Ильин Алексей Игоревич: другие произведения.

Сказка Заката

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Я переписал это со ставших от времени совершенно желтыми и хрупкими страниц, напечатанных когда-то на древней пишущей машинке - с удивительным шрифтом, какой-то типографской гарнитуры - сразу набело, почти без помарок Мне было важно начать именно с этого - этого отрывка, написанного так давно, очень давно - так, что лучше сказать, я хорошенько и не помню, когда.

А. Ильин




Сказка Заката





Не тот это город, и полночь не та...
Б. Пастернак. "Метель"

Ранним хмурым весенним утром Николаша понял, что заболел.

Когда это было? Было ли это? Будто бы только вчера пришла холодная, запоздалая весна, и дни еще не были длинны, и утра - светлы, и пахло влагой и воздухом - ветер нес от реки запах мокрого белья - запах прошлогоднего снега. Свободно было и грустно.

Николаша пришел в себя на скамейке в углу большого сквера и увидел перед собою, вдалеке, смешной дом, с мансардочками, весь пестрый, цветной; слева стлалось пустынное еще в ранний час кольцо, справа - странные также дома, напомнившие чем-то неуловимо старую забытую гравюру; невидимая, но ощутимая талая утренняя морось висела в воздухе, чуть размывая очертания предметов и скрадывая цвета, выдавая за тонкое искусство художника грубую работу маляра. Николаше было страшно холодно и как-то сыро к тому же; дрожа мелкою дрожью он, однако, не двигался с места и лишь пытался осмысливать теперешнее свое положение. Нельзя сказать, чтобы это удавалось вполне; он лишь чувствовал, что если кто-нибудь не придет немедленно ему на помощь, то ничего более не останется, как умереть здесь, на скамейке, отразив напоследок в угасающей памяти смешной разноцветный дом и забытый кем-то огонек в мансардном окошке. Надо полагать, что неизъяснимая тоска, вдруг наполнившая его душу, выхода иного для себя не видела, наверное так! Пугало его своею непонятностью и то, что находясь, казалось, в здравом уме и твердой памяти, он не мог не то что вспомнить, но даже и вообразить себе причину своего столь глубокого отчаянья.

Он поймал себя на том, что силится разобрать глухо, как из-под воды, доносящиеся до него разговоры людей, редко проходящих мимо, и не понимает ни слова, будто говорят на совершенно чужом языке; и почему-то даже лица их его пугали. Он попытался сам сказать что-нибудь, все равно - что, но язык не подчинился, и слабо лишь пискнуло в горле. Он хотел было вскочить и побежать куда-то, но тотчас решил, что некуда: и вновь с места не двинулся. Закрыл глаза, но вдруг испугался, что уж не откроет их больше - словом, стал понемногу впадать в самую обыкновенную и вполне стыдную панику.

Надо заметить, что паниковать Николаша не привык, и чувство это было ему внове. Характера он был спокойного, рассудителен всегда и, в общем, доброжелателен; с людьми ладить умел. Был невысок, но и не коротышка, лицо имел открытое, щеки - что, впрочем, не часто бывает у городского жителя - с румянцем, иногда - и даже часто - он улыбался: словом говоря - обыкновеннейший и нормальнейший молодой человек, отчасти, может быть, склонный к полноте. Его любили и звали все Николашей, и это последнее говорит уж само за себя.

Однако же и не следует думать, что жил он до того дня вовсе безмятежно: нет. Успел Николаша, конечно, к своим двадцати трем годам повидать всякого разного и, будучи отнюдь не глупым, давно осознал, что и дальнейший его жизненный путь устлан, как говорится, не одними лишь розами. К выпадавшим ему до сих пор умеренным трудностям и неприятностям относился он философски; набивши необходимое число синяков, старался, где нужно, обходить острые углы, да так себе и жил.

И, то есть, фокусом таким своего, ранее не подводившего рассудка, был он мало сказать, что удивлен. Паника его росла. Он ухватился руками за скамейку, так как ему показалось, что она вдруг вырвется из-под него и улетит неизвестно куда. Все, что он видел перед собою - дома, небо серенькое, гнилой снег, деревья, торчащие из него, как дворницкие метлы, непременные голуби, даже собственные, одетые в серенькие брючки и теплые ботиночки ноги, теперь казавшиеся совершенно чужими - все сжалось в его бедном мозгу в какую-то болезненно яркую пульсирующую точку, поместившуюся где-то в далекой дали. Страх, необъяснимый и немыслимый, сковал его, спеленал всего, в ушах стоял непрерывный гул - как бы звон колокольный, но не затухающий, а, напротив, длящийся и длящийся без конца, и одна лишь мысль, дикая и темная, сверлила мозг. Впоследствии, как ни старался, не мог он ни объяснить, ни даже вспомнить, что это была за мысль - как бывает после пережитого ночью морока - но тогда она поглотила все его существо без остатка. Ужасные минуты пережил Николаша.

Но вот, когда, казалось, последние крупицы разума оставили его, вдруг услыхал он голос - ангельский, показалось ему тогда - но на самом деле дребезжащий и насмешливый:

- Что это вы так загрустили, молодой человек? - (загрустили!) - Я на вас смотрю - вы точно в горячке весь... Ну... ведь оно и забудется потом, что бы у вас там ни было. Да, кстати сказать, и холодно, а ноги-то у вас прямо в луже - простудитесь!

Хотите - верьте, хотите - нет, но Николаша первое, что сделал, так это посмотрел на небо: сам он потом удивлялся, но то была чистая и святая правда. Впрочем, мгновение спустя, он опомнился и увидел, что картина пред ним разъяснилась, пульсирующая точка пропала, а самое главное - он хотя бы начал вновь понимать человеческую речь, и язык вернулся.

- Слушайте, - хрипло начал он, озираясь, - я не знаю... я, наверно, болен... что-то такое... - он наконец увидел, совершенно неожиданно для себя, сидящего справа на той же скамейке - старичка - не старичка, а сухощавого подержанного человечка в старом пальтишке, вытертой, но аккуратной ушаночке и почему-то с фантастических размеров хозяйственной сумкой на коленях.

Николашу, как он потом вспоминал, поразили глаза человечка - узко посаженные, запавшие, обведенные темными нездоровыми кругами, но пронзительные, буравящие душу, казалось, до самого дна и вместе с тем хулиганские, как у мальчишки.

- Я заболел, кажется, - повторил Николаша, - я, правда, клянусь, что-то плохо соображаю... - Он потер лоб рукою - та была холодной, как у покойника. - Мне бы врача... - тоскливо зачем-то продолжил он, но сразу осекся. - Слушайте, где это я? - догадался он, наконец, спросить.

- Да-а, молодой человек, - протянул незнакомец, - бывает. Бывает! Со мной, знаете ли, тоже - в пятьдесят девятом году - нечто подобное было: заснул - у себя дома, помню. Просыпаюсь - на вокзале. Да еще, вообразите, в Питере, как потом выяснилось: спрашиваю, - где, мол (вот как вы теперь), - "Так, в - Питере!" - говорят. Что потом оказывается: ночью встал, соседку, добрейшую женщину, разбудил - перепугал - уезжаю, дескать, в Петербург; а кто будет звонить-спрашивать, или - там - приходить, так и говорите: "Поехал, мол, в Санкт-Петербург". А за каким, извините, бесом я туда отправился, до сих пор - никакого понятия. Такая вот...

- У меня-то - не то... - выговорил было Николаша.

- Да вижу, что - не то... - тотчас прервал незнакомец рассказ. - Это я так только... Да вы и не огорчайтесь - пройдет, уверяю вас - пройдет. Вспоминать после будете - так посмеетесь: Николаша, вас ведь Николашей зовут-то?

Образовалась некоторая пауза. Видно, в глазах Николашиных отразился такой почти испуг, что удивительный человечек поспешил объясниться:

- Да вы не удивляйтесь: я давеча и подсел-то к вам - что вы сидели, в одну точку уставившись, да все повторяли: "Пропал Николаша, совсем пропал". Так я и рассудил, что "Николаша"-то, стало быть, вы самый и есть, то есть заметно было, что "пропадали"-то - вы, даже и приглядываться не нужно было. Так ведь?

- Так, - пролепетал удивленный, но совершенно уже прояснившийся Николаша. Еще его немного удивило это - "давеча". Вообще в человечке было что-то такое, что-то неуловимо старорежимное.

- Ну: вам теперь домой нужно - переодеться, согреться... И - рюмочку можно, - доверительно наклонился к Николаше его случайный собеседник и даже голос понизил. - Дом-то у вас, надеюсь, имеется? - и, получив утвердительный кивок, также кивнул удовлетворенно и продолжал: - Дом, знаете, у каждого должен быть, хоть... ммм... какой, а... Я бы вас и проводить, конечно, мог, - вдруг оборвал он сам себя, - я, видите ли, свободен совсем, - и вдруг очень грустно улыбнулся. - Да как будто вы и сами скоро будете в порядке... А уж я пойду в магазинчик, - он показал на сумку, - хозяйство, знаете, хоть маленькое...

- А со мной-то, что же это, - вдруг прервал его Николаша, - теперь как же, врача бы... раньше я никогда...

Собеседник его принял строгий вид, но глубоко запавшие глазки его посмеивались:

- К врачу вы, молодой человек, непременно обратитесь, - сказал он наставительно. Да только, боюсь, проку от этого будет немного.

Некоторое время он внимательно смотрел Николаше прямо в глаза, затем снова грустно улыбнулся и сказал:

- В вас, молодой человек, я вам скажу - это вы попомните: вошел смысл.

Николаша молча слушал, не понимая.

- Вы теперь, видите ли, со смыслом человек. Тут, конечно, радоваться бы нужно, - продолжал его собеседник, - да, ммм... увы, вам-то как раз и не придется: вам теперь трудно будет. Да не переживайте, - поспешил он, видя Николашино болезненное недоумение, - это со многими бывает, да... бывает... ну, а с вами, вероятно, особый случай - может, большой смысл-то, вам и тяжело сделалось, с непривычки...

- Ну, стало быть, я пошел, - заключил он, уже поднимаясь. - А вы - конечно, к врачу... а потом - домой. Домой, и - рюмочку, рюмочку не забудьте, а то простудитесь.

И быстро так скрылся: даже толком и не понятно было - куда.

К врачу Николаша, разумеется, не пошел.


* * *

Я переписал это со ставших от времени совершенно желтыми и хрупкими страниц, напечатанных когда-то на древней пишущей машинке - с удивительным шрифтом, какой-то типографской гарнитуры - сразу набело, почти без помарок Мне было важно начать именно с этого - этого отрывка, написанного так давно, очень давно - так, что лучше сказать, я хорошенько и не помню, когда.

Вероятно, я хочу сделать это произведение эклектичным; поскольку оно и все равно выйдет эклектичным, пусть уж я буду этого хотеть. Только не люблю слово "произведение" - от него отдает производством, механическим процессом, лязганьем металлических деталей, шипением прессов, запахом машинного масла, суматошными отделами технического контроля, сонными складами, дощатой свежеизготовленной тарой, бесцветным декабрьским снегом, временами бросающим блестки тусклого отраженного света вечногорящих казенных фонарей, спрятавшихся под железными колпаками от студеного ветра - но, коль скоро я его все же, некоторым образом, произвожу, пусть так и называется.

Я ведь говорил, что задумал его давно, очень давно; долго-долго я сочинял мысленно, не перенося ничего на бумагу; мне казалось это глупым, преждевременным. Вот еще немного, еще немного повыдумываю, казалось мне, когда я лежал, засыпая, в бреду, горя от внезапного жара, и строчки появлялись-проплывали перед моим мысленным взором, черными, удивительной гарнитуры литерами на пожелтевшей от времени бумаге, звучали мягким голосом знаменитого эфирного чтеца, и созданное ими эхо растворялось, угасало, многократно отражаясь от сводов черепной коробки; но затем оседало на языке, у самых его краев, лишь легкою кислотой выпитого чая, и дальше все тонуло в безмысленной темноте. Многое, многое я также вот создавал лишь в своем воображении, чтобы создав, полностью или частично, отвлечься на что-нибудь и забыть навсегда, бесследно похоронить в молчаливом сумраке подсознательного небытия. Вероятно, там - у меня в подсознании - за годы построилось целое кладбище, заполненное такими вот, безвестными, заросшими травою забвения могилами: к ним вовек никто не приходит и не ухаживает за ними. Это, вообще-то, грех; так вот и множу я свои без того многочисленные прегрешения еще и этим. Разумеется, я - эгоцентрик.

"Трава забвения"i - самое сильное, поразившее меня название-образ, который я когда-либо встречал в литературе, он врезался в память и околдовал меня навсегда; я не мог удержаться, чтобы не вставить его где-нибудь - это было бы просто выше моих сил. Каждый раз я решаю, что вот это мое "произведение" - последнее, наконец. Я так решал уж несколько раз; так решил и теперь - и понял, что наконец должен использовать, ну, хотя бы упомянуть этот образ; другого случая может не представиться.

Я вернулся к тому сюжету (хотя какой там у меня может быть сюжет) и к отрывку, написанному - все же - так давно; к этим роковым для многих из моего - да и не только моего - поколения символам: скамейке и скверу, дав им совсем другую роль, наделив совершенно другим значением - но вернулся, ибо только теперь, спустя многие годы, наконец, понял: что именно хотел и должен был рассказать, и какой в во всем этом смысл, и почему раньше мне это казалось преждевременным и глупым.


* * *

Остаток дня и вечер прошли как обычно, ничем особенным не отмеченные. Подошла ночь; в открытую форточку продолжало тянуть легким, детским, напитанным талою влагой воздухом. Запах его дразнил и волновал, жизнь казалась такой же воздушной, невесомой; так и обещала впереди какие-то простые свои радости - встречи с друзьями, незатейливая болтовня; быть может, замешавшаяся меж ними - влюбленность; снова болтовня, снова встречи... Утреннее, приключившееся с ним необыкновенно-странное происшествие, совсем перестало тревожить Николашу, забылось почти, вытесненное всеми этими простыми и приятными мыслями, постепенно навеявшимися и окутавшими его, пока пил он уже поздним вечером на кухне бледно-желтый чай, подливая кипятка из старенького электрического чайника, не переставая безотчетно принюхиваться по-собачьи к струе свежего воздуха, лившейся из форточки, обжигаясь горячим чаем, подхватывая языком с хлеба так и норовящие сползти капли кисло-сладкого варенья. Звездочки отраженного от вечерней кухонной лампы света чертенятами плясали на блюдцах и ложечках. Совсем позабылись ему и встреченный незнакомец и странные немного слова, сказанные им на прощанье.

Чай, который пил Николаша, назывался "Здоровье" - довольно безвкусный, он был очищен от кофеина, да заодно - от вкуса и запаха. И то и другое считалось вредным для здоровья. Кофеин, от которого был очищен чай, шел на приготовление тонизирующих коктейлей под тем самым названием, подающихся в барах, а также специальных, одноименных и того же назначения таблеток, которые рекомендовалось принимать после еды. У Николаши был знакомый в ближайшем баре - из подъезда сразу налево, за углом - бармен Николай: он и рассказал когда-то про все эти манипуляции; сын его учился в институте пищевой промышленности и утилизации отходов.

Николаше чай, однако, казался замечательным. Допив его и разгадав кроссворд, он сгрузил грязные чашки в мойку, вымыл их - а вытереть забыл, отвлекся на что-то. Потом зашел в туалет: совмещая приятное с полезным, долго смотрел на чуть желтоватое пятно у потолка, в который уже раз гадая, на что оно похоже. Не придя ни к какому выводу, вышел (заполошилась, заплескалась вода), в маленькой и единственной своей комнатке разложил постель и наконец нырнул в нее - как он любил делать - чуть ли не в прыжке погасив свет.

Но как-то не спалось ему в этот раз. Николаша ворочался с боку на бок, выставлял из-под одеяла то одну, то другую ногу, и все-то против даже своего желания вспоминал прошедший день. Ему показалось, что свежий воздух будоражит его, он встал, прикрыл форточку; ...через некоторое время снова встал - и открыл настежь: с улицы вместе с ветром вплыл и наполнил комнату бестревожный, но таинственный шум, какой весенний город издает по ночам - кажется, самая глухая тишина громче него и беспокойнее. Снова лег, вспомнился ему наконец и незнакомец, встреченный утром, его пронзительные мышиные глазки, незнакомец внимательно смотрел на него этими своими глазками, неловко теребя, то ставя на землю, то вновь подхватывая на руки свою сумку, и все спрашивал: "Ну, Николаша, поняли вы теперь, какой в этом смысл? Поняли, ну?" "Нет! Нет!" - кричал почему-то Николаша и закрывал глаза руками, но и закрыв руками глаза, продолжал слышать мягкий, сочувственный голос незнакомца и видеть его внимательные глазки. От своего крика Николаша внезапно проснулся: была уж половина третьего утра - его темная комнатка внимательно и мирно глядела на него фосфорными цифрами будильника; терпеливо ждали утра привычные предметы - шкаф, стул, свисающие с него серенькие Николашины брючки, на которых в свете деликатно заглянувшего с улицы фонаря чуть блестела металлическая застежка. От раскрытой форточки стало холодно; дрожа, Николаша опять вскочил и захлопнул ее. Шлепая босыми ногами по полу, потянулся на кухню: налил, не зажигая света, остывшей воды из темнеющего на белом фоне стола чайника, отпил, поставил. Вернулся в постель, укутался одеялом и уснул до утра без сновидений.

В семь часов подал свой вежливый голос будильник - Николаша спал, тихонько похрапывая. Будильник был настойчив, и Николаша, помахав в воздухе рукой, прихлопнул его, как муху. Будильник, смутившись, отстал.


...поздним утром, когда его опоздание на службу было неизбежно и безнадежно, Николаша наконец разлепил веки и медленно-медленно, как в телевизионном повторе, сел, опустил на холодный пол теплые, вырванные из чрева постели ноги - как рекомендовано: сначала правую, затем левую - и стал просыпаться. "Скажу, что заболел... простудился... Один день - простят" - смутно решал он. И точно: был он, как говорится, на хорошем счету, один день - простили бы.

Никуда уже не торопясь, стал он одеваться - все в обратном порядке: вот и дождались своей очереди терпеливо провисевшие, блестя застежкой, всю ночь прождавшие его брючки, тапочки... Заплескалась, заполошилась вода в туалете, загудела труба в ванной, зашуршала щетка, вычищая Николашины некрупные, вполне еще здоровые зубы, розовый язык... Так, теперь завтракать: что там у нас? и - долгий прочувствованный взгляд в нутро холодильника, ммм?..

Хозяйственный Николаша любил порядок, жил один (по большей части; некоторые периоды, в которые его одиночество нарушалось, к теперешнему делу не относятся), все у него шло размеренно, досадных происшествий случалось немного, да чаще и не по его вине или, скажем, недосмотру: было когда-то, тому уж года три - сосед сверху немножко залил, образовалось на потолке чуть желтоватое пятно... Ну, раз у самого кран потек на кухне - сам же починил. А так, неожиданностей, тем более за завтраком, решительно никаких. Завтрак, словом, прошел, как обычно, без происшествий, ну а после завтрака - что ж делать, коли выпал вынужденно свободный день? Использовать его нужно было с толком (как все аккуратные люди, не любил Николаша, когда зря что-то пропадает): для начала вот мы раз - выспались, два - позавтракали не спеша; теперь - что? Теперь вот можно телек посмотреть-послушать, что там за новости, а там и на службу позвонить - объяснить: так-то, мол, и так-то...

Щелкнул, включил телевизор...


...несколько секунд он ничего и не замечал. Потом какое-то беспокойство стало понемногу проникать в его мозг как бы извне, и через минуту Николаша осознал, что снова, как и вчера утром, совершенно не понимает ничего из того, что слышит. То есть, слова-то по большей части, кажется, знакомые, но звучат будто бы глухо - будто бы ныряльщик из-под воды говорит, не вынимая загубника изо рта - и что они вместе означают, не доходит до Николашиного сознания никак.

Николаша тоскливо заметался -- защелкал, стал переключать программы, но это не помогло: "Везде то же" -- шептал он, холодея. Рассказывает, например, ведущий о новостях, а Николаша - хотя слова, на первый взгляд, должны быть всё те же, какие всегда говорил и он сам - решительно не понимает: ни о чем тот говорит, ни какой смысл в его словах... "Смысл" - смутно вспомнилось Николаше.

Он, резче, чем следовало, хлопнул по кнопке выключателя. Схватил телефон; цепенея от тягостного предчувствия, стал набирать к себе на службу, номер долго был занят, Николаша шесть раз прослушал короткие гудки, прежде чем наконец раздался голос секретарши: "...?" В животе у Николаши заворочалась жаба - он ничего не мог понять. "Это я, я это - Николаша, я, кажется, заболел!" - прохрипел он в трубку, язык с перепугу еле ворочался. "Кто? Кто говорит? Я не понимаю!" - догадался он лишь по интонациям: секретарша, милейшая Наташечка уже сердилась. Николаша бросил трубку, будто она была виновата.

"Так, спокойно, спокойно, ничего не происходит, - забормотал он, понимая, что, конечно же, происходит, и происходит черт знает что. --- Чувствую я себя - ну-ка... да, вроде бы, обычно, ничего похожего на вчерашнее: сознание не терял, невесть где и почему не оказывался - так что, спокойно, Николаша, спокойно..."

Он стал жалеть, что все же не пошел вчера к врачу, пока... Пока - что? -- вдруг подумал он, еще больше -- если это вообще было возможно в нынешнем его состоянии - холодея. Он стал припоминать и, чувствуя, как почва понемногу уползает у него из-под ног, припомнил, что как расстался... "давеча"... с тем загадочным типом в сквере, так вроде бы особенно и не разговаривал больше ни с кем. Ему казалось... да, ему казалось, он вновь начал понимать человеческую речь вокруг, но... стараясь припомнить: о чем же говорили - так и не припомнил ничего определенного. Он вскочил, стал ерошить стриженые свои волосы, стал ходить по комнате, поднимая страдальческий взор к потолку, затем устремляя его неподвижно в угол, однако четверть часа таких мучений не привели ни к чему: - - может, разговаривал днем вчера с кем-то, а может - и нет, сидел весь день за расчетами, вечером один шел домой, ни с кем не встречался. Да и то сказать - какие такие уж разговоры-то, одни междометия ведь большей частью: "ага", "неа...", "ну, будь" - вот и все разговоры; с козой можно так-то поразговаривать. Во рту у Николаши стало очень сухо.

"Врача бы нужно, - снова подумал он тоскливо, - хотя, какого же врача? Как вызывать, объяснять? Что делать-то... Пропал Николаша, совсем пропал..." -- "Совсем пропал.." - что-то вдруг шевельнули в памяти у него эти слова, что-то такое... что лежит вроде и на виду, только на самом краю зрения: видеть -- видишь, а осознать - никак не осознаешь.

"Старик! - вдруг зашептал он сам себе торопливо. -- Ну, то есть, не старик - незнакомец, в общем, тот, тип -- на скамейке, в сквере... Найти бы... Где же найти? где ж его найдешь... ну, где-то же можно его найти... если поискать... если..."

"Вот что. У него сумка была -- пойду, говорит, в магазинчик... Не на метро ведь он туда приехал -- в магазинчик сходить, значит живет где-то поблизости... Посидеть, подождать... может, опять где покажется..." Бессильно осевший было на диван Николаша снова вскочил и забегал из угла в угол: -- "А почему ж не на метро?.. -- опять задергался: - Вот -- раз, около дома не было ничего, так он - на метро... Нет, нет, ерунда, - принялся уговаривать он сам себя, - живет поблизости, поблизости где-то там живет - найду... Выслежу!"

Он принялся торопливо одеваться, и это стало понемногу успокаивать: -"А даже и на метро -- тоже ничего страшного, -- рассуждал он про себя, натягивая ботинки, -- он и еще раз может так вот - на метро... Выслежу. Дождусь: может, хоть к врачу упрошу отвести, объяснить там...- - эх, шнурок перетерся, -- все..." -- принял он первое внятное решение.

Николаша никак не мог попасть в замочную скважину ключом, наконец попал, запер, скатился по лестнице (жил на втором этаже) и уже без колебаний ринулся на поиски. Дверь подъезда захлопнулась за ним, будто поставила точку.


Около полудня приятный молодой человек, с виду невысокий, но и не коротышка, с открытым, хотя и немного тревожным лицом - обыкновеннейший и нормальнейший молодой человек, склонный, отчасти, к полноте -- снова, как и вчера, сидел на скамейке, в сквере близ шумно, в обе стороны бегущего в этот час, кольца. Только теперь не сидел он, вяло опершись на спинку, с непроизвольно мотающейся от плеча к плечу головою, ничего толком не замечая и не понимая вокруг, а напротив: примостился на самом краешке, подогнув под себя ноги и схватившись руками за колени, поминутно еле удерживаясь, чтобы не вскочить, живо повертываясь то в одну, то в другую сторону на всякий звук - особенно на приглушенное расстоянием хлопанье дверей в подъездах домов, покоем обступивших сквер - и ощупывая каждого проходящего вблизи или вдалеке беспокойным взором, чтобы привскочив на мгновение, вновь и вновь разочарованно перевести его дальше - не тот, не тот...

Так прошло около часа. Николаша теперь сидел глубже, расслабленно вытянув ноги, продолжая свое наблюдение из-под полуприкрытых век, более не порываясь в предвкушении узнавания - вот, вот! - а медленно наливаясь сознанием назревающей неудачи и апатией.

Безучастно наблюдал он, как выглянуло на минуту солнце, иглами лучей в единый миг истыкав мягкую сырую вуаль, висевшую в воздухе со вчерашнего дня (а может - с самого начала весны, - сонно думалось Николаше, - а может - от сотворения мира...), как прозвенели по золотым солнечным тарелочкам на не совсем еще свободных ото льда дорожках - неряшливые после зимы пичужки, как снова затянулись прорехи в повисшей над землею камуфляжной сетке неба, отчего некоторое время все казалось темнее, чем было, и...

...в этих-то, мнимых минутных сумерках вдруг привлек Николашино внимание вновь кем-то забытый огонек в мансардном окошке смешного, разноцветного, боком к дальнему углу сквера вылезшего дома, что мимолетом заметил он вчера и - тотчас забыл, отвлекся на что-то, упустил это впечатление в глубину подсознания и не вспомнил бы уже вовек, не приведи его обстоятельства снова сюда, в этот сквер, на эту скамейку. Забытый кем-то, одинокий в ряду пустых и темных, по виду совсем нежилых окон огонек поманил его, и Николаша встал, двинулся напрямик по тающим, но местами еще покрытым ломкой ледяной коркой газонам, чавкая кислою, пузырящейся, хотя мерзлой пока в глубине землею, пачкая ботинки и не замечая того, будто влекомый слышным лишь ему одному волшебным голосом предательской дудочки, шагал, не отрывая взора от уютно льющего теплый, темно-желтый свет огонька.

Ступил на неширокую мостовую, окаймляющую сквер. Пересек ее, оставляя цепочку грязных следов. Сделал шаг на противоположный тротуар. В сени домов, очень старых, как вблизи оказалось, может, еще довоенных, его охватило какое-то смутное, смешанное чувство тишины, покоя и чуть слышного запаха тлена, какое бывает в старых-старых домах, где живут-доживают свой век очень добрые, но также старые-старые люди, где нет ни дочерей, ни сыновей, ни внуков - только эти старые, всеми забытые, и всех позабывшие люди, да их тени. Даже ставший к этому времени совсем неистовым шум близкого, рукой подать, потока транспорта - "экипажей" - хотелось сказать здесь, по эту сторону пролегшей странною, отгородившей остальной мир границею мостовой - доносился приглушенно и покойно, будто отделенный многими кварталами таких точно тихих домов и переулков. Николаша все так же - будто во сне - приблизился к дому со светящимся среди белого дня в ряду других, пустых и мертвых, окошком. Дом стоял подъездами в небольшой открытый двор. Николаша зашел во двор; чувство, владевшее им, усилилось: во дворе было совершенно тихо, как в какой-нибудь заброшенной деревне, как никогда не бывает в большом городе, даже ночью. Николаша наконец остановился, не зная, что предпринять дальше.


* * *

Трудно сказать, что двигало им, когда, повинуясь совершенно неясному и рационально не объяснимому побуждению, он поднялся и направился ко всего только привлекшему его внимание свету в совершенно незнакомом окне. Было ли то предчувствие, тайное, необъяснимое внутреннее знание, дремлющее в нас и лишь пробуждающееся в минуты крайнего душевного напряжения или, наоборот, истощения? Или того и другого вместе? Или то была просто случайность, просто прихоть бессердечного шутника, что потащила бедного малого, напуганного выпавшим на его долю испытанием и уже достаточно измученного им, чтобы безропотно повиноваться гипнозу случайно брошенных карт, цыганских, обманных? Неизвестно.

Я часто задавал себе этот вопрос и не мог придумать удовлетворительного ответа. Неизвестно, что побуждает нас совершать те или иные поступки, даже если мы совершенно уверены в том, что понимаем это и поступаем в соответствии со своими желаниями, или сознаваемой нами необходимостью. Когда я начинал рассматривать свои поступки придирчиво, пытаясь добраться до самых потаенных, утопленных в подсознании корней, результат часто оказывался в полном противоречии с тем, что лежало и было видимо на поверхности. Понимаем ли мы - литеры на пожелтевшем от времени пергаменте времени - о чем повествует, что означает весь манускрипт? Понимал ли я это, начиная в горячечной тьме полубреда нащупывать первые образы, первые, выражающие их слова, которым должно было после сложиться в это повествование? Понимал ли это бедный парень, которому и без того выпало принять на себя невыносимую тяжесть загадки и обязанности, взваленной на хрупкие человеческие плечи могучими силами неведомо каких сфер: искать отгадку, или погибнуть. И которого я, не спросясь, принялся с холодной пристальностью вивисектора изучать, погружая электроды в его вскрытый, но не догадывающийся о том мозг, смутно только по временам ощущающий холодное присутствие чьей-то чужой - не враждебной - но бесконечно чужой воли; я подключаю к нему разнообразные изощренные приборы, от очень сложных до совсем простых, чтобы зарегистрировать его мысли и чувства - быть может, тайные - расшифровать их и записать, покрыть выражающими их, несущими их в себе черными литерами белый экран монитора, сохранить их - мимолетные - на долгие времена, сделать доступными, разгласить любому, кто пожелает и найдет в себе силы прочесть и понять их...

Зачем, для чего на самом деле я делаю это? - кто может объяснить мне? я не понимаю... Что двигало мною - незлым, в общем, человеком (пусть эгоцентриком) - когда я взялся за это жестокое дело, что заставляет продолжать его спустя много лет, когда мне наконец стало ясно его существо, и подоплека, и конечная цель, и даже (шепотом) - заказчик? Что привязывает исследователя к подопытному, заставляет час за часом и день за днем наблюдать за беготней показателей, отражающих малейшие перемены его настроения, его радость, печаль, тоску, ярость, страх - следить, замирая, затаивая дыхание, забывая про сон и еду? Вместе радоваться, вместе печалиться, холодеть от страха вместе с ним и за него, чтобы он не ошибся, не сбился, не погубил себя, чтобы не вытянулись в прощальную прямую линии самописцев? Слышь, кто-нибудь - дай ответ!.. - Не дает ответа...

Мозг, будучи комком нервных клеток, сплетением нервных волокон, принимая в себя сигналы от нервных окончаний по всему организму - тепло костра, сладкий вкус меда или горечь полыни, звуки любимой мелодии, свет из высоко глядящего окна - но, главное, боль! боль: отовсюду - от кончиков пальцев, из глубины кишечника, от нервных окончаний, реагирующих на ожог, и от тех, что расположены на черепе и в сосудах, питающих его содержимое - сам по себе мозг не чувствителен к боли, он не подозревает, что и сам может подвергнуться угрозе, насилию, не замечает происходящего разрушения, потому и не сопротивляется и погибает бесстрашно и бессмысленно. Были такие фильмы, научно-популярные фильмы, где в целях популяризации медицинской науки показывалось, как после трепанации черепа профессор тычет в мягкое, беззащитное тело мозга находящегося в сознании пациента иглами своих электродов, а пациент в это время улыбается и рассказывает анекдоты. Потом ассистент подает на электроды, воткнутые в мозг пациента, слабое электрическое напряжение, и пациент, продолжая сознавать, что находится в клинике у доброго профессора -- видит наяву свое, например, детство: вот он совсем маленький, он живет с мамой летом в деревне, они идут утром на реку, он купается, ему весело и хорошо, вода приятно холодит его маленькое, нагревшееся на солнце и загорелое тельце, его давно умершая мама сидит рядом на берегу и улыбается ему; "Мама, смотри как я плаваю!" - кричит он ей, и она смеется и грозит ему пальцем шутливо; по косогору спускается также давно умерший отец - в белой длинной рубахе-толстовке...

А мог бы ассистент взять, и напряжение-то дать не слабое, а побольше - из научного интереса - что ему стоило: так чтобы задымилась, закипела нежная мозговая плоть, и закричал последним, нечеловеческим криком веселый пациент доброго профессора, и отправился навстречу своим давно умершим родителям - уже без возврата; и чтобы вытянулись наконец в строгую и скорбную прямую, как бы отдавая прощальный салют, линии самописцев.

Кто, какой ассистент раздражает наши мозги, заставляя нас действовать так или иначе, побуждает совершать те или иные поступки, оставляя нам полную уверенность в том, что мы поступаем в соответствии со своими желаниями или побуждениями? Кто прячется под этим именем - осознанной нами необходимости?

...И не возникает ли у него по временам странное смутное желание - взять, да и поддать напряжения сверх предписанного уровня, сверх всяких человеческих сил, возможностей хрупкого человеческого разума и души? Неизвестно.

Пишут, что если раздражать электричеством височные доли мозга, можно в любое время и у любого человека вызвать эффект déjà vu -- и человек будет жить с постоянным (пока не отключили электричество) чувством, что всё - уже было, было, вся жизнь его - уже была прожита им когда-то и он обречен на бесконечное ее повторение, снова и снова, - пока не отключено электричество. Возможно, и так.

Как вы себя чувствуете? Может, поискать, посмотреть - где там у них рубильник?..


Популяризация науки нужна, чтобы обыватели не боялись ее, в частности, не боялись лечиться - в частности, у добрых профессоров с ассистентами.

Довольно об этом.


* * *

Николаша остановился, не зная, что предпринять дальше. До его сознания стала, наконец, доходить некоторая нелепость его положения. Что, собственно, заставило его направиться искать таинственного типа к совершенно незнакомому дому: потому только, что вдруг привлек внимание обыкновенный свет в одном из окошек? И что теперь? В какой подъезд заходить - их два? Какую квартиру искать - да наверное и не квартиру вовсе: что там вообще такое - эти мансарды? И даже найдя - что, собственно, говорить, как начать?

Подъезд выбрался скоро - левый, ближайший: окошко продолжало светиться почти что прямо над ним, и выйти к вероятно находившейся за окошком комнате из другой половины дома было вряд ли возможно. Николаша мысленно поздравил себя с таким разумным выводом: после его гипнотического путешествия сюда это могло считаться достижением. Стремясь развить успех, он поскорей подошел к подъезду, отворил дверь и вошел. Дверь за ним закрылась с негромким стуком. Он сделал шаг дальше. Другой. Сонная покойная тишина у нижней площадки лестницы вновь обволокла его; бредя в ней, как в воде, Николаша стал подниматься; никакого лифта, конечно, не было. Лестничные пролеты оказались неожиданно длинными, с промежуточной площадкой между ними, также довольно длинной: "Вот, - с завистью думал он: - на высоту-то вот - не скупились"; в его собственной квартирке, тоже в старом доме, потолки волос не задевали, но были - все ж таки пониже. "Второй... - считал он этажи, поднимаясь: - Уф... Третий. Вот..." Как он и предполагал, здесь лестница заканчивалась; слева и - дальше по площадке - справа дремали облезлые, но еще приличные двери квартир третьего этажа. Николаша двинулся по узкой - едва разойтись вдвоем - площадке, освещенной двумя, но тусклыми и, к тому же, пыльными лампочками; шел, опасливо поглядывая через перильца в лестничный проем, колодцем уходивший вниз, в темноту. (Николаша побаивался высоты; и еще собак, тоже -- немного.) Дойдя до противоположной двери, он обнаружил не сразу заметную, совсем не освещенную узкую и крутую лесенку еще вверх, - к мансардному этажу, - рассудил Николаша.


Вдоль всего этажа тянулся узкий и пыльный коридор - все равно было, в какой подъезд заходить, оказывается. Двери кое-где были открыты, кое-где вообще отсутствовали, и коридорную тьму отчасти рассеивал серый дневной свет. Всё казалось нежилым (так и было) - кроме ближайшей к Николаше двери, из-под которой просачивался тот самый, привлекший его внимание, темно-желтый свет. Никакого звонка, конечно. Николаша постоял в нерешительности; протянул руку, чтобы постучать... но, помедлив, потер костяшками пальцев губы... и руку вновь опустил. Постоял еще немного - из-за двери не доносилось ни звука.

Наконец он решился и постучал - и получилось громче, чем следовало: будто арестовывать пришел. Снова тишина. Николаша растерялся - такого поворота дела он не предусмотрел. В замешательстве он хотел еще раз постучать, но дверь под его неловкой от смущенья рукой с тихим скрипом растворилась: ему почудилось - прежде, чем он успел ее коснуться. Комната с покатым потолком и стоящим у окна напротив столом была пуста.

Не очень большая, но и не слишком маленькая комната: стол, освещенный падающим из окна сереньким светом, покрыт потертой клеенкой, на столе - какая-то хозяйственная дребедень, Николаша толком не рассмотрел - какая; по левую руку - видавший виды, но добротный, крепкий на вид шкаф; простой не то диванчик, не то койка (и то и другое, как после выяснилось), с выцветшим одеялом; совсем рядом со входной - еще одна дверь, в другую, наверно, комнату; справа - в полстены пыльные полки, забитые книгами; еще диванчик, на нем какие-то газеты, что ли; около стола - два стула; с косого мансардного потолка свисает зажженная лампа под желтым абажуром, сейчас видно, что ветхим, но аккуратным, не рваным - ее-то свет и привел, приманил Николашу сюда. На полу у стола - прислоненная к ножке стула, пустая, съёженная, но все равно огромная - хозяйственная сумка. Николаша закрыл глаза.


"Таких совпадений не бывает, - думал он, -- я нашел, я все сделал правильно, я его нашел". О том, что найти совершенно незнакомого человека за два часа в огромном городе - чудо, он тогда и не думал, как и никогда не задумываются о подобных же, или даже больших, чудесах - например, о факте собственного рождения и просто существования.

"Эй..." - не удержался, все-таки позвал Николаша. Никто не ответил, разумеется. Николаша потоптавшись на месте, качнулся вперед: чтобы удержать равновесие, сделал шаг и оказался внутри. "Рубикон перейден, - вспомнил он, - вроде по истории проходили... Что за рубикон?.."

"Вот такой рубикон... рубикон... - повторял он машинально, - подожду здесь: дверь-то - не заперта, значит - ничего... я подожду..." Он походил взад-вперед по комнате, пол был дощатый, крашеный и не скрипел; тихо, вообще, было; снизу только слабо-слабо доносились живые звуки: где-то загудела труба, потом стук какой-то, издалека; а так - совсем почти тихо. Бродя по комнате, подошел к двери, ведущей, кажется, в другую комнату - потянул за ручку; дверь отворилась -- тазы какие-то, ведра... ни черта не разберешь, темно. "Эй..." - позвал он на всякий случай, но даже не стал прислушиваться, прикрыл дверь.

Прошло довольно много времени, трудно было точно сказать, сколько именно - часы Николаша забыл дома, а здесь... Здесь что-то никаких часов нигде не... - он покрутил головой, - не видно, ммм... Ни телевизора... Ни даже какого-нибудь приемничка, что ли... где-нибудь, - нет, нигде нет. Что-то никакой, вроде как, техники, даже телефона не видно. А холодильник? - а холодильник - вот он, сразу даже и не заметил - между шкафом и полками, куда же без него, но старый какой-то. Да, - никаких, скажем, излишеств. И зеркала -- нигде, никакого: интересно...

За окном понемногу темнело, в комнате пахло пылью, слабые звуки снизу раздавались чаще - - видно за ранний стариковский ужин садились жильцы. Николаша совершенно заскучал: то, что он без спросу находится в чужом доме, и довольно долго, совсем как-то перестало казаться ему необычным - будто сто раз бывал здесь как дорогой гость. Скучая, он подошел к полкам - на минуту новая волна холодного беспокойства охватила его: а ну, как он и письменную речь перестал понимать - не только устную?.. Но - оказалось - ничего, не перестал; ну-ка... корешки пыльные, плохо видно... -- наклонив голову, читал заглавия - мудреные, конечно, заглавия... но - вообще, понятно; вот -- "Библия", толстая, в зеленом переплете -- знаю, а как же, не читал, правда... это тоже не читал... это - тоже... а это -- читал! вот ведь как... Старая, наскучившая еще в детстве книжка растрогала его теперь чуть не до слез - читал!.. Значит и еще, может, почитает... когда-нибудь, когда закончится этот ужас, этот бред...

Совсем свечерело, но он уже не понимал этого, потерял чувство времени в тягучем оцепенении тишины и покоя: ничего ровным счетом не происходило в наполненном старостью и тенями доме. Он давно притомился и сел на диванчик, справа от окна, долго смотрел в косо расположенный, темнеющий проем... Он не помнил, почему, зачем он здесь, почему сидит на чужом диванчике в свете лампы под ветхим желтым абажуром, а не идет домой - ведь поздно, наверно, и сколько можно ждать; ему рисовались в темном оконном проеме лица друзей, они подмигивали ему и что-то говорили, а он смеялся и что-то отвечал им, вот не помнил только - что, видел милую мордашку секретарши Наташечки, тянулся, чтобы поцеловать ее в щечку, а она, смеясь, отклоняла головку, не подпускала его, отталкивала игриво его руки, которые он...

...Николаша вдруг совершенно ясно понял, что - уже глубокая ночь, что он лежит и спит прямо в пальто в ссовершенно чужом доме, чуть ли не на чердаке, у совершенно чужого человека, не прикрыв даже входную дверь; что непонятно даже, какого беса он делает здесь в такой поздний час, и что он никак не сможет объяснить это хозяину, вернись он вот сейчас... Ужас какой! Он вскочил, как безумный, суетливо похватал снятые им все же шапку и шарф и бросился вон. Выбегая, только толкнул ногой дверь: та притворилась, хотя не плотно -- и хорошо, что неплотно, а то он бы разбил себе голову о первый же косяк в кромешной темноте мертвого коридора.

Крутая лесенка... скорей!.. четыре лестничных пролета вниз... За спиной стукнула дверь подъезда. Который теперь час?.. Метро... Уже не испытывая никаких странных ощущений, только острое желание убраться отсюда, как можно скорее, Николаша почти побежал через темный и пустынный сквер.

Он даже успел на последний поезд.


Само собою, что ночь снова прошла черт-те как, и он снова проспал. На службе, вероятно, недоумевали по поводу его отсутствия, но теперь это и не имело никакого значения: что бы он там теперь делал, на службе-то...

Он было собрался снова пойти, подняться к мансардам в старом тихом доме, откуда бегом бежал ночью: попытать счастья - а куда еще денешься? - но все что-то медлил, будто дожидался чего.

Незадолго до обеда зазвонил телефон. Николаша не стал поднимать трубку - что толку. Телефон после долгих безуспешных попыток обратить на себя его внимание умолк; но буквально через несколько минут зазвонил снова. Николаша не выдержал этого трезвона и трубку все же взял; молча прислушался. В трубке тоже молчали и дышали. Николаша повесил ее обратно. Больше телефон не звонил.

Николаша послонялся по квартире, пооткрывал даже стенные шкафы, потом позакрывал. Глянул в окно: та же перламутровая от растворенного в ней тусклого солнечного света дымка, те же приглушенные краски, чуть размытые очертания. Постоял немного, подошел к дивану - лег; полежал. Вскочил, стал торопливо одеваться, но, пока одевался, вспомнил, что забыл даже позавтракать. Есть не хотелось, но он дисциплинированно принялся варить себе овсяную кашу из пачки, под названием "Здоровье", вкусную и полезную для всей семьи; сварив, принялся машинально есть - будто жвачку жевал. В каше неожиданно попался крошечный камушек - хрясь! - Николаша чуть не сломал зуб. Выругался, выплюнул камушек вместе с кашей прямо в мусорное ведро (чего раньше, вероятно, никогда бы не сделал).

Кашу производил пищекомбинат, для которого Николашина контора поставляла часть оборудования; там же эта смесь овсяных хлопьев и сухого молока расфасовывалась и упаковывалась в привлекательные коробки с надписью: "Здоровье", - и дальше чуть мельче, - "вкусно и полезно для всей семьи". Хотя Николаша и не был конкретно в курсе, расчеты этого оборудования для просеивания сухих хлопьев делал именно он, Николаша, и именно он, заглядевшись на круглую попку секретарши Наташечки, сделал маленькую ошибку, из-за которой изредка пропускались крошечные камушки.

На тот же комбинат собирался пойти работать после учебы в институте пищевой промышленности и утилизации отходов сын знакомого Николашиного бармена; ему было близко и платили там хорошо; кроме того, вот это самое название "Здоровье" придумала его мать, жена бармена, специалист по рекламе пищевой продукции; звали ее Наташа. Сын ее и бармена учился на специалиста по упаковочным и расфасовочным линиям и подрабатывал летом на том же комбинате - благо близко от дома - на линии по тепловой обработке поступающей на комбинат крупы: это чтобы все мелкие жучки и червячки, заводящиеся в любой крупе, если ее долго хранить - передохли. Для отсеивания их крошечных трупиков и было предназначено оборудование, когда-то рассчитанное невнимательным Николашей. Такие дела.


Сжевав безвкусную кашу, он только было принялся убирать со стола, как позвонили в дверь. Николаша отчего-то вздрогнул, и уронил ложку; та жалобно звякнула, не упустив случая сделать посильный вклад в мало-помалу крепнущую атмосферу нервозности. Открывать Николаша медлил; позвонили снова. Он подошел к двери, глянул в глазок: два прилично одетых гражданина - лица открытые, спокойные, немного скучные. Вызывающие доверие, только странно похожие: - братья, что ли? Нет, разные, это показалось, что похожие: один вон - рыжий... Третий звонок разразился Николаше прямо в лицо - он даже отшатнулся; при этом оба "брата" стояли, вроде, спокойно, к звонку не тянулись: - тьфу, черт, не заметил что ли?.. Или там еще кто-то...

Дольше тянуть было нельзя: открывать, так открывать. Или... не открывать? Николаша открыл.

- Вы Николай, - и рыжий (да не рыжий: просто соломенный блондин) назвал Николашины отчество и фамилию, скорее утвердительным, чем вопросительным тоном.

Николаша согласился и, с трудом сглотнув, кивнул. В ушах у него все звенели произнесенные человеческим голосом - его имя, отчество и фамилия; отчество, фамилия, имя, - он слышит их, понимает, - фамилия-имя-отчество! - понимает! Человеку свойственно любить свое имя, ему нравится, когда его произносят (за исключением контекста: "Выйти из строя!"), но никогда еще его немудреное имя не звучало для Николаши такой музыкой.

"Братцы!" - хотелось закричать ему, даже обнять их, вовсе незнакомых, но он, конечно, ничего не закричал: - "Лучше и не показывать вида, будто ничего не происходило; к чему теперь?" - он был уже уверен, что приключившаяся с ним история завершилась - так же внезапно, как и началась. "Это у меня был такой - нервный срыв... срыв... переутомился, а... а теперь - он прошел: всё - прошел", - торопливо думал Николаша; мысль о том, что за последние двое суток он-то как раз и утомился - больше, чем за два года без отпуска - он старался отгонять.

- Что... чем... могу...?

- Мы к вам, - сказал рыжий, входя, не спрашивая разрешения.

- И вот по какому делу, - добавил его нерыжий "брат" рассеянно, тоже входя и спокойным, внимательным взглядом обшаривая тесную прихожую и ведущий в комнату коридор. - Это, что у вас - кухня? - спросил он между прочим, глянув налево.

- Д-да, - ответил чуть удивленный Николаша. Соображать яснее ему мешала непрерывно вертящаяся в голове торжествующая мысль: - "Я говорю - и они понимают! Я говорю - ..."

- Вот! - вдруг обрадованно воскликнул рыжий. - Вот о ней-то и, заметьте, на ней мы и хотели бы с вами поговорить!

- Да. Разрешите? - так же рассеянно не столько спросил, сколько просто произнес второй и, не дожидаясь разрешения, даже еще не закрыв рот, двинулся на кухню; даже чуть толкнул Николашу плечом, но не извинился, будто не заметил.

- У меня там - каша... ложка - упала... - беспомощно засуетился Николаша, но рыжий, также направившись в сторону кухни и напирая, таким образом, на него, отвел это возражение:

- Ни в коем случае не беспокойтесь, это нас нисколько не смутит, - и, протискиваясь мимо него, покровительственно похлопал по плечу.

Нерыжий, стоя тем временем посреди кухни и с интересом ее оглядывая, ограничился простым: - "Да".

Кухня-то была - прямо сказать - небольшая, в длину, ширину и высоту почти что одного размера, и представляла собою, следственно, почти правильный куб. Поместиться в ней можно было только-только втроем. Они и поместились: рыжий - снова без приглашения - уселся на табурет у стола, Николаша немного растерянно опустился на другой; нерыжий великодушно остался стоять посредине; упавшая ложка так и валялась - близ его левого ботинка, под которым уже растекалась крошечная грязная лужица.

"Может, протек на кого", - стал лихорадочно вспоминать бедный парень, глядя на нее, но ничего такого вспомнить не мог.

Рыжий меж тем приступил к длинному объяснению цели их визита. Оказывается, фирма, производящая вкусную и полезную кашу "Здоровье", проводит рекламную акцию, и в ста коробках этой каши были размещены, как он выразился, талоны, которые нужно предъявить одному из рекламных агентов этой фирмы, работающих во временном помещении на одной из известных всему городу тихих деловых улочек, чтобы получить право на участие в розыгрыше...

Николаша как бы раздвоился: один Николаша внимательно слушал эту белиберду, силясь уловить в ней хоть какой-то намек - какое все это имеет к нему отношение; в то же самое время другому начало смутно казаться, что рыжий говорит как-то принужденно: совершенно правильно, но как будто иностранец. Никакого акцента, впрочем, даже малейшего, он не замечал. "Совсем я, оказывается, от людской речи отвык", - подумалось Николаше.

...розыгрыше призов, очень ценных, - "Да", - встрял нерыжий и даже палец поднял, - однако, после сбора всех талонов выяснилось, что части из них не хватает, поэтому они, - нерыжий молча показал пальцем сначала на "брата", а затем - несколько согнув - на себя, в область пупка, - являясь руководителями подразделения этих самых рекламных агентов, проводят расследование...

"Это - из-за вчерашнего! - вдруг обожгло Николашу, - Они никакие не рекламщики!.. я же вчера в чужую квартиру забрался!.. Может, обокрасть хотел!.. Вот они и расследуют, осторожно, чтобы не спугнуть - они ведь не знают ничего!"

...и устанавливают местонахождение пропавших талонов... - "Точно, сперли что-то у старика! Что же там можно было спереть, ведь там нет ничего?!" - внутренне охнул Николаша... - талонов, и один из этих талонов, как им, - нерыжий снова показал пальцем на "брата" и на себя, - доподлинно стало известно, один из этих талонов находится у Николаши, поэтому Николаша непременно должен пройти с ними, чтобы принять участие в розыгрыше, который в противном случае никак не может состояться. Все очень, очень Николашу просят, как можно скорее прибыть.

- Это на пять минут, - подал голос нерыжий.

Николаше показалось, что его коллега посмотрел на того с легким неодобрением. В душе молодого человека, обыкновеннейшего и нормальнейшего, еще недавно совсем бестревожной, стало постепенно делаться как-то не хорошо.

- А... а почему вы думаете, что - у меня? Я - не видел... - начал было он.

-- Вы просто не заметили, дорогой вы наш! - воскликнул рыжий. - Да вот же он! - указал он в свою очередь, пальцем, на какую-то бумажку, которую его коллега с ловкостью вора-карманника и совершенно серьезным, даже торжественным выражением лица, выудил из все еще стоявшей на буфете, возле кухонной плиты, коробки.

- А... можно? - попросил Николаша.

- Разумеется, - ответил ловкий руководитель агентов и подал ему бумажку.

Николаша увидел какие-то разводы, линии волнистые, слово "РОЗЫГРЫШ" крупными буквами, с большим числом восклицательных знаков, какие-то торговые знаки и тому подобную дребедень. В целом бумажка была похожа на банкноту; солидное впечатление...

- Одевайтесь. Да, как я понял, вы и сами собирались...

- Я - эээ... не совсем...

- Ну так собирайтесь скорее. Счастливчик! - подмигнул ему рыжий.

- А если я не хочу - розыгрыш какой-то... - затянул Николаша.

- Да что вы! - стали протестовать оба сразу, причем ощущение, что говорят они не на родном языке - усилилось. - Даже не сомневайтесь! Все совершенно подлинное...

- Да я не сомневаюсь... Просто: не хочу, не нужны мне никакие призы... У меня вообще - горло болит, - стал Николаша отнекиваться.

- Ну, мы вас очень, очень просим, - глубоким проникновенным голосом продолжал убеждать рыжий. Его коллега подхватил:

- Без вас не могут начать; вы задерживаете людей...

Рыжий снова глянул на него с неудовольствием, на этот раз явным.

"Вранье! - заметалось в голове у Николаши. - Они тут морочат мне голову - зачем?! Что им на самом деле нужно? И вчерашнее здесь не причем..."


Некоторое время они продолжали препираться. Николаша, сам даже себе удивляясь, заартачился и ни в какую не хотел принять необыкновенно выгодное, как ему на разные лады втолковывали, с одной и совершенно не обременительное для него с другой стороны предложение. "Это на пять минут" - "На машине поедем!" - твердили его посетители - теперь уже оба. Странные эти "братья", казалось, даже вспотели немного - что и неудивительно, поскольку так они и сидели все это время в своих пальто, не одинаковых, но также очень похожих. Лица их порозовели, однако оставались при всем том спокойными и даже немного скучающими, как и в самом начале.

Еще через четверть часа они переглянулись и со словами: "Очень, очень жаль. - Да. - Чрезвычайно", - наконец двинулись к выходу. Только нерыжий задержался, тем же неуловимым движением изъял из растерянных Николашиных пальцев бумажку "талона" - та словно сама прыгнула ему в руку - и невозмутимо проследовал за своим коллегой, более не обращая на Николашу никакого внимания. Николаша продолжал сидеть, как сидел, машинально продолжая держать пустую ладонь перед собой, и только прислушивался к их удаляющимся голосам.

- ... - произнес вдруг рыжий "руководитель", как бы ни к кому конкретно не обращаясь.

- ...? - с будто бы чуть виноватой и вместе досадливой интонацией ответил его, видимо, младший по должности "брат".

- ... - твердо заключил рыжий, уже выходя вон.

Что ответил, если что-то ответил, нерыжий, бедный Николаша не слышал, оцепенев от ужаса.


Дверь захлопнулась, и замок щелкнул. Николаша остался один. Некоторое время он продолжал сидеть на своем табурете в кухне, у стола.

"Вранье! Все это вранье... - заметалось-застучало у него в голове. - Они что-то знают - про меня, и про то, что произошло со мной! Может быть, следили... Вчера!.. А имя - имя-то мое откуда знали! как же я сразу-то не... еще радовался... Им что-то известно - наверно, это не первый случай - они вон как разговаривать выучились, со мной... с такими... как я?! - он прижал ладонь ко лбу. - Получается, так... Я даже ничего не заметил сперва. Да что там - если бы не этот последний разговор их, между собой, так ничего и не понял бы, думал - может, долго за границей жили..." Убрал ладонь, опустил на колено.

"А что им было нужно? - приняли его мысли другое направление. - Розыгрыш какой-то... Как уговаривали!.. И почему ушли? Просто так, взяли и ушли, ничего не добившись, совершенно спокойно, не обозлились даже... Это что - выучка у них такая?! - старая его знакомая - холодная жаба в животе снова прислала ему привет. - А я, все же - молодец. Хорошо, что я с ними не пошел... или плохо?.. черт разберет... может, помогли бы, ведь что-то знают, явно..."

"Нет, не помогли бы. - ответил он сам себе совершенно твердо. - Только втянули бы во что-то, еще худшее".

Было часа четыре дня и уже немного вечерело, когда он решительно поднялся, скоро оделся, и вышел из дому с бесповоротным намерением сегодня же разыскать неуловимого незнакомца из сквера и наконец поговорить с ним обо всех событиях последних суток. Николаша теперь почему-то не сомневался, что тот поможет. Почему вконец запутавшийся парень так доверился - виденному раз в жизни, в сущности, какому-то подозрительному типу, живущему, как теперь было известно, чуть ли не на чердаке, - ему, а не двум, только что покинувшим его посетителям - также раз в жизни виденным - но - сейчас видно - солидным, с открытыми, располагающими лицами - сам он не смог бы вразумительно ответить. Так это и осталось неизвестным.


Чуть больше, чем через полчаса он стучался в знакомую дверь, из-под которой как ни в чем ни бывало все сочился теплый электрический свет - будто и не уходил он отсюда никуда, будто все дурацкие события, произошедшие между двумя этими посещениями, он видел когда-то в кино, или читал о них в скверной книжонке, также давно когда-то.

После первой попытки за дверью явно завозились, будто заметались даже; загремела посуда; но ответа никакого не последовало. Николаша постучал еще.

- Кто там... - раздался досадливый голос.

-- Это я - э... Николаша! - проскулил Николаша, обрадованно вспомнив, что незнакомец-то знает его имя, если не забыл только... хотя и немудрено... - Можно?..

Некоторое время дверь молчала.

- Какой там Николаша? - наконец, через минуту или две, недовольно проворчал голос. - Вы из управы, что ли?

Неспешный обмен репликами через незапертую дверь, стал, наконец, Николашу раздражать.

- Нет, я не из управы, - твердо сказал он. - Я сам по себе. Помните: скамейка, сквер? - Николаша я.

Неизвестно сколько прошло времени - ему показалось, что не менее получаса, но на самом деле, вероятно, лишь несколько минут - прежде чем дверь раскрылась, и за нею предстал тот, кого розыски обошлись Николаше во столько времени и волнений.

- Что вам уго... это... надо? - как-то запнувшись, спросил он - хмуро, но уже не раздраженно.

- Поговорить... - против воли жалобно проскулил Николаша снова.

- Про... входите, - вздохнул незнакомец и сделал шаг назад и в сторону, освобождая вход; и даже рукой так в воздухе повел: - прошу, дескать.

Так Николаша во второй раз преступил порог этой комнаты.


Все в ней было как и прежде, за исключением мелких разностей, какие бывают от движения живой жизни: газеты убраны с диванчика, но валяются теперь кучей рядом ("Это же, наверно, я их уронил, - испугался Николаша, - когда уснул там!"); пыльная книжка снята с полки и лежит, раскрытая, на столе - названия не видно; со стола убрана дребедень, и накрыт на нем аккуратно и чисто полдник, а может, ранний ужин: колбаска нарезанная, сыр, ломтики хлеба - вроде бы, даже поджаренные - все на тарелочках, дымится чашка кофе, запах которого окутал Николашу, едва он вошел... Тихо... Хорошо... Лампа светит.

- Так что вам угодно, молодой человек? - с видом, что, мол, пора отбросить условности, нарушил Николашину задумчивость хозяин комнаты.

- Поговорить, - необыкновенно вразумительно ответствовал молодой человек.

- Ну, поговорите... а то я ммм... видите ли, - он повел глазами, - закусывал...

- Ну... Мне теперь некуда больше пойти, только вы можете понять меня, - начал было Николаша и сам подивился глупости этой фразы: - "В книжке прочитаешь, подумаешь - никто так-то и не говорит, а вот... иначе и не скажешь..." - промелькнуло.

- Да я ведь вам все уже сказал тогда, - "Гляди-ка, не забыл, помнит" - ветром пронеслось у Николаши, - домой, домой и рюмочку... рюмочку-то выпили?

- Нет, забыл, - протянул Николаша.

- Напрасно. Напрасно. Но - так или иначе - гляжу, простуда вас не взяла?

- Да нет. Вроде.

- Ну и славно. И чего же вам угодно теперь от меня, - он снова, казалось, безотчетно повел взглядом ко столу, - никак я в толк не возьму?

- Послушайте, - решительно сказал Николаша. - Не валяйте... эээ... я хотел сказать, вы же понимаете - к кому я теперь еще пойду? Я ведь даже к врачу не могу - как? объяснить? а дальше как? - делать, что он скажет - так я ничего не понимаю. Только вот когда вы со мной говорите - я уж не знаю, как это получается...

- Что - вам - угодно - молодой человек - от меня? - раздельно и очень отчетливо вопросил хозяин снова. Николаше показалось, что маленькие глазки его блеснули и сделались как будто больше, глубже.

- Сходите со мной к врачу, - решительно брякнул Николаша.

- Нет, это невозможно, - не менее решительно отрезал хозяин.

- П-почему? - растерялся бедный парень, хотя и ожидал чего-то подобного.

- Врач вам не поможет, вынужден при таких обстоятельствах сказать это прямо, - незнакомец, казалось, начинал сердиться.

- Но кто же тогда, господи?! - не выдержал Николаша: все напряжение, весь абсурд происходящего прорвали, наконец, его самообладание, полились наружу бессвязными словами: -- Кто? Или - хоть: что? Я же не могу оставаться - вот так: как в пробирке, как в тюрьме... что дальше - служба - как я жить буду: друзья... в магазин сходить - и то, а закончатся запасы... позвонить - никак... Мама! - вспомнил вдруг с ужасом и содроганием, что мать-то ведь еще не знает ничего: - Ни позвонить, ни узнать - здорова ли: в другом городе... здесь только вы вот, а вы спрашиваете - что угодно; вы - да вот и сегодня - эти, - продолжал он путаться...

- Минутку, - вдруг остановил его невразумительные излияния хозяин комнаты: -- Что за "эти"? Вы что имеете в виду? - и сделался внимателен.

- Ну... - смутился прерванный Николаша. И, путаясь, перескакивая с пятого на десятое и повторяясь, кое-как пересказал бывший два или три каких-нибудь часа назад - а, казалось, уже давно-давно когда-то - эпизод.

Хозяин долго стоял, задумавшись, и даже о закусках своих, казалось - забыл. Николаша начал тревожиться: - "Он тоже что-то знает. Может... может, они связаны как-то, а я... я, как дурак..."

- Так, - объявил наконец хозяин, видимо, придя к какому-то заключению. - Хочешь - не хочешь: придется... проверить... этот театр абсурда... Ионеско... - пробормотал он себе под нос. - Так, завтра отведу вас к врачу - проку, конечно вам от этого... Но, решено, завтра и направимся.

"Что за Ионеско, - подумал Николаша, - хохол, что ли?"

- А теперь - простите, мне еще тут... - хозяин вновь покосился на видимо остывающий кофе, - поразмыслить...

- А как...

- Прощайте-прощайте: завтра.

- А зав...

- До завтра, молодой человек, до завтра, - в голосе его вдруг послышалась уверенная деловитость, толковость. - Вы у какого врача?.. Что?.. Да нет, вам невропатолог нужен, хотя и от него... Где? Телефон, - спросил он строго - и записал, вытащив откуда-то останок карандаша. - Это врача? Теперь ваш, - два, девять... - и также записал на совершенно невозможной бумажке, приколотой, оказывается, возле двери. Я вам позвоню.

И с этими словами почти силой выпроводил обмякшего Николашу вон. Уже проталкиваемый в дверь, тот успел лишь промямлить: - "А звать-то вас...?"

- Николай Николаевич! - успело еще пронестись в стремительно закрывающуюся, золотую от света щель - и дверь захлопнулась.


И снова Николаша остался один. На дворе еще не совсем стемнело, однако вечернего света поздней весны, падающего из нежилых, тускло глядящих открытыми дверными проемами комнат, недоставало, чтобы совсем рассеять слепую коридорную тьму.

На сей раз он почти не обратил внимания на нее, медленно шел к лестнице, ничего не замечая и ни на что не натыкаясь, поглощенный знакомым ему теперь ощущением здешнего покоя и тишины; в его душу вернулось тепло, как в доме старых родственников. Снова бредя, как в воде, в этой атмосфере умиротворения и бестревожности, только на сей раз погружаясь в нее, спускаясь все глубже и глубже, он шел вниз по лестнице - к подъезду; вот он уже в подъезде, вот он открывает тяжелую и, кажется, древнюю, как врата египетской гробницы, подъездную дверь, вот она медленно и тихо затворяется у него за спиной. Николаша все так же - не медленно, а - неспешно - вышел со двора, пересек сквер... Странное, если вдуматься, чувство это, утвердившееся в нем - пока стоял он, растерянный и обмякший, в мертвом темном коридоре, пока спускался по четырем пролетам каменной лестницы в покойную зеленоватую глубь подъезда - не оставляло его и всю дорогу домой, не оставило и дома. С ним он и уснул.


Утром его, уже отвыкшего вставать рано, разбудил телефонный звонок. Он вскочил, путаясь и промахиваясь со сна, подхватил трубку и поднес к уху:

- ...Да...?

Но в трубке молчали, только дышали.

Он скорее бросил ее, будто это что-то значило, помогло бы чего-то избежать.

"Ну, крепко же я спал..." - одурело помыслил он. Заплетая ногами и спотыкаясь о тапочки, он стал одеваться; одевшись, убрал постель; разобравшись с утренним туалетом, потащился в кухню - делать себе завтрак: новый его знакомый мог позвонить в любую минуту. По его обстоятельствам выбор на кухне был небольшой: каша или яичница - он сварил кашу и поджарил яичницу. Сварил кофе - и выпил его. Поглядел на часы, помыл посуду; заметил на полу так и валявшуюся со вчерашнего дня ложку, поднял ее, повертел в руках - и тоже вымыл. Вернулся в комнату, снова взглянул на часы, затем - на телефон. Тот стоял на своем месте - молчал. Больше делать пока было нечего.

Николаша попробовал почитать, но строчки прыгали перед глазами, будто бесенята, и он решительно ничего не мог понять - даже сердце застучало; это напомнило ему о его состоянии, и он бросил чтение. Стал смотреть в окно. Невидимая талая морось, загостившаяся, надоевшая, снова висела за окном, размывая очертания предметов, только была особенно как-то сыра и плотна. Скрадывала цвета, растворяла их в единственном серо-голубом. Противоположная сторона двора, деревья, ограда, стоящий за ней дом казались нематериальными, призрачными. Под окном, внизу - выехал со двора автомобиль, по двору прошла девушка, в весеннем пальтишке, шарфике, серой сумочкой на плече; Николаша проводил ее глазами: - "Красивая..." - девушка скрылась в дальней от окна арке. Больше во дворе ничего интересного не было. Николаша отвернулся, и снова взглянул на телефон. И прямо под его взглядом тот зазвонил.

- Николаша? - услышал он в трубке, - Николай Николаевич говорит, узнали?

- Эээ...

- Нет, вот "эээ" не нужно, вы говорите, узнали или нет - важно, чтобы вы доверяли сейчас.

- Узнал.

- Хорошо. Итак, до вашего врача я дозвонился, с трудом, правда. Уговорил его принять теперь же - который час?.. мгм, хорошо, успеваем - случай, говорю, не терпит отлагательств, такая деликатная проблема... Ну я вам объясню, как вам себя вести. Нам нужно встретиться - где бы?

- У метро можно...

- У метро... нет, я думаю вот что: у метро не нужно... ни к чему. Лиш... в общем лучше мы встретимся на противоположной стороне, сразу за киосками - я ваш район немножко знаю: врач ваш в каком-то тупике, там, дальше принимает?

- Да...

- Так это получается где-то возле тюрьмы?

- Тюрьмы? Какой тюрьмы? - поразился Николаша. - Это вы шутите, что ли?

- Это вы, наверно, шутите - там тюрьма рядом, в двух шагах. Вы что же: там живете и ничего не знаете?

- Нет... - ответил Николаша растерянно.

- Ну хорошо - так или иначе, а мы с вами время теряем. Я буду через полчаса, я в дороге.

И точно: голос в трубке отдавался железкой какой-то и шум слышался. "У него же дома телефона-то нет!" - вспомнил Николаша.

- Где, повторите, мы должны встретиться?

Николаша, как прилежный ученик, повторил.

- Хорошо. Через сорок минут, не опаздывайте.

А сам опоздал - минут на пятнадцать.


- Простите... великодушно... - охал Николай Николаевич, почти бегом таща изождавшегося Николашу по улице, поминутно толкая прохожих и извиняясь. - Опоздал... Как же это... там, в метро... в общем неважно. Молодость... - не очень вразумительно бормотал он что-то.

- А мы... успеем? - тоже несколько задыхаясь, спросил влекомый за руку, как школьник, Николаша.

- Да. Да. Успеем. Всенепременно успеем, - уверял его спутник, -- у меня запас времени... все рассчитано... было... договорился...

Они, точно, успели - но совсем бегом. Никаких объяснений - если Николай Николаевич собирался что-то объяснять - так и не последовало. Придется импровизировать.


Дежурный в черной форме уютно сидел за своим барьерчиком и раскладывал бутерброды на приспособленной к нему собственноручно незаметной полочке. Он любовно выложил последний и вздохнул, вознамерившись откусить порядочный первый кусок, как в дверь ворвалась буря в составе двух неустановленных лиц: одного постарше и другого - помоложе. Дежурный с сожалением положил бутерброд обратно на полочку и начал было воздвигаться из-за своего барьерчика; тогда тот, кто постарше, сделал умоляющее лицо, прошептал, закатив глаза ко второму этажу: - "к невропатологу", - одними губами, и, оглянувшись на молодого, который стоял с вытаращенными глазами, явно ничего не понимая, показал согнутым указательным пальцем себе на лоб. Дежурный, стал так же постепенно оседать: связываться с пациентами невропатологов означало отложить на неопределенное время, а там - как знать? и полностью отказаться от бутербродов с... - простите, отсюда плохо видно... - кажется, колбасой. Неустановленные лица помчались к гардеробу.


Бурей ворвавшись в здание, они сразу наткнулись на дежурного в черной полувоенной форме, поднимающегося при виде них из-за своего барьерчика: но Николай Николаевич только сделал умоляющее лицо, что-то тихо, непонятно сказал, и их пропустили. Они помчались к гардеробу. В гардеробе стояло человека три в очереди, но всесильный Николай Николаевич повторил свои заклинания, и гардеробщица (противная, вообще, тетка - Николаша уже имел с нею стычки), чуть испуганно - но стараясь скрыть это - поглядывая, приняла у них пальто без очереди. Николаша, вспомнив, что гардероб ни за что, как обычно, не отвечает, еле успел выхватить бумажник и расческу. А шапки и шарфы так и не взяла - стерва.

На втором этаже у кабинета было тихо, сидело человека три в очереди. Николай Николаевич мирным вежливым тоном что-то спросил у ожидающих; что именно - Николаша по понятным причинам не пытался разобрать. Его спутник положил руку ему на плечо успокаивающим жестом. Присели.

Минут через пять дверь отворилась, вышел какой-то старикашечка. Ближний к двери ожидающий уж поднялся было, чтобы войти, но из-за полуоткрытой двери что-то проговорили, и Николай Николаевич потянул: "Вас, вас вызывают, идемте..." Поднявшийся, досадливо кашлянув, опустился обратно.

В кабинете все было... ну, как обычно бывает - глазу не за что зацепиться, отказывается глаз видеть то, что видано бессчетное число раз -- раз за разом, раз за разом... Врач, постарше Николаши, но еще молодой, крепенький, спокойный, внимательный, похожий на самого Николашу - сидит за столом. У стола - еще два стула, на одном -- нагружены стопкой какие-то папки, карточки, второй - свободный. В стороне кушетка, возле - ширма, стоящая так, что ее невозможно было бы раздвинуть - ее, верно, и не раздвигали никогда. Врач, подняв от стола голову, вопросительно переводил взгляд с одного на другого странного своего посетителя.

Николай Николаевич стал проникновенно и - по интонациям было слышно - очень убедительно что-то объяснять врачу. Тот принялся задавать какие-то вопросы - Николай Николаевич начал отвечать, но теперь голос его сделался глубже и достиг такой силы проникновенности, что Николашу стало даже как бы... немного... клонить в сон... Встряхнувшись, он заметил, что врач, вначале весь подобравшийся, слушая проникновенный, без остановки звучащий голос, также понемногу расслабился, будто оплыл на своем стуле, откинулся на спинку, выпрямившись и не сводя глаз с Николая Николаевича; Николаше даже показалось, что он стал как-то чуть заметно раскачиваться из стороны в сторону. Все это заняло не более пяти минут, в продолжении которых они так и стояли посреди кабинета. Затем удивительный Николай Николаевич потянул Николашу к столу, врач поспешно убрал свои бумаги со второго стула, переложил на кушетку... Хм. Начались расспросы.

Врач спрашивал, хотя казалось, что мыслями он - где-то далеко; Николай Николаевич "переводил". Николаша отвечал - на вопросы, обыкновенные в таких случаях: когда почувствовал, да как, да не пил ли накануне, да как спал, и что видел во сне, какие ощущения испытывал до, во время и после, не видел ли каких-нибудь людей, или животных... Когда он отвечал, было видно, как врач, кивая "переводящему" Николай Николаевичу, прислушивается также и к звукам его голоса, но нельзя было понять, доволен он или нет. Затем был Николаша пересажен на другое место, стукнут по коленке молоточком, поднимал, держал перед собой и опускал руки - с закрытыми глазами и с открытыми; наконец, врач долго, под разными углами заглядывал ему в глаза и, казалось, внимательно что-то в них высматривал, хотя Николаша так и не мог отделаться от ощущения, что по-прежнему тот где-то далеко - мыслями.

В дверь постучали и всунулась чья-то голова. Врач, на мгновение выйдя из своего легкого транса, что-то сказал голове повелительно; голова исчезла.

Снова вернулись по местам. Разговор продолжился уже между врачом и Николай Николаевичем. Однако мало-помалу этот, последний, будучи до той поры совершенно спокойным и даже как бы вальяжным, стал вдруг осторожен, в убедительном голосе его послышалась скрытая тревога и он начал потихоньку, незаметно подергивать Николашу за рукав. В ничем не примечательном до того кабинете стало сгущаться напряжение. Николаша, ничего не понимая, все же сообразил, что виду лучше не подавать, и ждал развития событий с возрастающим беспокойством.

Врач все суше и суше отвечал на какие-то вопросы Николай Николаевича. Затем начал какой-то монолог, интонации которого Николаше очень не понравились. В продолжение этого врачебного монолога Николай Николаевич украдкой продолжал подавать непонятные сигналы; взгляд его становился все более и более растерянным. И наконец...

...Наконец он вскочил и, схватив ничего по-прежнему не понимающего Николашу за локоть, вдруг заорал:

- Бежим!

Одновременно с этим, если не еще раньше, врач надавил невидимую кнопку у себя под столом: в ту же самую секунду в дверь ввалились два санитара в халатах, будто стояли там все это время. Как Николаша ни был ошарашен, взглянув на ввалившихся, он и совсем потерялся - между завязанными воротничками халатов и санитарскими шапочками помещались спокойные, располагающие к себе, хотя в данную минуту и не очень дружелюбные лица "братьев" - его недавних знакомцев!

Николай Николаевич, недолго думая, с неожиданной силой запустил в братьев-санитаров сразу двумя стульями и, пока они уворачивались от летевшей в их сторону с убойной силой мебели, опрокинул стол на собравшегося было подняться со своего места врача: тот обладал хорошей реакцией, вероятно, необходимой при его профессии, но все же не успел - стол вдавил его в сиденье и опрокинул на пол, в угол; краткий миг было видно, как он скривился и побелел.

- Бежим, говорю! - снова проорал Николаше его совершенно поразительный спутник, - Вы чего ждете? - и метнулся к двери. Дорогу ему, однако, успел заступить один из очухавшихся "братьев" - нерыжий; рыжий по-прежнему сидел на полу в углу и делал вид, что никак не может подняться. Подоспевший Николаша по наитию боднул нерыжего головой в живот, тот согнулся. Дверь оказалась свободна.

- Бежим! - в третий раз возгласил Николай Николаевич и ринулся прочь из кабинета. Николаша, отцепившись от продолжающего хватать его за одежду нерыжего, и споткнувшись о валяющийся стул, поспешил вслед. "Что происходит?! - металось у него в голове, - Теперь рассуждать некогда... Удирать, похоже, и впрямь пора... Потом..."

Выскочив в коридор, они помчались к лестнице, провожаемые изумленными взглядами ждущих своей очереди других пациентов. Задержать их, к счастью, никто не сообразил -- так быстро промчались они, преследуемые лишь отстававшим на десяток шагов нерыжим, который несмотря на остроту ситуации и полученный удар (он все еще держался за живот), бежал за ними все с тем же, совершенно безмятежным выражением лица - будто на тренировке. Николаша, оглянувшись перед тем как выбежать на лестницу, даже опешил: "Они вообще-то живые, или нет?!" - но задумываться сильно было некогда: стали ступеньки считать. Николай Николаевич успел первым - просто уселся на перила, как второклассник, и в два приема скатился вниз, в очередной раз поразив своими разнообразными способностями и хорошей формой; на четверть секунды задержался внизу: - ну что вы там? - и уже стремился к выходу. О том, чтобы забрать свои вещи, опрометчиво сданные в гардероб, мечтать теперь не приходилось.

Единственной, кто не растерялся при виде всего этого дичайшего беспорядка, вовремя вспомнив свой долг и расторопно встав на его защиту, оказалась именно гардеробщица. Неприступным бастионом, каменно-могучая, как все гардеробщицы всех лечебных учреждений, встала она на пути подозрительных пациентов, дабы вернуть их в целительные руки медицины. Однако интеллигентнейший на вид Николай Николаевич, всегда отменно вежливый - вероятно, и перед тараканом извинявшийся, прежде чем прихлопнуть его туфлей - ни секунды не раздумывая и не замахиваясь, засветил бедной женщине кулаком прямо в глаз. Весовые категории их были неравны, и законы физики сделали свое дело - Николай Николаевич сам отлетел назад, уступив подбегающему нерыжему драгоценные мгновения; тем не менее, своего он все же достиг, так как гардеробщица, схватившись за глаз рукою и заголосив, на какой-то момент открыла им дорогу. Ни слова более не говоря, Николай Николаевич вновь схватил подоспевшего виновника всей неразберихи за руку и бегом потащил к выходу. Рассвирепевшая и уже оправившаяся от первого изумления женщина стала было поворачиваться к ним всем своим, похожим на небольшую танкетку телом, чтобы покарать за неслыханное злодейство, но в этот момент на нее с разбегу налетел нерыжий, поскользнувшись на мокром от весенней слякоти полу. Оба сплелись как бы в страстном объятии, вернув беглецам заимствованную пару лишних секунд.


Дежурный, моргая глазами и забыв во рту недожеванный бутерброд, наблюдал из-за своего барьерчика никогда не виданную им за всю его долгую дежурную жизнь картину: по лестнице, со второго этажа, с вытаращенными от ужаса глазами возвращались впущенные им недавно неустановленные пациенты невропатолога, причем один из них - видом постарше - по перилам; неустановленных пациентов преследовало лицо в халате санитара, также неустановленное -- дежурный ранее никогда его не видел. Пациент, что постарше, неожиданно для всех нанес оскорбление действием вставшей на защиту порядка гардеробщице Наталье Николаевне путем удара кулаком в глаз, после чего скрылся со своим младшим сообщником с места нарушения, преследуемый подозрительным санитаром. Придя в себя от изумления, дежурный устно посочувствовал гардеробщице, направившейся в сопровождении медсестры в процедурный кабинет, прикладывать к глазу холодный компресс, дожевал бутерброд, вздохнул, вытащил лист бумаги и, несколько подняв жидкие свои брови, принялся крупными детскими буквами составлять рапорт. Дело это было ответственное, не скорое - что там ни говори, а пропустил-то подозрительных лиц в лечебное учреждение он, дежурный. Минут через десять, однако, из-за его плеча протянулась рука - дежурный поднял глаза - врача-невропатолога. Тот, отчего-то болезненно скривившись, молча выхватил исписанный лист, аккуратно порвал и также молча удалился, унеся обрывки с собою. Дежурный не знал, что и думать.


Беглецы вылетели в дверь, чуть не сбив при этом с ног еще кого-то входящего, и, по-прежнему преследуемые нерыжим, бросились наутек уже темнеющими под нависшим, по-особенному пасмурным небом дворами. Тут настала пора знавшему их, как свою квартиру, Николаше показать себя: нырнул вправо, сразу - влево; оказались меж древних, неведомо как сохранившихся кирпичных стен, поросших даже кое-где мхом, запахло сыростью, как в запущенном саду. Выхода из этого темноватого тупичка, казалось, не было, однако Николаша потянул своего спутника прямо в левый дальний угол - там оказался узкий, не разойтись, проход между кирпичными стенами - в глаза им ударил белый луч фонаря, укрывшегося под своим металлическим колпаком прямо напротив прохода. Сзади донеслось сопение и глухой топот по сыроватому грунту - нерыжий, порядочно поотстав, все-таки не прекращал преследования. Рванулись вперед, выбежали в тот же самый дворовый проезд, только чуть подальше. Снова направо. Николай Николаевич стал видимо уставать, дышал теперь тяжеловато, с сипотцой, отставать стал немного - все же над опытом молодость брала верх. Николаша побежал тише, чтобы совсем не загнать его ненароком. Расплылись совершенные уже сумерки. Свернули налево, в тень гаражей, притаились, передыхая.

- Мы - ох - куда бежим? - поинтересовался довольно неожиданно Николай Николаевич - едва отдышался.

- Как куда? - опешил Николаша, - Я думал, вы знаете... - и, не дождавшись ответа, предположил: - Домой...

- Куда ж - домой, - горько вдруг отозвался Николай Николаевич, - домой вам теперь - нельзя.

- Как нельзя?! - ахнул Николаша: - Куда же я денусь? Я не могу...

- Ну, молодой человек, - тихо, но несколько раздраженно ответил его спутник, - что вы такое говорите - чего же ради, думаете, мы с вами эээ... ретировались столь поспешно? Или вы снова со своими знакомыми хотите увидеться - вот, кстати, один из них - там; топчется - нас ищет...

И точно: в гаражный лабиринт, куда они укрылись, доносился звук неуверенных шагов по гравию.

- А... а правда, зачем мы... бежали-то? - догадался наконец задать Николаша, с самого начала, как он теперь осознал, занимавший его вопрос.

- Так, - вместо ответа скомандовал Николай Николаевич, - давайте-ка уходить отсюда, - и снова потянул Николашу за рукав.

Шаги по гравию очевидным образом приближались. Беглецы, стараясь не шуметь, стали плутать в безжизненном лабиринте окончательно сгустившихся теней, чутко прислушиваясь, но поминутно рискуя оказаться нос к носу со своим преследователем. Наконец они уперлись в стену, также кирпичную, однако не такую старую, выкрашенную, вероятно, желтой в свете дня краской.

- Кхм... Куда бы нам... дальше... - как-то очень задумчиво кашлянул Николашин провожатый.

- Да что там думать, - расхрабрился вдруг молодой человек, - полезем? Я вам помогу... - и, недолго думая, сам полез, хватаясь за выступающие кое-где шершавые кирпичи.

Умудренная зрелость осталась внизу, с сомнением на него поглядывая.

Николаша долез до верхнего края... стал подтягиваться... но вдруг, ухватившись за что-то, почувствовал острую боль в ладони - то, за что он сослепу схватился, было - колючей проволокой. Одновременно с этим заорала сирена, в глаза ударил свет прожекторов, послышался лай собак и ругань: охрана тюрьмы - во дворе которой они неизбежно бы оказались, доведи Николаша до конца безумную свою затею - не дремала, оказывается.

Николаша, забыв даже про боль в руке, скатился вниз, едва не сломав себе шею. "Бежим!" - заголосил теперь уже он сам, благо совместными усилиями сирены и охраны создавался такой шум, что это было все равно - и рванулся прочь; испуганный Николай Николаевич еле поспевал за ним. За их спиной раздались предупредительные выстрелы. Дальнейшее превратилось уж в какую-то решительную фантасмагорию: в полной темноте они снова мчались, задыхаясь, не разбирая дороги, перепрыгивая через заборчики, по каким-то подозрительным дворам, оказывались с разбегу на освещенных улицах, один раз были чуть даже не сбиты машиной, не успевшей затормозить перед ними, выскочившими, как черти из темной подворотни; огни вечерних фонарей прыгали у них в глазах, как полоумные, а через минуту беглецы, оступаясь и скользя на поворотах, снова метались взад и вперед по темным закоулкам, где на них, казалось, кидались какие-то чернильные тени, не похожие даже на человеческие - шарахаясь от чернильных теней, снова они выбегали на освещенные улицы, пока вдруг не поняли, что их - никто не преследует. Нерыжий брат вообще исчез, стоило, видимо, лишь только подняться тарараму возле тюремной стены. Все закончилось, и как-то неожиданно - ничем. "Как и тогда..." - мелькнуло у Николаши.


В итоге своих метаний то взад, то вперед, они недалеко ушли от исходной точки: Николаша увидел знакомый переулок, в глазах у него затуманилась тоска:

- Домой бы мне... - неуверенно затянул он снова.

- Так, - решительно ответствовал его, еще не совсем отдышавшийся, но уже переставший хвататься за грудь, как во время их недавней безумной скачки, спутник, - ежели вы непременно хотите... извольте... я вам покажу... убедиться...

Он потянул Николашу, но не к дому, а снова в глубь темных, но вполне знакомых, покойно засыпающих дворов. Покружив еще совсем немного, с Николашиной помощью вышли и к его двору, с угла. Чтобы попасть внутрь, нужно было только сделать три шага вниз по ступенькам.

- Это ваш дом? - осведомился Николай Николаевич и, получив утвердительный ответ, кивнул.

- Ну, глядите, - указал он повернутой горстью вверх рукою на дом, стоящий шагах в пятидесяти напротив.

Окна Николашиной квартирки на втором этаже были освещены, в них двигались какие-то тени.

Николаша почувствовал внутри пустоту и бесконечную усталость, он сгорбился и лицом посерел. Вдруг почувствовал, что - холодно: - "И пальто в гардеробе оставил...". Снова засаднила пораненная ладонь.

С минуту они молчали. Наконец он произнес, скорее задумчиво, чем вопросительно:

- Это что же - прямо ко мне?.. - и снова умолк.

- Как видите... - ответил спутник, - Даже не скрываются: не надеялись даже, что вы сюда вернетесь... Так что, если желаете - будут вам весьма рады, - добавил он несколько язвительно.

Помолчали.

- Куда же мне теперь... - бессильно прошептал Николаша, - без пальто...

- Да хотя бы и в пальто - не очень логично отозвался Николай Николаевич. -- Вам теперь здесь делать нечего. Эк вас... - добавил он как-то странно.

- Вот что, - продолжал он, - могу вам только предложить поселиться пока у меня, а потом, может, что и придумаем. Хотя... - он кашлянул. - Словом, место есть - там, видите ли, незанятых помещений хватает - ну, вы видели. Комфорта, конечно, маловато, но...

- А как же, - Николаша в свою очередь указал непослушной рукой на страшно освещенные окна еще недавно родного, но ставшего теперь чуждым и, быть может, опасным жилища. - Как же - они... могут и... туда? - не очень вразумительно вопросил он.

- Туда они не придут, разве что... - замялся его спутник, но затем решительно продолжил: - Нет, не беспокойтесь. Там делать им нечего.

- А... кому - им?! - наконец, чуть не плача, спросил бедный парень, которому жизнь подсовывала одну загадочную беду за другой, а теперь вот и выбросила, как котенка за шиворот, из собственного дома - и никто не знает, надолго ли это.

- Ну... всем... - туманно ответил Николай Николаевич и рукою этак повел.

- Идемте, - суховато продолжил он после некоторой паузы. - В метро нам, как вы, надеюсь, понимаете, лучше пока... - но, увидев Николашино лицо, запнулся, а затем мягко и заботливо добавил:

- Вы - шарф-то... Прохладно.

Оба они зябко закутались шарфами, к счастью, не принятыми бесстрашной гардеробщицей, и пешком отправились в неблизкий вечерний путь. Шапки они давно потеряли.


...В нескольких кварталах от них, там, откуда они бежали с таким скандалом, давно закончился прием; разошлись пациенты, врачи дописали свои бумажки и тоже разошлись по домам. Не переставая удивляться, дремал внизу за своим барьерчиком дежурный. Уборщицы, звеня и гремя своими орудиями в вечерней тишине, заканчивали ежедневную поломойную работу.

В полутемный коридорчик второго этажа свет пробивался только из кабинета невропатолога; тот сидел за своим, поставленным на место столом, и задумчиво разглядывал сложенный из обрывков рапорт. Затем сгреб обрывки, бросил в вынутую из ящика стола пепельницу, чиркнув зажигалкой, поджег. Глядя, как они догорают, достал пачку сигарет, постучав, взял одну, снова чиркнул. Некоторое время, глядя в темное окно, курил, что, разумеется, запрещалось и чего он никогда не делал. Затем встал, чуть присогнувшись -- ушибленный живот еще болел - подошел к шкафу, вынул какую-то коробочку, достал из нее три ампулы; освободил от пластиковой упаковки шприц. По очереди отламывая носики ампул, наполнил шприц их содержимым; стал было искать вату и спирт, но махнув рукой, бросил. Взял шприц, подошел к кушетке, расстегнул и закатал левый рукав халата вместе с рубашкой, лег на кушетку, не очень ловко нашел вену на сгибе руки и не спеша ввел всю дозу. Затем закрыл глаза, вздохнул и больше уже не шевелился.


* * *

Был чудный теплый солнечный день в середине лета - кажется, даже воскресенье - когда город совершенно пустеет, как на холстах Утрилло, когда все добрые люди разъезжаются кто куда, и можно, бродя по нагревшимся, задремавшим на солнышке безветренным переулкам, часами не встретить ни единой живой души; можно идти, и не видеть никого, кто бы шел навстречу; повернув голову, не встретиться глазами с кем-то нагоняющим вас; даже не чувствовать чьего-либо присутствия за стенами домов, глядящих своими, будто полуприкрывшимися в послеобеденной дремоте окнами - только тихий и тоже сонный шелест пыльной листвы в изредка ныряющих вглубь, укрывшихся от нежгучего солнца двориках, только острые солнечные, внезапно укалывающие глаза блики, отразившиеся от вышедших на миг из сладкого оцепенения и вновь отдавшихся ленивому летнему сну оконных стекол, только какое-то смутное, смешанное чувство тишины, покоя и чуть слышный запах тления бесчисленных мгновений времени, похороненных тут под толстым слоем асфальта.

Как давно был этот день: так давно, что я и не помню, когда именно. В этот день я протянул руку к трубке телефона и уже вознамерился было набрать знакомый номер, но, помедлив, раздумал и положил трубку на место, вдруг окончательно решив прервать все, ставшие к тому времени тяготить меня связи с прежним привычным миром, со всей своей прошлой привычной жизнью, все старые связи, которые требовали от меня для своего поддержания постоянной затраты сил и времени, с каждым прожитым годом все больше; как за комнатными цветами, за ними нужно было ухаживать, поливать, подкармливать бесконечными, но переставшими что-либо значить разговорами - я осознал, что перестал понимать, что говорят мне мои старые и по-прежнему дорогие друзья, которых я, в сущности, не переставал любить (которых продолжаю любить до сих пор, забыв, кем они были); а они - возможно, не переставая любить меня - перестали понимать, что я говорю им; что мы просто обмениваемся одетыми в интонации голоса и мимические движения эмоциями, но слов друг друга давно не понимаем, а значит, не можем выразить друг другу ни одной новой мысли - мысли, что не была бы уже перемолота в пыль нашими языками, как жерновами на мельнице времени.

Жерновами на мельнице времени - трудятся чудовищно разбухшие и окаменевшие от непосильной ежедневной работы шершавые языки человечества.

Я осознал тогда, что растворяюсь, в этой, ставшей для меня непереносимой обязанности, повешенной самим собой на себя самого, что она разъедает меня, как кислота, что эта забота не оставляет меня ни на минуту - ни днем, ни ночью - днем и ночью на разные голоса ведя со мною непрекращающийся разговор, смысл и, главное, цель которого я совсем перестал понимать. Я осознал, что принужден выкинуть белый флаг, или сойти с ума от утери, полного растворения прозрачными клубами неуловимой в окружающем пространстве дымки душевной силы, данной мне когда-то взаймы при рождении. Истаять, исчезнуть, оставив лишь на глазах испаряющееся пятнышко росы в том месте, где раньше был я. Принужден уйти, чтобы остаться - самим собой.

С той поры в моем доме, доселе беспокойном и шумном, поселилась, а позднее, как это бывает часто - воцарилась - тишина, заполнив его чуть зеленоватыми аквариумными сумерками. Так часто бывает - раз ненароком возникшее что-то, скромно поместившееся где-нибудь с краю вашей жизни, - само на лавочку, хвостик под лавочку, - постепенно овладевает ею всецело и подчиняет ее себе всю без остатка. Заюшкина избушка.

Раньше общительный и беспокойный, я стал несколько нелюдим, стал избегать общения, сводя его к лишь совершенно необходимому, например, профессиональному. С течением времени мне удалось снова развить у себя способность к пониманию окружающих, однако теперь это было не прежнее естественное, врожденное понимание между особями одного биологического вида, но сугубо искусственное, словно проходящее через незримые шестерни машинного перевода при каждом элементарном акте обмена информацией в прямом или обратном направлении; затрудненное и вряд ли адекватное. Я научился понимать и говорить как бы на чужом мне с детства языке - правильно, но принужденно; и что более всего изумляло: кроме меня, никто, казалось, этого не осознавал (хотя по сей день я уверен, что не чувствовать этого, хотя бы смутно, было невозможно; все что-то чувствовали). Многие стали считать меня мрачноватым, даже недобрым - я и сам стал считать себя недобрым и мрачноватым - хоть и оставался всего-навсего таким же лишь эгоцентриком, что и раньше. Со временем я ко всему привык и перестал замечать.

Я продолжал обдумывать и мысленно сочинять, я делал это скорее для собственного развлечения, а может, для того, чтобы понять, почему меня никак не отпускает, не тонет в глубине памяти этот образ утреннего, обглоданного коварными оттепелями ранней весны сквера - молодой человек, застигнутый рухнувшей на него лавиною постижения, щуплая фигура в поношенном пальтеце рядом с ним... Постепенно это превратилось - сначала - в привычку, потом - в нечто, еще менее осознанное, потом - я, казалось, и совсем все забыл, закружился в повседневных заботах, все, казалось, вошло в свою, пусть лежащую немного в стороне от главного тракта - колею.

Однако спустя годы ко мне вдруг пришло осознание, вернее, поначалу неясное ощущение того, что мир вокруг незаметно для меня изменился. Исчезли некоторые знакомые мне места и заменились незнакомыми; там, где я еще недавно свободно ходил, вдруг появлялась глухая кирпичная стена, будто всегда здесь стояла; напротив - там, где помещался знакомый дом, теперь ничего не было, просто - пустота, вакуум. В этом не было бы ничего странного - город не музей, он меняется, живет по своим законам - но странным было именно то, что никто больше будто этого и не замечает, будто история каждый день начинается в ноль часов, ноль минут... Когда я задавал вопросы, на меня удивленно и как-то с опаской смотрели и отвечали, дескать, нет, вроде так всегда и было... Но эта пустота - смотрите, ведь там нет ничего, кажется, даже пространства и времени... - это как?!. Ничего, отвечали мне, явно не понимая, отчего я волнуюсь, вроде так и было всегда - вы, может, не местный? И я постепенно начинал понимать, что - да, вероятно... уже...

Наконец я отчетливо увидел, что это же самое происходит и с людьми - там, где еще вчера я видел знакомое лицо - теперь было незнакомое: незнакомые люди здоровались со мною и я вежливо отвечал им, приветливо даже улыбаясь, но сам нервозно пытался припомнить: - кто это?! - и не мог. Я научился делать вид, что ничего не замечаю, тем более, что внешне и точно: ничего как бы не изменилось - со мною здоровались, я отвечал, в свою очередь осведомлялся о здоровье: - здоровье, ничего себе, по погоде, - да, - соглашался я, правда, действительно. Ничего не изменилось - кроме того, что я решительно не имел понятия, с кем говорю. Но так ли это важно? "Совсем не важно, - казалось, отвечали их незнакомые глаза, - мы ведь тоже не знаем, с кем говорим..."

Но затем стали меняться и пропадать имена - и я теперь не мог правильно вести беседы на их, неродном для меня, языке. Мне приходилось делать вид, что я запамятовал... - как, простите? - как вы сказали?!. Н... как? И стали пропадать лица - на их месте я стал видеть - ничего: вакуум, пустота... Я бросил взгляд вокруг - на стены домов, на близкий парк с деревьями, на дальние районы, на окраины - туда и сюда - и за окраины, на самый горизонт - и увидел, что мир начинает просвечивать, как ветхое сукно, крошиться, как старая краска, и многие, многие фрагменты его уже утрачены; и самое время начинает плавиться, как асфальт на жарком безжалостном солнцепеке безлюдного дня в самой середине лета, когда сил нет дышать неподвижным воздухом, раскаленным от крошащихся и плавящихся в нестерпимом жаре стен... Нет часов, нет минут - и куда бы я не кинул взгляд свой, отовсюду слышал и даже видел воочию - хотя это и невозможно и, наверно, было галлюцинацией расстроенного от жары мозга - видел и слышал один немой стон, одну мольбу... Мольбу?

И я понял, что мир - мой мир, данный мне когда-то в ощущениях и переживаниях, знакомый и привычный мне (хотя теперь уж не совсем знакомый, и совсем непривычный) - оставленный мною, брошенный на произвол судьбы, лишенный мною моей внутренней силы, данной мне взаймы при рождении - умирает, разрушается, и что еще немного - и невозможно будет спасти не только то, что осталось от него, но даже и память о нем спасти будет невозможно, изгладится она, канет навсегда, и никто во веки веков не сможет даже припомнить, даже представить, что он когда-то существовал. Я понял, кому и в чем я должен вернуть этот свой давний долг, и понял, что быть мне иначе бездомным во веки веков и скитаться по дорогам иных, быть может, прекрасных, но чужих миров, нигде не находя себе пристанища...

Но как, как вернуть задолженное - я не знал.


* * *

...Николаша поселился в том самом смешном доме, пестром, цветном, если смотреть издали, а если вблизи, то довольно грубо выкрашенном зеленой и грязно-бежевой краской с коричневыми переплетами окон; укрылся в мансардном, странно заброшенном его этаже (будто забытом жадными до квадратных метров горожанами), расчистив и кое-как обустроив соседнюю с Николай Николаевичем комнату.

Первую ночь пришлось провести - на том самом, памятном диванчике; Николай Николаевич указал на него: "Располагайтесь..." - поздним вечером, когда они, усталые и продрогшие, поднялись по узкой лесенке, когда отворили дверь, из-под которой, как обычно, пробивались лучики темно-желтого света (Николаша тогда понял, почему хозяин оставляет этот "вечный огонь" - чтобы не разбить себе лоб, блуждая впотьмах по коридору), когда вскипятили чай на оказавшейся вдруг электрической плитке, когда в ожидании чая выпили по маленькому лафитничку неизвестно откуда появившейся водки, налитой не из бутылки, а из старенького и, правду сказать, не совсем чистого графинчика - вздрагивая, как положено, и от уличного озноба, и от бегущей по пищеводу огненной волны; когда, глубоко вздохнув, закусили случившимися кстати черным хлебом и какой-то подозрительной колбасой, а потом пили горячий чай - с ними же.

- Располагайтесь... - изрядно заблестевшими глазами указал хозяин на диванчик и так хитро подмигнул, что Николаша, также порядком "заблестевший" - от выпитой водки, горячего с холода чая, всего пережитого - весь смешался: - "Знает, - подумал он, - неловко как... Откуда ж он знает?.." Однако предаваться поискам ответа на этот вопрос не стал, а покорно поднялся и двинулся к диванчику, неся из шкафа выданный ему хозяином плед, в который и завернулся, сняв ботинки и улегшись.

Свет Николай Николаевич тушить не стал, только подвесил под абажуром, встав для этого на табурет, какой-то матерчатый колпак, чтобы глаза не слепило. На вопрос медленно покачал головою и, глядя серьезно, сказал: - И вам не советую. Позже, так сказать... поймете. Покойной ночи.

- Покойной...

Оба уснули почти мгновенно.


Утром началось обустройство. Николай Николаевич - которого Николаша про себя вновь стал звать "стариком", хотя и понимал, что это не совсем точно (как вскоре выяснилось, тому было всего сорок пять) - вызвался помогать и теперь с видом гостеприимного помещика объяснял:

- У нас, знаете ли, по части - где разместиться, вопроса не будет: места много - сами видите, - показывал он на сорванные с петель двери.

По счастью, комната, расположенная рядом со "стариковой", была - с дверью, тоже, конечно, незапертой.

- А если еще кто придет сюда-то... поселиться?.. или, это - проверить?

- Никто не придет - не беспокойтесь.

- Почему?

- Ну... Да не нужно это никому - вот даже в самом доме несколько квартир пустует.

- Пустует? Несколько?! - поразился Николаша, привыкший к вечной нерешимости квартирного вопроса в переполненном городе.

- Да... представьте... себе... - прокряхтел Николай Николаевич, отодвигая от стены какую-то пыльную тумбочку, и с интересом за нее заглядывая, - нет, мышами не погрызено... повезло вам.

Николашу неприятно поразила эта мысль о мышах, но вскоре он утешил себя тем, что лучше уж мыши...

- Вот вам на всякий случай мышеловка, - между тем говорил Николай Николаевич, возвращаясь из своей комнаты с мышеловкой, - вот: поставите ее...

- Да, вообразите себе, пустует, - продолжал он далее, как ни в чем ни бывало, - изволите видеть: старики. Живут-живут, да и... уходят - правда, не часто. Я что-то даже и не припомню, когда... в последний-то раз... К счастью, - закончил он чем-то показавшуюся Николаше странной фразу.

- Вот... - помогите - ...и дела им до этих, - он пространно повел рукой, - апартаментов решительно никакого.

- Поэтому и дверь не запираете? - понял Николаша, помогая вернуть тумбочку на место.

- Конечно. От кого? - отозвался старик.

- А дети, внуки там?

- Ну! Помилуйте, какие тут могут быть внуки? - весело ответил собеседник, - никаких внуков тут быть не может, им тут делать нечего. Даже они и знать не знают...

"И внукам-то здесь делать нечего... - думал Николаша, - что-то в этом во всем странное - я еще в первый раз почувствовал, здесь будто и время остановилось..." Но решил забыть эти размышления до лучших времен: - "От добра добра... дареному коню..."

- Только вот с удобствами здесь, видите ли, не очень... ммм... я вам потом объясню, что и как, - продолжал тем временем говорить Николай Николаевич.

Устроили Николаше, - временное, временное! - хлопотал его благодетель - убежище: так - элегантная простота. Какой-то тоже диванчик нашелся прямо на месте, и тумбочка рядом. Небольшой шаткий стол и один стул нашли в еще одной комнате, совсем разоренной - даже крайнее стекло в ней было разбито и заткнуто пыльной тряпкой. Второй стул и плед, под которым Николаша провел первую ночь, пожертвовал пока Николай Николаевич. Он же лично и тщательным образом обследовал все предметы обстановки на предмет клопиных пятен и остался доволен:

- Вот что хорошо - разного рода, знаете ли, насекомые здесь - не живут. Боятся, знаете ли, запаха кофе! - и он, усевшись, наконец, посреди комнаты верхом на стул, многозначительно поднял палец.

Николаша подумал, что запах кофе, который его новый сосед варил у себя на плитке, вряд ли мог изгнать - даже если принять эту гипотезу - насекомых со всего огромного, во всю длину дома, этажа. Но промолчал.

К вечеру, устроившись, наведя относительный порядок, выметя пол (Николаша, как уже говорилось, был аккуратист), и вытерев - под аккомпанемент полезнейших теперь в его новом положении рассказов соседа о здешнем житье-бытье - вытерев, где возможно, пыль также одолженной тряпкой, он предложил устроить новоселье. Самому выйти в магазин, как он сначала предполагал, было для него по мнению Николай Николаевича рискованно, - пока. Тогда он вытащил предусмотрительно оставленный при себе бумажник; состоялась деликатнейшая сцена, со взаимными "позвольте мне", "нет, уж позвольте", "вы, знаете ли, гость", "да я ведь теперь как бы...", в результате которой молодость победила, и умудренная зрелость, подхватив свою знаменитую сумку, отправилась в магазин с Николашиным деньгами.


Пока старика не было, Николаша оглядывал свое новое пристанище, и тупая тоска стала подниматься у него в душе. Он подошел к окну. "Это приключение, это просто вот - приключение, оно закончится... когда-нибудь", - уговаривал он себя, глядя невидящими глазами в ложащиеся за окном сумерки. Лампочка без абажура светила ему в спину, старик не велел ее выключать. "Когда-нибудь, когда-нибудь", - повторял несчастный парень, жизнь которого так круто изменилась всего-то за пару дней. "Что же мне теперь делать? - в который раз задавал он себе естественный в его положении вопрос. - Как жить? На что, в конце концов?" - "Мда. Ни кола теперь у тебя, Николаша, ни двора..."


...Спустя два часа по возвращении Николай Николаевича, оба они сидели размякшие, благодушные и задумчивые. Свет голо висящей лампы стал ярче, по чашкам и ложечкам (также пожертвованным "до обзаведения") прыгали дерзкие блики, и все время хотелось поймать их рукою; стало душно, распахнули форточку; вместе со свежим, пахнущим весною воздухом полился и приглушенный, бестревожный, будто из-за многих кварталов доносящийся шум вечернего весеннего города.

Прежние Николашины мысли все еще не давали ему покоя, но приняли лирико-философское направление. "Что наша жизнь?" - вопрошал он сам себя. - "Игра?" - приходило ему на ум что-то странное.

- Что наша жизнь? - наконец задал он этот вопрос вслух, как бы ни к кому в особенности не обращаясь, но глядя в упор на кончик носа своего нового соседа.

- Что?..

- Наша жизнь, - пояснил Николаша, делая неопределенный жест в его сторону, - что?

- Наша, эээ... жизнь? - после некоторого раздумья уточнил тот, вероятно, чтобы совершенно удостовериться, что имеется в виду именно их жизнь, а не жизнь, скажем, кого-нибудь другого.

- Что? - отозвался Николаша, забыв, о чем спрашивал. - Как жить?.. - с надрывом продолжил он все тем же, мучившим его последние дни вопросом, несколько, впрочем, его сократив.

- Ммм... ну... мы, кхм... что-нибудь придумаем... - меланхолически приложив кончик пальца к виску, отвечал старик и стал позвякивать чайной ложечкой.

- Молодой человек! - видя, что Николаша запечалился, продолжал он с чуть укоризненным воодушевлением. - Не... кхм... простите... не беспокойтесь... нет-нет, я хочу сказать - не беспокойтесь! Рассудите трезво, - Николаша подумал, что это не так легко, как кажется. - У вас - при всех этих сложных обстоятельствах - без особых усилий с вашей стороны образовалась крыша над головой - это раз... Нет! Нет! не благодарите меня, это - мой долг... и все такое... Так, о чем я? Да, крыша - это раз. А вы могли бы - подумайте - быть принуждены сейчас скитаться по вокзалам и ммм... в общем, скитаться. Это - раз. Подвергаясь опасности быть схваченным...

- Да кем же?

- Как, кем? Ими! Ими, молодой человек, словом - подвергаться. Это, эээ... - еще раз. Не перебивайте меня, - строго сказал он, поглядев на молчавшего Николашу.

- Вы - как-никак под водительством опытного в вашем деле - не благодарите! это... и прочее... - опытного человека; я, в свою очередь, в высшей степени постараюсь быть, некоторым образом, учитывая, что вы пока еще, так сказать, не совсем понимаете глубину постигшего вас... то есть, что я говорю! некоторые неудобства... - он и еще что-то хотел сказать, но только открыл и закрыл рот. - Словом, это - два, - закончил он, видимо, несколько сбившись с толку.

- Здесь вы в относительной безопасности, - снова продолжил он после паузы, в продолжение которой Николаша без особого успеха пытался расплести замысловатую словесную вязь, преподнесенную ему собеседником. - Сюда они не придут, им сюда, как я имел честь вам докладывать - хода нет. Они даже не знают про это место... Ммм... да. Это - три. Вам, к сожалению, придется... какое-то время! пока вы не освоите, так сказать... не наберетесь сил... придется их, как бы это выразиться? - в некотором роде, избегать... Я вам помогу, поверьте мне, вы мне, конечно, человек чужой, но я уже принял в вашей судьбе участие, это мой... кхм... долг, я вас научу и...

- А что тогда вы меня в первый раз так... - неприветливо... -- ляпнул Николаша как-то невпопад и даже сам смутился.

Но смутился и его собеседник.

- Кхм... - кашлянув, произнес он спустя минуту: - Да, знаете ли, не в настроении был... вы не обращайте внимания. Уж простите.

Николаша почувствовал себя совсем неловко:

- Да что вы, - замялся он, - я понимаю: пришел неизвестно кто...

- Известно, Николаша, известно, - глядя на него серьезными, совершенно ясными глазами, вдруг отозвался его собеседник, - но... об этом позже, с вашего разрешения, ммм... гораздо позже.

Николаша не нашелся, что на это ответить.


Потянулись дни. Первое время все ему было непривычно и неловко - с удобствами какого бы то ни было рода дело обстояло, точно, не совсем хорошо. Однако же человек ко всему привыкает. Привык и Николаша: умываться над тазом, запасая с вечера воду в ведре (днем лилась только совсем тоненькой, толщиной со спичку, струйкой), готовить себе еду прямо в комнате. Странные представления о человеческих потребностях были у строителей этих мансард; впрочем, старик после разъяснил, что они задумывались (а строились, точно, -в самом конце войны - пленными) как художественные мастерские для самодеятельного творчества масс. Зачем в мастерской ванна? Впрочем, зачем в мастерской нет туалета, также оставалось не вполне понятным - возможно, такие низменные потребности считались творческим массам несвойственными. Ну, впрочем, были - были, конечно, туалеты - маленькие клетушки, по одной в каждой половине здания - похоже, организованные позднее.

Приходилось обходиться без телефона и телевизора - но когда Николаша пожаловался, его сосед только поднял брови:

- А, простите, зачем?

- Ну как же, никаких вот новостей не знаем.

- А зачем - вам?.. - еще выше подняв брови, поинтересовался старик, но, увидев, как вытянулось лицо бедного малого, спохватился:

- О, простите, пожалуйста, не подумал, что вам это напоминает о вашем, так сказать, состоянии...

- Но в то же время, - продолжал он, - сами подумайте: именно вам-то - зачем?

На это Николаше было возразить нечего, но из упрямства он все-таки проворчал:

- Зачем... А если война давно идет уже?

- Вы уверены, что действительно хотите это знать? - спокойно глядя на него, ответил старик вопросом на вопрос. И видя, что Николаша задумался, добавил:

- Кроме того, если это - не дай Бог - случится... уверяю вас: и без телевизора... так сказать...

Больше к этой теме не возвращались.

Дальше перед Николашей встал финансовый вопрос - денег в бумажнике надолго не хватило бы даже при том, поневоле экономном хозяйстве, которое он вел. Однако временное решение этой проблемы как-то удивительно легко предложил его новый благодетель: тот, оказывается, подрабатывал в издательствах мелкими техническими заказами, которых в сумме набиралось на скромную, без излишеств, холостяцкую жизнь, что им приходилось вести; обещал похлопотать и о своем "подопечном", как он иногда называл Николашу. "А, собственно, чего мне не хватает-то?" - мучил себя, тем не менее, этот самый "подопечный".

Ясности, ясности, ему мучительно не хватало ясности - что произошло с ним, отчего - ну, в самом деле: жил-жил, учился, пошел на службу, числился на хорошем счету, имел квартиру, друзей, девушки его любили - и, вот, раз - нет ничего: пыльный нежилой чердак (он стал так называть про себя их жилище), совсем один - если бы не этот милейший старик, ну, конечно, не старик, но это звание прилепил к нему Николаша уже окончательно; отгороженный от всей этой своей прошлой привычной жизни, от всего прежнего привычного мира непостижимой ватной стеной взаимного непонимания, как глухонемой, чем ему оставалось жить? Как?

Что, вообще - дальше-то?

Вдобавок его преследует кто-то: кто-то совершенно непонятный - старик что-то знает, но случая толком расспросить его об этом до сих пор так и не представилось: в этой круговерти событий, хлопот, мелких бытовых нужд, без которых невозможна никакая жизнь. Зачем преследует? Что этим невнятным "им" от него нужно? Или он сам для чего-то "им" нужен? Они хотят что-то сделать с ним? Убить? Не похоже... у них была масса возможностей для этого, но они ими не воспользовались, каждый раз бросали, как бы потеряв всякий интерес... Погоню какую-то затеяли... Ну это, положим, понятно, - с неприятным чувством ответил он сам себе, - первый раз хотели его куда-то отвезти, поняли, что без шума не получится - отстали. Затем, видимо, получив нагоняй от начальства (он продолжал рассматривать "их", проявляющих к нему такой интерес, как некое учреждение), пытались схватить, уже не обращая внимания на шум. Не получилось... Но вот и старик говорит, что носа показывать на улицу не стоит, - пока: это что значит - пока? Пока - что? А может, "они" все же хотят ему... - помочь? а старик-то - ...врет? Но - снова - зачем?

Вопросы, одни вопросы... И ответы на них, похоже, таковы, что лучше бы их и не было...


Несмотря на все эти постоянные мучительные раздумья, несмотря на мрачные подозрения и леденящие душу догадки, жизнь понемногу наладилась, вошла в пусть и лежащую далеко в стороне от торной дороги, пусть и немного безумную с точки зрения обычного человека, но - более или менее ровную колею. Прошло недели три. Весна наконец вышла из своей холодноватой элегической задумчивости и принялась за дело, как следует. Дни стали по большей части ясными, солнечными, удлинились; снег теперь стаял почти весь, только в самых тенистых углах еще лежали, догнивая, упорные его остатки.

Николаша с Николай Николаевичем потихоньку, помогая друг другу, вели свое немудреное хозяйство; фактически вместе работали над добытыми шустрым стариком заказами, это отнимало большую часть дня, и они почти не виделись, сидя каждый в своей комнате, однако часто обедали вместе и почти всегда - ужинали. Ну, так - скромно, конечно.

В один из таких - светлых уже - вечеров, поговорив за ранним ужином о том о сем, оба они сидели у окна и молча, задумчиво смотрели на закатное небо; спустя некоторое время, видимо, налюбовавшись довольно, старик перевел прищуренный взгляд на молодого человека и стал, казалось, терпеливо ждать какого-то вопроса. Николаша на его взгляд ответил сначала удивленно, но потом понял, опустил глаза и, подумав, произнес:

- Я должен теперь спросить?

- У вас теперь, по крайней мере, есть такая возможность, - ответил старик, - до ночи далеко, так что - спрашивайте.

Но Николаша ничего не стал спрашивать, только поднял глаза, неожиданно снова наполнившиеся мукой и смятением. И старик принялся рассказывать сам.


Что оказалось: обретение смысла мешает понимать окружающих, мысли и слова которых лишены всякого смысла.

-- То есть, молодой человек, лучше сказать, всего лишь приводит вас к осознанию факта их бессмысленности. Общение в наше время - вспомните сами - формально, но при этом никакого формального смысла не несет; слова лишь используются: сами по себе; пользование ими при этом есть самоцель, ибо подлинное их значение давно утрачено, никто уже давно не понимает их подлинного значения, не умеет ими пользоваться: но, главное - и не стремится к этому, так как просто не осознает этой утраты; образуется, знаете ли, порочный круг. Некий примитивный смысл при такого рода общении передается невербально и вообще никак не может быть формализован, или, говоря практически - адекватно передан какими-либо другими средствами, даже, например, эээ... языком жестов, или мимики. Таким образом, общение - любое, в том числе, извините за выражение, массовая информация, - старик поднял палец, - сводится к передаче ограниченного набора эмоций - неким трансцендентным образом: никто не знает - каким, и никого это, к сожалению, не интересует. В силу этого и в этом, с позволения сказать, смысле жизнь человечества ничем не отличается от жизни... кхм... стада животных, или колонии кораллов каких-нибудь.

Николай Николаевич умолк, отпил остывшего чая из чашки, и вновь продолжал:

- Более того, скажу я вам: ведь вы наверное слышали не однажды разного рода суждения о тщете человеческого существования, об отсутствии его видимого кхм... - простите - смысла, вы ведь, признайтесь, и сами, вероятно хоть раз задавали себе вопрос - в чем смысл вашей жизни, для чего вы живете? Признайтесь?

Николаша, никогда такими вопросами ранее не задававшийся, да и теперь - с трудом следивший за мудреными рассуждениями своего новоявленного наставника, кивнул, тем не менее, головой - на всякий случай. Николай Николаевич также удовлетворенно кивнул ему в ответ и продолжал:

- Так вот, скажу вам более: это и в самом деле - точно так. Отсутствие смысла в общении любого рода между людьми - есть отражение и прямое следствие его отсутствия в человеческом существовании, как таковом. Ну, посудите сами, ведь невозможно всерьез рассматривать в этом качестве сценарий рождения человека для того только, чтобы поев-попив, развивши свое, как физическое, так и - заметьте! - духовное тело - для порождения возможно большего числа себе подобных, посвятив их выращиванию и воспитанию все эти свои накопленные резервы, или - как вариант - вложив их в дальнейшее совершенствование своего собственного существа, в конце концов неизбежно, знаете ли, испустить дух, после чего потомки его, или подобных ему, закопав в землю, или иным образом избавившись от его трупа, воспроизведут все описанное точь-в-точь своею, с позволения сказать, жизнью! То есть я имею в виду сценарий, который наши оптимистически настроенные сограждане называют "жизнь ради самой жизни"... При этом тезис "искусство для искусства" именно они же объявляют нездоровым! - воскликнул старик, отчего-то вдруг распалясь.

- Однако, скажу я вам, - продолжил он после некоторой паузы, отпив еще чаю, - так было не всегда. Нет, молодой человек, не всегда. И здесь я вынужден вас предуведомить: все, что я вам рассказываю, а в особенности то, что - собираюсь, знаете ли, рассказать, является плодом моих собственных, в некотором роде, изысканий, напряженных раздумий и... в общем, раздумий. Ваше, вне всяких сомнений, право - верить мне или нет, хотя... Хотя, боюсь, у вас просто нет другого выхода, если инстинкт, знаете ли, самосохранения у вас не совсем угас еще.

Инстинкт самосохранения подавал Николаше столь явные и отчаянные сигналы, что тот лишь руками замахал.


Так Николаша стал постепенно, то с изумлением, то с ужасом постигать всю невероятную картину случившегося с ним, всю странную, по какой-то мимолетной прихоти судьбы выстроившуюся, но по-своему логичную особой, нечеловеческой логикой цепочку причин и следствий, бравшую свое начало в бесконечной нездешней дали, но концом своим накрепко прикованную теперь к нему самому.

Старик, как мог, объяснял ему, совсем не подготовленному к столь мудреным вещам, растолковывал, где нужно, теоретические, если можно так выразиться, основы и обещал вскоре обучить практическим навыкам и уловкам, которые были теперь ему необходимы:

- Для выживания, молодой человек, что уж там скрывать. Не то чтобы большая опасность грозила вашей жизни, так сказать, per se, но ежели хотите остаться самим собой...

И продолжал мудреную свою науку дальше.

Рассказчик он был неплохой, хотя невероятно занудливый, питавший слабость ко всевозможным отклонениям и отступлениям от темы, в итоге и занимавшим большую часть времени. Николаша сначала столбенел, потом злился, а потом привык, и это даже стало ему нравиться, позволяя отвлечься мыслями в сторону, взглянуть на вещи то под одним, то под другим углом; постепенно он стал замечать, как его собственное мышление начало становиться более глубоким, утонченным, приобрело несвойственную ранее цепкость. Вот только остро теперь стал ощущаться недостаток знаний, или скорее даже эрудиции, начитанности - наставник его нередко увлекался настолько, что Николаша совсем переставал понимать, о чем тот толкует.

- Трансцендентная сила, - вещал он, не замечая Николашиного недоумения, - изгнанная некогда из нашего мира, сущность которой нам - даже мне - недоступна, некоторым образом, по определению - или, лучше сказать, некая непостижимая человеческим разумом универсальная форма гармонического сверхсущностного и, знаете ли, самосознающего миропорядка продолжает искать, тем не менее, своей реализации, вернее, пытается вернуть утраченную - чего она может достичь только посредством воплощения в неких, знаете ли, медиаторах. Скажем, библейских пророков нам, по всей вероятности, следует рассматривать как ее агентов, посредников, на время возвращавших, или, может быть, следует сказать, пытавшихся возвратить утерянную гармоническую целостность трансцендентного и "реального" смыслов. Онтологически эта универсальная форма противостоит всему имманентному...

И так - часами.

Тем не менее, общее понимание у Николаши - с трудом - но все же складывалось.

Некий "самосознающий" порядок, наполнявший когда-то смыслом данную нам в ощущениях реальность, - приходилось верить, потому что для Николаши это было не отвлеченное теоретизирование, а насущная проблема, - являясь "сверхсущностным", требовал для своей реализации воплощения в одушевленных, более того - мыслящих существах, которые и появились-то именно для того, чтобы его воплощать. В какой-то момент это гармоническое, наполненное недоступным нашему нынешнему восприятию смыслом мироустройство было разрушено, - мы можем только смутно догадываться - кем и почему, - многозначительно поднимал палец старик, - и порядок, лишенный воплощения, оказался изгнанным из нашего мира и отрезанным непреодолимой для него преградой. Все произошло не в первый раз, по историческим меркам довольно быстро, но, вместе с тем, почти незаметно, ибо порядок этот, будучи трансцендентным, и до своего изгнания-то не осознавался явно, так что в повседневной жизни почти ничего не изменилось. Так - мелочи: чуть поистерлись понятия о чести, благородстве, милосердии, незаметно подчинившись господству целесообразности, чуть нелепым стало выглядеть стремление к духовному, возвышенному; сокровища культуры с течением времени как-то незаметно уравнялись с обычным товаром, и те из них, что пользовались меньшим спросом - то есть наиболее ценные прежде - были почти утрачены... И так далее. Безусловные ценности, бывшие прежде, например, то же милосердие, никуда не исчезли, разумеется, иначе цивилизация давно бы уж погибла в страшной катастрофе, но - точно так, как и питавший их порядок - перешли в недоступную для сознания форму. Таким же образом перестал быть осознаваемым, а, значит, воплощенным - и его неформулируемый и лишь интуитивно ощущаемый смысл. Это означало, что даже связь между изначальным трансцендентным и "реальным" смыслами, без того непрочная, со временем все больше слабела. Человечество все больше стало превращаться в однородную, лишенную сознания массу, смысл бытия которой, если и существует - весьма далек от действительных интересов человека, как воплощения изначально гармоничного порядка. Что и является проблемой нашей цивилизации, молодой человек, - Николаше было бы плевать на цивилизацию, однако получалось, что по странной иронии их судьбы оказались загадочным образом связаны.


Но, как дело дошло до масштабов цивилизации, наставник его снова так увлекся, приводя многочисленные примеры из классической литературы, о которой Николаша имел самое общее представление, что снова - еще острее - начал ощущаться недостаток чтения. Старик стал рекомендовать ему книги из своей, как оказалось, обширной библиотеки; принялись разбирать Священное Писание, философские труды - Николаша сознавал, что в его практической нужде все это было не так уж прямо необходимо, однако мало-помалу втянулся и даже почувствовал что-то вроде интереса к вещам, которые до сих пор совсем не воспринимал.

Как-то, все же устав от лавины новых и непривычных сведений, рухнувших всего за несколько дней на его бедную голову, он взмолился:

- Николай Николаевич! Дайте что-нибудь так, для души почитать!

Николай Николаевич задумчиво на него посмотрел, полез на полку и молча подал ему небольшую старую книжку в зеленом переплете.

Придя к себе, Николаша открыл ее и прочитал, как однажды весной, - надо ведь - тоже весной... - в час небывало жаркого заката в столицу явился сатана, и что из этого вышло. Как по вине негодной бабы отрезали голову ни в чем не повинному человеку, как по всему городу гонялся за черной сатанинской свитой обезумевший поэт, как нашли друг друга, а потом потеряли, а потом снова нашли мастер и его возлюбленная, и как прежде того рассказывал мастер неузнаваемому поэту про белый плащ с кровавым подбоем... Закончил чтение, когда уже светало.

- Николай Николаевич, - вечером говорил Николаша своему наставнику, - как похоже-то: - в сквере, на скамейке... И мы с вами, как тот мастер и его бестолковый ученик...

- Ну не преувеличивайте, - отвечал Николай Николаевич, хитро улыбаясь: - Хотя, видно, автор - царствие ему небесное - тоже чувствовал, что-то такое... что затевается... Впрочем, молодой человек, ведь этот сюжет - мастер и ученик - очень часто встречается в литературе - и знаете почему?

- Почему?

- Потому, - назидательно отвечал старик, - что он часто встречается в жизни, - и снова поднял палец: - Жизнь бы остановилась без него. Ну-с, продолжим...


И они продолжали.


...наконец целостность смыслов - "реального" и трансцендентного - оказалась настолько глубоко и надолго нарушенной, - в частности, молодой человек, из-за господства распространившегося материалистического мировоззрения! - кипятился старик, - что это угрожало стать необратимым, стало угрожать необратимой потерей всякого смысла, даже неосознанного, интуитивного. Беда в том, что лишенная смысла реальность, лишается как бы и своей жизненной силы, незаметно разрушается и гибнет.

- Ну, в самом деле, - будто с кафедры рассуждал Николай Николаевич, - если фактические воплотители этой реальности теряют ощущение, хотя бы интуитивное, имманентного смысла своего существования - их существование не может продолжаться.

И Николаша практически все понимал.

- Но если вы утверждаете, - спрашивал уже он с серьезным видом, -- что трансцендентная сущность недоступна нашему непосредственному восприятию, ведь это значит, что мы не можем понимать, что за смысл она воплощает?

- Конечно, молодой человек, не можем - отвечал ему Николай Николаевич.

- Однако при этом понимаем его имманентную необходимость?

И так далее.


- Случай с вами, мой молодой друг, - всего лишь через каких-то несколько дней подобрался к интересующей Николашу сути говорливый старик, - один из многих, знаете ли, прорывов как бы ослепшей без реализации, как бы смертельно больной трансцендентности, пытающейся вновь вернуть равновесие - то есть, в некотором роде, "выздороветь". Однако в сложившейся ситуации ставки, видите ли, слишком высоки, поэтому и накал, как бы это лучше выразиться, "страстей" - столь высок.

Что-то этот разговор про "накал страстей" Николаше не очень понравился.

- А какое... какое это имеет отношение... ко мне?.. - спросил он, предчувствуя, каким будет ответ.

- К вам, молодой человек, это имеет отношение самое прямое... Боюсь... - Николаша помертвел, - что вам выпало это самое равновесие восстанавливать...

Помолчали.

Когда пауза стала явным образом затягиваться, Николай Николаевич нарушил ее, но как-то очень робко:

- Ну, скорее, знаете ли, пытаться восстанавливать... и... И вы в любом случае - не единственный, уверяю вас - не единственный, кому... кто...

Все это время Николаша сидел, чувствуя странное спокойствие.

- И что же я должен делать? - несколько невежливо перебил он и так смущенного своими словами старика.

- Боюсь... Николаша, боюсь, что этого никто не знает.

- Даже вы?

- Увы, даже я. Хотя, как вы могли, имели, так сказать, случай убедиться, довольно осведомлен о... обо... в общем, обо всем этом.

Снова помолчали.

И снова паузу нарушил Николай Николаевич:

- Видите ли, мой друг, я склонен думать, что в положении, когда никто ничего не знает, ничего делать и не следует.

- Вот как? - протянул его подопечный, с иронией, но и не без надежды в голосе. - А как же тогда...

- Видите ли, я полагаю, что не в скромных человеческих силах сознательно совершить что-либо необходимое для решения этого, в некотором роде, вопроса. Вы... кхм... скорее всего, более не принадлежите сами себе...

Этого бедный парень не выдержал:

- Да?! - почти закричал он. - А кому же тогда по вашему?! Этой вашей транс цен ден тальной сущности, будь она неладна?! Ничего себе! Как же мне жить-то в таком случае?! Я жить хочу, между прочим! Сам хочу! А не в качестве какой-то комнатной собачки какой-то там, черт ее знает чего!..

Николай Николаевич выслушал эту истерику с достойным восхищения спокойствием.

- Молодой человек, - начал он наконец, когда Николаша, наоравшись, сцепил руки и понуро уставился в пол. - Молодой человек. Ваше состояние мне совершенно понятно. Но мне также совершенно понятно, что кричите вы или не кричите, делайте вы вообще все, что вам угодно - это ничего для вас не изменит. Поэтому не только предлагаю, но и прямо рекомендую - ничего и не делать. Ммм... ничего специального.

- Николаша, - и голос его потеплел, - ну поймите, у вас просто нет иного выхода - вы даже, извините, с собой сейчас покончить не сможете - это не в вашей власти.

- А что, - буркнул Николаша, - это прекрасная идея.

Старик поморщился:

- Не говорите так, пожалуйста. Вы, простите, не понимаете, что несете. Не сможете, уверяю вас - поэтому и говорю так спокойно. Но пробовать все же не советую.

- Итак, - продолжал он после некоторого раздумья, - вот что я вам рекомендую. Заметьте, рекомендую, основываясь на своем опыте и знаниях, значительно, согласитесь, превосходящих ваши.

Николаша горестно кивнул.

- Вам, скорее всего, не только не следует, но и не придется ничего делать - специально. Нет-нет - поверьте. Самого факта вашего существования и... эээ... инициации - в некотором роде, достаточно. Это - раз. Вам следует узнать о физических, так сказать, аспектах вашего состояния. Это - два. Мы это рассмотрим завтра, когда вы успокоитесь и отдохнете. Отдайте мне, что у вас там осталось сделать - возьмите завтра на полдня, как это называется? - отгул. Наконец, вам необходимо начать осваивать практические навыки, которые вам понадобятся. Их немного, но они важны. Это три. Теперь - отдыхать. Это... ммм... четыре.

На этот раз он не сбился.

"Как на семинаре" - уныло думал про себя Николаша.


Весна, хоть и запоздав, расположилась в городе уже со всеми удобствами: раскинулась по бульварам и скверам теплыми воздушными облаками, распахнула дни, будто ставни, примеряла длинные тополиные сережки, подумывала, не пора ли украситься зеленой вуалью первой листвы.

Николаша впитывал эту благодать всем своим молодым, еще здоровым существом бессознательно, не замечая, поглощенный странной и пугающей вестью, нежданно свалившейся на него: вот он, скромный молодой человек, скромный служащий (правда, бывший) скромной конторы - теперь, как в дурном фильме, чуть ли не спаситель человечества... Вот как. Да только в фильмах они хоть понимают, что для спасения этого самого человечества делать-то следует. А он...

А он, оказывается, находился в следующем положении (Николай Николаевич объяснил, как и обещал).

Прорыв транс... - ох до чего ему надоело это слово, - в общем, этой самой сущности подобен, - "некоторым образом", - тому, как если бы она, находясь в непредставимой дали, причем с завязанными глазами, пускала через поставленную преграду некие стрелы - просто в надежде, что хоть одна попадет по назначению, - разъяснял старик.

"И оказаться в месте этого самого назначения угораздило меня", - думал в это время Николаша.

Каждая такая "стрела" - это, понятно, не материальный предмет, а некий, своего рода, заряд - да... заряд, подобный, скажем, электрическому - как бы содержащий в себе энергию утраченного смысла и вместе с нею - его содержание, своего рода программу: только, как бы это выразиться - в самых общих чертах, ибо во всей своей полноте он, как уж было сказано, недоступен рациональному человеческому восприятию.

Про электрические заряды и программы Николаша все знал лучше Николай Николаевича, но спорить с этой белибердой не стал, примерно уловив, что старик хочет ею выразить.

То есть, Николаша - так случилось - был теперь носителем одного из подобных зарядов - очень, впрочем, мощного: поскольку ставки в этой, некоторым образом, "игре"... кхм... кхм... богов... - повысились необычайно. Впрочем, "стрел" таких у приголубившего Николашу "нечто" более чем достаточно, да и время для него не имеет никакого значения: поэтому Николаша может ни в коем случае не сомневаться в том, что он не единственный, что у него много было - и, возможно, будет - соратников, хотя, конечно, и... кхм... в некотором роде, неизвестно - имеются ли в наличии таковые, в данный, так сказать, момент...

"Все это чрезвычайно утешительно", - продолжал размышлять названный Николаша.

Собственно говоря, на всем вышеизложенном и основывалась теория Николай Николаевича о ненужности каких-либо целенаправленных действий со стороны носителя вышеозначенного заряда: который сам по себе, присутствуя в мире, будет вызывать необходимую перестройку его тонких структур - быть может, в продолжение довольно долгого времени...

- Поэтому я и говорил вам, что вы теперь не вольны распоряжаться своею жизнью, да, вероятно, и никто из людей не волен - вам, Николаша, теперь предстоит, быть может, прожить очень долго... возможно, века...

Голова у бедного Николаши шла кругом.


Наконец дело дошло и до практического разъяснения "физических аспектов", а попросту - что конкретно для него означает состояние, к котором он находится, и как ему следует себя вести в этом невероятном положении "носителя заряда" - чего-то, в сущности, непонятно чего.

- Видите ли, молодой человек, - снова разглагольствовал старик, явно чувствуя себя, как бы на университетской кафедре, -- "Профессор он, что ли, бывший?" -- иногда ломал себе голову молодой человек.

- Видите ли, Николаша: продолжим и, так сказать, разовьем нашу аналогию - заключенного в вас, некоего, не понятного нам до конца ммм... "заряда" - с зарядом, в некотором роде, электрическим... да - электрическим. Как показывают мои наблюдения и, так сказать, исследования - наполняющий вас и недоступный нашему непосредственному восприятию "заряд" - никаким физическим образом себя не проявляющий, а лишь, так сказать, проясняющий ваше сознание - точно так же, как и электрический, вызывает явление, в некотором роде, индукции - то есть, оттягивая из окружающей среды и... эээ... предметов... заряд... эээ... противоположного и... словом, противоположного знака на себя - некоторым образом, их от него очищает.

Что-то снова Николаше не очень понравилось в этом упоминании "противоположного знака", но он предпочел на сей раз смолчать и лишь только с некоторым напряжением слушал дальше.

То есть, что получалось, - по словам вдохновленного вниманием старика: - пустоту, образовавшуюся в результате изгнания из мира изначального порядка и смысла, в полном соответствии с законами природы стал заполнять некий противоположный, - черт с ним, пусть будет, - "заряд" - бессмыслия, беспорядка - то есть, некоторым образом - хаоса (научно подкованный Николаша сообразил, что речь идет об энтропии). Теперь, в результате его взаимопритяжения и взаимодействия с заключенным в Николаше, происходит их постепенная аннигиляция.

И снова два слова Николаше не понравились - "заключенный" и вот эта самая "аннигиляция"... сразу вспомнились какие-то читанные в юности фантастические рассказы... Теперь он терпеть их не мог.

- Это слово ни в коем случае не должно вас пугать, молодой человек! - махал руками старик, глядя на затуманившегося Николашу. - Процесс это отнюдь не разрушительный, как вы могли бы подумать, вполне постепенный, а высвобождающаяся при этом энергия, - старик по своему обыкновению поднял палец, - "Ишь ты, знает...", - употребляется на восстановление поврежденных тонких структур и подготовку возвращения нашего, поэтически говоря - изгнанника.

- Да вот, кстати, - продолжал он, - если помните: кхм... граждане, что приходили к вам - один из них еще выразил желание некоторым образом сопровождать нас в нашей, так сказать... прогулке по дворам - ничего же страшного от общения с ними, взрывов каких-нибудь, не случилось - так что забудьте вы вашу фантастику. И, помимо всего прочего, это лишь аналогия.

- А что мы так удирали-то от них, если - ничего страшного? - задал естественный вопрос Николаша.

- Видите ли... Если бы им удалось вами завладеть, то действие вашего "заряда" было бы, во-первых, не только локализовано, но, во-вторых, через некоторое, достаточно продолжительное время - и неизбежно нейтрализовано - вы были бы, знаете ли, просто разряжены, как аккумулятор, со всеми неизбежными последствиями для вашей личности; в этом и состоит их цель.

- Так кого - их?! - воскликнул несколько сбитый с толку "аккумулятор".

- Ну... к сожалению - всех...

- Всех?!

- Строго говоря, эээ... - всех носителей, знаете ли, противоположного заряда, то есть практически - всего человечества. Впрочем, - поспешил старик уточнить, подняв взгляд на Николашино лицо, - подавляющее большинство не желает этого, так сказать, сознательно и... да, в сущности, вовсе этого не желает, так как не осознает ничего из того, что осознаем мы с вами - им на вас попросту, извините за выражение, наплевать. Хотя, общаясь с вами достаточно близко, они неизбежно будут испытывать на себе то очищающее воздействие, о котором мы говорили - вы еще увидите.

- Однако, - старик стал очень серьезен, а Николаша замер, - есть некоторая их часть, некоторый, я бы сказал - контингент, в силу каких-то - мы можем лишь догадываться, каких - причин, - старик снова поднял палец, но не только поднял, но, казалось, даже погрозил им кому-то невидимому, - особенно сильно подвергшийся влиянию и в значительной степени находящийся под властью того самого противоположного "заряда": этих - также в полном соответствии с законами природы - притягивает к вам особенно сильно, и именно они-то и являются для вас той самой главной опасностью, образуя вокруг вас своего рода изолирующий слой, даже как бы организацию...

"Вот! Так я и знал!" - метнулось у Николаши в мозгу.

- "Братья"!

- Да, например, - сразу понял старик, - но, конечно, не только они.

- А... а - много?..

- К счастью - не слишком. Но, все же - достаточно... Да, к сожалению, много им и не нужно - если удастся заполучить вас в свои, так сказать, руки... Но они - тем не менее - есть везде, вы уже убедились... Вот смысл - если возможно говорить о смысле - их бессмысленного по определению существования - именно в вас; и неудача с вами для каждого из них - катастрофа, поэтому вам и следовало быть столь осторожным - пока вы еще, так сказать, не были в курсе дела.

- А почему это они так легко вдруг - раз - и отступались, будто забывали?

- Так они же идиоты, - просто ответил старик. - Я ведь вам говорю - бессмысленные по определению...

Подумав немного, он заключил:

- Они тоже, разумеется, испытывают на себе ваше... эээ... воздействие, но в значительно меньшей степени: рано или поздно они - как я надеюсь - также будут в достаточной мере очищены от овладевшей ими... Но дальнейшие выводы вы теперь можете сделать сами...


-- А как же так получается, что сюда-то они - не показываются? - вновь задал Николаша так и оставшийся для него не проясненным вопрос. - Просто потому, что - идиоты?..

- Видите ли, молодой человек, - ответствовал старик, снова принимая профессорский вид, - не совсем. Одного этого было бы недостаточно. Однако по неясным для меня причинам попадаются места, как бы изолирующие, экранирующие этот разлитый в мире, ммм... "антизаряд" - таков, в частности, этот дом - я в нем потому и поселился. То есть, укрывшись здесь, мы становимся - для них - как бы невидимыми. Кстати, есть и отдельные, очень редко встречающиеся люди, всегда очень старые, также свободные от... ну - от всего этого. Не знаю, почему... И мне кажется, это свойство места и людей - связаны: здесь, вот, например, проживают, изволите видеть, одни лишь старики, я вам рассказывал.

- Так вот почему вы... ох, простите... - спохватился Николаша, поняв, что, пораженный изумившей его догадкой, сказал бестактность.

- Нет-нет, - ничуть не смутившись, ответил Николай Николаевич, - со мной дело - некоторым образом, совсем другое... Да и не такой уж я старик, каким кажусь вам, - усмехнулся он, - это, знаете ли, мне тоже в вашем-то возрасте человек лет сорока пяти казался стариком. Хотя выгляжу я, вероятно, не лучшим, так сказать... Но -- сами изволите видеть: какую жизнь приходится вести - так вот и сложилось.


Перешли к обучению, как выражался Николай Николаевич - практическим навыкам. Собственно, их было действительно немного, и все они мучительно напоминали Николаше читанные когда-то в школе книги про каких-то подпольщиков или шпионов: как ходить по улице, как вести себя в общественных местах, в транспорте; как себя вести с "обычными" людьми, попадающими в зону его, Николашиного, влияния, - "вот ведь...", - не без тоски думал Николаша; как, напротив, скрываться и уходить от неизбежно станущих липнуть к нему всевозможных "братьев"; как, тем не менее, воздействовать все же и на них - поскольку в этом был залог его будущей безопасности, неразрывно и безжалостно связанный с успехом его "миссии".

Но главное, старик заново учил его говорить.

Николаша с трудом, по слогам, как иностранные, произносил слова родного языка, так и в таких сочетаниях, чтобы они были понятны, - интуитивно, молодой человек, эмоционально! - его, находящимся в блаженном неведении о постигшей их судьбе согражданам; как с этой целью, желая сказать по сути одно - говорить нечто совершенно иное; как умолкать в то время, когда в соответствии со здравым смыслом он должен был бы что-то произнести и, наоборот, городить целую уйму совсем остававшихся ему непонятными слов - старик велел их просто заучить наизусть, как набор звуков - тогда, когда, как Николаше казалось, все уже им сказано и следует умолкнуть.

- Ведь вы все время апеллируете к здравому смыслу, молодой человек! - сердился старик на Николашины жалобы. - А никакого смысла - здравого, или не здравого - вне вас, как одной из волею судьбы подвернувшихся ему личностей - не существует! Вернее, - поправлялся он, - его, в некотором роде, поле быстро слабеет по мере удаления от вас. А вне этого поля существуют, как мы с вами говорили - только выхолощенные от живого смысла формы, всего лишь, будто прикрепленные таблички, обозначающие образы глубинного, неосознаваемого, но к сожалению, в силу этого - очень примитивного эмоционального содержания.

Тем не менее преподаватель Николай Николаевич был отменный.

Добившись от своего ученика относительно правильного разговора на этом "выхолощенном" языке, что слышал Николаша в последние месяцы со всех сторон, он сам переходил на него, да так ловко, что впору испугаться было. "Как это он так выучился?" - тревожно думалось Николаше. От него сначала требовалось просто понимать, что хочет выразить старик этими тарабарскими выражениями, затем - переводить их, а потом и отвечать - такой же нелепицей. Когда, запинаясь и краснея, он произносил, как ему казалось, что-то особенно, беспросветно бессмысленное, старик довольно улыбался, потирал руки - даже один раз осторожно хлопнул Николашу по плечу - и говорил:

- Вот, вот - у вас все получается! не так это сложно, главное - ни в коем случае не нужно думать!

Через каких-нибудь несколько дней они уже без труда могли вести непринужденные разговоры; верно учил старик: если не думать ни о чем - все становилось простым и понятным.


* * *

Был тихий, почти по-летнему теплый вечер в середине мая. Николаша, устав от трудов праведных, сидел у себя на диванчике, читал очередную, выданную ему стариком книжку. Он теперь понемногу выходил - гулял, бегал в ближайшие магазины -- за покупками: а то совсем он стал неловко себя чувствовать, вынимая из той самой, сыгравшей в его жизни такую странную роль сумки, все, что старик приносил специально для него. Он побледнел с лица без свежего весеннего воздуха за те, почти уже... да - два месяца! - что просидел на "чердаке" практически безвылазно, немного осунулся - от переживаний, напряженного "учения" вдобавок к ежедневному корпению над все откуда-то берущимися заказами, чуть похудел от этого нынешнего, как ни говори, довольно-таки спартанского существования, и теперь с удовольствием, потягиваясь, отдыхал.

Прошел час, он поднял глаза от страниц, взглянул на часы: пора бы чем-нибудь... немного... промурлыкал, вспоминая героя любимой когда-то книжки. Поднялся сам, стал заваривать чай: он лично купил знакомую пачку "Здоровья" и теперь, крутя ее в руках, утонул в тумане ностальгии - с грустью, чуть ли не со слезами, вспоминал, как вот так же - заваривал этот же чай, в это же самое вечернее время, у себя на маленькой - троим едва поместиться - кухне, как чаевничал в квартирке на втором этаже старого своего дома... своего... О том, чтобы хоть подойти посмотреть на него, даже речи пока не могло быть.

Грустно покачав головою, Николаша поставил чайник на стол, вынул чашки, блюдца, прочий чайный инструментарий, нарезал хлеб...

Вскоре они с Николай Николаевичем уже сидели за столом и разливали чай по чашкам. Перекинулись парой обычных за столом, ничего не значащих фраз, Николаша соорудил себе и соседу по бутерброду, оба приложились к чашкам... Николашино лицо вытянулось, а Николай Николаевич, сделав еще пару глотков, осторожно кашлянул:

- Кхм... Что-то, признаться, ни запаха ни вкуса... чай что-то у вас, молодой человек, как, с вашего позволения, кастрированный кот... которому, кхм... еще и слабительного дали. Для очищения, так сказать...

И видя недоумевающее и расстроенное лицо своего молодого друга, продолжал:

- Это вы, вероятно, сами покупали? у нас, в магазине?

- Ну да - сам, я ведь вот и раньше его покупал и вроде было ничего... Пил с удовольствием, - отвечал Николаша растерянно.

- А... - название, позвольте поинтересоваться?

- "Здоровье"...

- Вот оно как... - протянул старик. - Мда, шансов заболеть с такого, примерно - как с кипяченой воды, это верно.

- А что же за чай мы, это, у вас-то пили? - поинтересовался Николаша. - Вы-то где покупаете?

- Ну, - хитро заулыбался Николай Николаевич, - я, некоторым образом, знаю места... Кхм... так что чай уж лучше я вам буду пока приносить.

- Ничего-ничего, молодой человек, - продолжал он, останавливая начавшего отнекиваться молодого человека, - не беспокойтесь. Я ведь, - он сделался серьезен, - знаете ли, сам заинтересован в успехе вашей... эээ... так сказать, миссии. Вы, некоторым образом, и мой личный мир можете спасти от такого вот... кхм... - он еще раз заглянул в чашку, - состояния. А то ведь тоже - ни вкуса... ни запаха... - и он вслед за Николашей - погрустнел...


- ...так что в обеспечении вас хорошим чаем, - говорил он уже веселее через десять минут, возвращаясь со своим чайником, - я, некоторым образом, заинтересован. Ну-с, разливайте. А попутно задумайтесь над тем, что в вашем нынешнем положении есть и свои, так сказать, плюсы: вот - вы ведь только сейчас настоящий, например, вкус узнаёте...

Николаша, точно - задумался.


Попили чаю, пожелали друг другу спокойной ночи. Он принялся мыть посуду, что было не так легко в бывших творческих мастерских; провозился долго. За окном давно стемнело. Наконец, закончив с посудой, наведя порядок на столе - снова взглянув на часы: - у-у, поздно-то как - он только успел постелить на кургузом диванчике сиротскую свою постельку, как лампочка, непрерывно горевшая у него под потолком по настоянию Николай Николаевича (он уже раз менял ее за это время) - тенькнула - и погасла. Вот тебе на...

Николаша вспомнил, что запасной у него нет. Ох - ну, ведь не идти будить сейчас старика: тот ложился и вставал довольно рано. Света от стоявшего во дворе фонаря проникало в окно достаточно, Николаша подумал-подумал, да и рукой махнул: "Дотяну как-нибудь до утра, ну что в самом деле, как дети - темноты боимся", - решил он; и лег.


И что-то ему не спалось. Вспомнил снова свой злополучный чай... Верно старик говорит, жил я раньше и не понимал, до чего он безвкусен, никчемен. Когда Николай (бармен, за углом, налево... а где теперь тот угол...) рассказывал - даже и не осознавал, что как-то иначе может быть... Осознавал... Так и жизни своей не осознавал... насколько она тоже, если разобраться, была никчемна... безвкусна... А, собственно, почему я так решил? Кто же его знает... А теперь? Теперь - тоже... не знаю... поживем... уви... на этом месте он незаметно задремал.


Проснулся он от странного ощущения будто на него кто-то смотрит, со всех сторон, будто он в центре большого зала или на арене, и со всех сторон из темноты на него направлены взгляды, не пристальные, будто совсем безучастные, но неотрывные - так человек смотрит, задумавшись, на муху, сидящую на оконном стекле. Он открыл глаза, но никого, конечно же, не увидел. Разбудившее его ощущение ослабло, но не пропало вовсе - будто направленные на него взгляды от смущения, что их заметили, потупились, и теперь вскидывались лишь изредка, искоса.

Фонарь за окном освещал комнату по-прежнему, безжизненным ртутным светом, освещал давно не беленный, покрытый трещинами, с темными следами кое-где отлетевшей штукатурки, потолок, противоположную окну стену и дверь, ведущую в коридор, выхватывал из темноты угол тумбочки, стул с аккуратно сложенной на нем одеждой, мерцал в гранях стоящего на столе чайного стакана. Николаша снова закрыл глаза: ничего не изменилось, и он начал было дремать, но тут услышал невесть откуда доносящийся тонкий и нежный звон, будто тысячи стеклянных игл ударялись друг о друга, будто проводили по ним тонкой серебряной палочкой: - как в сказке, -- подумал он, - только феи мне тут не хватало. Фея никакая не появилась, конечно, да если бы и появилась - он, все еще лежа с закрытыми глазами и пытаясь уснуть, ее бы не увидел.

Но звон становился все громче, стал почти пронзительным, Николаша наконец распахнул глаза и увидел над собою потолок, только близко-близко, каждая трещинка в нем, казалось, каждая пылинка была видна ему как под лупой. Звон, если только это было возможно, все нарастал, в нем становились слышны какие-то отдельные звуки, будто голоса, ведущие неспешную беседу о чем-то своем, далеком, совершенно недоступном человеческому сознанию; Николаша стал глядеть влево и вправо, и везде видел стены, и тоже близко-близко, будто он сам расширился почти до размеров ветхой своей комнаты, он не ощущал ни рук ни ног, они будто существовали отдельно и были также огромными, однако странным образом помещались все в том же объеме, что занимал теперь он сам; сам он стал будто огромным шаром, заключая понемногу в себя все, находящееся в комнате - стол со стоящим на нем стаканом, наполовину полным мерцающей в ночном свете воды, тумбочку, диван - и всё продолжал медленно расширяться, обретая бесплотность; сквозь него проходили какие-то тени: он откуда-то понял, это тени людей, живших в том доме и давно ушедших, как тогда говорил старик - ушедших... они проходили, встречались друг с другом и... и - остальными жильцами этого странного дома, беседовали о чем-то совершенно недоступном человеческому сознанию, своем, далеком - а он становился все больше, и внутри него, и внутри странного тихого дома, в центре комнаты, занимаемой им раньше, когда еще он был человеком, когда он не был огромным бесплотным шаром, разгоралась все ярче - будто электрическая дуга какого-то древнего доктора Вольта - пульсирующая белая точка, белая белым, но не мертвым ртутным фонарным, а живым ослепительным светом висящего в мировом пространстве, огромного, нестерпимо горячего водородного сгустка...


...Николаша пришел в себя на скамейке в углу большого сквера, совсем неподалеку от дома. Было раннее утро. Солнце чуть показалось из-за крыш, окружающих сквер, но сам он был еще погружен в синеватый прозрачный утренний сумрак.

- Я ведь вам говорил - не гасите никогда свет, - произнес голос снова неведомо откуда появившегося Николай Николаевича. - Ну, пойдемте, пойдемте - чай пить, я уж заварил.

Четверть часа спустя, притащившись - еле переставляя ноги от нечеловеческой усталости - к себе в комнату, Николаша увидел разложенные на столе десять картонных упаковок с электрическими лампочками.


Один лишь раз, и то - несколько дней спустя, решился Николаша заговорить о той ночи.

- Видите ли... - привычно начал старик и - задумался.

- Видите ли, Николаша, - продолжал он спустя некоторое время, - этот дом - странное место, я сам толком не понимаю, что тут происходит... Или стало происходить... - он вдруг осекся.

- Что? - не дождавшись продолжения спросил Николаша.

- Н-нет, ничего. Видите ли, просто в темноте - вы же знаете - легче поверить во всякую мистику и легче, как бы это выразиться - стать ей заметным... Сила, наделившая вас своим... даром... не о вас ведь заботилась. Мы для нее все же, знаете ли - букашки...

Больше они к этому разговору не возвращались.


После еще нескольких "занятий" и "тренировок" в ближайших окрестностях Николай Николаевич решил, что можно выходить "в свет" по-настоящему, то есть подолгу и тесно общаться с согражданами. Николаша предложил пойти - была не была - в бар, что возле прежнего его дома: ностальгия все-таки донимала, да и знакомый человек в случае чего будет не лишним. "Заодно и отметим. Если все обойдется", - сказал он старику. Тот, подумав немного, согласился: - Ну, что же...

- Это, стало быть, вы получаетесь в роли Элизы, а я, значит - Хиггинса... - добавил он что-то непонятно.

К вечеру и отправились.

Нужно было ехать на метро, изображать из себя простого гражданина, в то время как заключенная в Николаше сила... - будет, дорогой вы мой, воздействовать на окружающих, благотворно так... словом, воздействовать - вы сами увидите... - так что "выход" получался по всей форме, проверить полученные молодым героем новые навыки можно было всесторонне.

Бар, куда они направлялись, был весьма демократического сорта, недорогой, но в общем уютный, домашний такой. "Или мне он теперь кажется таким?" - размышлял Николаша по дороге. Пока ехали в вагоне, полном народу, изменений в окружающих он что-то не замечал, однако у себя самого обнаружил странное чувство, которое неприятным назвать было нельзя, но которое, однако же, было явно непривычным - будто попал он в центр внимания всех без исключения людей вокруг, будто впились они в него жадными какими-то мысленными взорами, и он чувствует протекающие между собою и ними незримые токи, а они, тем временем, в его собственной, мысленно представляющейся ему картине - из тусклых, чуть живых, будто присыпанных пеплом угольков, разгораются все более живым и жарким пламенем... узнавания?

Старик тронул его за локоть - Николаша очнулся от своего видения. Пора было выходить.

Они обменялись безмолвными взглядами, и - поняли друг друга. "Все хорошо", - казалось, услышал он голос старика.


Бар был также полон народу, но, к счастью, Николашин знакомый оказался на месте. "А вот был бы номер, если б - нет", - помыслил Николаша запоздало, сообразив, что за время своего заточения совсем перестал задумываться о таких простых вещах. Было шумно и, несмотря на запрет - накурено.

- Коля, что у нас сегодня? - осведомился Николаша, протиснувшись к стойке и поздоровавшись.

- Только безалкогольная водка и коктейль "Здоровье", - ответил Коля, косясь в сторону пытающегося с достоинством примоститься на высоком табурете Николай Николаевича.

- Коль, это Николай Николаевич, познакомьтесь. Хороший человек, - с нажимом на последних словах представил Николаша своего спутника.

Последовал обмен рукопожатиями, в процессе которого бармен попеременно подмигивал обоими глазами - то одному, то другому.

- Так нам... по стопочке для начала. И закусить, чего-нибудь...

Коля больше по привычке покосился направо и налево - казалось, одновременно - затем пошуровал под стойкой и поставил перед ними две запотевшие стопки водки:

- Будьте любезны: слеза младенца. Это вам... не "Здоровье", какое-нибудь, хе-хе...

Выпили. Закусили огурчиком.

- А ты где пропадал-то? - задал Коля давно ожидаемый вопрос.

- Да... - махнув вилкой, невнятно отозвался Николаша, успевший набить полный рот салата (здесь можно было, без церемоний).

- В командировке был, то-се... - пояснил он, прожевав.

- Ну да, - сказал бармен, - обычное дело. В командировке - я так и подумал.

- Вы-то здесь как? - перехватил инициативу Николаша, решив не дожидаться следующего вопроса.

- Дык... как? Ничего - что нам сделается... - просто ответил бармен.

-- Так-то, вообще - сам понимаешь: расслабляться не приходится, - добавил он, чуть вздохнув, - дело наше такое.

- Ну да, ну да - глубокомысленно согласился порозовевший уже Николаша.

Николай Николаевич, тоже слегка размякший, изволил молча кушать салат. Впрочем, было видно, что к разговору он прислушивается.

Поговорили еще о том, о сем. После второй стопки в разговор вступил Николай Николаевич и рассказал какую-то длинную, но довольно забавную историю, явно сочиненную им только что. Посмеялись.

- Так значит в командировке был, - снова вернулся Коля к прежней теме. - Поня-атно...

Он помолчал и будничным голосом добавил:

- А эти, что у тебя там шуровали - это ты им квартиру сдавал. Эт тоже понятно - нормальное дело.

- Какие... кто шуровал? - Николаша, забывшись, сказал это обычным образом, на непонятном для остальных языке, и несколько удивленных взглядов повернулось в их сторону.

Но Коля ничуть, казалось, не удивился:

- Ребята, спокойно. Это - гости... мои... - помахал он рукой, жестом, который, вероятно, следовало рассматривать, как успокаивающий. Взгляды, как по команде, потухли.

- Что ты говоришь-то? - обратился он снова к Николаше как ни в чем ни бывало.

- Это... да - друзья, - ответил уже собравшийся с мыслями Николаша. -- Я им ключ дал на одну ночь - ну ты понимаешь...

- Да понимаю, конечно, что же там не понимать...

- Ну да - друзья, понимаешь, молодые - им негде было...

- Ну да, понимаю, - отозвался Коля, - видать им там сильно приспичило - на двух машинах отъезжали... Правда, баба - да, баба одна - была. Сильна, видать, баба.

Николаша не нашелся, что на это ответить. Николай Николаевич выпрямился на своем табурете, явно сильно напрягшись.

- А, простите, долго они - там... - прямо глядя бармену в глаза, спросил он негромко.

- Да уж... Суток трое, наверное, торчали. С-суки, - неожиданно зло ответил тот. И также неожиданно, очень тепло взглянув на Николашу, извлек из-под стойки еще две стопки:

- Это вам - за счет заведения...

Потом достал еще одну - особую, по виду серебряную: неяркий свет висящей над стойкой лампы метнулся в ней двумя тусклыми бликами. Коля налил себе.

- За нас с вами, - серьезно сказал он.

Чокнулись, выпили.

- Вы, ребята, не волнуйтесь, - крякнув и закусив крошечным помидорчиком с Николашиной тарелки, сказал бармен, - они здесь больше не появятся. Идиоты ведь...

Николай Николаевич, улыбаясь, поднял руку и постучал согнутым пальцем себе по лбу. "Где-то я уже это видел", - подумал Николаша. А бармен неожиданно развеселился:

- Точно-точно, -- хохотнул он, а затем серьезно добавил, глядя на старика с уважением: - Я так понимаю - вы в курсе.

"В каком курсе? Вернее - а Коля в каком курсе? Вернее..." - думалось Николаше почему-то все грустнее и грустнее.

- Так, за это надо выпить, - продолжал тем временем Коля.

Выпили за тех, кто в курсе.


- Вот что я вам, ребята, скажу, - говорил им бармен, когда еще через полчаса они расплатились и засобирались, - вы сейчас идите сюда, за стойку, а во-он там вон - видите? - служебный выход... Для непредвиденных ситуаций, - хохотнул он опять. - Так вот, вы в него выходите и оказываетесь во дворе - все лучше, чем в переулке тут мотаться.

Старик со всем возможным достоинством слез с табурета и заявил:

- Всего вам доброго, уважаемый Николай! - громко и торжественно, так что вновь повернулись к ним взгляды. Однако теперь они взглядов уже не замечали.

Уважаемый Николай приложил руку к тому месту, где даже у барменов полагается быть сердцу:

- И вам, уважаемый! Заходите, всегда рады, - и подмигнул Николаше.

Николаша что-то совсем запечалился к тому времени, но не мог бы сказать определенно - почему. Собственно, ему казалось затруднительным определенно сказать что бы то ни было, из-за вдруг охватившей его усталости. Поэтому, пройдя в дверку, как им посоветовал мудрый Коля, и оказавшись в довольно темном коротком коридорчике, Николаша сразу же изъявил желание отдохнуть.

- Нет, мой друг, - поддерживал его, напротив, полный сил и бодрости старик, - вы блестяще выдержали эээ... экзамен... эээ... выдержали блестяще... - впрочем, не без некоторых промахов, - и он погрозил пальцем на всё кивающему головой Николаше.

- Но, мой дорогой друг, - продолжил он после некоторого раздумья, во время которого Николаша, казалось, задремал, хотя и не переставал кивать, - вы, конечно, были сбиты, некоторым образом, с толку, ох... извините, опешили - следственно этот промах засчитан вам быть не может, нет, не мо жет! Пойдемте, собственно, на улицу - здесь душно...

На воздухе Николаша перестал задремывать, и настроение его мало-помалу начало улучшаться. Они стояли, бережно поддерживая друг друга, и с необыкновенным достоинством беседовали.

- Николай Николаевич, - четко выговаривая каждый слог, спрашивал Николаша, - то, что я почувствовал тогда в метро -- это есть то самое, о чем вы говорили?

- Да! - радостно улыбаясь, отвечал Николай Николаевич, после минутного раздумья.

- А здесь, почему здесь я ничего не почувствовал, невзирая на обилие людей?

- А здесь, мой дорогой друг, вы просто ничего не почувствовали, - мудро отвечал старик, - однако воздействие заключенного в вас заряда не прекращало своего действия и тут... вернее, здесь. Чему как нельзя лучше служит доказательством поведение вашего, оказавшегося столь приятным, знакомого.

Некоторое время они молчали, с удовольствием вдыхая свежий вечерний воздух.

Неожиданно Николай Николаевич просиял:

- Я вам теперь же продемонстрирую ваши способности, вернее, эээ... возможности, вернее... ну, вы понимаете, о чем я. Пойдемте, здесь есть прекрасное для этой цели заведение - я о нем слышал... здесь недалеко...

Некоторое время они впотьмах искали это неожиданное заведение. Наконец старик вывел к какой-то освещенной веселенькой двери в углу солидного на вид здания. Целью Николай Николаевича оказалось недавно открывшееся, но уже известное (и очень дорогое) заведение для приятного отдыха в непринужденной интимной обстановке. Он подошел к двери и дернул за ручку, но дверь, естественно, не подалась. Тогда, подняв палец и воскликнув: "Эврика!", - он ткнул им в пуговку звонка у двери. Некоторое время ничего не происходило, затем дверь нехотя отворилась, и в проеме, почти полностью его загораживая, возник мордатый бугай в строгом черном костюме с галстуком. "Видимо, швейцар", - вслух произнес Николай Николаевич, отступая на шаг и задумчиво его рассматривая. Бугай, ко всему, вероятно, привыкший, молча глядел поверх их голов.

- Послушайте, эээ... любезнейший, - обратился к нему старик, наконец закончив свои наблюдения, - мы с другом хотели бы в вашем заведении, ммм... - он защелкал в воздухе пальцами, - выпить! Эээ... Пива.

- У нас только по рекомендации, - прогудел бугай, с сомнением глядя на них.

- По рекомендации?! - изумился старик, - И кто же, простите - хотя это несколько... странно... может нас рекомендовать?

- Только другие члены клуба, - отозвался бугай.

- Клуба? - переспросил Николай Николаевич.

Бугай ограничился кивком.

- Но мы можем, по крайней мере, пройти?

- Нет.

- Почему?

- У нас только по рекомендации, - снова прогудел бугай.

- Я не понимаю, у вас там что - женщины голые, что ли? - неожиданно для себя самого вступил в разговор Николаша.

Бугай лишь посмотрел на него, как на идиота.

- Но пива мы, по крайней мере, можем выпить? - вернулся к прежней, почему-то завладевшей им теме, Николай Николаевич, однако добился лишь того, что бугай так же молча перевел свой взгляд на него.

- Пойдемте, Николаша, - горько сказал старик, - мы не сможем выпить здесь пива.

Убедившись, что странные посетители всё, наконец, поняли, бугай бесшумно скрылся за дверью. Щелкнул замок.


- А вы чего от них хотели, Николай Николаевич? - спросил Николаша, когда они уже отошли от двери и направлялись к метро.

- Ну, видите ли, дорогой Николаша, я предполагал, что мы сможем хотя бы просто попасть туда, и там ваше, так сказать, влияние могло бы проявиться гораздо выразительнее, убедительнее, так сказать... Я не предполагал наличие в дверях этого... кхм, кхм... Цербера...

- Так это же бордель!

- Ну да, так вот я же и говорю - убедительнее - именно там, где человеческие чувства и эмоции опускаются совершенно до, так сказать, животного уровня...

- А почему вы все про пиво толковали? - вспомнил Николаша, когда они прошли еще немного.

- Признаться, не знаю, - отозвался старик, - я был несколько сбит с толку, сказал первое, что в голову пришло...

Он был явно расстроен неудачей своей идеи.

Николаша стал искать способа его утешить. Увидав цокающую им навстречу каблучками стайку молоденьких девушек, по виду - студенток вечернего отделения, идущих с занятий, он шепнул: "Смотрите", - и, безуспешно пытаясь унять скачущие перед глазами фонари, стал пристально глядеть на приближающиеся девичьи фигурки. Лица он также видел не совсем отчетливо; вспомнив, что это ему, собственно, и не нужно, он вообще закрыл глаза. С закрытыми глазами было тоже не все вполне хорошо, потому что фонари, нисколько не смутившись, упорно продолжали скакать в них, как ненормальные. Однако не это обратило на себя его внимание, а полное отсутствие каких-либо других необычных ощущений - как, например, сегодня же, когда они ехали сюда.

"Да пьяные", - вдруг услыхал он хрипловатый, явно прокуренный, но все же девичий голос - совсем близко и уже почему-то за спиной. И в тот же миг почувствовал ту самую волну, что и в вагоне, только очень слабенькую, создаваемую одним лишь единственным глядящим на него угольком - сзади, оттуда же, откуда послышался голос. Он повернулся и открыл глаза: одна из девушек, полная и некрасивая, приотстав и полуобернувшись, смотрела на него очень внимательно и, казалось - грустно. Лицо ее в потемках было видно плохо, и более точно выражения его понять было нельзя. Заметив, что он на нее смотрит, она еще пару мгновений глядела ему прямо в глаза, затем отвернулась и стала догонять своих подруг.

- А что вы хотели показать мне, мой друг? - раздался в этот момент голос Николай Николаевича, который, благодушно улыбаясь, все еще рассеянно смотрел в ту сторону, откуда пришли девушки.

- Да нет, Николай Николаевич, ничего. Это я так просто, - ответил Николаша. - Пойдемте домой.

И они пошли, а затем поехали домой - спать.


* * *

Для Николаши началась более или менее самостоятельная жизнь. По настоянию Николай Николаевича он теперь практически все время проводил вне дома, появляясь то здесь, то там, с удивлением, как приезжий, рассматривая город, в котором родился, вырос, прожил всю жизнь - и не узнавал его. Некоторые совершенно знакомые ему места стали будто незнакомыми; вдруг появились глухие стены там, где он никогда их не помнил; и наоборот - памятные еще с детства дома, казалось, исчезли, на их месте ничего не было. Не могло же с весны все так измениться? - ломал он себе голову. Когда он осторожно спрашивал об этом у прохожих - на него смотрели странно и как-то с опаской отвечали - дескать, нет, никогда здесь не было ничего, вы, возможно, что-то путаете? Он понимал, что все это - следствие произошедшего с ним, что он просто видит все другим взглядом, так - по словам Николай Николаевича - как все есть на самом деле, однако всё не мог этому поверить до конца - настолько разительны были некоторые перемены. Тем не менее, он продолжал свои походы, заново знакомясь с некоторыми прежде знакомыми ему людьми, заводя и новые знакомства, но так, чтобы сближение не было слишком сильным - этого он себе позволить не мог.

С Николай Николаевичем виделись они теперь много реже, он, бывало, возвращался поздно, и часто в таких случаях не тревожил старика. Тем не менее, пару раз в неделю они встречались за ужином, или вечерним чаем, обсуждали новости, Николаша рассказывал о своих походах, впечатлении от них; ум его стал глубже, он теперь многое понимал самостоятельно - в результате напряженных раздумий, сопоставления виденного им самим с открытым ему ранее; уже бывали случаи, когда ему удавалось поразить Николай Николаевича своими выводами - тот восклицал: "Браво!", - и даже иногда хлопал характерным жестом ладошами - одна об другую. На старую службу Николаша после некоторых колебаний решил не возвращаться - слишком много сложностей могло возникнуть из-за его длительного необъяснимого отсутствия - но устроился подрабатывать чертежником в другую контору - мало ли их в городе - словом, жизнь в новой, странной его роли понемногу наладилась.


С утра Николаши теперь, как правило, дома не было. Николай Николаевич, стоя у окна, задумчиво глядел... - ни на что конкретно, а так - вдаль. Послеполуденный свет, растворенный в теплом, уже по-настоящему летнем воздухе, смешивал цвета предметов со своим - золотисто-зеленым, рождавшимся от объятия льющегося из глубины неба света и тянущейся к нему прохладной тенью свежей зелени; будто влажною кистью смягчал он очертания предметов, придавал дворовому пейзажу уютный бестревожный вид. Николай Николаевич глядел на противоположную сторону двора, туда - где выход в переулок и сквер, глядел на деревья, на старую ограду перед домом. По переулку - проехал автомобиль, было видно, как прошла девушка, в летнем платьишке - будто бы еще слишком легком пока, в ненадежном начале лета, - подумал Николай Николаевич, - в легком летнем шарфике, с серою сумочкой на плече; Николай Николаевич проводил ее глазами: девушка прошла и скрылась за выходящим в переулок домом.


Миновав переулок и обогнув сквер, она оказалась на много более людной и шумной улице, пересекающей кольцо. Пойдя по ней, она заглянула в пару магазинчиков - один из них был ювелирным: там она поглазела минут десять на сверкающие и умопомрачительно дорогие цацки, вздохнула; вышла, заглянула в соседнюю дверь, за продуктами: купив, что было надобно ее молодому (неплохому к вечеру) аппетиту, снова вышла на улицу, не спеша двинулась к перекрестку: цокая каблучками по тротуару, бессознательно тренируя раскованный кокетливый шаг, как советовала подруга. Дошла до перекрестка и - скрылась, проглоченная ненасытной пастью метро.


Девушку звали - понятно: Наташа.


Работала она в производственном комплексе, включавшем между прочим фабрику, производящую тонизирующие и укрепляющие таблетки "Здоровье" - содержащие кофеин, полученный при обработке чая и другого кофеинсодержащего сырья, скажем, кофе; однако в таблетках его содержалось совсем немного, гораздо меньше, чем было указано на упаковке - потому что он считался вредным для здоровья; недостающая его часть заменялась карбонатом кальция, в просторечии - питьевой содой. Однако действие таблеток было от этого, может, ничуть не хуже. Может, лучше.

Наташа работала в административном корпусе, секретарем. Ни о каких таких фокусах с содой и кофеином она ничего не знала, но, всего скорее, не потому, что это был какой-то страшный секрет, а потому просто, что ей в голову не приходило этим интересоваться. Да и зачем, собственно? Какое, в сущности, дело до всех этих производственных тонкостей простой девушке, молодой, хорошенькой; никакого нет дела до них ее наливающемуся молодыми чудесными соками телу, настолько волнующему свежею своей силою, что она сама, нечаянно - а, бывало, и нарочно - прикасаясь к своим, похожим на кошачьи лапки, ступням, гладя икры, бедра, с хорошо, правильно развитыми крепкими мышцами (в меру занималась в детстве гимнастикой), дивно угадывающимися под нежной, покрытой чуть заметными золотистыми волосками кожей; проводя по чудному животику с застенчивой ложбинкой пупка, касаясь крепких душистых особенным юным духом грудей с розовыми сосками, вся она - от нежного, не тронутого еще излишними раздумьями лба и до кончиков пальцев ног - как-то по-особенному розовела, покрывалась чуть заметной душистой испариной, мысли ее теснились, и казалось, что вот, вот сейчас придет к ней какое-то неведомое ей доселе, какое-то неземное блаженство, принесет его неведомый, но давно - не страстно - а напротив: тихо и нежно чаемый - кто? - он, он - кто...

Нет, не была она, конечно, девушкой в грубом и пошлом медицинском смысле - у нее был кое-какой опыт: первый - еще в школе, довольно неудачный, как это часто и бывает, был и второй - позже, в сущности, совсем недавно: продолжавшийся, вернее тянувшийся долгих в ее короткой еще жизни два года, не принесший ничего особенного - ни плохого ни хорошего, так - будто лишь червячка заморила... До этого была подруга (та самая), глядевшая на нее таким взглядом, от которого мурашки бежали по телу, сразу отзывавшемуся какой-то странной сковывающей истомой, подруга целовала ее в губы, гладила ее, едва заметно тиская бедра, грудь... Она так же розовела от сладких этих прикосновений, но через несколько уже минут начинала ощущать какую-то еле заметную брезгливость, что ли, как будто неаккуратно подмылась... Она поссорилась с подругой, и та куда-то пропала.


Каждое утро на столике рядом с ее девичьей постелькой дребезжал старенький, механический будильник, подаренный когда-то еще бабушкой и с тех пор сохраняемый как память. Будильник был действительно старенький - чуть ли не прошлого века, однако дело свое знал крепко, проспать по его вине ей еще ни разу не пришлось. Каждый раз она сонно шарила в воздухе рукою, пытаясь нажать на кнопку, и каждый раз ей это не удавалось. Медленно, замирая от утренней дрожи, нехотя спускала она на холодный пол теплые, вырванные из сонной постельной глубины дивные свои ноги; недоуменно уставясь в одну точку, тыкала ими в пол, каждый раз надеясь попасть в тапочки, валявшиеся обыкновенно в разных углах комнаты. Наконец она окончательно расставалась с матерински теплым чревом постели и плелась на кухню, поеживаясь и отдергивая босые ступни от холодных половиц. Дойдя до кухонной двери, она, впрочем, внезапно останавливалась и шла совершать все этапы утреннего туалета, некоторые подробности которых применительно к нежным розовым девушкам столь интимны, что мы, - ах, - целомудренно о них умолчим.

Покончив с туалетом, как-то: чисткой белых жемчужных зубков, лишь один из которых подвергся утонченному вмешательству стоматолога, острижением крохотных и нежных пока ноготков на ногах и руках с последующим покрытием их специальным лаком для придания жемчужного же вида, похлопыванием по розовым щечкам и нанесением на них защитного крема, а также многого, многого еще другого, ведомого лишь нежным, розовым, только что вставшим с постели девушкам - покончив, стало быть, со всем этим, она, наконец, садилась на край ванны и начинала просыпаться.

На ум ей начинали приходить разные мысли - будто мухи вылезали из своих щелей, всплывали события минувшего дня - словом, в голове у нее всходило понемногу ленивое утреннее солнце.

Затем она одевалась, бесконечно медленно, бродя по комнате; снова шла на кухню и, наконец, завтракала, без особого аппетита проглатывая сваренные в маленькой кастрюльке яйца, хлеб с улучшенным маслом "Здоровье", что-нибудь из сладкого (была - сладкоежка), запивала все это полезной для здоровья бурдой из банки также с надписью "Здоровье" на боку, считавшейся - кофе. Позавтракав, складывала посуду в раковину и, пугливо озираясь, выходила в коридор. Лицо у нее при этом было скорбное.

Работу свою она не то, чтобы не любила, но томилась ею. Ей было совершенно ясно, что та - ни на миллиметр и ни на секунду не приближает ее смутной, но пленительной мечты, которая одарит ее небывалым в ее жизни блаженством; взяв за руку, приведет к тому, кто... Поэтому каждый день пятнадцать драгоценных утренних минут уходило у нее еще и на то, чтобы вернуть своему лицу сносное выражение и настроение - с помощью косметики. Вернув их на место и вздохнув, она шла одеваться.

Сейчас, ранним летом, это было даже приятно: легкое - может быть, слишком легкое для самого начала нашего ненадежного лета - платьишко, лукаво поглаживающее чудное тело своей хозяйки, совсем легонький летний шарфик (к шарфикам она питала пристрастие). Сводящие с ума любого, бросившего неосторожный взгляд, босоножки. Серая сумочка через плечо, в которой любопытный глаз мог бы в ряду живущих там - пудреницы, расчески, платочка, кошелечка, ключей - увидеть и предусмотрительно (все же) сложенную в крохотный невесомый комочек кофточку из тончайшей шерсти - лето наше ненадежное, кто ж его там знает... Вот, собственно, и все - не то, что осенью или зимой: туфли на толстой подошве, шерстяной шарф, плащ, пальто... тьфу!

Но теперь... Но летом... Она вышла из подъезда. Удивительная и прекрасная жизнь сразу глянула на нее печальным взглядом сухонького, каждое утро сидевшего на скамеечке возле дома старичка, явно сделавшего благодетельную милость всему свету своим появлением в нем и очень недовольного отсутствием должной реакции; если вам, когда вы будете идти на службу, встретится такой взгляд, вы постараетесь скорей отвернуться. Она отвернулась.

Провода над улицей были похожи на паутину, но ловили они... Неизвестно - что. Черт знает, что они ловили. Воняло бензином.


Комплекс этот производственный, где в административном здании она работала секретарем (не любила, когда говорили - секретаршей) был очень большой. Административное ее здание было тоже - очень большое и солидное. Было оно подобно асфальтовому катку, пыхтящему и медленно перекатывающемуся, только укатывало оно не асфальт, а неисчислимое количество бумажек.

Вот и она, придя на службу, немедленно начинала что-то укатывать, что-то улаживать, кому-то что-то объяснять, кого-то в чем-то убеждать, и так это ей надоело за последнее время, что хотелось кусаться. Была она - несмотря на некоторое легкомыслие надетого ею платья, сразу подвергнутое решительному осуждению женским коллективом, и вызывавшее легкое неодобрение даже начальства - по молодости она о том не задумывалась - была она, несмотря на это, девушкой серьезной, трудолюбивой; в милой пустой болтовне и сплетнях как-то не участвовала (чем вызывала уже открытую неприязнь сослуживиц), словом, рабочее время на пустяки не транжирила, томясь - исполняла, что там ей необходимо было исполнять -- добросовестно, то есть, говоря откровенно, крутилась как белка в колесе. За то и ценили.

Но обеденного перерыва, тем не менее, ждала, как первой любви: - есть в этих вещах что-то такое - общее; во всяком случае, после обеда очень противно вновь приниматься за работу - а надо. Так и проходил день.


Вечером, вылетев из дверей проходной, как из парной, она по инерции еще продолжала спешить. Домой. Вообще - улицы больших городов как-то удивительно располагают к этому виду нервотрепки. И мы лезем в переполненные автобусы, размазывая соседу мороженое по лицу, проклиная все на свете, меж тем, как следующий автобус подойдет через пять минут. Если - в центре.

Итак, она спешила домой. Совершенно, стоит заметить, напрасно, потому что спешила она к пустой, да еще и темной, если дело происходило осенью, скажем, или зимой, комнате; к погасшему телевизору, телефону, звонившему обыкновенно лишь затем, чтобы поведать совершенные какие-нибудь пустяки, к сваленной в раковине грязной посуде. Как правило, она вспоминала об этом ближе к дому, когда, меся зимнюю или осеннюю кашу туфлями, забегала за покупками, стараясь не глядеть в сторону винного отдела. Женщина за кассой, неопределенного возраста и происхождения, постоянно ковырявшая ногтем в зубах, также взгляда не услаждала. Вечер; горят фонари.

Подойдя к подъезду, она отводила взгляд от напылённого на двери краткого и выразительного ругательства, открывала, входила. Подъезд захлопывался, как мышеловка.

Заглядывала в почтовый ящик, но вспоминала, что ключ от него оставила дома и решала, что откроет его потом.

Потом...

Потом она поднималась по лестнице к лифту, нажимала кнопку, ждала лифта, входила в его не слишком чистую кабину. Нажимала кнопку, поднималась к себе на последний этаж, выходила, приближалась к двери, и доставала ключ, и открывала дверь.


Темнота бросалась на нее теплой безглазой массой. Дверь жилища ее закрывалась у нее за спиною; она с усталой полуулыбкой трепала темноту по загривку, гладила ее большую, тяжелую голову, это было очень хорошо, но все же она, вздохнув, зажигала свет. Сразу становилось холодно. Раздевшись, сняв грязные туфли, повесив верную свою сумочку на вешалку, она шла мыть руки, потом - на кухню, ужинать, мыть посуду; дневные события понемногу тонули в ее сознании, чтобы всплыть вновь только на следующее утро, с раздувшимися неузнаваемыми лицами, уставив в небо равнодушный стеклянно-мутный взгляд. Но до утра было еще далеко, и она начинала Отдыхать.

Раньше, пока работал телевизор, вечернее время шло как-то веселее. Она нажимала на кнопку, садилась и, хотя ее мало интересовало содержание передач, все-таки движение на экране и какие-то звуки, доносившиеся из динамиков, развлекали ее, напоминали ей о существовании другой, подчас вовсе непохожей на ее собственную, жизни. Как она радовалась, купив на свое довольно скромное жалованье этот черный ящик! Кое-как установив его и включив, просиживала она целые вечера, и всё казалось ей интересным. Потом интересного понемногу стало меньше и меньше, еще потом и совсем его не стало, но привычка смотреть все подряд сохранилась, и она продолжала по-прежнему просиживать свободное после работы время - когда уставясь в экран, а когда только искоса на него поглядывая, занятая чем-то и еще - журналами, какими-нибудь...

Прошло время, и день ото дня экран стал гаснуть, незаметно, но неуклонно, звук что-то стал делаться невнятным, а то и вовсе пропадать, и вот настал, наконец, вечер, когда черный этот ящик, к которому она успела так привязаться, стал мертвым холодным камнем, будто надгробным памятником самому себе, а она стояла над ним и плакала.

Поревев от досады и тоски, она легла на два часа раньше обычного, но заснуть что-то не могла... Думала о том, что нужно вызывать мастера... На следующий день она его вызвала, однако он не пришел (а она даже со службы отпросилась, она была на хорошем счету, ей прощали), пришел он только еще через день, поздно, чуть ли не в сумерках, когда она уже отчаялась его ждать. Он был рыжий, но лицо имел располагающее; от него слегка пахло спиртным, он покопался в телевизоре, он сказал, что телевизор нужно везти по гарантии в мастерскую, он посмотрел на нее бессмысленным взглядом. Почему-то ей страшно было расставаться с этим ящиком, она отказалась. Мастер ушел, наследив в коридоре (дело было ранней весной).

Теперь на телевизоре стояла вазочка с засохшими гвоздиками, которые она сама себе подарила на день рождения. Теперь, войдя вечером в комнату, устраивалась она с ногами в кресле (обыкновенно в этот момент ее тапочки и оказывались в разных углах, проявляя странную самостоятельность); устроившись в кресле с ногами, она брала книжку, иногда любимую, иногда - не очень (все любимое рано или поздно приедается, и мы даже начинаем подумывать, а не расстаться ли нам с ним, в самом деле, и, в самом деле, не заменить ли нам его на что-либо иное... однако, расставшись, начинаем кусать локти и грызть ногти и отдаем все, что приобрели, отдаем даже еще больше, чтобы вернуть, вернуть все, как было... хорошо, если это удается), она прочитывала (проглядывала, пролистывала) десяток страниц и - откладывала книгу. Та же участь постигала следующую. Нечему было ее развлечь.

Впрочем был телефон - он, конечно, не всегда приносил только лишь неприятности. Иногда она набирала номер какой-нибудь знакомой и расспрашивала, как дети, как муж, как на службе, обсуждала, что нынче носят и в какой цвет красятся. Порою радовалась, порою завидовала, но все это как-то довольно равнодушно; советов, например, она никогда не давала. Ей в сущности было решительно все равно, что происходит за стенами ее дома.

Было - что уж там - скучно. Вечера тянулись долго, и в эти вечера ей даже и не вспоминалось ничего - ни хорошего, ни плохого. Конечно, не бывает так, чтобы совсем ничего не было, но она похоронила в глубине своей памяти плохое, а вслед утонуло и хорошее - само собой.

За окном холодную запоздалую весну тошнило мелкой ночною моросью, расползавшейся змейками по стеклу; за окном наступала ночь. Поздние прохожие шли внизу, подняв воротники, и думали о чем-то своем. Думая о чем-то своем, она смотрела на них - и не видела. Спала душа ее.

Вот и все: день кончался; она стелила постель и ложилась. Поглядев по сторонам, как бы прощаясь, гасила свет. Было то время суток, когда сосед ее учился играть на гитаре, но она привыкла засыпать под эти тихие звуки. Большое юное ее счастье состояло в том, что она не страдала бессонницей.


Так было еще совсем недавно, еще каких-то три месяца назад.


Но теперь... Она чувствовала, что именно теперь миг чудесной встречи, которой ждала она так долго, приблизился. Встреча эта была невозможна сырой и ветреной осенью, холодной и темной зимою. Но летом... Но в самом колдовском начале сулящего небесные свои дары, волшебную погоду и неземное блаженство нескончаемых двух с половиною месяцев долгожданного северного лета - была она просто неизбежна. Все существо Наташино встрепенулось, она особенно тщательно стала ухаживать за своим и без того дивным телом, даже не отдавая себе в этом отчета; как кошка вылизывала себя целые вечера. Краше, чем она была, стать было уже немыслимо, но она того не понимала и все ласкала свои дивные волосы, чуть ли не часами причесывала их, сидя перед зеркалом, ложась спать, повязывала специальной шелковой лентой; она приходила в ужас от малейших признаков какого-нибудь прыщика на щеке, или - не дай Бог! - на носу: бросались все дела, она так же, часами героически изгоняла самую память о нахале с помощью мудреных мазей и притираний, секреты которых знают так хорошо одни лишь юные женщины.

На службе она стала чуть невнимательна - так, что даже раз передала бумаги не тому, кому они были предназначены, а раз - забыла сделать важный звонок смежникам; стала еще сильнее торопиться домой. Начальство хмурило брови, однако поглядев на ее виноватое и - все равно -- рассеянное лицо, ограничилось замечанием: от жизненного своего опыта разобралось начальство, что происходит с нею, и не посмело нарушить на глазах расцветающее чудо.


В один прекрасный день этого самого, нашего, обладающего неповторимым чувством юмора раннего лета, утро выдалось хмурым и ветреным, а с обеда зарядил мелкий, холодный, осенний дождик. Было это, как само собою разумеется, в воскресенье.

К вечеру, однако же, распогодилось. Она, насидевшись дома, наглядевшись в плачущее окно, наскучавшись с неинтересной книжкой, вышла - да что там: выскочила - гулять, гулять, гулять!


...уже совсем вечером возвращалась она домой - на метро. Народу в вагоне было не так много, как в будний день; был час, когда люди возвращались после проведенного хорошо - или не очень - воскресного вечера: кто от друзей, кто из театра, или с концерта, кто - еще откуда-нибудь, задумчиво вспоминали проведенный вечер, гоня от себя исподволь приходящие мысли о том, что завтра - понедельник, начало новой недели, заполненной делами, заботами... Глаза у сидящих напротив нее все были затуманены этими смешанными раздумьями: толстая, ярко накрашенная тетка протирала снятые с покрытого испариной мясистого носа очки, на другом конце ряда сидений какие-то дети затеяли толкотню и визг, их родители не замечали этого, поддавшись общему меланхолическому настроению, около них, прислонившись спиной к двери, стоял рыжий малый - да так и не рыжий вовсе, а просто - соломенный блондин, с открытым, располагающим лицом, она искоса бросала на него взгляды своих чудных глаз, но он, казалось, совсем не замечал ее, уставившись в ему одному видную даль. Прямо напротив нее сидел потертый какой-то молодой человек, чуть сухощавый, бледный сероватой болезненной бледностью, будто только из больницы - в десятом часу вечера-то. Она устало закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья, дивные волосы рассыпались по ней - не очень, правду сказать, чистой - но она совсем не думала об этом, устало поддавшись общим, будто распределенным между всеми едущими в вагоне, будто мыслимым всеми вместе, единым сознанием, мыслям.


...Николаша, усталый от воскресной беготни, от которой он успел отвыкнуть, сидел в вагоне метро и ехал домой. Девушка против него, красивая такою особенной красотою молодости, что не скажешь внятно: в чем она заключается, некоторое время искоса бросала взгляды по сторонам, затем видимо утомившись этим, закрыла глаза и откинула голову на спинку сиденья; рассыпались по грязному желтому подоконничку дивные ее волосы: "Ишь ты, не боится, что какие-нибудь оттуда козявки заберутся", - подумалось ему. Он уже не мог оторвать взора от ее нежных губ, прикрытых неплотно, как у спящего ребенка, розового трогательного подбородка, доверчиво подставленного случайным взорам хрупкого девичьего изгиба совсем беззащитного горла, нежной впадинки под ним с какой-то приютившейся в ней блестяшкой...

Проехали станцию, тронулись дальше. Девушка все не меняла позы, казалось, уснула.

"Может плохо стало... Да с чего бы это ей стало плохо?.. А, может, пьяная... Да не похоже... Может, спросить все-таки?.. Неловко как-то... А вдруг все-таки плохо?.." - стали вертеться вокруг нее Николашины мысли. Совсем не понимая, почему все-таки это делает, он встал с места, склонился над ней, глядя сверху в ее спокойное лицо.

- Простите, - произнес он, - вы себя хорошо чувствуете?

- Что? - удивленно отозвалась она, открывая глаза...


...она открыла глаза и удивленно отозвалась: - Что?

- Вы хорошо себя чувствуете? - нависнув над ней, снова спросил сидевший ранее напротив молодой человек. - Простите, если я, знаете ли... В общем... - он смутился и умолк.

Она подняла голову со спинки.

- Я подумал, может...

- Подумали - может, пьяная? - с поднимающимся внутри хулиганским весельем, задала она прямой вопрос, внешне, впрочем, совершенно спокойно.

- Ну, откровенно говоря - да, - прямо ответил он. - Только поначалу.

- И?

- Что "и"?

- И что - собрались...

- Ну что вы такое говорите, - прервал он ее.

И она вдруг осеклась. Она смотрела в его глаза и вдруг почувствовала, что этот совсем еще мальчик, возможно, младше нее (на два с половиною года, как потом выяснилось) - выглядит ошеломляюще мужественно, будто довелось ему закалиться во многих испытаниях, а глаза у него - и вовсе взрослые: глубокие, умные зрелым умом много повидавшего и много пережившего человека; внутри у нее что-то сладко екнуло, провалившись в самый низ живота.

Он говорил совершенно обычные вещи, но будто бы принужденно: вполне правильно, но - чуть скованно, будто механически: "Иностранец?" - подумала она. Впрочем, никакого акцента, даже малейшего, заметно не было.


...ему стало чуть обидно ее предположение, что он - мог, воспользовавшись... Но... вообще-то... Он вдруг понял: нет, ни за что, он не сможет сейчас расстаться с нею; что-то подымалось из самой его глубины, из самого низа живота, он порозовел, - "а он порозовел", - отметила она; сидевший рядом с нею какой-то немолодой сухощавый человек в очках поднялся и вышел на остановке - склонившийся над нею молодой человек, не спрашивая разрешения, сел с нею рядом, их лица оказались вровень и совсем близко одно от другого, - "нужно было бы, наверно, спросить, невежливо..." - уже совсем смутно ворочалось у него; от нее исходил сводящий с ума аромат юного женского тела, пропитавшегося от бровей до самых кончиков перехваченных ремешками босоножек ступней свежим, душистым после короткого летнего дождя воздухом, он все глядел и не мог оторвать жадного взгляда от блестяшки, примостившейся во впадинке на груди под ее открытым горлом; она, чуть раздувая ноздри, вдыхала запах намаявшегося за день человека, молодого, наполненного странной силою, но и ... холостяцкой заброшенностью, неприкаянностью, странной... печалью... Она поняла ее для себя, как тоску - по женской ласке, крепкому и заставляющему забыть любую печаль женскому объятию - ее? "Почему бы и нет?" - сладко шепнул кто-то невидимый.


...они давно забыли, кто куда ехал, не замечали, где оказались, перебрасываясь только короткими междометиями, ничего не значащими сами по себе, но для впервые находящихся рядом, оставшихся одних в целом свете женщины и мужчины они значат больше, чем могут вместить целые библиотеки. Они вышли, не замечая того, на какой-то конечной остановке - была совсем уже ночь - долго бродили, незаметно, совершенно естественно взявшись за руки, потом, остатками сознания смутно вспомнив что-то полузабытое, мчались обратно, чтобы успеть на последний поезд - тот, дожидаясь, вероятно, только лишь их одних, немедленно тронулся, и они снова сидели рядом, и, туманясь, подумывали, что хорошо бы вот здесь же... и прилечь... а то как устали и стали почему-то очень тяжелыми ноги... Но вот подкралась и выскочила на них станция пересадки - они нехотя оторвались друг от друга, вышли; оказалось, однако, что пересадка давно уж закрыта, да и вообще вот-вот станут закрывать метро - их привела немного в чувство дежурная, явно невыспавшаяся и оттого нечуткая. Они поднялись, запыхавшись, по остановленному эскалатору, выскочили на улицу и... оказались в ночном, совершенно сонном городе. Денег на такси ни у того ни у другого, разумеется, не было. И они, также не замечая ничего, кроме друг друга, пошли пешком - к ней; добрались, чудом не заблудившись, до заурядного двенадцатиэтажного дома совсем к утру; лифт вознес их на последний этаж, они, сами не понимая как, отперли и заперли за собой на четыре оборота ключа дверь, жадно приникнув друг к другу губами, стаскивая с себя по дороге одежду и бросая ее прямо на пол в коридорчике, двинулись в комнату, рухнули на постель и - только успев вцепиться друг в друга мертвой любовной хваткой - уснули как убитые, проспав все утро и весь день до вечера.


Главное действие началось после того, как, проснувшись, не без труда сообразив, что с ними было, и почувствовав звериный голод, ринулись они, даже не потрудившись одеться - в кухню, где опустошили, наверно, сразу половину холодильника. К счастью, представляться друг другу им, по понятным причинам, нужды не было. Поев и не глядя теперь уже ни на что, кроме двери ванной, хозяйка скрылась за нею. Долгих десять минут он ждал, чувствуя странное в этой ситуации спокойствие, и прислушивался к плеску, судя по всему, льющейся прямо на пол воды. Затем дверь ванной с треском распахнулась, в него полетело сухое полотенце. Он не торопясь принял душ, вышел и на мгновение остановился в дверях комнаты. Женщина, о существовании которой он не подозревал еще сутки назад, сладко, как кошка, потягивалась, изгибалась всем своим, наконец-то готовым исполнить свое предназначение телом на разбросанной в спешке, стоящей в глубине спальни постели, даже не глядя на него. За все время с момента пробуждения они не сказали друг другу и пяти слов. В голове у него мягко зазвучал какой-то огромный колокол.


Они любили - и время остановилось, земля сдержала свое стремление через пространства космического холода, вращаясь осторожно-осторожно, чтобы как-нибудь не нарушить это каждый раз неповторимое и оттого каждый раз бесценное слияние двух существ, двух душ в одно непостижимое волшебное существо; в небе до горизонта улеглись и застыли в чутком покое облака, посадив прежде на цепь беспокойные ветры; океаны смирили до времени обманчиво неукротимое буйство своих волн и нежным их колыханием все старались попасть в унисон с этими двумя, на столь краткое время счастливыми в своей любви душами; мшистые ели в вековечной тайге и сосны на песчаных дюнах стали караулом, готовые защитить их уединение от любого посягательства; птицы спустились с небес и вернулись к своим покинутым в гнездах птенцам...

Даже два таракана, выползшие на кухонный стол со своей ежевечерней охотой, переглянулись:

- Хозяева-то... А?.. - кивнул в сторону спальни первый.

- Да-а, - протянул второй, -- даже, ммм... завидно...

- Умеют, да, - им в этом не откажешь, - отозвался первый. И, прислушиваясь, добавил: - Ну что - может... Не будем уж ради такого случая им мешать? В конце концов, - их бытие создает предпосылки и для нашего существования, дает ему смысл и цель?

- Да, пойдемте, пожалуй, - поддержал второй.

- И, в конце концов: больше их - больше нас... - добавил первый, видимо, не лишенный также и некоторого практицизма.

И они деликатно удалились, искать себе хлеба насущного в другой квартире -- этажом ниже, жилец которой, досадливо поглядывая на потолок, учился играть на гитаре.


Времени более не существовало. За рассветом приходил закат, затем снова рассвет, дни сменялись днями, ночи - ночами: есть такое затасканное выражение - "упоительными", но никакое другое здесь, увы, не уместно. За окнами тесной квартирки на последнем этаже ничем не примечательного дома светило солнце, набегали тучи, лил по-летнему теплый, пахнущий ни с чем не сравнимой, особенной летней свободой ливень, или поднимался сухой пыльный ветер - они не замечали ничего, поглощенные друг другом и проснувшимся в них, полностью подчинившим их себе, совершенно неведомым раньше чувством - не просто скучной плотской любви между молодым здоровым мужчиной и женщиной - но чувством почти магического взаимослияния, взаимопроникновения, делавшего их будто единым существом.

Он позабыл обо всех, еще совсем недавно произошедших с ним невероятных приключениях, о том, что узнал за прошедшие месяцы, о той ноше, что без спросу была взвалена на его плечи; напрочь забыл и о старике, наверное встревоженном его внезапным исчезновением. Она - только на третий день с трудом вспомнила, что у нее где-то - там, далеко, в другом мире - есть какая-то служба: позвонив туда, совершенно бесстыдно, и не отдавая себе никакого в том отчета, врала - что раньше было ей не свойственно - про каких-то родственников, как водится, в каких-то несуществующих больницах, совершенно не замечая недоверия и раздражения на том конце линии; несмотря на это, ухитрилась - ценой совершенно невероятных обещаний - выклянчить себе отпуск, да так, чтобы даже не приезжать для его оформления... и, совершенно сияющая, вновь и немедленно погрузилась в состояние того самого неземного блаженства, о котором она мечтала так долго.

Они вели в сущности совершенно животное - и чуть ли не растительное - существование: спали, ели, любили друг друга, снова спали, выходили иногда гулять, всегда ближе к вечеру, безотчетно стремясь глотнуть свежего воздуха, чтобы вновь любить, вновь спать... Проголодавшись и опустошив запасы, опять выходили, держась за руки, как дети - купить чего-нибудь в ближайшем магазинчике; жадно, раздувая ноздри, опять вдыхали вечереющий воздух, пока спешили обратно, к дому, на свой последний этаж, чтобы снова, чуть закрыв за собою дверь (а иногда - и забыв это сделать), порою прямо в крошечной прихожей, среди обычных и скучных коридорных предметов, снова - любить, роняя их, спотыкаясь, падая, хохоча, утопая в застилающей глаза сладкой истоме.

Они очень мало разговаривали друг с другом, и всё - о каких-то пустяках, но за этими пустяками для них открывались совершенно, казалось, бездонные глубины эмоций, тончайших оттенков чувства; какие-то новые знания приходили к ним, поднимаясь из неведомой ранее глубины их - теперь уже общего, совсем нераздельного существа.

Так прошло недели полторы; страсть утолила свой первый поверхностный голод и чуть успокоилась, потеряв яростную слепую силу, обменяла ее на глубину и ясность. Они могли теперь некоторое время обходиться, не видя друг друга, не прикасаясь, лишь зная, что находятся поблизости. Иногда уже выходили из дому по одному - сделать покупки; по делам: раз она даже съездила к себе на службу, получить, наконец, отпускные, и каким-то неведомым образом получила их; радостная, привезла. На радостях добыли - через того самого, знакомого бармена - бутылку недорого вина, устроили "праздник" (будто их жизнь все это время была - "будни"), в итоге так разгулялись, что полночи не давали спать единственному, так и не уехавшему из города "гитаристу" - тот ворочался, завистливо сопя и тихонько ругаясь, но скандалить все же не стал - не вовсе был бессердечен - а под утро и усталость взяла свое: сон сморил его, так и сохраняющего обиженное выражение лица. К этому времени и они угомонились, обессилев.


Проснувшись за полдень, они долго еще валялись в постели; потом он нехотя поднялся и поплелся куда-то из комнаты.

Она продолжала лежать, потягиваясь под тоненьким одеялом, выгибая свое несравненное, налившееся уже настоящей женской сладостью тело; глядя задумчиво в потолок, она размышляла о том, какая такая сила заставила ее тогда, при первой их встрече, встрече с незнакомым и даже совершенно не похожим на тот заманчивый, когда-то рисовавшийся ей образ, человеком, заставила, забыв обо всем - приличиях, обычной осторожности, наконец - не раздумывая, отдаться ему как кошка в первый же вечер; что заставляет теперь быть с ним, не отрываясь ни на минуту, хотя бы мысленно, непрерывно днем и ночью заставляет желать его прикосновения, ласки, хотя бы дуновения его дыхания, хотя бы воспоминания о нем. Кто был тот невидимый, кто сладко шепнул ей тогда: "Почему бы и нет?". Неизвестно...

Погруженная в эти мысли, она слышала краем уха, как он возится с чем-то на кухне, вероятно, готовит нехитрый завтрак. Она продолжала размышлять о проведенных с ним днях и ночах и только сейчас вполне осознала это чувство - будто всякий раз при виде него нечто поднимается из глубины ему навстречу, исчезает в нем, оставляя за собою какую-то удивительную, хрустальную чистоту, свежесть, как после грозы, ясность, яркость восприятия и мыслей. Оно, именно это чувство, испытанное при первой же встрече с ним, там, в занюханном вагоне, и бросило ее - ценящую себя, осторожную женщину - в эту, самую настоящую авантюру!

- Завтрак готов, - объявил он, появляясь на пороге спальни - взъерошенный, в трусах.

- Может... потом? - отозвалась она и глаза ее прикрылись сами собою...


...Через полчаса они, толкая друг друга и хохоча, уже тушили на кухне почерневшую, дымящуюся кастрюльку...


Прошла еще пара дней, и ей пришла в голову блестящая мысль:

- Почини телевизор, - попросила она его.

- ?

И она рассказала ему всю эту свою весеннюю историю; путаясь и перескакивая с пятого на десятое, вывалила кучу совершенно ненужных, но казавшихся ей важными подробностей, из которых его заинтересовало - да и то ненадолго - лишь упоминание о рыжем телевизионном технике. Пошуровав по шкафам и ящикам, набитым всякой необходимой девушкам дребеденью, совершенно, однако же, не пригодной для починки сломанных телевизоров, он откопал, наконец, старую погнутую отвертку, снял заднюю крышку и углубился в изучение всяких штучечек и проводочков внутри. Она стояла позади него и с торжествующим чувством думала: "У него все получится, он ведь такой умный", - она совершенно почему-то была уверена, что избранник ее справится с таким сложным и недоступным ее пониманию делом при помощи одной лишь отвертки.

"Та-ак, хоть бы вольтметр какой, - думал в это время избранник, с неудовольствием косясь на вытащенное из ящиков барахло, - но без паяльника тут точно не обойтись".

- Послушай, ты могла бы не стоять у меня за спиной? - обернулся он на нее и добавил, смутившись от своего, впервые возникшего у него здесь раздражения: - А то - темно...

Она послушно, как девочка, села на диван.

Он вздохнул, поднялся и отправился покупать паяльник - нужно было ехать остановки три на автобусе.

Пока его не было, она посидела еще на диване, потом соскучилась, взялась за книжку, но ей не читалось; она всё представляла, что телевизор наконец заработает, и что там будут показывать? Посидев еще минут десять бесцельно, она тоже с легким вздохом поднялась и отправилась на кухню, разогревать обед.

Он вернулся, отказался обедать, разложил какие-то инструменты, задымил паяльником; раз, обжегшись, выругался - она сделала вид, что не заметила.

И наконец чудо случилось: он, закрыв заднюю крышку, посадив на место крепившие ее винты, щелкнул кнопкой: экран ожил, послышалась вступительная тема давно, несколько уже лет шедшей викторины. Он стоял - с испачканными пылью рукавами, с грязными руками, дул на обожженный палец - но довольно глядел на экран, где жутко умные, яростно спорившие между собою люди ломали голову над дурацкими вопросами, и - улыбался. Она завизжала от радости, захлопала в ладоши - словом выполнила весь предусмотренный в таких случаях ритуал - затем повисла у него на шее, целовала; поднесла его палец к губам и поцеловала тоже: он заорал от неожиданной боли. Она заорала тоже, безжалостно повалила его на диван. На столе бесцельно грелся забытый паяльник. Собственно, телевизор в этот вечер они так и не смотрели.


Зато на следующий день уж она вознаградила себя за длительное отлучение от этого средства массовой информации и развлечений - как включила его утром, так и не выключала до ночи. Пересмотрела все, что только было возможно. Какая-то утренняя трепотня про новости, детская передача, викторина, два фильма подряд, снова викторина - она только на минутку выскакивала из комнаты - в туалет, на кухню, налить чаю, и бегом бежала назад - все казалось ей интересно. Отвечая на нежности, все краем уха прислушивалась, - подожди, что? как он сказал? - и косила глазом на экран. Вечером показывали еще один фильм, старый, но любимый ею; "Иди, иди скорее, смотри", - звала она, но даже не заметила, что никто не отозвался. С восторгом досмотрела она фильм до конца - и наконец почувствовала, что устала. Ее чудесный друг, такой умный, умеющий чинить телевизоры, сидел в кресле и что-то читал. Она заметила в себе еле заметную досаду - что это он не хочет разделить с нею такое, как ей казалось, удовольствие? "Знаешь, очень люблю это кино", - сказала она ему, но в голосе ее прозвучало почему-то смущение - и досада ее только увеличилась. Чтобы избавиться от нее, она стала рассказывать, как смотрела "это кино" еще подростком, как ей понравилось, и по какой именно причине, как они обсуждали его с подружками, и как понравилось каждой из них в отдельности. Увлеклась, принялась пересказывать содержание. Он встал, подошел к ней и на полуслове поцеловал в губы - прежде чем ответить, она все же договорила это слово - оно прозвучало так: "ивумифельно". Она легонько оттолкнула его, спросила:

- Тебе... скучно?

- Вовсе нет. Что ты... - ответил он.


На другой день утром она вышла ненадолго за покупками (о работе они оба по-прежнему не думали, все еще не могли себя заставить), а он сидел на кухне, очень похожей на бывшую в его собственной, брошенной им квартире - лишь потолок пониже - крохотной, только троим поместиться - глядел в чуть заметно хмурящееся небо и размышлял, как ему здесь хорошо, как он первый раз в жизни счастлив, как ему хоро... Вот только что это никак не дает покоя, томит, не дает наслаждаться всем этим, как в первые дни, что же это?.. - Погода, - понял он. Вот уж эта погода, не хочет разделить со счастливыми их молодое бессмысленное счастье, поиграть с ними в солнечные пятнашки, подуть им в лицо ласковым летним ветром, пахнущим - ну, конечно, бензином, город все же, и все такое - но и принесенными откуда-то издалека запахами согревшихся на припёке трав, прохладной хвои, чудным ароматом укрывшихся на лесных полянах ягод... Так нет - собираются вот с утра облака, сползаются, будто уговорившись напустить на счастливых влюбленных влажную свою хандру, чтобы отсырело и расползлось мягкими лоскутьями их желание, вялостью и скукой налились сияющие глаза. Конечно, погода. Точно, она. Только вот... что-то еще, точит что-то изнутри, будто зовет "пойдем, пойдем"... Куда идти? Зачем? Ему и здесь хорошо. Вот сейчас вернется его чудная, его невозможно красивая - он о такой и не мечтал раньше: если и видел - только в журналах - девушка; ну и что, всего-то на два с половиной года старше, вернется, засияют у него перед лицом ее глаза цвета... Какого?

Он вдруг понял, что не может сказать, какого цвета у нее глаза. Голубые? - нет... ну это вообще смешно, что она, кукла, что ли... Зеленые? - вроде, тоже нет - не зеленые... Серые? - да, вроде серые, серые такие, с зеленцой - в общем, совершенно обычные глаза, кстати, не очень большие... Но... когда она глядит на него, зажигаются они невозможным, неукротимым огнем, когда взглядывает на него, запрокинув голову, медленно прикрывая их веками, так что лишь только тени чуть виднеются меж дрожащих от страсти ресниц... он вдруг даже вспотел. Вот, сейчас - он вскочил и...

И что? Он вдруг сел обратно, на табурет возле стола. Поиграл чайной ложечкой. И что... И снова - то же: любовь, любовь, слаще которой нет в лесу ягоды, нет в жизни человека... В жизни человека. "А ты сам - вполне ли человек?" - вдруг спросил кто-то у него внутри. "А кто же?" - удивился он, хотя ответ уже предчувствовал. "А вот почему она - совершенно незнакомая, очевидно приличная, осторожная женщина - вообще пошла вдруг с тобою, не рассуждая, ничего не спрашивая, доверчиво, как собачка? Это что - благодаря твоей необыкновенной красоте, что ли? или удивительным душевным качествам? Это вообще-то - естественно, или нет, ты задумывался?", - он лишь вздохнул. "И что в тебе удерживает ее теперь - любовь, да, но - к чему? Что в тебе она любит, ты не понимаешь?" Он обхватил голову руками. Да, да он уже знал это с самого начала, знал, только не пускал это знание на поверхность, не давал ему прозвучать, оформиться словами. И что теперь? И что - так теперь будет всегда? Со... со всеми?

А даже и так - какая к черту разница?! Они друг друга любят - ведь любят же? - что ж дальше? Ради этого, непонятно чего, что поселилось в нем, тянет к нему людей как магнитом, он должен, что - бросить всё, бросить ее?! А как он ей это объяснит - ты подумал... -мала...-мало? - стал он обращаться неизвестно к кому. Это же невозможно объяснить молодой влюбленной женщине! Невозможно...

Он услышал, как в двери стал поворачиваться ключ, снова вскочил и почти побежал - встречать.


Несколько дней - с короткими перерывами -- лил дождь. Оба они сидели вялые, стараясь не высовывать из дому носа. Теплый влажный воздух ужом вползал в комнату, овевал веки, тянул их опуститься, смежиться... Сырость и сонливость удерживалась под плотным облачным компрессом надежно, надолго. Они, тем не менее, старались преодолевать цепенящую скуку: читали, иногда - вслух друг другу, смотрели телевизор - уже почти без интереса, разговаривали: она рассказывала о детстве, о школе, смущаясь, зачем-то рассказала о своем первом школьном романе, он изобразил шутливую сцену ревности, вяло посмеялись. Он о себе не рассказывал почти ничего, отговариваясь тем, что, дескать, ничего интересного, но в то же время с изумлением думал, что ничего почти и не может рассказать - не помнит; будто случившееся с ним этой весною вытеснило из его сознания и памяти всю его прошлую жизнь, оставив бессвязные какие-то и лишенные внятного смысла фрагменты - вот он еще маленький, выходит во двор гулять с мамой и бабушкой, вот он идет в первый класс, вот он влюбился в девочку из параллельного класса - какого же? кажется, седьмого... - а ее вскоре перевели в другую школу... И снова - ни смысла ни связи... Да и чего еще можно было ожидать - ведь и не было в его жизни тогда никакого смысла. Только теперь... но об этом - подавно не расскажешь. Он неизвестно почему твердо знал, что об этом рассказывать не следует - все равно ничего не получится, да и невозможно, немыслимо это - все равно, что сказать человеку, что вся прожитая им счастливая жизнь только лишь привиделась ему от вживленных в мозг электродов...

Вялые его мысли вновь вернулись к прежнему: что же дальше? Что он, в конце концов, делает здесь в этой - башне? не может он прожить теперь свою жизнь вот так... не имеет права? Нет - не имеет. Кто это сказал? Да он, он же сам и сказал, решил для себя уже давно и только сейчас понял... сам решил? вроде сам... или кто-то... что-то решило это за него? Что-то, совершенно не озабоченное его собственным мнением, его желанием... Неизвестно... Снова - неизвестно...


Распогодилось наконец. Увидав поутру синее, будто с мылом вымытое небо, лукаво глядящее в окно, они наскоро собрались, перехватили, что холодильник послал, стоя в кухне у стола, даже не садясь, и, как воробьи, вылетели на улицу - гулять!

Гуляли долго, с наслаждением подставляя свои побледневшие и, казалось, даже отсыревшие тела солнечным лучам, теплому ветру; бродили, снова взявшись за руки, без какой-либо определенной цели и направления, разгоняя остывшую, разведенную дождевой влагою кровь, снова чувствуя легкий дурман от касания горячей, овеваемой воздухом плоти, вдруг останавливаясь, искали губы друг друга, замирали надолго, снова шли, уже совсем не понимая, куда.

Проголодались, купили себе по какому-то пирожку, уплели, даже не задумываясь о происхождении подозрительной начинки. Устали. Повалились в до того неизвестном парке на скамейку; забывшись, совсем было потянулись друг к другу, но краем улетающего в перламутровую даль сознания все же заметили появившихся неподалеку мам с колясками, быстро выпрямились - хихикая от смущения, расправили одежду. Посидели так...

Отдохнув, направились дальше. Выяснилось неожиданно, что так-то гуляючи добрались они чуть ли не до самого центра, оказавшись в двух шагах от его старого дома, прежней его квартиры, откуда пришлось ему съехать так поспешно и не по своей воле. "А по чьей?", - вдруг снова кольнуло его неприятно, первый раз за весь этот чудесный, бездумный, бестревожный день. Но мысль эта мелькнула и скрылась.


"Давай, давай зайдем - я же никогда у тебя не была!" - воодушевилась она; он, испуганный этой неожиданно возникшей идеей, помня еще эти страшные тени в окнах, помня разговор в баре, стал отнекиваться, чувствуя, что выглядит как-то до неприличия странно. "У тебя что там - жена и трое детей?" - наконец, полушутливо спросила она, но в глазах ее поднялась тревога. "Нет-нет, что ты, пустая квартира..." - стал он ее успокаивать. "Ну тогда - ну милый, ну хороший мой - я так хочу взглянуть, ну зайдем..." - "На минуточку..." - и она прищурив один глаз, показывала пол-ноготка на крошечном своем мизинчике. Он сдался - она умела убеждать, сказывалась секретарская ее выучка; за то и ценили. "В крайнем случае - удерем..." - думал он, пока они знакомым до каждого камушка переулком подходили к его - бывшему им когда-то - дому, входили во двор...

- А я здесь уже была! - с изумлением воскликнула она, озираясь. - Еще весной проходила, меня в налоговую посылали...

Что-то смутное вызвало у него в памяти это восклицание, но тотчас же все потонуло в тщательно от нее скрываемой тревоге, которая не оставляла его, пока они открывали дверь подъезда, пока поднимались в тихих лестничных сумерках на второй этаж, к - до боли, до слез - знакомой двери.

Но - ничего не случилось. Он отпер дверь ключом, все еще ютившимся у него в бумажнике, отворил, заглянул. Тишина покинутого жилища, сонно ожидающего возвращения хозяев. Было совершенно очевидно, что никого там нет, никто не притаился, подстерегая их, все покинуто, брошено, забыто навсегда. Они вошли - он даже пропустил ее вперед.

Пока она осторожно, как в музее, бродила взад и вперед, по-женски о чем-то щебеча, открывала дверь ванной, заглядывала на кухню - он все удивлялся тому, что не замечает никакого следа пребывания здесь кого-либо постороннего, то есть - никакого, решительно. Ни сдвинутой со своего места, или лежащей не там, где обычно, вещи, ни упавшей даже на пол чужой бумажки какой-нибудь - ничего. Все оставалось так, будто бы он только вчера запер эту дверь, отправляясь со стариком в этот затянувшийся свой поход. Только вот сыр в холодильнике покрылся веселым зеленым плесенным пушком, да единственный, стоявший у него с незапамятных времен кактус совсем съежился и, казалось, доживал последние дни. Он налил в стакан воды и полил кактус. "Может - вернуться?.." - подумалось ему невольно.

Вернуться... Забыть обо всем... Зажить прежней жизнью...

Она подошла к нему, довольная, улыбающаяся, обвила шею руками, знакомо прикрывая глаза, поцеловала в губы... Он, сам того не ожидая, вдруг мягко отстранился:

- Пойдем? - спросил он и, не дожидаясь ответа, направился к двери.

Она удивилась, вскинула на него испытующий взгляд, однако, ни слова не говоря, пошла следом.


Странное дело, но именно после этой экскурсии в музей его прошлой жизни томительное чувство, понемногу овладевавшее им в последнее время, окрепло окончательно и намертво присосалось к душе, точно пиявка. Стал ему часто сниться старик - не у них "на чердаке", а почему-то в старой его квартире: сидел на кухне, с отсутствующим видом глядел в окно; старика непослушным во сне языком окликал он, но тот не отзывался, только смотрел рассеянно, будто не узнавал. Квартира во сне выглядела запущенной, будто разрушенной, в стенах зияли дыры, виднелась дранка. Не нужно было, наверное, туда возвращаться, - думал он, каждый раз просыпаясь с тяжелым чувством. Он понемногу стал делаться все более раздражительным; раз довел свою подругу до слез - потом целовал ее мокрые щеки, просил прощения; ночью ласкал с утроенной какой-то яростной нежностью, но чувство раздражения и тоски не проходило, передалось понемногу ей. Она стала чуть заметно вянуть, под глазами залегли легкие тени, в голосе стала слышаться усталость.

Потянулись вечера, в продолжении которых они снова почти не разговаривали, но уже не поглощенные страстью, как прежде, а занятые какими-то мыслями - каждый своими. Она смотрела телевизор, он читал. Потом стал смотреть вместе с ней. Так они и проводили время до сна, сидя рядом, уставив усталые взгляды в экран.


...старик после некоторого перерыва приснился снова, с чем-то возился возле форточки в кухне; на оклик снова не отзывался - даже на этот раз, казалось, не замечал ничего, будто никто и не звал его, никто не пытался бесплотной своей рукою тронуть его за плечо, обратить его внимание на - на кого? Никого не было в разрушенной теперь окончательно старой его квартире, куда переехали они когда-то, вскоре после того, как он закончил школу; превращенной теперь почти в руины, с какими-то ржавыми трубами, глядящими в ставшие огромными дыры в стенах и полу, с мечущимися возле них странными серыми тенями. Все будто истаивало у него на глазах, редело, превращалось в быстро исчезавший пар. Он понял, что его самого уже нет в этом разрушающемся мире, что он постепенно, капля за каплей, просочился через его, ставшую совсем ветхой ткань, и даже памяти о нем здесь не осталось, и старик, которого он пытается позвать, спросить о чем-то важном, также не помнит о нем, а, может, даже и не знал его никогда, не встречались они, не разговаривали, не было ничего этого, не было, лишь привиделось ему в бреду внезапного жара, почудилось под воздействием слабого электрического тока, пропущенного через его мозг - кем? Кабы знать... знать... - шептал он во сне.


...он поднялся еще затемно, осторожно выполз из-под одеяла, хотя знал - она проснется тогда лишь, когда он покинет ее дом, скроется навсегда в прохладном утреннем сумраке. Он, тем не менее, тихо оделся, затем - очень буднично - зашел в туалет, почистил зубы; в продолжение всего этого времени он пытался припомнить, что ему снилось - но так и не смог. Вещей его здесь почти не было, собирать ему было особенно нечего; он просто постоял на пороге спальни, оглядел ее всю - чувство необратимой потери и крепко связанного с ним горького облегчения охватило его. Он вгляделся в ставшее ему болезненно близким лицо, с крепко закрытыми, будто сонным зельем опоенными глазами, и подумал, что вот - скоро оно сотрется из его памяти, растворится в ней навсегда, оставив лишь смутный и оттого чудный ее образ. Отведя взгляд, он повернулся, тихо вышел в прихожую, повесил на место ее, упавший вчера с вешалки плащ - только сначала поднес его к лицу, в последний раз вдохнул, будто собирался сохранить в глубине легких ее запах. Вышел на лестничную площадку - и стал вызывать лифт.


...проснувшись отчего-то очень рано, еще не открыв глаза, она поняла, что его больше нет, что он не просто ушел - пусть надолго, пусть даже навсегда - нет, его просто больше не было в ее жизни совсем. Она открыла глаза: за окном висело хмурое, готовое разразиться сочувственным дождем небо, в комнате было поэтому не слишком светло и очень тихо, будто в доме вовсе никого не осталось - даже ее самой. Пока она вслушивалась в эту тишину, веки ее снова сомкнулись. Так, то глядя неподвижными сухими глазами в потолок, то вновь прикрывая их и задремывая, она пролежала - почти без движения - ровно трое суток.

Затем поднялась, не спеша привела себя в порядок - и стала звонить на службу: выклянченный ею отпуск заканчивался через два дня.


На работе она появилась как ни в чем ни бывало, уладила оставшиеся после безумной ее эскапады недоразумения, с покорным видом выслушала нотацию от начальства - не слишком строгую, впрочем - все были, в сущности, рады ее возвращению. Она включилась в прежнюю свою работу, словно оставила ее вот только вчера вечером.

Поползли конечно, как это бывает обыкновенно, слухи, сплетни - но, поскольку никто решительно ничего не знал, то и они быстро выдохлись. И все забылось, все вернулось в свою колею. Днем она снова была собрана, на удивление деловита, вечером так же как и раньше спешила домой...


...понимая, конечно, бесполезность этого, она все-таки стала его искать; побывала у его старого дома, смотрела на окна квартирки во втором этаже, даже поднялась, прислушивалась у двери, даже несколько раз потянулась рукою к пуговке звонка, и один раз, набравшись решимости, позвонила. Резкий, неприятный звонок разорвал стоялую, как вода, тишину внутри. Было совершенно ясно, что никто не откроет ей, не глянет на нее полными ожидания и тоски глазами, нет никого за дверью, пуста квартирка. Она еще несколько мгновений стояла в нерешительности, затем дверь напротив отворилась, появилась соседка - довольно молодая женщина с чуть выпуклыми глазами, увидела ее, смерила с головы до ног взглядом, совершенно равнодушным; она, однако, смутилась. Соседка стала спускаться по лестнице. Наташа, подождав, пока хлопнет дверь подъезда, сделала шаг назад и стала спускаться тоже.


* * *

Юноша и старик, связанные невероятной фантазией судьбы, вернулись в свой заброшенный, неизвестно как и на каких основаниях существующий этаж, в свои комнатки, убогие по обычным меркам, но ставшие обоим такими милыми за последние месяцы совместных переживаний, бесед, трудов и сложившейся между ними душевной близости, какая бывает только между двумя очень значительными и мудрыми людьми; вернулись почти одновременно.

Старик, как выяснилось впоследствии, тоже где-то пропадал последнее время: появился позже него, хотя и в тот же день. Он услышал, как тот возится с чем-то в своей комнате, гремит тазами, и счел своим долгом зайти, проведать.

- Вернулись, значит, - приветствовал его старик как ни в чем ни бывало, будто расстались они только вчера, - заходите, Николай, я кофе сварил...


И Николашина жизнь определилась теперь уже окончательно, и стал он в этой новой окончательной жизни своей называться всегда и для всех - Николаем.


* * *

Жизнь моя превратилась в пытку. Я перестал чувствовать ее радость, ее течение остановилось для меня, впереди всё виделось мне ее устье, где впадает она в безбрежный океан всепоглощающей тьмы. Я днем и ночью видел, видел, даже закрыв глаза, слышал, даже заткнув уши руками, как медленно, но неотвратимо ветшает ткань беспечно брошенного мною на произвол безжалостного времени мира; медленно-медленно, почти незаметно для несведущего взгляда, распадаясь по песчинке, по секунде, тихо-тихо шурша, опадая, как песок в часах, истаивая белым облаком в небе, впитываясь в сухие трещины земной коры каплей росы. Запах тлена, невозвратного праха, в который обращалось все, что некогда было мне дорого, чуть слышно, но неизменно касался моих ноздрей.

И я ничего, совершенно ничего не мог поделать с этим неотвратимым разрушением, не мог остановить его, как ни пытался, а мог только наблюдать за ним, бессильно сжимая кулаки и сквозь зубы проклиная его. Я почти совсем исчерпал полученный мною когда-то заряд неведомой, бесконечно далекой, но могучей силы, жаждущей вернуться, прийти на помощь, спасти, вылечить этот вялотекущий, но смертельный недуг одичания и неизбежно следующего за ним распада; растратил на бесполезную, как оказалось, работу, никому не нужные открытия, дал уйти, стечь в землю, пока я грезил о несбыточном; бестелесный, блуждал в напрасных снах.

Я понял, понял, что ничего не остается мне, как ждать и надеяться, что когда-нибудь и где-нибудь я найду новый такой же луч, что упадет из бесконечного далека и родит в том месте, где вонзится в гибнущую от одичания материю - новую жизнь, новую, с момента зарождения посвященную той же самой прекрасной и безжалостной цели - быть простым гвоздем, скрепою, удерживающей маленький участок вокруг себя от падения в жадное варево бессмысленного хаоса. Найти, найти, любой ценой сохранить, не дать зачахнуть, или - не дай, Господь - погибнуть, или иначе как потерять эту искру, эту силу, как магнитом припечатывающую все, что ее окружает, к твердой живой основе мироздания; в меру своих сил дать ей развиться, быть может, умножиться: я истово верил, что мне это удастся, удастся призвать к ней новые и новые потоки высокой мощи, сколько смогу, сколько выдержит предел ее человеческого существа. О том, что это может оказаться жестоким, я не думал тогда.


Я нашел его, еще совсем малыша, с чудными серыми глазами, выходившего на прогулку с мамой и бабушкой, они сопровождали его, гордые и торжествующие, не понимая, отчего они так торжествуют и чем гордятся, что за драгоценность ведут они за руку и кому вытирают сопли.

Я превратился в одержимого - поселился поближе к ним, рядом с их бедной квартиркой на тогдашней окраине, бросил все, устроился дворником или еще кем-то - сейчас не помню - да и тогда мне было все равно; спал в какой-то халупе во дворе их дома и - о, как я был счастлив! Я видел его почти каждый день, видел, как он растет - и растет вместе с ним, крепнет спрятанная в нем до поры сила; мне - единственному, знающему в чем дело, было заметно, как она распространяется волнами вокруг и незаметно притягивает к нему всех, даже животных, даже птиц - непременных в городе голубей. Я сходил с ума от тревоги и тоски, когда он подолгу не появлялся, болел; я заглядывал к нему в школу, следил, чтобы его не обижали одноклассники, но быстро убедился, что это излишне - его любили, любили почти все. Сами не зная, почему. Знал только я, я - единственный, только я знал, в чем причина этого живого магнетизма, расходившегося от этого, в один год вдруг вытянувшегося подростка, с серыми, чуть выпуклыми весенними глазами. Учился он, кстати, не блестяще, но и это как-то сходило ему с рук; ни он сам, ни, похоже, учителя его не задумывались над этим.

Я познакомился с девочкой, в которую он влюбился в седьмом классе, с ее родителями; рассказав им какую-то ерунду про ее будто бы выдающиеся способности к музыке, убедил перевести ее в другую школу: я понимал, что иначе запас незрелой еще силы может весь иссякнуть, впитавшись в жадную сухую почву юношеского желания, отдать ей всю свою колоссальную, запасенную в необозримых пространствах мощь и лишь мигнуть напоследок бледной синеватой искоркой разочарования.

Он погрустил. С месяц ходил будто во сне, все стоял напротив ее дома, глядел в окна; стал учиться еще хуже. В школе, да и дома -- не разбираясь - видно, добавили жару, мальчик совсем помрачнел. Но все проходит: через месяц перестал он торчать под окнами, через два - была уж весна - казалось и вовсе забыл обо всем, стал опять тихо, безмятежно весел - а сила, крывшаяся в нем, только окрепла от этого первого испытания и умножилась многократно: когда он, не замечая, не видя меня, проходил неподалеку, мне казалось - я чувствую ее прямо-таки жар, как из горящей печи. Это была лишь иллюзия моего совсем расстроенного, лихорадочного воображения, конечно.

К тому времени мне приходилось уже постоянно менять внешность и пристанище. Я одевался то водопроводчиком, то благопристойным служащим - будто бы банка какого-нибудь, несколько раз приходилось наряжаться в женскую одежду и с тех пор я возненавидел страшной ненавистью туфли на высоких каблуках. Я менял парики. Научился гримироваться не хуже театрального актера. Мне приходилось искать себе каждый раз новое жилье и платить за него вдвое - чтобы избежать вопросов. На переодевания и жилье уходили все мои деньги - я стал хуже питаться; подрабатывая, где возможно - начал недосыпать. Я страшно похудел, стал выглядеть старше своих лет, но - я по-прежнему был счастлив - ибо теперь совершенно ясно видел, как искра, упавшая в этого мальчика, ставшего к тому времени юношей, утвердилась в нем окончательно, я был уверен теперь, что она не погаснет просто так, да было и трудно представить земную силу, способную теперь задуть ее; я знал, что отныне ему не грозит... почти ничто. И я могу отдохнуть. И спокойно ожидать того часа, когда далекая, веками стремящаяся к возвращению и воссоединению с потерянным ею миром сила, почуяв эту, зароненную ею самой и разгоревшуюся под защитой души случайно подвернувшегося ей человеческого существа искру, перевернет все его нутро окончательно и пробудит спящий в нем заряд к действию. К этому времени - я должен быть готов.

На последние деньги я переселился в заброшенный нежилой мансардный этаж странного, разноцветного старого дома, боком через переулок глядящего на дальний угол большого открытого сквера близ кольца. Неведомо как, но я понял, что знаю, чувствую шестым, или каким-то еще неведомым чувством - где примерно все должно произойти. Мне оставалось отдыхать и терпеливо ждать.


...Ранним хмурым утром запоздалой весны я увидел его, повзрослевшего, но все еще чуть юношески нескладного, распластанного ударившим в него лучом нездешней силы на грязной белой скамейке в дальнем углу сквера; я повернул к нему, подошел, долго стоял рядом. Сознание едва теплилось в нем, веки чуть дрожали, в просвете между ними виднелись лишь глазные белки, и я почувствовал нечто вроде... угрызений совести?.. но - что я мог сделать? Ведь это не я отдал его той непостижимой душе нашего мира, некогда грубо вырванной из него, запредельной, что теперь в безумной тоске и одном лишь стремлении - воссоединиться с утраченным ею воплощением - избирает то одно, то другое свое дитя для великой и странной судьбы своего посредника... Нет, не я, но... Я чем-то смог бы помешать, избавить его от неизбежных страданий? Нет, но... Ведь я теперь, вероятно, единственный, кто в силах помочь ему, возможно спасти? Да, но...

- Что это вы так загрустили, молодой человек? - спросил я его тогда, чтобы прекратить эту пытку.

Он диким глазом посмотрел вверх, думая, вероятно, что слышит ангелов; я лишь горько усмехнулся про себя. Мгновение спустя он опустил взор, поглядел по сторонам и заметил меня.

- Слушайте, я не знаю... я, наверно, болен... - хрипло сказал он, снова озираясь.


Я присел рядом с ним...


* * *

Уже в конце лета, в середине августа, в один из тех жарких солнечных дней, и в тот самый послеполуденный час, когда пропеченный и пропыленный за лето город совершенно пустеет, когда все прячутся от жары кто куда, Николай по сложившемуся у него обыкновению довольно бесцельно бродил в лабиринте нагревшихся, дремлющих на солнцепеке безветренных переулков, не встречая ни единой живой души; он шагал, и не видел никого, кто бы шел навстречу; повернув голову, ни разу не встретился глазами с кем-нибудь, нагоняющим его; он даже не чувствовал чьего-либо присутствия до тех пор, пока они не возникли, будто в жарком бреду, прямо перед самым его лицом.

Встреча эта должна была рано или поздно произойти, и она произошла. Братья появились настолько близко, что при желании могли, бросившись на него, схватить; он, однако же, знал, что - нет, не посмеют.

- Чего надо? - довольно грубо спросил он.

- Поговорить, - ответил нерыжий.

- Говорите.

- Ну... в общем, что ж дальше в прятки играть - ты ведь, наверно, понял, откуда мы?

Он не отвечал, безучастно глядя на нерыжего брата.

- По онял, - протянул тот. - Так вот: ты совершенно ничего не понял.

Николай чуть удивился, и удивление это, похоже, на лице его против воли отразилось, потому что брат стал говорить заметно горячее:

- Ничего, совершенно ничего не понял, ты - что ты мог понять, кто бы тебе позволил?

Николай при этих словах снова потерял всякий интерес к разговору и уже было хотел повернуться и идти.

- А, конечно, этот старый конспиролог! -- с горечью проговорил нерыжий. - Он, небось, тебе рассказывал про организацию, да? Дурак он старый и негодяй - он ведь тебя использует!..

И не дав Николаю разозлиться или даже просто осмыслить сказанное, стал убеждать:

- ...а мы предлагаем действительное излечение: -ты же болен - посмотри на себя. В зеркало-то давно на себя глядел?

Николай вспомнил, что - точно, давно. Так давно, что лучше сказать...

- Вот поэтому там у него зеркал-то и нет, заметил? Не просто ведь так...

- А вы откуда знаете? - стал он - снова против воли - втягиваться в разговор.

- А ты думал - правда, что мы ничего об этом вашем чердаке не знаем? Это он тебе рассказал? - мол, идиоты, мол какие-то там свойства особенные? А ты поверил?

- Да... - уже растерянно ответил Николай.

- Старик сам, небось, в это верит, - неожиданно вступил в разговор стоявший в стороне рыжий.

- Да, похоже, - покосился на него брат. - Но какая разница - его-то, - он мотнул головой в сторону Николая, - он угробит ведь.

- Как пить дать, - отозвался рыжий, - дело далеко зашло уже.

- Далеко. Слышь, - обратился нерыжий снова к Николаю, - мы потому и вернулись, что дело-то твое плохо повернулось. Мы тебя оставили тогда в покое, потому как - ну, живут другие с этим, и ничего страшного - мы наблюдаем, конечно... Вреда особенного нет никому. И тебе не было бы, если б не этот твой "специалист".

- Он - ты пойми - сам толком не соображает, что делает, - добавил рыжий, - догадываешься, почему?

Николай не отвечал. Он был не то чтобы смущен - нет, но... Но какой-то червячок стал глодать его изнутри: вот тоже ведь - что-то знают, говорят разумно, хотя и будто...

- Он сам такой, - продолжал рыжий, не дожидаясь его ответа, - мы за ним уже много лет наблюдаем - то есть, не мы лично, - поправился он, - ну... наши, кто постарше; лечили его даже, думали - вылечили. А у него - рецидив.

- В общем, проглядели мы это дело, - понизив голос, снова вступил нерыжий. - Это - серьезное нарушение, понимаешь? А если еще ты у нас, не дай Бог, помрешь, или даже просто - если сильное ухудшение будет - ты ведь мало, что себя, еще народу вокруг погубишь кучу. Нам тогда не то что влетит - а под суд могут... Ну, слушай, мы тоже - люди, это старик твой только за идиотов нас держит... Вот нам ничего и не осталось, как снова тебя искать, да уговаривать - мы же насильно не можем тебя лечить...

Задумавшийся Николай продолжал молчать. Нерыжий продолжал каким-то раньше ему не свойственным, очень человеческим тоном:

- Послушай, будешь жить, как все люди. Нормальные люди - это только для старика твоего - все идиоты. Но ты ведь для этого должен нам доверять - сам подумай: мы тебя не ловили насильно, руки не крутили; не хочешь - не надо. Но просто ты же погибнешь так...

- Но - как, - наконец заговорил Николай, - ведь я это сам чувствовал, да и старик очень разумно все объяснял, а дом наш ночью - действительно странное место... Нет, что-то здесь не сходится.

- Он тебе чепуху про какие-то трансцендентальные сущности рассказывал? - устало ответил нерыжий брат, - Ну, конечно, рассказывал.

Он потер лицо обеими ладонями, вид у него был, как у врача, столкнувшегося со знакомым, но тяжелым диагнозом.

- Ну, есть - есть тут реальная подоплека - мы сами точно не знаем, какая. Что-то же доводит до такого вот состояния... Не сквозняк же... Да и на окружающих воздействие - ведь тут энергия нужна. Изучаем. Но вот что ты "чувствовал", так это - ты уж извини - кислота...

- Что? -- не понял Николай.

- ЛСД, - пояснил рыжий, - слыхал?

- Для убедительности, так сказать, - добавил его напарник.

Внутри у Николая стало что-то нехорошо.

- Сам-то он больше коксом пробавляется, - продолжал тем временем нерыжий, - видал, силища какая? Я думал, он нас убьет тогда на хрен стульями этими, - вспомнил он весенний еще эпизод.

- Но зачем? - почти взмолился Николай.

- Ну, так я же говорю - для убедительности, нужно ведь как-то поддерживать все эти сказки про "сущности"...

- Да нет, - перебил Николай, - зачем ему - это всё?! я, и... ну, вообще - всё это?

- Ну, я говорю же: вбил себе в голову - тогда еще, давно; ты, наверно, в детский сад ходил, - с досадой в голосе ответил брат, - стал считать всех идиотами...

- Сам он больно умный! - заорал он неожиданно. - Слушай парень, ну сам подумай, ну кто ему дал право такое - а?! Он что - лично знаком, что ли, со всеми, умственные способности измерял хренометром каким-нибудь своим?! Или он только лучше всех знает, что людям нужно?! Он и нам-то всем душу вымотал смыслом своим, будто бы смысла в нас никакого нет! Поэтому-то и обратили не него внимание в свое время! Он и тебе этим-то смыслом своим голову заморочил! А ты ему нужен, чтобы и других с ума сводить - вот это для него смысл!

- Ты посмотри вокруг, - продолжал он уже спокойнее, - радость, счастье, девушки красивые, детишки, солнышко светит, ну, посмотри, посмотри - какой еще смысл тебе нужен? Жить и радоваться, вот - смысл. А в том, чтобы ради какой-то заоблачной, или хрен ее там знает, какой сущности - которой, между прочим, никто, включая старика твоего, никогда не видел - подохнуть, так в этом смысла нет никакого. Ты вот уже ради этого, непонятно чего, девушку свою бросил - ведь чудо, что за девушка, и любила тебя - в этом, как по-твоему, смысл есть какой-нибудь?

Возразить на это было нечего.

Некоторое время они молчали. Николай только сейчас заметил, что вокруг них нет не только ни одного человека, но даже вездесущие воробьи куда-то подевались, казалось, даже мухи ни одной не кружилось в тающей на солнце, августовской тяжести набравшей листве. Было совершенно тихо, ленивые блики отраженного в стеклах солнечного света медленно ползли по мостовой.

Он закрыл глаза, будто надеялся, что все это - просто жарой навеянный морок - и растворится он в густом, как сироп воздухе. Но открыв глаза снова, увидел, что, конечно же, ничего не изменилось - братья стояли в двух шагах перед ним, и участливо наблюдали за его смятением.

Подождав еще минуту, рыжий сказал:

- Он тебе - и про то, что твоя безопасность связана с участием в этой его афере?

И снова Николай промолчал, однако про себя подумал, что знают братья до странности много про то, кто, кому и что говорил. Подозрительно это...

- Но ты сам подумай, - принял эстафету нерыжий, - ну, как - как это может быть связано?! Вот опасность для тебя - это точно - прямая. Тем более в случае, если что-то там такое есть - а оно есть, я тебе говорил уже - я ведь ничего не скрываю...

И реплики этак ловко друг другу передают, будто сговорились; может, конечно, и впрямь обо мне - да и о себе заодно - заботятся, но что-то здесь, воля ваша, не сходится...

- Ты верующий? - продолжал брат. - Ты в церковь хоть раз сходи; какие там еще сущности! От лукавого все это. Ты подумай - чем это все может оказаться... И поверь, - он снова понизил голос, - наши данные говорят - именно об этом самом и речь...


- Вот что ребята, - совершенно неожиданно для себя перебил его Николай, - я вам не верю. Я не знаю, о чем там идет речь - от лукавого это, или от какого - но не верю я вам. Вы уж простите, - вдруг добавил он, сам не понимая, зачем.

- Я не знаю, может быть, что-то и не так со стариком, я разберусь. Но три с лишним месяца я прожил с ним бок о бок, он для меня сделал... больше, чем все эти "воспитатели" ваши за двадцать лет. Я это чувствую, - он патетическим жестом побарабанил себя в грудь. - Добрый он человек - не потому, что кошечек-собачек жалеет, а потому, что у него есть идея - как жить, он может сказать, какой в этом смысл, пусть даже и не всегда понятно... И это есть добро, и не убеждайте меня, что нет таких абсолютных категорий, что все относительно... А вы, - и он ткнул пальцем в сторону притихших братьев, - не можете мне, персонально мне предложить никакого смысла, кроме как жрать, срать, размножаться, да на солнышке греться, хотя и это, конечно, хорошее дело. Вы, может, и не идиоты - это ведь просто слово такое - но вот вся ваша жизнь - идиотизм, и это уже не слово, это - диагноз. Не могу я теперь ограничиться только лишь... Не могу, ребята. Поздно...

Он вздохнул, бросил взгляд по сторонам - солнечный блик ударил ему в глаза, так, что он даже прищурился - кто-то наверху раскрыл форточку, послышалось, как по железной крыше где-то над головою заскреб коготками, захлопал крыльями, чтоб не сорваться, прилетевший голубь. Николай снова вернулся взглядом к молча пялившимся на него братьям и заключил - уже устало:

- И зря вы мне лгали про "кислоту" - я потому и не верю: помню, как это все было, и видел, какими становятся люди после... - он замялся, - ну... после меня. В них свет приходит... Если нужно, чтобы он через меня приходил, значит, так тому и быть. Плевать мне, кто что про это думает.


Братья долго молчали, рассматривая асфальт у себя под ногами. Нерыжий вынул из кармана пилочку для ногтей, повертел ее в руках, затем убрал назад. Надул щеки и медленно выпустил воздух через сложенные поцелуем губы, как показалось Николаю - с облегчением.

- Да, парень, ну ты, ничего не скажешь - кремень, - произнес он наконец с уважением. - Но попробовать-то нужно было, а? Ладно, как знаешь... Хотя... Тебе теперь трудно будет.

- Вообще, ты молодец, - неожиданно добавил он и улыбнулся хорошей, открытой, располагающей улыбкой.

И братья моментально скрылись с глаз, будто растворившись в пыли сонных летних переулков.

Николай стоял, задумавшись. Что же, снова ничего не произошло - так, постояли, поговорили... и все кончилось - ничем, как и в тот раз, как и... - всегда. Червячок сомнения отныне и навеки поселился у него в душе и глодал ее изнутри, причиняя почти физическую боль.


* * *

Вечером того же дня между ним и стариком состоялся разговор. Николай постучал в дверь комнаты, но не дожидаясь ответа, растворил ее и вошел, держа в руках банку варенья, батон хлеба и завернутую в хрустящую бумагу колбасу, которую оба они очень любили; имя ее ныне забылось.

- Давайте чай пить, - просто предложил он.

- Хорошо, мой дорогой, - отозвался старик, лежавший, как оказалось, на своей узкой, прямо солдатской койке, - только... вы уж сами похозяйничайте, я что-то не хорошо себя чувствую сегодня.

С виду, впрочем, сказать этого было нельзя, был он лишь чуть более обыкновенного бледен, и глаза его расширились, как в жару, гляделись горячими и бешеными, как у хищной птицы, с огромным зрачком... "Кокаин?" - невольно подумал Николай. Старик, будто мог услышать эту его мысль, черным и горячим взором уставился, не скрываясь, прямо на него.

- Конечно, - поспешил ответить Николай, смущенно отводя взгляд. - "Что-то, воля ваша, здесь не сходится..." - подумалось ему снова.

- Конечно, - повторил он и стал заваривать чай.


Через полчаса они уже пили чай: Николай - примостившись на стуле у стола, осветившись сразу с двух сторон - слева на него падали желтые электрические лучи из-под висящего под потолком желтого абажура, а справа - голубоватое сияние тихого пасмурного вечера. Старик лишь приподнялся на своей койке, и отпивал из чашки, держа блюдечко в руках. Стало заметно, что он ослаб, снова, оправдывая свое нынешнее имя, выглядел старше, чем был.

- Я... - начал Николай, но старик его перебил:

- Я все понял, не мучайте себя. Да и меня... - добавил он со вздохом.

- Вам рассказали, - скорее утвердительно, чем вопрошающе продолжил он, не забыв, впрочем, откусить от бутерброда, прожевать и запить чаем. Но вдруг спросил неуверенно: - А... а что же? - и явно волновался, ожидая ответа.

"Раньше он бы ни за что так не спросил, - подумал Николай, - что-то творится с ним, верно, ослаб он и в самом деле".

Он уже не был тем, все еще нескладным юношей, что полгода назад. Пережитое и прожитое, узнанное и открывшееся ему, почувствованное и передуманное оставили в его существе много боли, много печали, но главный плод, ради которого и были приняты им все мытарства - верная, незаемная мудрость - уже поселилась в нем, пусть не слишком глубоко еще, но твердо, направленная ровно, так, что не сковырнется нежданно-негаданно на сторону под воздействием каких-либо случайных причин. И, несмотря на это, он был в растерянности. Он понимал, что лучше всего было бы выложить старику все, как есть, послушать, что он ответит, как будет оправдываться, какими словами, интонациями... Но нечто мешало поступить таким простым, действенным - и жестоким способом. Ну... в самом деле, ведь не скажешь вот так, запросто, человеку, с которым несколько месяцев делил кров и стол, который - как ни поверни, много сделал для него, для его развития - при любом исходе дела, он чувствовал за это благодарность, а выросшая в нем мудрость говорила ему: чувство это не пустое - благодарить и впрямь было за что. И не скажешь ведь: "Вы, дорогой наставник, меня не обманывали все это время ли? А то вот - поступили сигналы..." - ну как это скажешь? Невозможно уважающему себя человеку сказать такое в подобной ситуации.

В продолжение всего времени, пока думались Николаю все эти тяжелые думы, старик глядел на него, не отрываясь и, казалось, даже почти не моргая. Наконец, когда молчание стало невыносимым для обоих, старик, как уже бывало, заговорил сам:

- Я догадываюсь - да что там - знаю, что они вам сказали. Знаю - кто и зачем. И... я вынужден сознаться...

Николаево сердце, поколебавшись самую малость - оборвалось. Дальнейшее он воспринимал уже не разумом, но каким-то неизвестным чувством, не слыша отдельных слов, не понимая и не помня их значения, лишь улавливая голую и жесткую суть:

- ...что они рассказали вам правду... Я действительно тот, кого они много лет назад нашли вот так, как теперь вас, и так же, как и вас пытались - "вылечить", или нейтрализовать, изолировать в крайнем случае. Они в самом деле верят, что делают необходимое дело. И они рассказали вам другую правду - я действительно "использую" вас, я делаю это потому, что вам, быть может, удастся то, чего не удалось в свое время мне. О, они боялись меня - и не зря, ведь я покусился на саму основу их существования, на само благополучие этого мира... - он говорил слабым, казалось, спокойным, но все более хриплым голосом.

- Но, - голос его снова стал обретать силу, - правда, которую они рассказали вам - чуть-чуть, кое-где испачкана ложью, а это хуже, страшнее всего - подобно зараженной яйцами паразитов пище. Вы съедите ее и не будете знать, как где-то в глубине начнет вырастать червь, который незаметно станет пожирать вас изнутри, вместе с вашей правдой, пока не выжрет окончательно, оставив пустую, сухую и никому не нужную оболочку - или...

- Или?

- Пока вы не изгоните его из себя, - уже совершенно жестко ответил старик. - Изгоните, чего бы это не стоило - вам, или... - он задумался.

- Но откуда, милосердный Боже, - прервал его Николай, - все эти сведения - у них о нас, а у вас - о них, вот вы даже и без моих рассказов вроде знаете о моем с ними разговоре... Будто присутствовали при нем? Как это возможно? А они - они тоже, будто сидели у нас под столом все это время! - Николай даже приподнял клеенку, которой был укрыт стол, и стал заглядывать под него - никого там, конечно же, не было.

- Николаша, - вдруг назвал его старик прежним, уменьшительным именем, так что не ожидавший этого молодой его собеседник даже вздрогнул, - Николаша, я ничего не могу вам объяснить - не потому, что не хочу, а - не могу, просто не знаю, как. Впрочем, - он усмехнулся, - мне ведь, некоторым образом, пришлось провести с ними немало времени - хотя и не по своей воле, вы понимаете. За это время можно было узнать о них достаточно, чтобы делать выводы, поверьте.

- Но...

Однако старик жестом остановил его:

- Не стоит сейчас это обсуждать, мой дорогой друг. Как никто в этом мире - вы уж поверьте мне снова, вам теперь много порассказали про меня и мою... историю - как никто я понимаю вас. Вам теперь трудно. Червь, так сказать, сомнения гложет вашу душу. Я ничего не могу доказать прямо сейчас, да если бы я и стал что-то доказывать, тем более оправдываться, это было бы - согласитесь - унизительно для нас обоих... Но вскоре я - обещаю вам - попытаюсь сделать то последнее, что могу, что мне осталось - возможно... это, некоторым образом, перевесит чашу...

Они и не заметили, как во время их разговора потемнело и закапал дождь, было слышно, как где-то вдалеке разразилась гроза, осторожно покашливал гром оттуда.

- Гроза, - с облегчением сказал старик, - мне теперь станет полегче, - и он даже встал и сам налил себе еще чаю. Капли стучали по стеклу со все возрастающей силой и частотой. Повисшее в комнате напряжение от этого как-то спало.

- Но,- - снова начал Николай...

- Нет, давайте теперь не станем больше ничего обсуждать, - сказал старик и посмотрел долгим, глубоким и очень светлым взглядом, будто бы и вправду омытым начавшимся дождем, - давайте-ка вот лучше чай допьем.


Через два дня он пропал.


Вернее будет сказать, Николай понял, что он пропал, когда два дня подряд после их разговора старик не отзывался на стук в дверь. Николай, уже не стесняясь, вошел, обшарил всю комнату (все время боясь наткнуться на лежащее где-нибудь тело), затем смежную, темную, в которую вела дверь налево от входной. Тоже пусто. Тогда он стал методически обшаривать весь этаж, комната за комнатой, но также ничего не нашел - к этому времени у него против воли мало-помалу начала крепнуть уверенность, что старика нет в живых. Не найдя ничего, и для порядку даже взломав те две, или три двери, которые во всем этаже оставались заперты (хотя и там не было совершенно ничего - кроме той же мерзости запустения), он вернулся в стариковскую комнату и - сразу понял, что в ней отсутствует - кроме, конечно, самого хозяина: огромной хозяйственной сумки, с которой тот, казалось, никогда не расставался, выходя "в город" - не было на своем месте, у стола. Это повернуло Николаевы мысли в несколько иное русло - сомнительно, в самом деле, что человек, собравшись помирать, возьмет с собою хозяйственную сумку - для какой бы это цели? хотя и все, разумеется, бывает, но...

Он стал снова уже натурально обыскивать комнату старика в поисках какой-нибудь зацепки - куда тот мог направиться. Внимательно осмотрел все на столе, но не нашел ничего, кроме двух мелких крошек - он понял, что они остались еще от их последнего чаепития. Это означало, что чистоплотный до смешного старик ушел, прихватив с собою сумку, на следующее же утро, быть может, затемно, - иначе непременно вытер бы стол тщательнее. Николай пошарил на полках, подняв тучу пыли и расчихавшись, перешел к другой стене, осмотрел гардероб, сначала снаружи, а затем и внутри - кроме всякой, естественной в убежище старого холостяка, дребедени - ничего.

Наконец, устав от бесплодных поисков, но все еще машинально шаря глазами по сторонам, он заметил, что на приколотой возле двери затертой бумажке, куда старик имел обыкновение заносить все адреса и телефоны, появилась какая-то новая запись. Он подошел ближе, пригляделся: прямо на него глядело знакомое название переулка, номер дома в том переулке, словом, его собственный прежний адрес. Запись сделана недавно -- когда они со стариком в последний раз пили здесь чай и разговаривали, ее не было - он бы непременно обратил внимание.

Ничего более не оставалось, кроме как проверить и там - хотя, что могло понадобиться старику в его старой квартирке, было неясно.


В старой его квартирке уже ощущался запах заброшенности. Когда он поднялся по тихой лестнице на второй этаж, когда отворил дверь все еще сохранившимся у него ключом, когда вошел в полутемную прихожую, воспоминания о прежней его жизни стали тянуть его из разных углов за полы одежды, как нищие на церковной паперти; всё, что помнил он, стало возникать - картинами, будто нарисованными прямо на его нынешнем восприятии, и оттого казавшимися еще более далекими, навеки канувшими - вот здесь раньше, давно, стояла детская его кроватка, а вот об этот угол он разбил себе однажды лоб, пытаясь кататься по коридору на велосипеде - далеким казалось это и нелепым: "Как так я мог жить раньше - без цели, без смысла, только лишь ради самой этой жизни, о сути которой не задумывался, ради того лишь, что некогда, не интересуясь моим желанием, бросили меня в этот мир, сказав - "живи". А теперь? а теперь меня, снова не спрашивая, вырвали из той моей прежней жизни, наполнили чем-то, чего ни я, и никто здесь не понимает - и снова сказали - живи, но и еще одно - "помни"...

Однако лишь на краткий миг это наваждение овладело им, и он опять вспомнил, зачем находится здесь. Для начала он просто позвал старика, но никто, конечно же, не откликнулся, стоялая вода тишины в комнатах даже не шелохнулась. Он прошел по коридору в комнату, но там на первый взгляд никого не было. Он не удовлетворился беглым осмотром: заглянул за шторы, в шкаф, даже под диван, на котором сам некогда спал. Ничего, никаких следов.

Покончив с комнатой, двинулся в кухню - по дороге заглянул в ванную, затем в туалет - ничего. Зашел в маленькую свою кухню.

Первое, что он заметил - ставшая для него за последние полгода уже настоящим мистическим символом сумка стояла на полу, ближе к окну, прислоненная к ножке стола - потому и не была видна из прихожей. "Так", - подумал Николай.

И второе, что он увидел почти сразу - от массивной, в старые еще времена сделанной защелки закрытой форточки тянулся к подоконнику и страшной змеиной грацией спускался с подоконника свернувшейся петлею черный электрический шнур, с мясом вырванный из старого утюга, стоявшего на полу, тут же, неподалеку. Петля была расслаблена, но было видно, что она затягивалась - оболочка шнура была чуть смята, сдвинута вниз. Однако старика - точнее, как теперь следовало, вероятно, понимать, его тела - снова не было нигде видно. Николай поразился себе: насколько спокойно, даже буднично он обо всем этом сейчас думает.

"Удушился, но не до конца? А затем вылез из петли и ушел куда-то? Нет, дверь была заперта изнутри: я, если бы не знал - как, и не открыл бы... - размышлял он, сев на табурет. - Вообще не вешался, а просто разыграл этот спектакль? Возможно, однако зачем? Разжалобить хотел? - нет, на него это решительно не похоже. Да и зачем это ему? Продемонстрировать, что искупает свою какую-то вину? Но тогда - зачем вся эта комедия... нет, снова не похоже на него. Будь он хоть кем там угодно на самом деле, вынашивай он любые замыслы - он же верующий... нет, не мог он такие шутки шутить. Невозможно".

"Значит, - продолжал он размышлять уже с тревогою, - это что, значит, получается... - не сам?! Помогли - те самые, знакомые нам добрые люди? Но снова - зачем? Зачем этот спектакль, да еще в моей старой квартире - вот это уж точно, как он говорил тогда - театр абсурда..."

Тем не менее, это дало новое направление его мыслям, он вскочил и снова стал внимательно обшаривать всю свою, благо - знакомую до мелочей квартирку. Вывалил все вещи из шкафов, не удовлетворившись этим, отодвинул шкафы, заглянул за них... придвигать назад не стал, махнул рукой. Перевернул все белье, аккуратно уложенное - тогда, еще тогда - в диван, отодвинул также и диван; наконец, всердцах перевернул его. Картина стала понемногу принимать дикий, разоренный вид, но он этого уже не замечал - он теперь почти с яростью срывал все, что срывалось, заглядывал везде, где по правде говоря, и дохлая собака не поместилась бы, а не то что труп человека, который, к тому же, был повыше него ростом. Трещала срываемая с мебели ткань, вывихивались старые, рассохшиеся ее сочленения, падала и разбивалась посуда...

Наконец, перевернув всю квартиру вверх дном - безо всякого результата - оставив в ней совершенный разгром, как после нападения варваров, он вернулся в кухню; зло глянув, сорвал напоследок с форточки черный шнур, бросил его на пол; наконец пустым и неподвижным взором уставился в окно и начал пытаться привести в порядок мысли свои, чувства и - ставшую невыносимо терзать его совесть.

"Я, - горько сказал он сам себе, - нечего лгать себе самому: я - причина, я и мое сомнение, на которое я не имел права, а коли уж и пустил его - хотя бы и не по собственной вине - к себе в душу, там должен был и похоронить его навсегда, чтобы..." Он оперся на край стола крепко сжатым кулаком, глядел в окно, и ничто, казалось, не сможет вывести его из того оцепенения, в которое он погрузился.


...я стоял и смотрел, как он мечется в поисках - уже не меня, а хотя бы моего пропавшего, как он сейчас думает, тела; собственно говоря, он прав - физически я навсегда ушел из этого, выдуманного мною мира, и не осталось в нем больше ни тела моего, ни крови моей, ни дыхания. Только мысль моя, задуманное мною еще теплится в нем, еще слышится будто бы тихим неожиданным эхом никем не произнесенных слов, еще встречается на теплых от сентябрьского солнца стенах неизвестно кем отброшенной, чуть заметной дымчатой тенью. Но и они скоро исчезнут отсюда, сгинут навеки, прервется связь... И пока она еще цела, я говорю ему - а для него это выглядит, будто он сам, вспоминая меня, слышит мой, почти исчезающий в эфирных шорохах, голос:

- Не ищи меня... я оставляю тебя навсегда... я не справился со своею, быть может, и тебе непосильной задачей, как непосильна она может быть всякому смертному... но мы - я и ты - попытались; мы - ты и я - будем продолжать эту пытку: ты - здесь, я - там, куда ухожу... потому что теперь тебе стало так же дорого все, что было так дорого мне, а прежде - тому или тем, кто послал меня и тебя в этот мир, телами своими и душами, словами и желаниями, заблуждениями и раскаяньем удерживать крохотный его кусочек, точно безымянную высоту, одну из бессчетного их числа в вечной и недоступной нашему - не только пониманию - но даже и восприятию битве со все поглощающими дикостью и хаосом небытия.

Я приблизился к нему, увидел, как он вышел из своего, похожего на безумие, оцепенения, как стал задумчив и уселся у стола, положил на него локоть, подпер щеку рукой; затем опустил в нее лицо. Вдруг поднял лицо и стал шарить в воздухе взглядом - я замер, стоя почти что прямо перед ним. Наконец он тоже замер, глядя прямо мне в глаза.

- Мальчик мой, бедный мой, славный мой мальчик, ты достиг большего, чем я мог мечтать - ты почувствовал и понял то, что кроме тебя никто не смог бы почувствовать и понять. Да, ты прав... Я пока еще здесь, но уже ухожу, просачиваюсь, капля за каплей, через ставшую совсем редкой ткань твоего, теперь уже только твоего - мира, испаряюсь - облако за облаком - и скоро даже памяти обо мне не останется в нем, в этом мире, бывшем когда-то частью меня самого, частью которого был я до недавнего времени, пока не настал мой час, пока была во мне нужда - состоявшая, быть может, всего лишь в том, чтобы привести в него - тебя. Теперь я спокоен. Теперь я точно знаю - ты победишь. Ты не явишься светоносным героем с огненным мечом в деснице, не воссядешь справедливым и мудрым царем, пасти заблудшее человечество. Ты останешься всего лишь таким же вечным бродягой, бездельником в глазах глупых и таких дорогих нам обоим людей, ты не совершишь ни одного подвига, о котором они станут слагать легенды и песни - ты просто будешь здесь. Но я точно знаю, что ты исполнишь все, что тебе предначертано, до конца; ты не отступишься, как я когда-то, ты сможешь, ты сможешь... Прощай.


Николай все понял. Он опустил взгляд, сквозь его врожденную мягкость и пришедшую - в награду и проклятие за испытания - мудрость уже проглядывала суровая уверенность настоящего - нет, не просто мужчины, но - мужа и воина. Воина армии, не знающей уставов и муштры, не нуждающейся в единоначалии - ибо вся она состоит из одной самосознающей себя воли - однако - нет, не к победе.

Эта воля - воля мира. Она не нуждается в победе над кем- или чем-либо, поскольку сама по себе непобедима от начала времен и во веки веков. Ее можно принизить, оболгав слепо верящим во все дуракам, расчленить ее на материальные составляющие, очернить, оклеветать, выдав за ее полную противоположность, можно прельстить дураков радостями земной, животной жизни довольного своим пастбищем и стойлом, куда загоняют его на ночь, скота, и изгнать ее, отгородиться от нее непреодолимыми стенами, поставить плотины, прорыть отводные каналы, заморозить стужею неземной, космической зимы. Но стоит лишь вестникам всеобщего надмирного пробуждения и воскресения упасть, повинуясь всеобщему порядку вещей, первыми лучами в это воздвигнутое царство льда и смерти, стоит первым ручейкам подтопить его, пробиться из-под сковавшей все его бесконечное пространство ледяной коры на поверхность - и ничто уже не спасет это царство, и истина воскреснет и воссияет изумленным дуракам, и те - кто выжил - будут растерянно спрашивать себя и друг друга: "Как же это мы раньше не знали?" - и хлопать себя по лбу, а друг друга по плечу, и улыбаться чудесными дурацкими улыбками, прекраснее которых наверное нет ничего на свете.

В одну минуту пробежало все это перед его глазами и в его закалившемся, превратившемся в целительный медицинский инструмент разуме. Он поднялся, не глядя более ни на что, кое-как прибрал разбросанные в отчаянных и безуспешных поисках вещи, подобрал шнур - внимательно оглядел и, намотав его на кулак, вышел вон, забыв даже запереть дверь. Твердыми шагами зрелого, закаленного воина он сошел по лестнице - казалось, можно было услышать звон оружия и заметить призрачный отблеск доспехов; чуть задержавшись в тамбурной темноте - не более чем на четверть секунды - он понял, что более уже не вернется сюда никогда: почему, и сам он не знал. Да это его более и не беспокоило.

Он отворил дверь подъезда и сделал шаг за порог. Во дворе, неподалеку, тихо, как сдувшиеся воздушные шарики на ветру, колыхались два "брата"; он их даже не заметил - они теперь будут где-нибудь рядом с ним всю его долгую, почти вечную жизнь - ибо как еще можно назвать жизнь, накрепко связанную с самим окончанием времен? Он постоял, не отпуская дверной ручки, без единой мысли глядя в ясное послеполуденное небо, подставляя лицо позднему, нежаркому солнцу. Затем отпустил дверь и двинулся прочь. Та захлопнулась за ним, будто поставила точку.

Больше никто никогда не видел его здесь.


* * *

Я, конечно, выдумал это все. Никогда не сидел Николаша на скамейке в углу сквера и не видел перед собою пестрый, цветной дом с мансардочками у гудящего слева кольца: дом этот есть, кольцо - конечно же, есть (пока), но Николаши - нет и никогда не было, его выдумал я, от нечего делать, забавы ради, засыпая в бреду, горя от внезапного жара, проходя сонным летним переулком тающего в летнем оцепенении города. Я - я сам сидел на этой скамейке, я вообще любил там бывать и любил эти - странные дома, напоминавшие мне чем-то неуловимо старую забытую гравюру; они действительно строились в самом конце войны, пленными; со свойственной их народу необычайной аккуратностью тщательно воспроизводили они уголок своей, далекой теперь и, как им казалось - да так это, наверно, и было - потерянной навсегда родины: ну, пусть не уголок, пусть хотя бы несколько знакомых линий, привычных с детства углов между скатами крыш, хотя бы напоминание о ней в расцветке стен, оконных переплетов... Я не знаю - стоят ли они еще там, или на их месте - уже пустота, без времени, без пространства, поросшая невидимой ни для кого, кроме меня, травою забвения.

Однако никаких мансард в этих домах, конечно же не было, я все это тоже выдумал: был чердак, пыльный и захламленный, как все чердаки, никогда не было там никаких творческих мастерских, не создавали там свои пролетарские шедевры трудящиеся массы, а был всегда хлам, мусор, выходящие снизу ржавые отопительные трубы и вентили на трубах, которые всегда портились, и грубые, страшно и непрерывно ругающиеся мужики в сальных, пахнущих несколькими поколениями немытых тел телогрейках, с древними потертыми чемоданчиками, наполненными всякими нужными при их работе инструментами, и металлическими, маслянисто лоснящимися деталями, и торчащими клочьями пакли, открывали узкую чердачную дверь и, пугая непременных голубей, наступая впотьмах на неряшливые гнезда с их пищащими розовыми птенцами, шли к вентилям и, снова страшно ругаясь, открывали и закрывали их, стучали по трубам, пуская облака ржавой пыли, отчего во всем доме раздавался вечерний, будто церковного, сзывающего прихожан к вечерней службе, колокола, звон - "бомм, бомм". В остальное время не было там больше ничего, кроме голубей с их голубятами, гибнущими по временам под грубыми башмаками случайных рабочих, а, может, крыс с их крысятами, такими же розовыми и беспомощными, так же, как и все - даже самые отвратительные - детеныши всех существ, в жилах которых живет горячая красная кровь, тыкавшимися своими крошечными слепыми мордочками в поисках материнских сосцов.

Да, конечно, и никакой интеллигентнейший Николай Николаевич не мог там жить в комнате с уютно, вечным огнем горящей лампой под древним желтым абажуром, с вечно не запирающейся дверью; да и никто больше не мог, разумеется, жить там, кроме, быть может, совсем опустившихся бездомных, бродяг, заползавших туда ближе к ночи, как животные: мало чем отличающиеся от них из-за погубившего когда-то их здоровье, ум и бессмертную душу алкоголя, забирающиеся туда, поближе к теплым отопительным трубам - не столько жить, сколько умирать. Я знал одного из них, великого и знаменитого художника, жившего там время от времени, гасившего сухостой с привычного, страшного по своей силе бодуна горстями грязного городского снега, набранного прямо с крыши просунутой в разбитое чердачное оконце рукою, тою же самой, что создавала странные, загадочные, похожие на древние артефакты картины, картинки и картиночки, которые продавал он потом в пивных, иногда - за кружку пива. Я видел его, мы разговаривали - его приводили ко мне, познакомиться - когда он был вменяем: держался на двух ногах, мог относительно внятно и связно говорить... Он тогда сказал мне одну очень важную для меня вещь, которую я не открывал никогда никому, да наверное уже не открою никому и никогда - она важна только для меня, а я ведь - на всякий случай, если кто забыл - эгоцентрик.

Не мог жить на чердаке Николай Николаевич, да и никакого Николая Николаевича-то ведь тоже - никогда не было, я его тоже выдумал, он тоже плод моей мозговой игры - просто кукла-марионетка, исполнявшая мою капризную и безрассудную волю, но не справившаяся со своей задачей хорошо, как бы мне хотелось, и потому убранная раньше времени, убранная в сундук, такой же, как тот, что стоял когда-то у родственников, весь наполненный такими же вот старыми бесценными куклами прежнего еще, самого первого театра знаменитого на весь мир (мир!) кукольника: погребены они там, со сложенными вагами, с намотанными на них стропами, более не сдерживающими безвольные руки, те самые, что только недавно, повинуясь воле кукловода, делали удивительные сложные жесты; со спеленутыми ногами, то несшими их хозяина куда-то навстречу приключениям и опасностям (также выдуманным), а не то - плясавшими лихую чечетку; с безвольно поникшими головами и глазами, в которых застыло выражение нечеловеческой печали и, вместе, недоступной пониманию нас, живых, тешащих себя своею "свободой воли", мудрости.

Правду сказать, и никакого чердака-то, наверно, не было: я и его вот только что выдумал - выдумал, чтобы хоть еще немного продлить это неправдивое повествование, не отрываться от этих образов, символов, ставших необходимыми и роковыми для нас - жалкой горстки каких-то, разбросанных по жизни и смерти неприкаянных и так и не прикаявшихся чудаков - скамейка, сквер, дом напротив... вечный огонек в мансардном окошке, единственный в ряду темных и мертвых.


Я выдумал все это, как выдумал и весь этот мир вокруг себя, как выдумал и вас - да, вот вас, вас персонально: вот вы читаете эти строки и вот только что чуть удивились, а теперь - уже немного сердитесь на автора, которого, - ну-у-у... - понесло невесть куда; вы уже знаете все эти психологические приемы и ухищрения, выдуманные добрыми профессорами, и вас не обманешь...

Да только вас не обманывают - и вы, и все мы кем-то выдуманы, все мы просто выдуманы кем-то: часто друг другом, очень немногие - высшими, правящими в этом мире силами - не обязательно добрыми, и не обязательно хорошо правящими. Кем-то выдуманы и эти силы, часто - нами, всеми вместе, а то и поврозь; а то - и попеременно.

Я и себя, себя самого выдумал, сочинил, составил из когда-то виденных, читанных или пережитых образов, случайно оброненных фраз, из пронзающих мозг в горячечной темноте спальной комнаты мыслей, и иногда я думаю, почему, зачем я это сделал? Я часто задавал себе этот вопрос, очень часто, так часто, что даже и не могу вспомнить хорошенько - точно ли когда-нибудь я его себе задавал; но я задавал; задавал - и не мог придумать удовлетворительного ответа. Неизвестно, что побуждает нас совершать те или иные поступки, даже если мы совершенно уверены в том, что понимаем это и поступаем в соответствии со своими желаниями, или необходимостью, наконец нами осознанной. Когда я начинал рассматривать их придирчиво, пытаясь добраться до самых потаенных, похороненных в подсознании корней, я находил лишь переплетенные, пахнущие землею корни травы - покрывшей целые поля травы забвения. Зачем, для чего на самом деле я делал это? - кто может объяснить мне, доктор? я не понимаю...


Немолодой уже, сухощавый человек умолк и сидел теперь на своем стуле, не глядя ни на кого.

Доктор кивнул своему рыжеватому ассистенту и тот снял электроды. Доктор позвонил, вошел еще один ассистент, очень похожий на первого. Он подошел к сидящему, и тот спокойно, даже охотно поднялся и вышел вслед за ним в дверь, чуть заметно улыбаясь на ходу - чему-то своему. Рыжий ассистент поднял вопросительно брови - доктор кивнул; рыжий вышел в дверь вслед за ними.

Доктор вновь задумчиво перелистал лежащие перед ним пять листков ставшей от времени совершенно желтой и хрупкой бумаги, отпечатанных когда-то на древней пишущей машинке - с удивительным шрифтом, какой-то типографской гарнитуры - почти без помарок. Перечитал еще раз несколько абзацев, покачал головою. Затем, чуть вздохнув, убрал листки в лежавшую все это время на столе папку и вернул ее в шкаф.

Подошел к окну, достал пачку сигарет, постучав, взял одну, чиркнул зажигалкой. Некоторое время, глядя в сырую холодную уличную хмарь и видя лишь темное свое отражение в стекле, задумчиво курил, что, разумеется, запрещалось, но что делал он часто, вот так же, вечером, после работы. Докурив, смял окурок в стеклянной чашке, подошел к шкафу, вынул пальто, кепку; оделся, погасил свет и, заперев дверь кабинета, отправился полутемными коридорами и совсем уже темными переулками - домой.


* * *

...говорятii, что к исходу железного века от изначальной добродетели остается лишь четвертая часть, но и она затем исчезает. В это время всё в мире идет вопреки установленному - и это предвестие гибели. Ни один человек не соблюдает того, что ему положено. Жизнь бессильных людей становится быстротечной, блеск и величие тают, тело и ум слабеют, достоинство падает, и редко звучат правдивые речи. В людях с каждым днем остается все меньше религиозности, терпимости и милосердия.


Тогда закон и справедливость в отношениях между людьми устанавливается тем, кто сильнее. Обычный богач слывет аристократом, и его манеры - всем кажутся образцом. Быть бедным становится для человека верхом неприличия. Признаком выдающейся учености считается всего лишь умение ловко жонглировать словами, а священниками признаются те, кто просто носит на шее соответствующий знак. Успех в делах полностью зависит от умения обманывать, и люди не считают зазорным зарабатывать на жизнь любыми отвратительными способами, даже если для этого нет никакой веской причины.

Лицемерие тогда становится добродетелью. Алчные и безжалостные правители ведут себя не лучше обычных воров. Жители городов изнемогают от холода, ветра, палящего жара, дождей и снега, но еще больше страданий они испытывают из-за раздоров, болезней и невыносимых тревог.

Какое-нибудь удаленное озеро или гора уже расценивается всеми, как святое место. Невежественные люди от имени Бога собирают пожертвования и зарабатывают себе на жизнь, просто рядясь в одежды монахов и играя показную праведность. Религии делаются по сути своей безбожными и существуют лишь ради оправдания корысти и обретения власти, что выше любой земной, ибо то - власть над душами людей; и не имеющие никакого представления о подлинной вере проходимцы осмеливаются разглагольствовать с высоких помостов и трибун о религиозных принципах.


Говорят, мужчины и женщины в этот век будут сожительствовать лишь из-за минутного влечения. О женственности или мужественности будут судить по способности к совокуплению. Мужчины будут совершенно жалкими созданиями, находящимися под властью женщин. Они будут покидать своих отцов, братьев и друзей, и вместо этого проводить время среди родственников своих жен. Женщины приобретут такие отвратительные качества, как склонность к воровству и обману и ничем не обузданную наглость, а речь их будет всегда резкой и грубой.

Целью жизни станет просто набить желудок едой, а правым будет считаться тот, кто ведет себя с большей наглостью. Люди будут ненавидеть друг друга просто из-за нескольких монет. Отбросив за ненужностью дружеские отношения, они будут готовы без колебаний лишить жизни кого угодно и даже собственных родственников. Так постепенно люди будут все больше походить на одержимых духами.


Однако же, несмотря на все эти пороки, век железный, продолжающийся четыреста тридцать две тысячи земных лет, обладает и одним достоинством: во время его можно избавиться от бремени материального и вознестись в духовное царство. Возможно, что и так.


Говорят также, что расползающуюся ткань мира скрепляют во всех его потрясениях совсем немногие отмеченные Богом, всегда живущие очень бедно среди прочих людей, никогда никому неизвестные и часто презираемые из-за своей нищеты и кажущейся слабости. Числа их никто не знает, однако говорят, что оно неизменно, и место ушедшего на покой в нездешние, неведомые земным обитателям дали немедленно занимает другой, в свой день и час назначенный для этого. Все возможно.


* * *

Наташа после летнего своего романа, такого странного и бурного, погрустила, потомилась немного; однако как-то довольно легко и быстро утешилась. Осталось у нее лишь очень тихое и теплое воспоминание о милом, но таком странном мальчике, как молния ударившем в ее жизнь, наполнив ее озоновой свежестью и слепящим светом, и так же стремительно и странно ее покинувшем. Очень скоро она - тоже как-то легко - вышла замуж, с удовольствием, даже с благодарностью к своему новому спутнику - лет на двадцать старше нее, но казавшемуся чуть не стариком из-за неведомой печали в глазах, даже когда он улыбался - которого она, пожалуй, не столько любила, сколько по-женски очень уважала. Ушла, конечно, со своей секретарской работы.


...в разгар весны она родит мальчика - здорового и симпатичного, с жиденькими белесыми перышками волосиков на кругленькой его головенке. Впрочем, вскоре повылезут они все, поменяются и мало-помалу потемнеют. Расти он будет спокойным, улыбчивым, розовощеким - что, согласитесь, не часто встречается у городского ребенка. И в семье, и даже в садике будет он всеми прямо-таки обожаем - и мать, часто и подолгу глядя в его серые лучистые, чуть выпуклые глазки, будет покойно и легко вздыхать и улыбаться чему-то своему.

Она проживет невероятно долгую, счастливую в своей безмятежности, полную любви и тихой земной благодати жизнь, похоронит мужа - глубоким стариком, долго будет окружена своими уже стареющими детьми, взрослеющими внуками, подрастающими правнуками... Переселится от них в маленькую квартирку на третьем, последнем этаже того самого, еще послевоенной постройки, но чудом каким-то сохранившегося, перестроенного, но по-прежнему разноцветного дома, боком вылезшего к дальнему углу сквера, что близ глядящего теперь вовсе безумным глазом кольца. В один прекрасный день она просто исчезнет, уйдет неведомо куда, и никакие поиски не обнаружат даже косвенного ее следа. Младшая дочь, сама к тому времени уже бабушка, но все еще - в мать - красивая и так же всеми любимая, прекратит эти поиски раз навсегда своею волей, что-то, вероятно, поняв, что-то, ведомое ей одной; она поставит фотографию матери на свой ночной столик и будет часто и подолгу глядеть на нее по утрам и перед сном, будет легко и покойно вздыхать и улыбаться - чему-то своему.









i Название полуавтобиографического (как многие поздние произведения) романа В. Катаева.

ii "Махабхарата", "Шримад Бхагаватам", "Бхуми-Гита"; по материалам с сайта phylosophy.ru



Copyright: Алексей Каа Ильин, 2007

Свидетельство о публикации #2701080353

web analytics Safe Creative #1104078923090


 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com О.Рыбаченко "Геном Варвары-красы и космические амазонки"(Боевая фантастика) В.Кощеев "Тау Мара-02. Контролер"(Боевая фантастика) В.Пылаев "Видящий"(ЛитРПГ) О.Герр "Соблазненная"(Любовное фэнтези) М.Боталова "Беглянка в империи демонов 2. Метка демона"(Любовное фэнтези) А.Джейн "Подарок ангела"(Любовное фэнтези) В.Старский ""Темная Академия" Трансформация 4"(ЛитРПГ) А.Респов "Небытие Демиург"(Боевое фэнтези) В.Соколов "Фаэтон: Планета аномалий"(ЛитРПГ) В.Соколов "Обезбашенный спецназ. Мажор 2"(Боевик)
Хиты на ProdaMan.ru Книга 2. Берегитесь, адептка Тайлэ! Темная КатеринаОсвободительный поход. Александр МихайловскийВолчий лог. Сезон 1. Две судьбы. Делия РоссиЛили. Сезон первый. Анна ОрловаПеснь Кобальта. Маргарита ДюжеваМалышка. Варвара ФедченкоТайны уездного города Крачск. Сезон 1. Нефелим (Антонова Лидия)Турнир четырех стихий-2. Диана ШафранКоролева теней. Сезон первый: Двойная звезда. Арнаутова ДанаP.S. Люблю не из жалости... натАша Шкот
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
С.Лыжина "Драконий пир" И.Котова "Королевская кровь.Расколотый мир" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Пилигримы спирали" В.Красников "Скиф" Н.Шумак, Т.Чернецкая "Шоколадное настроение"

Как попасть в этoт список