнит старик,

Что на местном арго

Сам с собой говорил.


А забыл, то найду

Тот бутик всё равно,

Где в каком-то году

Причащался вином


И багетом как плотью Христовой

С жёлтым сыром, что старше меня.

Что состарено, привкусом ново.

Это трудно понять...


Я приеду в Бордо

Ввечеру, поутру

Обязательно до -

До того, как умру,


Чтоб слова его в нос

Дегустировать вновь.

Мой сермяжный прононс

Старика улыбнёт.


Вскроет ви́на, что с возрастом гуще.

И хрустящий багет преломив,

Он протянет, как сердце, горбушку -

C 'mon ami, mon ami'...


Ляжет привкус вина

На простые слова.

Разопьём времена,

Что и помню едва.


Все шедевры Бордо

От погожей весны

Благодатных годов,

Как стихи, сочтены.


Невозможно туда не вернуться,

Где закаты пьянят 'Каберне',

А столетия так же минутны,

Как je t'aime во сне...