# Псих: обновление

Ольга Аркадьевна Хожевец

обновление отдельным файлом. 14/01/2019

Спирт я честно разделил с "охотниками" - прямо тут, у леталки, когда остальные разошлись. Кто-то подсуетился с кружкой, кто-то - с флягой. Пить мне совсем не хотелось. Но меня все ещё слегка покачивало, и я решил - пусть лучше считают, что от спирта.


Механик уже копошился возле леталки, обнюхивал крыло, прежде стройной изящной линией заведённое назад, а нынче покорёженное и бесформенное. В дележе выпивки он не участвовал, да и не претендовал. Когда спирт кончился и "охотники" разбрелись, я подошёл к нему.


- Очунял малость? - спросил он, не оборачиваясь.


- Нормально. Как машина?


- Ну, как. Весь борт на замену, а так ничего. Работки подсуропил мне.


Механик обернулся, вытирая руки какой-то маслянистой тряпкой. Пояснил:


- Я не против работы. Лучше леталки чинить, чем...


И он замялся, не договорив, махнул рукой, торопливо отведя глаза. Пробурчал себе под нос:


- Док расщедрился нынче. А у меня для тебя тоже кое-что припасено.


- Без толку, - сказал я. - Не берет меня сегодня, да и не хочу. Перевод продукта.


- Как знаешь.


- Зовут тебя как?


- Тарасом мать называла.


- Слушай, Тарас. Я спросить хочу, только ты не обижайся, если что...


Механик с тоской поглядел на вскрытый борт леталки. В какой-то момент мне показалось - сейчас он нырнёт туда, как в омут, с головой. Нет, остался на месте. Проворчал недовольно:


- Ну и не мнись, спрашивай, чего там. Да понял я уже. Про сглаз прояснить хочешь, да? Так я тебе скажу - враки это. Глаз у меня нормальный, как у всех. А что не везло малость... - Тарас пожевал губу, опустив глаза к земле, мотнул головой. - Ну, пусть даже и не малость. Все равно. Это - повод такое прозвище человеку давать?


- Так тебя прозвали Сглазом? - брякнул я. - За что?


Тарас прищурился подозрительно.


- А то тебе не рассказали.


- Нет. Ничего не слышал, честно.


- Ну...


Механик накрутил на палец длинный ус, уныло обвёл взглядом площадку.


- Ты точно выпить не хочешь?


- Пошли, - кивнул я, сдаваясь. - Компанию поддержу.


- Вот это дело. - Оживился Тарас.


В закутке ангара, выгороженном штабелями массивных оцинкованных ящиков, стоял въевшийся, наверное, навсегда запах смазки и разогретого металла. Тарас быстро разлил по кружкам спирт, чисто символически плеснул туда же воды, выложил два ломтя чёрного, как мазут, хлеба и розовую луковицу, подвинул соль в щербатой солонке.


- Ну, будем.


- Будем, - согласился я.


Спирт, вонючий и едкий, едва не встал комом в горле, меня аж на слезу прошибло. Механик таких затруднений не испытывал. Он привычно макал комки хлеба в солонку, но молчал, прятал глаза, и я спросил, чтобы завязать разговор:


- А что случилось с Булкой?


- Это не мой был летун.


- Да я не про то.


- Ну, что... Ай, не бери ты в голову.


- Расскажи.


- Булка... Ну, Булка долго здесь продержался. Неплохим, говорят, пилотом был. А потом подранили его... Вроде как тебя сегодня. Тоже крыло снесли.


- Мне не снесли.


- Он мне доказывать будет! - распалился Тарас, сердито дёрнул ус. - Ты видал, на чем там всё держалось?


- Я знаю, на чем там все держалось, - напомнил я. - Так и что с Булкой?


- А хочешь слушать - не перебивай. Ну, до базы он дотянул, посадил кое-как машину. Подбегаем - кабина закрыта, пилот внутри и не отзывается. Насилу вскрыли, достали его. Сам целый был. Но без сознания.


Тарас замолчал, хотя понятно было, что это ещё не конец истории. Механик полез под стол, вытащил небольшую, литров на пять, канистру, на дне которой что-то ощутимо плескалось. Я торопливо накрыл ладонью свою кружку.


- Мне хватит. Завтра тесты.


- Как знаешь, - пожал плечами Тарас. - Но зря. Ты ж трезвый сидишь, я вижу. Ни на грош не проняло. А тебе сегодня... Да и мне. Ты не думай, я не алкаш. Но сегодня... День особый. А, ладно.


Он выпил, смачно, с хрустом закусил луковицей. Продолжил:


- Снесли мы Булку в лазарет. И вот там-то... Понимаешь, и в себя он вроде не пришёл. Слова связного никто от него не услышал. Только начал он кричать.


Тарас задумчиво посмотрел в свою кружку, снова полез за канистрой.


- Такого крика... Объяснить тебе... Будто его черти в аду... Да на хрена я это рассказываю вообще. Этот вой мы всей базой... Ну, ты видал, база не маленькая. А вот слышали... Ни медикаменты не брали, ничто. Так два дня и выл, пока не увезли. Без перерыва...


Механик уставился на меня слегка остекленевшими после третьей дозы глазами, проговорил:


- На черта... Раскрутил вот на болтовню. Сидишь тут, трезвый... А я тормоза отпустил нынче. Языком треплю почём зря, а ты... Ты меня, паря, нынче меньше слушай. Налить тебе, что ли?


- Черт с тобой, налей.


Пить мне по-прежнему не хотелось. Но Тарас смотрел, и я сделал глоток, обжигая потрескавшиеся губы. Особое, звонкое ощущение, возникшее после посадки и словно отделившее меня от всего окружающего, потихоньку уходило; мир приобретал очертания реальности, вещественности, будто проявлялись бывшие прежде тусклыми краски. Прав был механик, чертяка - я действительно только теперь почувствовал себя живым.


- Ты крепкий, - мой собеседник покрутил ус, сам себе кивнул утвердительно. - По тебе сразу не скажешь, но ты крепкий. Я вижу. Большинство там, - он неопределённо махнул рукой в сторону посадочных площадок, - решили сегодня, что это случайность, крупное везение, что ты от "Ос" ушёл. А я говорю - нет, не случайность. Тут даже не в мастерстве дело. Просто ты крепкий. Держишь удар. Есть такое - крепкий на удар, понимаешь? И я в тебя верю. Ты... Тебе сколько сроку-то намерили?


- Все мои, Тарас.


- Не, ну серьёзно.


- Пять лет.


- Ох ты. Что ж ты такого натворил, паря, в твои-то годы?


Опять двадцать пять. Я поморщился.


- Не будем об этом, Тарас, ладно? Какая разница теперь.


- Ладно.


Механик замолчал, не договорив то, что собирался, почесал в затылке, сбитый с мысли, а может, выбитый из колеи.


- И то сказать, - пробормотал он неуверенно. - За такое время война-то эта кончится. Не может она долго тянуться, не должна.


"Эта кончится - другая начнётся", - подумал я, вспомнив Никифорова.


А вслух спросил, закрывая неприятную тему:


- А ты сюда какими судьбами?


- Я по контракту. Хотел деньжат срубить хороших. Да только... - Тарас махнул рукой. - Знать бы заранее, как эти деньги достаются...


- Про прозвище расскажи.


- Не надо бы тебе этого, паря.


- Я не суеверный. Расскажи сам, мне ведь наверняка в казарме ещё отбрёхиваться.


- Тут ты прав... Лучше я, чем...


Механик замялся, снова отвёл взгляд, словно втайне и сам не был уверен, что не несут злой порчи эти черные, как уголь, глаза.


- Летуны мои, - сказал тихо, - все как один... С первой ракеты не возвращались... Только ты вот вернулся. Первый.


И тут же вскинулся, заговорил горячо:


- Про сглаз не верь, неправда это. Я уж не мальчик, жизнь немалую прожил, и ничего такого... нигде... Никогда. И мыслей дурных не держал, а значит, и сглаза быть не могло, так ведь? Да я... Какие тут мысли... Я бы за них, за каждого... Я бы сам за них пошёл, если б мог, если б умел, веришь? Веришь? Нет, ты скажи. Ты мне веришь?


Натуральная горечь рвалась у него из груди, самую малось, быть может, подогретая алкоголем, но неподдельная; и я подумал - нет, не пьяный кураж. Достала мужика ситуация крепко. Пошёл бы, и впрямь.


- Верю, - кивнул я. - Только теперь, Тарас, этой полосе конец. Вины твоей тут не было и нет. И у тебя теперь летун, который возвращается.


Пока механик испуганно плевал через левое плечо и искал дерево, чтобы по нему постучать, я допил-таки спирт, который медленно выдыхался в моей кружке. Может быть, зря. Если бы я этого не сделал, я, наверное, не задал бы следующий вопрос. Но градусы наконец, как-то вдруг ударили мне в голову, закружились там хмельным хороводом, и когда вернулся Тарас, сумевший всё же найти среди скопища оцинкованных ящиков один деревянный, я спросил:


- Сколько их было у тебя?


- Что? - он непонимающе помотал головой.


- Сколько, говорю, их было? Летунов твоих? Сколько?


Не знаю, какой ответ я ожидал услышать. Но явно не тот, что прозвучал.


Тарас облокотился обеими ладонями на хлипкий столик, который от этого пошатнулся и издал протестующий взвизг, и несколько долгих мгновений изучал меня пристально и оценивающе, словно понять хотел, что кроется за моим вопросом. Вот такой-то взгляд, тяжёлый, действительно кажущийся недобрым, небось, и спровоцировал когда-то рождение злого прозвища.


Потом механик снова вытащил канистру. Не спрашивая, наплюхал в обе кружки.


- Помянем, - произнёс он, по-прежнему стоя. - Выпьем за упокой. Летунов моих прежних. Земля им пухом.


И только когда обжигающая жидкость миновала глотку, горячей тяжестью легла в желудок, Тарас сказал:


- А было их, человече, двенадцать душ.


***


В казарму я возвращался на нетвёрдых ногах, борясь с ощущением неожиданно уплотнившегося, сгустившегося воздуха, который приходилось проталкивать в грудь неровными, судорожными глотками. Тарас под конец наших посиделок много суетился, предлагал проводить, даже порывался уложить меня спать прямо в своей подсобке. Обещал всё утрясти с дежурным. Я отказался. По глупости, наверное. Я пожалел об этом сразу, как только вышел из ангара. Но что сделано, то уже сделано, и я двинулся в казарму, сосредоточившись на том, чтобы идти по возможности ровно.


Барак встретил меня духотой и гулом возбуждённых голосов. Причину возбуждения я понял не сразу, с трудом напрягая затуманенные алкоголем мозги. Оказалось, с одного из сегодняшних вылетов - уже после того, как мы с Тарасом "зашились" в подсобке - не вернулись двое "охотников". "Утка" уцелела, большого пуска не было. Видимо, поработали из ручника - наверняка по наводке наблюдателя, так просто попасть в бифлай при его скорости практически невозможно. Разве что случайно, но не два же раза подряд. Завтра планируются вылеты в тот район, будем искать гнездо наводчика. Это, пожалуй, посложней, чем вычислить ракетную установку. Аппаратура у наблюдателя, скорей всего, современная, "шума" не создаёт. Откуда они её только берут?


Передачу пеленговать - работа долгая, кропотливая. Горы ведь, эхо. Сходу да с налёта не сориентируешься. А бока подставлять придётся в упор. Перспективка. Вот и гудит барак, гадает угрюмо, сколько троек пойдёт в пресловутый район, кому завтра жребий. Пустое дело. Здесь добровольцев не спрашивают. На кого укажут, те и пойдут.


Я к словам доктора, что завтра никуда не лечу, и сразу-то отнёсся скептически. А в новых реалиях это и вовсе превратилось в фикцию.


Черт, хоть протрезветь бы.


Я пробирался к своей койке, цепляясь руками за подпирающие второй ярус балки, и едва не споткнулся о протянутые через проход ноги. Поднял шумящую голову. Карп. Лыбится довольно. Охотник из молодых, как раз с нашим прибытием повезло парню из "уток" выскочить. На радостях гонорится сверх меры, и я его, в общем-то, понимаю.


- Штормит? - ехидно поинтересовался Карп. - Сколько баллов по шкале?


- Отвяжись, - сказал я вяло.


Ну не было у меня сил на пустые разговоры.


Ответ оказался ошибкой. Охотник явно был настроен позадираться, и если прежде ещё можно было отшутиться одной-двумя удачно брошенными фразами, то теперь я этот путь себе отрезал. Карп вскочил на ноги с весёлой готовностью, окончательно загородив проход, и публика вокруг заинтересованно примолкла.


- Загордился, салажонок? - протянул охотник с долей той акцентированной, высокомерно-презрительной иронии, с какой почему-то принято начинать подобные разборки. - Один раз всего из мясорубки выскочил, и уже позволяешь себе? Асом заделался, спиртик с технарями попиваешь? А где питейный налог для коллектива? Или ты на коллектив нынче плюёшь?


"Коллектив" щурился согласно и угрожающе.


А я подумал, как же мне все это надоело. Как же я устал от всего этого.


Будто мало нервотрёпки на вылетах. Будто недостаточно факта, что практически каждый здесь по статистике - смертник. Не хватает нам того врага, что в горах.


Нет, надо ещё между собой отношения выяснять.


И как назло, именно сегодня.