# Псих: обновление

Ольга Аркадьевна Хожевец

обновление отдельным файлом. 01/02/2019

***


Я стоял перед ними, спиной к глухой стене "губы", и шершавый ветер-суховей ерошил отросшие космы моих волос, а я всё не мог поверить.


Мысли вымело начисто.


В голове вращался бессмысленным колесом лишь один вопрос.


За что?


- Согласно Уставу Вооружённых Сил Федерации, - равнодушной скороговоркой зачастил Мосин, - согласно статьям... по решению...


Я не слушал. В тех сухо падающих, как песчинки, словах всё равно не содержалось ответа.


За что?!


Я отчаянно желал выплеснуть свой вопрос, выговорить пляшущими против воли губами, прокричать его изо всех сил, так, чтобы не дать отмахнуться, чтобы мне не смогли не ответить - хоть кто-нибудь.


И понимал, насколько глупо это желание.


И когда полковник, дочитав приказ, отстранённо поинтересовался: "Сказать что-нибудь имеешь?" - я только мотнул головой.


Не может быть, чтобы всё вот так закончилось.


Не может быть.


Потом я услышал "товсь", "цельсь", заглянул в черные дыры огнестрельных дул.


И понял - может.


Короткий миг паники обрушился калейдоскопом беспорядочно мельтешащих мыслей - надо что-то делать, срочно, скорее, потому что будет поздно, уже почти поздно; просить, умолять, задержать, оттянуть, - ошибка, это же ошибка! Пусть не сейчас, только не сейчас, надо остановить, любой ценой...


Я сжал зубы.


Команда "пли" слилась с оглушительным, нестерпимым грохотом ружейного залпа, взорвавшим пространство, разодравшим воздух возле моей головы; я зажмурился - с опозданием, ещё не осознав этого опоздания, не осознав, что почему-то продолжаю жить, что слышал залп, который услышать не был должен...


Не знаю, как я устоял на ногах.


- Налее-во, - невыразительно, будничным тоном проронил полковник.


Налево.


- Ша-агом арш. Стой. Налее-во. Вперёд...


Моё тело, как механический манекен, продолжало выполнять команды, шагало и поворачивалось - словно бы даже без моего участия; я чувствовал себя расстрелянным, я остался лежать на растрескавшемся асфальте, истекая кровью - а тело уже спускалось по лестнице в ставший привычным полумрак гауптвахты, неуверенно нащупывая ногами каждую ступеньку. И только в камере это раздвоение ушло, рассосалось, сметённое навалившейся усталостью - и ощущением нескончаемого кошмарного сна, из которого мне не удаётся вырваться никак.


- Ну что, герой? - взметнув вверх круто изломанную бровь, поинтересовался Мосин; голос его звучал зло и раздражённо. - Как тебе мой урок номер раз? Дошёл до печёнок или нет?


Я выдавил:


- Дерьмо.


Короткий, злой удар в солнечное сплетение заставил меня задохнуться от боли; второй отбросил спиной на стену, вышибив остатки воздуха из лёгких. И тут же кулак полковника врезался мне в живот - ещё, ещё и ещё; под горло подкатил комок тошноты, в глазах потемнело, в мозгах - тоже; получив напоследок подлый удар в пах, я скрюченной запятой сполз по стене, обдирая робу о шершавый бетон.


Мосин за моими судорожными попытками глотнуть воздуха наблюдал с брезгливым интересом - будто на букашку полураздавленную смотрел. Убедившись, видимо, что прямо сейчас я коньки откидывать не намерен, он неторопливо огляделся, уселся на топчан, уперев ладони в широко разведённые колени, расставив локти - в такой позе был изображён на картине какой-то древний полководец, я уже забыл, какой.


- Это даже не урок, - сказал он. - Так, приведение в чувство. Ты хоть понял, за что получаешь?


На ноги я поднимался, упираясь лопатками в стену, крепко закусив зубами губу, чтобы не завыть; моё подобие защитной стойки вызвало бы смех, пожалуй, у любого - не специалиста даже, просто у человека, хоть раз в жизни видевшего рукопашные бои. Ответить Мосину я не мог - боялся разжать зубы - но головой дёрнул отрицательно и упрямо. Пусть объяснит. Пусть объясняет, если сумеет.


- Слышал, тебя здесь прозвали Психом, - заметил полковник с тихим вздохом. - Очень правильно. У тебя, парень, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Недодал тебе создатель этакой мелочи, обделил. Жаль, я сразу не разобрался. Такое качество следует учитывать.


Я понял только, что драться он больше не будет, и прислонился к стене, постаравшись снять напряжение со скрутившихся в тугой узел мышц живота. Хотелось лечь на пол, свернувшись клубком, и тихонько скулить по-собачьи; ещё очень обидно было увидеть насмешливую гримаску на одутловатом полковничьем лице.


Впрочем, гримаска мелькнула мимолётно и исчезла.


- Ты вообще интересный экземпляр, - задумчиво сообщил мне Мосин. - Медики и здесь от тебя в восторге. Здешний врач говорит, что на одних только данных по твоему восстановлению после шока можно диссертацию защитить. И люди к тебе... Никифоров вот не так давно у меня справлялся. А ведь старик своих учеников обычно даже по фамилиям не трудится запоминать. И кстати, ты не знаешь, что за морж усатый мне в ноги кидался, когда я расстрельную команду сюда вёл? За колени облапить пытался, придурок.


- Тарас, - разлепил я губы. - Это Тарас.


- А?


- Механик мой.


- И даже комбат, пропойца чёртов, за тебя заступился. Хотя ему бы свою задницу прикрыть. Чем ты их берёшь, людей-то?


Я выговорил:


- Вам не понять.


Мосин, как ни странно, на оскорбление не отреагировал.


- Ну и чёрт с ним, - согласился он. - Обойдусь. Но без меня ты бы гнил на рудниках, помнишь? Никто из этих доброхотов тебе не мог помочь. А я - смог. Легализовал тебя, от яйцеголовых отмазал - кто? Я. И между прочим, надеялся, что могу рассчитывать... Ну, пусть не на благодарность даже. Хотя бы - на порядочность. На честную отработку долга. А ты мне - такую свинью. Это как?


- Почему же свинью, - произнёс я бесцветно. - Я вытащил ребят. Спецназовцев. Семь человек. Это было непросто. Но они бы загнулись там. В ущелье этом идиотском. В чём же тут свинья?


- Между нами. Ты рассчитывал выцепить досрочное?


Я смотрел на полковника, с трудом, сквозь застилавшую мозги муть сознавая, что общаемся мы, пользуясь разными языками - и оттого не поймём друг друга никогда; смотрел, как на представителя другой расы - по злой насмешке судьбы похожей внешне, но бесконечно далёкой внутренне. Смотрел, чуть покачиваясь на ослабевших, грозящих подвести меня ногах.


Потом сказал:


- Да. Рассчитывал.


Мосин улыбнулся удовлетворённо.


- Я так и подумал, - кивнул он. - Борзый мальчик. Только ты просчитался, малыш. Видишь ли, есть правило. Единственная добродетель штрафника - чёткое выполнение приказов. Непослушный штрафник - это списанный штрафник. Такова аксиома. То, что с тобой осечка вышла - недопустимый промах; впрочем, виновные своё уже получили. Можешь, пожалуй, причислить этот феномен к списку своих личных побед. Но на повторение не рассчитывай. После моей профилактики - ни в коем разе. Это так, совет.


Полковник выдержал внушительную паузу. Продолжил:


- Я расскажу тебе то, в чем не признался бы другому. О своём проекте. Видишь ли, он висит на волоске.


Мосин потёр бровь, потрогал пальцами виски. Оперся локтями на колени, уложив на ладони тяжёлую голову.


- Ты понимаешь, что это значит для тебя. От твоего срока прошло всего ничего. Накроется проект - ты вернёшься на рудники. Вероятно, навсегда.


- У меня слишком много недоброжелателей, - пожаловался он доверительно. - Проект обходится дороже, чем рассчитывали. Чересчур много техники гробится. А эффект, поначалу стабильный, в последнее время сполз. В этих условиях любая зацепка... Я когда услышал, что тут у вас происходит... Меня чуть кондратий не хватил. Штрафник, блин, осуждённый преступник, угоняет штурмовик, способный стереть с лица земли город - и ему это позволяют! Да если бы об этом узнал кто кроме меня... Штаб просто обосрался бы сразу. Это такой козырь против меня, какой многие только во сне видели! Это - джокер!


Мосин поднял голову.


- С проектом у меня очень уж много завязано. Говоря по-простому - я сделал ставку. И ради проекта я таких, как ты, сотню растопчу, не заметив. Это я тебе предельно откровенно заявляю. Без прикрас.


Я подумал, что насчёт сотни человек он здорово преуменьшил.


- Я хочу, чтобы ты понял, - сказал полковник. - Чтобы пробрало тебя, чтобы дошло до мозгов и до печёнок. Сегодняшний расстрел был ненастоящим не потому, что твоя особа представляет для меня какую-то ценность. Так уж вышло, что данный инцидент мне выгодней замять, чем раздуть. Так интерес мой повернулся. Но.


Он уставился на меня пристально, не моргая.


- Как боевой офицер. Полковник. Да просто как управленец со стажем. Я сознаю, что, может быть, совершаю ошибку. Создаю нехороший прецедент. Расстрелять тебя в назидание остальным - было бы правильно. Сделав это, я мог бы спать спокойно. Я мог бы быть уверен, что мой проект катится по накатанным рельсам. Что никому в голову больше не придёт соступить.


Мосин откинулся назад, уперев затылок в стену и сложив руки на груди, прикрыл глаза набрякшими веками.


- Я до сих пор колеблюсь, - признался он таким тоном, словно спрашивал совета. - Сомневаюсь до сих пор. Но больно уж много выгод... Если всё обстряпать... Мы представим дело так, будто ты выполнял приказ. Вроде спецзадания. Может, даже медальку кинем тебе какую-нибудь. Только не вздумай вообразить, что ты её в самом деле заслужил. Ты у меня теперь на особом счету, и пригляд за тобой особый. Шаг влево, шаг вправо... Ну, ты понимаешь.


Полковник помолчал.


- Насчёт досрочного - забудь. Сам себе свинью подложил, не взыщи. Тебе теперь долго придётся свою надёжность доказывать. Вот если докажешь... Есть у меня идеи... В общем, будешь образцовым штрафником - дам тебе возможность реабилитироваться. Доживи только. И - знаешь что, парень. Хватит пакостить себе и окружающим, ладно? Живи как человек.


***


Мосин ушёл из камеры, просто бросив дверь нараспашку - понимай как хочешь. Никто за мной не явился, никто даже не заглянул внутрь. Судя по тишине, снаружи вообще никого не было. По-видимому, это означало, что я снова могу располагать собой. В заданных рамках, разумеется.


И всё же я вышел не сразу.


Чувствовал я себя хреново, но дело было не в том. От мысли свалиться на топчан я отказался - стоит только лечь, и черт его знает, когда я смогу заставить себя подняться. Так что я присел на корточки под стеной, прижав живот руками, понимая, что от этой полумеры мне легче не станет - и задал себе вопрос, почему же мне не хочется выходить.


А очень просто. Потому, что я боюсь увидеть молчаливую шеренгу одетых в чёрное. Потому, что эта картина стоит у меня перед глазами, и будет стоять ещё долго, и закрытые их лица с белыми прорезями глазниц станут являться в снах и вспоминаться средь белого дня, вызывая озноб.


Чёртов полковник.


Я поднялся по лестнице так быстро, как только смог.


Никаких расстрельщиков там, конечно, не оказалось. Оказался ясный солнечный день, нагретый асфальт под ногами, оказались распахнутые настежь ворота ограждения, и ещё одни, тоже неохраняемые. Вскоре я уже шёл по посадочным площадкам, видел тройку взлетающих истребителей, видел стоящие бифлаи и группки штрафников возле них. Никто не обратил на меня внимания, и я спокойно добрался до ангаров, не вызвав ничьего любопытства. Идёт себе человек и идёт.


Тараса я нашёл, как и ожидал, в его закутке. Механик сидел за столиком, опустив голову, застыв в неестественной, безнадёжной неподвижности; перед ним стояла кружка - полная.


Я спросил:


- Что, не пьётся за упокой?


Тарас вздрогнул, повернул голову, поднял глаза. Я увидел подсохшие дорожки слез на его щеках; признаюсь, эти слезы меня потрясли.


Не важно, относились они ко мне или к "летуну, который возвращается".


Не важно.


"Ты не знаешь, что за морж усатый в ноги мне кидался?"


Ох, Тарас.


- Данилка, - выдохнул он. - Паря. Живой. Как же? Что же? Я...


Он привстал, опрокинув табурет, как-то беспорядочно, суетливо двигая руками.


Шагнул торопливо, обхватил меня за плечи, словно иначе не мог удостовериться в моей материальности.


И заплакал - всхлипывая, как ребёнок, шмыгая носом, смешно топорщя подмокшие усы.


- Тарас, ты что, Тарас, - проговорил я растерянно. - Ну ты что, в самом деле, успокойся, а? Всё в порядке, Тарас. Всё в порядке, слышишь?


- Балда ты, паря, стоеросовая, - гнусаво обругал меня механик, ощупывая сильными руками плечи, спину, грудь. - Целый хоть? Какая же балда. Я ведь попрощался уже, не понимаешь? Попрощался. А ты тут мне... У тебя болит что? Данилка? Что болит-то, паря, а?


- Всё нормально, Тарас.


- Я и вижу. Ты садись-ка давай, садись. Или в лазарет, может? В лазарет?


- Хватит с меня лазаретов.


- Ты не молчи только, паря. Что случилось? Подранили тебя?


- Кулаки у полковника тяжёлые, - пояснил я, усмехнувшись чуть смущённо. - Ерунда, Тарас. Завтра и не вспомню.


Механик свёл у переносья мохнатые брови.


- А расстрельщики что?


- Пуганули только.


- Данилка. Я ведь слышал залп.


- Залпом и пугали, - признался я неохотно, непроизвольно отводя глаза.


Тарас помолчал, ожесточённо дёргая ус.


Потом сказал:


- Сволочь. Какая же Мосин сволочь.


- Сволочь, - согласился я.


- Ещё что было?


- Отпустил. Медаль обещал дать. Вроде как я по приказу действовал.


- Сволочь.


- Точно.


- Данилка, - тихонько протянул Тарас после паузы. - Ты... Ты держись, паря, ладно? Плюй на всех сволочей и держись. Ты ведь крепкий, помнишь? Ты сможешь то, что никто не сможет. А сейчас я тебе спиртика налью. Выпьешь спиртика?


Я пристроился поудобней на табурете и сказал:


- Давай.