# Избранные стихи 2020 года

Илларион Иннокентиевич Хохол

Бело, бескрайне, чисто


Бело, бескрайне, чисто

Владенье снов и вьюги,

В котором тройка мчится

По замкнутому кругу.


Быть может, пристяжные

Тому виной - не ровня.

Но запрягавший ныне

Уже потусторонен.


А может быть, возница

Уснул, святой и пьяный,

И, как обычно, снится

Ему блаженство яма?


А за спиной в тепле и

Довольстве - барин любый.

Плевать на направленье

Ему в собольей шубе.


Ни рытвины, ни кочки -

Заснеженно и лепо.

В мешках уснула почта

Какого-то столетья.


Извечная супруга -

Безмерная околькость.

Движение по кругу

Да медный колокольчик.


Бомж


Художник, сражённый и сходством, и сутью

Бомжа в балахоне мессии, рисует

С него Иисуса -


Изгоя, бродягу с претензией странной

Быть пусть и незваным, но званому равным

По божьему праву;


Пропахшего псиной судью, грехоборно

Клеймящего им ненавидимый город

С судьбою Гоморры.


И он на холсте из поскони иконен -

Божественен, словно ниспослан напомнить

Главенство Закона.


Художник греховен, а кто неподсуден?

И страшно ответить за пьянки и блуды,

И хочется чуда.


Уже у мольберта - волненье прохожих.

"О боже, похоже! Настолько похоже -

Мурашки по коже!"


И свозят к тому, кто обязан явленьем,

Безумных, незрячих и слабых в коленях,

Ища исцеленья.


Но бомж удаляется, пьян и сермяжен,

По водам на листьях к апостолам бражным

В четвёртую стражу.


Плодятся, как мухи, пророчества, страхи.

Пилат недоволен, кипит Каиафа,

И множатся штрафы.


Находят бомжа, возмутителя клира

И мира, ему выделяют квартиру

С водой и сортиром.


Всё стихло, забыто желание чуда.

Художник распят на Голгофе прилюдно.

Он больше не будет.


Вокзал


Соборен, высится вокзал.

А в нём, седа ли, руса -

Уборщица. В её глазах -

Всё грязь и мусор.


Так беспросветно, что хоть вой,

В его оконных рамах

И голуби над головой -

Как будто в храме.


Так пахнет, может быть, в аду,

Для грешных парфюмеров.

Смердит переселенье душ

И тел безмерно.


Там лики молодых бомжей

Апостолярней старцев.

И не уехать им уже,

И не остаться.


А мы, на площадь выходя,

Заплёванную паперть

Не замечали, как дождя,

Который капал,


Рябя асфальт, стуча в зонты.

Любовь эгоистична.

И были только я и ты -

Её обличье.


Всё немного и глаже, и выше


Всё немного и глаже, и выше.

С белизною пришла тишина,

Будто звук извинился и вышел,

Неуместность свою осознав.


Будто выпал не снег, а удача -

Непредвиденным праздничным днём,

Что не с крика будильника начат,

А с безмолвия времени в нём.


Хорошо, что земля обретает

Меловидность порой и вода

В состоянии пуха не тает,

Повисая клинками из льда.


В этот мир, где морозы, метели

И простудная смена погод,

Я пришёл в одноразовом теле

И сберчь постараюсь его


До того, как в дорогу ни вещи,

Ни запас адресов и еды

Не собрав, я уйду, долговечен,

Как на белой тропинке следы.


Жизнь - насущный хлеб не нашей выпечки


Жизнь - насущный хлеб не нашей выпечки.

Что бранить дарёную еду?

Не из тех я, кто, надумав, выплачет

Семь ответов на одну беду.


Женщины, неженственные в талии,

Шли навстречу, и за полверсты

Будущие беды грохотали мне

В вещих вёдрах, звонких и пустых.


Что сбывалось сразу, что - со временем,

Если ночь, забытая луной,

Словно кошка, подлостью беременна,

Шмыгала в кусты передо мной.


Много раз, по соннику незряшные,

Дни не соответствовали снам.

Всё равно гаданье на ромашке я

С "любит", как обычно, начинал.


И кукушка, гулкая заочная,

Прятала мой срок в цыганской лжи.

Но сажусь на стол, когда захочется,

Не боясь подушку положить.


Я не знаю, бог ли, чёрт ли, истина

Служит покровителем судьбы,

Но стихи мои читает пристально

И решает - быть или не быть.


Игла шипит


Игла шипит, сшивая звуки,

Скрипит проигрыватель старый.

Сопрано плачет о разлуке

Под семиструнную гитару.


Предвидя гибель, орхидея

С прощаньем связывает жажду

И, на соседей не надеясь,

Грустит при виде саквояжа

Под фотографией настенной,

Чей оборот изнанкой лунной

В тени скрывает драгоценность -

"На память" с росчерком шалуньи.


Жилец, рассеян и беспечен,

У двери свет не выключая,

Уходит медленно и вечно,

Звеня английскими ключами.


А вместе с ним уходит время,

Дабы попутчика состарить.

Цветок не сохнет, не стареет,

Шипит игла, звучит гитара

Под женщиной на фотоснимке,

На память сделанном когда-то.

Он служит чёрно-белым нимбом

Всему, что буднично, но свято.


Предметы, лица, даты, звуки,

Слова на память - невидимки

В объятьях скомканы разлукой

И потому неизгладимы.


Из красного угла


Из красного угола, с периферии -

С церковных стен, дворцовых потолков

Глядит на нас младенец - сын Марии,

Которая - любовь и молоко.


В его глазах - как будто все ответы

И знание от первого лица

Того, что было от начала света,

С тем, что случится до его конца.


Но может, не ответы, а вопросы

Таит в себе его недетский лик,

И вовсе не по водам, а по росам

Идти ему со словом для земли


И знаки вопросительные сеять,

Противные царю и алтарю.

И бог ли тот, кто скажет: "Фарисеи

Учили, что..., а я вам говорю..."?


К эпохе географических закрытий


Закрыт Мадрид, отрезаны пути

В Пекин и Рим. Не умереть в Париже.

Я с детства помню слово "карантин",

В котором выжил,

Не подхватив тоску как патриот

В границах, что железнее ободьев,

Где нас держали, прививая от

Любой свободы.


Теперь, ничем не связан и богат,

Но ограничен в выборе рутины,

Уравниваю жизнь и детский сад

Со скарлатиной,

Когда отдать и душу был готов

За возвращенье в ароматы пшёнки.


Не то важнее, что обрёл, а то,

Чего лишён ты.


Казалось бы


Казалось бы, сиди себе в тепле

И радуйся, что время безысходно,

Когда опасней топать по земле,

Чем одиноко шествовать по водам.


Так нет! В дорогу просится душа -

Туда, где ждут чудес от эпифании,

И некому умерших воскрешать,

А пять хлебов черствеют в целлофане.


Ни в храме нет врача, ни на горе́,

Чтоб излечить словами Палестину,

Взойти на крест и жизнь отдать за грех -

За нарушенье самокарантина.


Как долго


Как долго грелись

Восходом алым

Идеи-рельсы

На людях-шпалах!


Другим не выжить.

Восторг в газетах.

Одни - на вышках,

Другие - зеки.


Так было - ВОХР, а

Мишени - люди.

Историограф,

Не лги, ублюдок.


ЗО* на гибель

Бросали роты, -

Во рвы-могилы,

Где люди - шпроты.


Посевы мяса

На ржевских пашнях

Убийцам снятся,

Не снятся - павшим.


Над тем, что сплыло -

Звезда в зените.

И снова в иглах -

Живые нитки.


Дороги - плёсы,

Весна ли, осень.

Года - колёса,

Надежды - оси.


Ничтожен эхом

Кухонный ропот.

Величье века -

Великий шёпот.


Кровь со смиреньем

К подмёткам липнут.

А люди - время,

Дороги всхлипы.


* Заградительные отряды (прим. автора).


Как корабли, торчат особняки


Как корабли, торчат особняки,

К немноголюдной улице причалив.

При встрече безопаснее молчанье,

Давно предусмотрительны кивки.

И колокол сознание мочалит.


Холодной разобщительной весна

В стране рукопожатий не бывала.

Под масками, на масках карнавала

Улыбок нет в такие времена,

Когда надежд несбывшихся - навалом.


Дворы к дороге выводком щенят

Прильнули и сосут пустую суку.

Греховные затворники спасутся,

Святые вымрут, страждущих храня,

У их одров являя безрассудство.


Пора принять вороний маникюр,

Писать стихи по-чёрному и много

Весной, что выпускает вдоль дороги

Букеты обесцененных купюр,

Где - профиль отвернувшегося бога.


Космически пасхальное


Блажен пришедший в плоскости обочин

К моменту восхожденья своего,

Когда горизонтальный путь закончен

И караулом выставлен конвой.


От тверди и от плоти постепенен

Отрыв с освобождением стола,

И дюзы первых жертвенных ступеней

Пасхально гулки, как колокола.


Дымят тетради пачкой ассигнаций,

Где много слов, произнесённых зря.

Как много нужно сжечь, чтобы подняться,

Но не скорбя о том, что потерял!


Люди


Суживаю спектр

Дефиниций "люди":

Люди - это те, кто

Умирать не любят.


Те, кто так боится

Трепетно за яйца,

Будучи не птицей,

Чтоб за них бояться.


Пиджаки из твида,

Галстуки на шеях -

Неущербны с виду,

Но несовершенны.


Колки, водянисты,

Словно с мозгом кактус.

С высотою - низость.

Полуфабрикаты.


Скажете: душевно

Я бесчеловечен.

Но несовершенство

Не должно быть вечным.


Жаль, что, нам не равный,

Гений не бессмертен,

Но зато тиранов

Забирают черти.


Не тиран, не гений,

Но не чуждый людям,

Постою над бездной,

Загляну и сплюну.


Мужчина и женщина


Они - банальный слог мужчин и женщин

В звучанье слов и в неизбежных рифмах,

Но души их в невидимых движеньях

Неусреднённы и неповторимы -


Повсюду видя, нелегко заметить

На фоне ежедневной круговерти

Наивных вечных отрицаний смерти

И безнадежно временных бессмертий.


На перекрёстке безразличных улиц,

Несущих одинаковые знаки,

В кафе, в которых выбор вин и устриц

Для всех, в него вошедших, одинаков


Они застыли отраженьем зыбким

Скользящих мимо - отражений тоже

Любви с неотразимою улыбкой,

На все улыбки женские похожей.


А утром освящённые супруги,

Как суждено для женщины с мужчиной,

Встречают солнце первыми - друг с другом,

Подобно двум заоблачным вершинам.


С моста судьбы чугунного отлива

Их тени, порождённые востоком,

Сорвутся в воду, будто окрылились,

И по реке направятся к истоку.


Мы были рождены


Мы были рождены, чтоб чью-то сказку

Своею былью сделать и судьбой

Детей и внуков. Это нам с тобой

Стальные заготавливали каски

На счастье смерти - на последний бой.


И нас, рождённых под высоким небом,

Гнобили серым низким потолком.

Высокое и низкое легко

Смешалось и спеклось насущным хлебом

Из анекдотов, гимнов и стихов.


Мы были рождены... Отделы кадров

В делах хранили личные листки

Тех, чьи дела так были коротки

На кухонных слюнявых баррикадах

Под водку как лекарство от тоски.


Пройдут века и археолог, роясь

В эпохе, что была прожить дана,

Найдёт стихи о тёмных временах,

Но на костях не обнаружит крови

И скажет что-то светлое о нас.


На балконе поутру нырну в газеты


На балконе поутру нырну в газеты

(Мои шлёпанцы напоминают ласты) -

Кто-то мочит оппозицию в клозете,

Кто-то в экскременты окунает власти.


А внизу тюльпаны раскрывают клювы,

Как птенцы из гнёзд, вытягивают шеи.

То же самое предпринимают люди.

Что ни рот - венец природы, совершенство.


От пернатых какофония в затылке.

Отгнездились, но не могут жить без пенья.

Мне сказал один зоолог за бутылкой:

Поведение людей ещё глупее.


Пёс сражается в тревожном сне с котами,

Защищая от врагов свою подстилку.

Вся история от Евы и Адама -

Это, собственно, рефлексы и инстинкты.


Что ни Рим, и что ни рейх с номенклатурой -

Мир животный, и естественный, и жуткий,

А налёт образования с культурой -

Целомудренный хиджаб на проститутке.


И в одеждах европейского покроя -

Те же морды из пещеры первобытной.

Ни под солнцем новизны в мироустройстве,

Ни в газетах - неожиданных событий.


На последнем привале


На последнем привале

Не согрею постель,

Переполнен словами,

Припаду к немоте.

И печальная птица

Непонятно зачем

Будет рядом томиться

Сорок дней и ночей.


Может, это - привычка

Или помнит она,

Как, бывало, по-птичьи

В беспорядочных снах

Отрывалась от тела,

В прожитое скользя,

Где остаться хотелось,

Но остаться нельзя.


А вернувшись как будто

С вечеринки хмельной,

Снова маялась утром

В той же клетке грудной.

И тоскуя мятежно

По ночной наготе,

Заблуждалась в одеждах

С притяжением тел.


Эта птица исполнит

Христианский канон,

В сорок первую полночь

Распростившись со мной,

Чтобы в мире незримом,

Далеке-высоке,

Петь словами моими

На своём языке.


На январских страницах


На январских страницах январится смесь

Из картинок зимы и стихов о зиме

Под рекламой перчаток,

Где победа за пикселем, как ни смотри,

Что бы ни было выбрано в качестве рифм,

Вплоть до места зачатья.


Дева в шубке на теле, которое ню,

Эскимосу Аляски продаст и лыжню,

И китайские вина,

И сугроб под рябиной, чьи слёзы красны,

В виде горки белья от невест, до весны

Потерявших невинность.


На продрогшем в ночи безгаражном авто

Утром выложен свадебный кремовый торт -

Ешь лопатой как ложкой.

(Если так о машине без слов о любви,

Той, которую видел внутри снеговик -

Это будет оплошность).


Без намёка на фаллос оставит ли след

Отрицанье зимы - аргумент на столе -

Огурец из теплицы?

Разбирая, что в прошлых годах накропал,

Целомудрен при выборе слов и лекал,

Я хочу застрелиться.


Сексуальность сравнения - стимул продаж.

Заточу шестигранный 2М карандаш

На три строчки о главном:

Неприкрытая правда - не плеть на мiру,

Не спасательный круг. Это - девичья грудь,

Что чиста и желанна.


Наша война


Всё опять в войне,

Словно хлев в говне,

А лопаты нет.

И призывники -

Дети, старики,

Люди-граждане.


Враг - у наших стен.

Он опасен тем,

Что набрался сил,

Взяв Европу. Но

Зря пришёл, говно.

Накось выкуси!


Ненова война.

Так крупна страна,

Что поди - зарой!

Нас же тьмы и тьмы.

Нынче в Третьей мы,

А не во Второй.


И манёвр простой -

Выпить граммов сто

И зарыться в комп.

За порог - ни-ни!

Мы в строю одни

С холодильником.


Жизнь ко многим зла,

Смерть ко всем мила

И придёт всегда.

В тупике стезя,

Отступать нельзя,

То есть некуда.


Ноябрь


У дней - болезненная вялость,

Едва течёт их череда

С привычным "Вы здесь не стояли!",

Когда наглеют холода.


Чернеют кроны, как скелеты

Бескрестых маковок церквей,

А мародёр - безбожный ветер -

Сусаль гоняет по траве.


Бесшумно не нырнуть по-лисьи

К себе в нору под тёплый плед -

Пасьянс из разномастных листьев

Уже сошёлся на земле.


У солнца в ипостаси грелки

Лимит больничного тепла.

Ноябрь. И часовые стрелки

Не знают точного числа.


О чём вы


О чём вы, голос и виолончели?

Не о луне ли, нимбе тополей,

Похищенной не чёртом, а метелью,

Луны белей?


О спутнице, случайной и прекрасной,

Чей номер телефона на стене

Украден кистью в заговоре с краской,

Стены темней?


О том, что время жизни, отступая,

В гранит оденет наши имена,

Которые останутся на память,

Короче сна.


Пандемические стансы с биноклем


1.


Если глянуть в глаза бинокля

(В объективы как в окуляры) -

В месте Солнца увидишь нолик

Как звезду, чуть крупней Полярной.


2.


Сам себе очевидно кратен,

В зеркалах налицо расценки.

Объективно - я ноль в квадрате,

Окулярно - пятьсот процентов.


3.


Перспектива, нова для глаза,

Шепчет мозгу, что дуб с осиной

Вносят вклад, не крупнее вяза,

В похоронную древесину.


4.


Я за травами вижу поле,

Где о жизни слова блуждают

С точки зрения божьей воли

Или Дарвина, или Дао.


5.


Оставляя за словом "лица"

Имена лиценосцев, можно

Обобщить их и помолиться

За любые оттенки кожи.


6.


Страх пожара, потравы, плуга

Возвращает былинке имя.

И молитву за травы луга

Вытесняет "Господь, спаси мя!"


Патагония


Никаких дежавю с фейерверками пальм,

Ни души, ни церквей, ни Макдональдсов.

Огорошен, в ладони долины упал

И качусь по колдобинам.


Языки ледников шевелятся едва

И в озёра немыслимой пресности

Как холодную колкость роняют слова

О красотах окрестностей.


На коленях предгорий улечься могу,

Но не выше. За облачной ширмою

Только мысленный взор, обвалявшись в снегу,

Овладеет вершиною.


Ах, Луис Корвалан, получил бы ты власть,

То освоил бы юг Патагонии,

И тропа бы туда, как в России, велась

С голубыми погонами.


Письмо товарищу Сталину


Товарищ Сталин!

Пишет Вам солдат,

Который отдал за Победу ноги.

Они под Ржевом рядышком лежат.

А я гнию на попеченье бога

На острове-остроге Валаам.

При этом сообщаю, что доволен.

Скучаю не по дому, а по Вам,

Фантомные испытывая боли.


Здесь бедный монастырь, богатый мох,

А катера вокруг патрулят воду.

Товарищ Сталин! Если бы я мог,

То я и руки б за Победу отдал.


Но бог оставил их - не лапать баб,

Не рвать гармонь вокзального набата,

Оставил - Вам, ведь я в плечах неслаб

И мог бы двигать что-нибудь куда-то.


Я пьяным не позорил честь бойца

И жил в семье, а не менял ночлежки.

Я выехал за хлебом с утреца

Из собственного дома на тележке.


Ну без ходуль, но не отброс, не шлак!

Сгребли, как пса, и выбросили вшиветь.

Товарищ Сталин, так произошла

Чудовищная глупая ошибка!


Вы разберитесь. Чей паскудный пыл

Водил метлой на улицах, вокзалах,

Когда нас выметали, словно пыль,

Чтоб сапоги сверкали генералов?


Ведь будет бой ещё!

И я в бою

Без ног вцеплюсь во вражеское горло.


При этом неизменно остаюсь

С надеждой на ответ.


Сержант Егоров.


Подобие трёхмерных многоточий


Подобие трёхмерных многоточий,

Пространство-время кажется дождём.

Секунды-капли падают и точат

Гранит надежды с вечным "подождём",


Сгибая позвоночники и стебли,

Прямую речь. Но выпало - неси

Осадки и последствия, а к "если б"

Часы так равнодушны, как весы.


А дождь шуршит и отдаляет "скоро"

От "может быть", живущего в груди.

- Стой, кто идёт? (И щёлканье затвора).

- Я время.

- Время? Ладно, проходи.


Подобно платью


Подобно платью, ночь надень.

Да будет та любви короче,

Открытей, искренней, чем день,

И непорочней.


Пусть, степлившись, течёт вино

На счастье и подол простынный,

Когда чулки тенями ног

На стуле стынут.


И ты, источник теплоты,

С другим сольёшься этой ночью,

Когда нательные кресты

Звенеть закончат.


А бета с альфой "Близнецов",

Небесные глаза-умляут,

Пускай завидуют, ваш сон

Благословляя.


Портрет войны


Неспешен шаг и траурны багеты...

Колышутся в торжественном строю

Фронты, войска и звания - портреты,

Смешавшись в поминальную кутью.

На них - глаза, деликатес вороний,

Застывшие в глазницах на войне,

Глаза солдат, кто и потусторонен,

И жив в сердцах на этой стороне -

Тех, из кого кумач победы соткан,

Что, кровью напитавшись, порыжел,

И тех, кто посылал их брать высотки,

Боясь расстрела в ротном блиндаже.

Мелькают полководческие лица,

Потевшие над картами боёв.

Им нужно было или застрелиться,

Или бросать на танки батальон.

А в небе - зацелованной иконой,

Фальшивой и поэтому святой -

Расплывчатый (плюс/минус миллионы)

Портрет войны под ретушью густой.

И нет на нём ни без вести пропавших,

Ни инвалидов, брошенных в беде -

Военных "самоваров", ни встречавших

На Родине прищур НКВД -

Тех, кто не знал восторга наступленья,

А в сорок первом "сварен" был в котлах,

Кто, выжив в лагерях военнопленных,

С Победой вместе получил ГУЛАГ.

Чьи кости не нашли покоя в тверди

Промёрзшей тундры, лагерной тайги.

Забытые бессмертнее бессмертных,

Не зная влажной роскоши могил.


Это высказывание (в разных вариантах) Сталина "У нас нет военнопленных, а есть предатели Родины" сталинисты называют мифом. Но то, что испытали миллоны (!) советских солдат zen.yandex.ru/media/leta/u-nas-net-voennoplennyh-govoril-tovarisc-stalin-5cac0d0071871700afcba4e0 не оставляет никаких сомнений. Всех ли военнопленных отправляли в лагеря ГУЛАГа? Нет, только тех, кто не смог доказать органам НКВД и СМЕРШ свою невиновность - кто не доказал, что он не мог застрелиться в момент пленения. Таких было 7-8 % от общего числа (если верить официальным источникам, а документы, связанные с пленными до сих пор https://ru.krymr.com/a/28478907.html (через 75 лет!)). Всего вернувшихся военнопленных было по данным Минобороны 1,8 миллиона (а попало в плен 4-5 миллионов!), 8 % - это 144 тысячи. Все ли они были власовцами и предателями? Скорее всего власовцы и предатели были в числе тех 700 тысяч военнослужащих, которых называли невозвраенцами. Только при Ельцине их признали участниками ВОВ, а до этого государство считало их предателями

Количество вернувшихся после войны советских военнопленных: 2,6 млн.

"Сталин и его окружение заслуживают многих справедливых обвинений. Мы помним и о преступлениях режима против собственного народа, и об ужасах массовых репрессий" (В. Путин) https://tass.ru/politika/8765179


Потепление климата


Что за страсти тепличные

В бытие одноразовом,

Мракобесие личностей,

Призывающих к разуму?


Мол, не в атомном зареве

Жизнь опустится к плинтусу.

Не израильский заговор,

А предательство климата!


Под проклятьем котельные

С керосинными лавками.

Даже грелки постельные -

Запрещённое лакомство.


Люди верят в абсурдное

И боятся незримого.

Будут казни бессудные

Обладателей примусов.


Как в бараке натопленном,

Под бульварными кронами

Ходят женщины топлесно,

Умножая сторонников.


Им сторонники страстные

Письма шлют голубиные,

Вертят белки несчастные

Механизмы турбинные.


Молотком и зубилом я,

Над планетою сжалившись,

Высекаю "Дебилы вы!"

На холодных скрижалях.


Потомки палачей и стукачей


Потомки палачей и стукачей,

Охранников с овчаркой и винтовкой,

И жертв разоблачительных речей,

И тех, кто их заучивал, потомки,


Вы - отраженье дедов и отцов,

Казнивших, подчинявшихся, молчавших.

И, воротя от прошлого лицо,

Готовы стать сегодня палачами.


А ищущие правду, имена

В расстрельных списках, в мерзлоте ГУЛАГа

Для вас - враги, которых нужно гнать

На смерть патриотическим прикладом.


Который век - "такие времена!"


Продолжение темы


"Мело, мело по всей земле"

(Б. Пастернак)


Безабажурною тоской

Под аварийным потолком

Унылый, тусклый свет

С надсадом сорока свечей

Мигал, и призраки вещей

Срывались на паркет.


Он открывал уродство стен

В случайном наслоенье тем.

А мебель-ассорти

В побоях от былых жильцов,

Смущённо отведя лицо,

Молила: "Не свети".


Он не щадил ни цвет волос,

В который время ворвалось,

Ни кожи на лице,

Где под распахнутостью глаз,

Тоска, свернувшись, улеглась,

Как кошка на крыльце.


Быть не могло ещё темней

В нагромождении теней

На четырёх стенах.

Декабрь скулил бездомным псом,

А память маховик часов

Вращала у окна.


Метель, вселенская метель.

И мир, сорвавшийся с петель,

Всё холодней и злей.

В ладони, горячей печи,

Слетались отблески свечи,

Горевшей на столе.


Проклятие


По звёздам - август. Догорает лето

И Водолеем льётся мне в окно.

Краснеет Марс, как кончик сигареты

Длиною в ночь.


О, покровитель Рима голоногий,

За чей сенат воюешь, расскажи,

Где та война, которая для многих

Длиною в жизнь?


Империя погибла, сын Юноны,

И варвар неизбывен, как трава,

А на дорогах римского канона

Смердит асфальт.


Но над Землёю, войнами изрытой,

Твой красный глаз всё светится во тьме,

Тысячелетья раздаются крики

Длиною в смерть.


А я стою и впитываю боли.

Не потушить тебя и не простить.

Будь проклят! Пусть проклятие всего лишь

Длиною в стих.


Прoходит время


Проходит время, глядя во дворы -

Ища судьбой помеченные двери.

Я верю в эти правила игры,

А больше ни во что уже не верю.


Оно приходит. На его косе -

Одни для всех отбивка и заточка.

И знаю точно, что придёт ко всем,

А больше ничего не знаю точно.


Я выбрал бы одежду и вино

Такие, чтоб с достоинством отчалить.

Печально мне, что выбор не за мной,

А больше ничего мне не печально.


С улыбкой полоумного творца

Ошеломляет пошлостью и новью.

И может останавливать сердца,

А больше ничего не остановит.


Меняет очертанья берегов,

Слова, людей - не суть их, а наружность.

И только раз дано войти в него,

А больше - ничего, да и не нужно.


Пустое


Так говорили, а теперь нигде

Уже не слышно возгласа "Пустое!"

И вот - уместен, но дословен, то есть

Нагляден, как пространство без людей.


Пусты дороги вымершей длины,

Безлюдны стадионы и манежы,

Метро как череда бомбоубежищ

Для прошлой, но не будущей войны,

Чью вероятность можно обнулить,

Поскольку войны затевают страны -

Их нет, и мир безбедней, как ни странно,

Того, где люди ямб изобрели,

Но все погибли.

А допрос судьбы -

Пустое, если мир бесчеловечен

(Дословно то есть),

и стихи в нём вечны,

Когда есть те, кто может их забыть.


Развитие темы


"А кони - всё скачут и скачут,

А избы - горят и горят"

(Н. Коржавин)


Погоды, похоже, теплеют

На старой и Новой Земле,

Но речи - всё злее и злее.

Слова настоялись на зле.


История - миф и условность

И перестановка теней.

Всё строже охрана былого,

А "завтра" страшней и страшней.


В политике - деньги и блядство,

В поэзии - немощь и ложь,

А tempora длятся и длятся,

Привыкнув к "О mores!"


Ну что ж...


И раб неизбывен, и варвар.

Но, может быть, от пирамид

До кафеля и писсуара

Не сотня столетий, а миг?


Всё громче кричат "аллилуйя!"

Тиранам, взобравшись на стул.

И перьев всё больше холуйских,

А правда прибита к кресту.


Расслаблю пальцы


Расслаблю пальцы и перо,

Лишившись речи,

Взлетит и понесётся к речке,

В круженье болеро.


Над пятнами горячих крыш,

Тупых и чёрных,

Над этой жизнью, обречённой

На гибель от жары,


На описание теней

Любви, былого,

На некрологи-предисловья

К тому, что ждёт за ней.


Перо опустится в глуши,

Где долго спится

И лишь невидимая птица

Тревожит камыши.


Республика закончилась


Республика закончилась и власть

В руках того, кто скользкое "преемник"

Не любит. Он вкушает власть, как сласть,

Взасос с причмоком. Рим (ещё не Древний)


Лежит борделем мраморным у ног,

Уже продажным и давно бесславным,

Ждёт зрелищ и халявное зерно

Из рук того, кого встречает с "Аве!"


Враги - внутри, а варвары - у врат.

Империй, без тебя на троне - гибель!

Они же Сирию сирийцам возвратят

И египтянам отдадут Египет.


А на монетах - профиль "божества".

Вперёд, "Спартак"! Сенаторы - холуи.

Куда ни плюнь, торчит Октавиан,

Все статуи в слюнях от поцелуев.


Так было, есть и будет на земле.

Когда сто лет плетьми и сапогами

В тупое быдло превращают плебс,

Ничтожества становятся богами.


Сегодня безветренно


На мыс ураганом положен глаз.

Лишь сутки под ним отделяют нас

От ада, в котором безумный вальс

Расплещет с дождём темнота.

Сегодня безветренно, тих прибой,

На картах - марьяж. Это мы с тобой,

Кого не заметил, наверно, Ной

За пазухой тёплой Христа.


Божественный бар, "No Smoking" где,

Пустее борделя без вин и дев.

Нектар - и для грешников без одежд.

Безгрешно одетым - двойной.

У бармена смена завершена,

Он хочет домой, у него жена.

И ждёт чаевых, проклиная нас,

И крылья свербят за спиной.


Сентябрь, ave!


Сентябрь, ave!

Сольёмся с гамом:

Выносят август

Вперёд ногами.


Выносят месяц -

Пустую ёмкость.

Но мы - на месте,

Мы остаёмся!


Покуда живы,

Смелы и здравы,

Натянем жилы

На шее правды.


Приложим силы.

Пусть нас запомнят -

Не выносимых

Из тесных комнат,


Дворов и улиц,

Не знавших славы,

Петли и пули.


Сентябрь,

Аve!


Соборен, высился вокзал


Соборен, высился вокзал.

Брела, седа ли, руса,

За шваброй женщина, в глазах -

Всё грязь и мусор.

И было тускло так, хоть вой,

В его оконных рамах.

А голуби над головой -

Как в гулком храме,

Где пахло, будто бы в аду

Для грешных парфюмеров,

Перемещеньем тел и душ

Неэфемерных.

Господь шалил, озорничал,

Играя поездами.

В зрачках бомжей была печаль

Всех опозданий,

Укор бессребреных святых

Всем преуспевшим.


Ко мне, заждавшемуся, ты

Бежала, спешась.


И мы, на площадь выходя,

Загаженную паперть

Не замечали, как дождя,

Который капать

Заладил, не пытаясь мыть

Ни мир, ни город грязный,

Где были только он и мы,

Чисты и праздны.


Стелют скатерти перроны


Стелют скатерти перроны

Уезжающим на дачу,

В быт почти потусторонний,

В пасторальное "иначе",


Где выходят на веранды

Будто на "всегда", отчасти

Позабыв, что бумерангом

Им придётся возвращаться.


Уезжают, проклиная

Серость блочного надсада.

Дача - песня кружевная

Деревянного фасада.


Из этажности бетонной

На вокзалах этот выплеск.

В том бетоне тело тонет,

Но душе охота выплыть.


Уезжайте в полнолунья,

В чай полуночный и лето.

Сладко спите до полудня

Без обратного билета.


Стрекоза


Предвиденный итог.

Пора

Сера, раскаяньем сыра,

Уныло гола.

А мысль, как будто после сна,

Ещё бессловна, неясна

И ждёт глагола.


Движенья нет и воздух затхл.

Полуживaя стрекоза

Легла на паперть.

Не станцевать и за еду,

А муравейник раз в году -

На зиму заперт.


Позволь, в тепло тебя внесу -

Плясунью, праздничную суть

В предсмертной коме.

Не осужу твоё житьё.

Вот я трудился муравьём,

А что мне вспомнить?


Ты, беззаботна и легка,

Была на чьих-то поплавках

Эквилибристкой,

А я, несчастлив поутру,

Не на рыбалку, а на труд

Вставал и брился.


Ты не в домашнем неглиже -

В том, что заношено уже,

Твой вид параден.

В мерцанье крыльев слюдяных -

Шальная трепетность весны,

Палитра радуг.


Пусть комариное рагу

Я обеспечить не смогу

Твоей породе,

А только муху с кровью.

Мух

С утра всегда не меньше двух

На бутерброде.


Служи мне комнатным цветком,

Живым под мёртвым потолком,

Напоминая,

Что жизнь - не только пот в труде

И у кого-то кое-где

Она иная.


Ступени


Зеленея задолго до

Кувырканья окурков в пене,

Начинаются над водой

И уходят в неё ступени.


Стеклотара, куски газет,

Бой кирпичный вразброс и в куче,

А поднимешь глаза на свет -

Днище баржи чернеет тучей.


Катерок, земснаряд, буксир

Облаками скользнут и сгинут

Или лодка с мотором "Вихрь"

Наследит журавлиным клином.


Иногда отпускает дно

Пузырьки - продолженьем темы

Утонувших гниющих снов

И безрыбья в гранитных стенах.


Но рыбак, уперев живот

В балюстраду канала, верит

В чудеса и поклёвки ждёт

У иконы свинцово-серой.


Если верить, то лишь в абсурд!

Ждёт чудак, словно бог, угоду,

Курит с удочкой на весу

И бросает окурки в воду.


У границы холодной земли


У границы холодной земли

И воды цвета перца с укропом,

Где паромы утюжат залив,

За которым - Европа,

Серым камнем упал Петербург.

По отсчёту от Балтики - низмен,

Он целует речную губу,

Чей характер капризен.


Всем ценителям вкуса того,

Что застыло в граните бесстрастном -

Это львятник для каменных львов,

Отошедших от власти.


Горожане с погодой на "ты" -

Матерят, но всегда без обиды,

И у них отрастают зонты

Для продления вида.

Если выжать всю воду из льдов,

Растопив их всемирным пожаром,

То научатся жить под водой,

Отрастив себе жабры.


Пусть не в сквере на Стрелке тетрадь

Заложил, словно душу и остов,

Но пришёл бы и я умирать

На Васильевский остров.


Эта ночь


Эта ночь, наступившая возле,

Подошла, задышала во мне,

И её лошадиные ноздри

Материнских ладоней нежней.


Отказала природе в законах,

В ней ничто ничему не равно,

Но находится то, что искомо,

Что абсурдно при свете дневном.


Там чернильные кляксы в тетради

Превращаются в синих котят

И, сорвавшись с порога веранды,

Вслед за мной по страницам летят.


А за нами - рассветы вдогонку

И бесцветные взрослые дни.

Просыпаясь, я плачу ребёнком,

Отлучённым от синих чернил.


Я листопад люблю


Я листопад люблю, а ты - весну.

Мы пьём неодинаковые вина.

Ты любишь утро, я люблю уснуть

В снотворную ночную половину


И спать, когда из недобытия

Вернувшись, ты над завтраком порхаешь.

Ты любишь строить планы на день, я

Люблю их разрушать и сеять хаос.


Стихи про осень, полночь, Каберне

Весне, Мерло и утрам не мешают.

Лишь клёны недоверчиво в окне

Покачивают жёлтыми ушами.


Твоё житьё давно с моим бытьём

Назло орфографическому знаку

Слились в противоречии своём,

Как лицевая сторона с изнанкой.


Я мысль гоню


Я мысль гоню, а та кружит,

Чтобы опять в висок стучаться

С тем, что, по-видимому, жизнь -

Пробел в надвременном молчанье.


Она - в безмолвии надлом,

Надрез, отметка ножевая,

Подарок в виде моря слов.

И я его переплываю.


Гребу и думаю, что лучше

Не забывать, что впереди.

Всё меньше страха перед сушей,

Всё больше берега в груди.


Я на входе бы мог принимать пальто


Я на входе бы мог принимать пальто

И промокший плащ, и берет с зонтом.

Слава богу, что я не из этих, кто

На две трети забит в передней.

Не из тех, что в сортирной стене торчат

Для всего, чем торгует "Союзпечать"

(Может быть, под названьем иным сейчас,

Но в по-прежнему лживом времени)


У гвоздей - своё место, своя судьба.

И кому-то ржаветь под землёй в гробах

Или крик "Не влезай!" прикреплять к столбам,

Быть кирзе и подмётке скрепкою

И стучать башкой под парадный марш

О брусчатку, от праздника без ума.

А кому-то пейзажи держать в домах

И верёвку с её прищепками.


Я не тот, кто в программе - козырный туз,

Не из тех, кем Христос был прибит к кресту.

Не увидеть меня, даже встав на стул -

В потолочную бель заброшенного.

Но я там, где прилично служить гвоздям,

Чтобы крыша, свой угол и смысл блюдя,

Охраняла скатерть под ней от дождя

И от птиц, рассмотреших крошки.