Инош Алана: другие произведения.

Дочери Лалады. Повести о прошлом, настоящем и будущем. Книга вторая. Больше, чем что-либо на свете

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс 'Мир боевых искусств.Wuxia' Переводы на Amazon
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-20
Peклaмa
  • Аннотация:
    Третий том "Дочерей Лалады" дописан, но многое осталось за кадром. Есть в трилогии герои, о которых читателям хотелось бы побольше узнать, а автору - поведать. О них и будут наши повести...
    Эта книга - о Северге, женщине-воине из Нави, и её дочери Рамут. Это история о любви - большей, чем что-либо на свете.
    ◈ Список имён и географических названий http://enoch.diary.ru/p195511714.htm


  
ДОЧЕРИ ЛАЛАДЫ. ПОВЕСТИ О ПРОШЛОМ, НАСТОЯЩЕМ И БУДУЩЕМ
  
  
  
Книга вторая. Больше, чем что-либо на свете
  
  
   Примечание
   В связи с этой повестью внесены кое-какие изменения в главу 11 первого тома «Дочерей Лалады»: исправлены некоторые реплики, не стыкующиеся с этим сюжетом. Также изменения внесены в главы 3, 4 и 7 третьего тома. В процессе углубления в этот мир оказалось, что всё несколько сложнее и неоднозначнее, чем мне представлялось на этапе создания первой книги...
  
   Часть 1. Не привязывайся ко мне
  
   Река ослепительно сверкала в лучах Макши, а горные вершины тянулись белыми шапками к безупречно чистому, спокойному небу — новому небу Нави. Его непоколебимый купол, гладкий, как стекло, уже не тревожили никакие воронки. Множество красок открывалось взгляду: лес — зелёный, водная гладь — синяя, заплетённая в косу непослушная грива Бенеды — чёрная с проседью. А глаза костоправки — золотисто-янтарные, как медовые топазы, и упрямо-пристальные, проницательные, волчьи. Они уже привыкли к яркому свету, а вот тело обливалось потом в летнюю жару. Ведь Макша, став ярче, и пригревать начала сильнее.
   Бенеда сидела на берегу, подстелив кафтан. Рядом стояла корзинка с лепёшками и холодным жареным мясом, а Збирдрид боролась с сильным, ледяным течением, переплывая горную реку. Костоправка не волновалась: девчонка сильная, вся в свою матушку, одолеет бурную воду.
   Долгожданная дочка родилась у неё уже после разгорания Макши — от нового мужа, которым она пополнила поредевшие ряды своих супругов (трое из них не выдержали перемен в Нави и отдали Маруше душу). Не получалось у них наследницу ей сделать, а этот молодчик попал куда надо с первого раза, не целясь. Волею судьбы вышло, что семейство у неё было сплошь мужское. Чтобы держать в кулаке всю эту ораву оболтусов, нужно было иметь нрав Бенеды — крутой, как эти горы, и несгибаемый, как они же. Дашь им послабление — на бок улягутся и в потолок плевать начнут. Приходилось гнать этих оглоедов на работу каждый день. А работы было всегда много. Поля — за день не объехать, скотины — пятьсот голов. Часть своих земель Бенеда сдавала внаём, получая доход. Трёх старших сыновей она весьма удачно пристроила в брак: двух — вторыми мужьями, а одного — первым. Рабочих рук в семье стало меньше, и костоправка взяла взамен четырёх новых мужей, а вскоре — ещё одного, пятого — красивого огненноволосого юношу, годного ей даже не в дети, а во внуки. Вот его-то свежее, молодое семя и подарило Бенеде её ненаглядную Збиру. Зачем ей вообще было столько мужей? А потому что хозяйство большое — вкалывать, едрить твою за ногу, надо! Наёмным рабочим изволь денежку платить, а муж — он и есть муж. Ежели этого говнюка хорошо кормить и любить досыта, а крепкое словцо чередовать с ласковым, он и так работать станет. Жаловаться в доме Бенеды на голод и холод никогда не доводилось ни родным, ни гостям, а сил у ненасытной знахарки хватало на всех этих охламонов — никто неудовлетворённым не уходил из её спальни. Ещё и просили пореже любовью одаривать. Зажрались гадёныши, в общем. Избалованные.
   Лишь грудь, выкормившая многих детей, и отличала эту суровую навью от мужчины. Рослая, ширококостая, с лицом грубой лепки, она носила высокие сапоги и кнут за поясом. Её чёрная с проседью грива распространялась и на щёки, образовывая что-то вроде бакенбард, которые приходилось время от времени подравнивать, чтоб не превращались в лохматую бороду. На левой щеке у неё гордо красовалась коричневая бородавка. Свои владения она объезжала верхом на чудовищном пепельно-сером коне с могучими, толстыми ногами, и все, кто видел её скачущей на нём, кидались врассыпную в ужасе. Страшной и грозной была тётка Бенеда, и боялись её все в округе. И уважали, а как же! Каким же образом она выбирала себе спутников жизни? Да очень просто.
   — Эй, ты, красавчик! — не сходя с седла, зычно окликала она. — Да, ты, с упругой попкой. Повернись-ка... Ну, и мордочка у тебя тоже не подкачала, ага. Давай-ка, помойся и приоденься поприличнее. Завтра с тобой к Марушиному алтарю пойдём. Мужем мне будешь. Ну, чего хвост поджал? — Раскатистый, точно гром в горах, смех, подмигивание. — Не трусь, малыш. Всё будет, как надо.
   И всё. Счастливчик, на которого пал её выбор, обречённо шёл в баню, не зная, радоваться ему или трястись от страха. На брачном ложе Бенеда всегда была сверху, выжимая из супруга все соки.
   Если мужчин знахарка имела в хвост и в гриву — и в постели, и в работе, то к своему полу была не в пример мягче и ласковее — особенно к девочкам и юным девушкам. Им она покровительствовала, опекала их по-матерински, а кроме выправления костей занималась и родовспоможением. Любая роженица, попавшая в её чудотворные руки, могла быть уверена: она и сама останется жива, и дитятко благополучно на свет появится. Коли роды не шли естественным путём, Бенеда доставала ребёнка через разрез. Ещё ни одна женщина не умерла от этого вмешательства, выполненного её умелыми руками. И ни одна даже не пискнула: боль Бенеда забирала в свой могучий кулак.
   Костоправка всегда мечтала о дочке — наследнице, которой она передала бы своё лекарское мастерство, но получались всё время мальчики. Рожала она сама, не допуская к себе никого. В родах никогда не кричала — только зверски рычала, как ящер-драмаук, которому прищемили хвост. Завидев у новорождённого младенца крошечный членик, досадливо морщилась:
   — Опять парень! — И ругалась на своих мужей: — Ну, что ж вы за засранцы-то такие, а? Сговорились, что ли, без девки меня оставить?! У вас что, в яйцах сидят только такие же обалдуи и бездельники, как вы сами?
   Впрочем, девочка в её семье всё-таки появилась. Её родила не она сама, а Северга — женщина-воин, искалеченная и телесно, и душевно. К появлению на свет Рамут приложил руку, а точнее, свой детородный уд непутёвый племянник Бенеды — Гырдан. Способности к целительству у него были, и костоправка одно время даже подумывала избрать его наследником своего дела, но он подался в воины. А вот с Рамут осечки не вышло: и умница, и красавица уродилась, а по своему дарованию могла потягаться с самой Бенедой... Вот только материнской ласки ей очень не хватало. Бенеда, как могла, заменяла ей матушку, а в её обучение вложила всю душу. Жаль только, что Дамрад втюхала ей в мужья этого Вука — засранца из засранцев, настоящего подонка.
   Збира тем временем выбралась из воды и подбежала к Бенеде, стуча зубами от холода. Она переплыла реку туда и обратно три раза. Костоправка принялась любовно растирать её полотенцем досуха, чмокнула в розовые озябшие ступни. Обе детские ножонки ещё умещались у неё в одной руке. Дочка прильнула к ней всем голеньким тельцем, греясь, и Бенеда в порыве нежности крепко обняла её, щекоча поцелуями. Сыновей костоправка воспитывала сурово, а поздней, долгожданной доченьке отдавала всю нерастраченную ласку. Перед её глазами ещё стоял горький, надрывающий сердце пример Рамут и Северги. Любя друг друга до умопомрачения, они, тем не менее, выражали свои чувства косо и криво, просто никуда не годно. У Рамут, правда, получалось всё-таки получше, но Северга так и осталась искорёженной, как разбитое молнией дерево.
   — Красотка моя, красотуля, — осыпала Бенеда дочку ласковыми словами. — Матушка у тебя страшная, а вот ты вырастешь — просто загляденье. Не зря я батюшку пригожего тебе выбрала...
   — Матушка, ты не страшная! — Збира обняла Бенеду за шею, покрывая её лицо быстрыми чмоками и утыкаясь носом в чёрные с проседью бакенбарды. — Ты у меня самая лучшая, самая добрая... Я тебя люблю!
   — Радость ты моя нежданная, — растроганно промолвила знахарка.
   — А почему нежданная? — спросила девочка.
   У неё были медово-карие глаза, как у матери, и тёмно-рыжие волосы, как у отца. Чёрная масть не перебила светлую, и дочка родилась яркой и тёплой, как лучик новой Макши.
   — А потому что я уж и не ждала, что у меня девица-красавица родится, — раскатилась Бенеда грудным и низким, как гул большого колокола, смехом. — Куча братьев у тебя, а ты — единственная сестричка.
  
  

* * *

  
   — Твоя матушка — воин, — рассказывала тётя Бенеда маленькой Рамут. — Она всё время воюет, потому и не может быть рядом с тобой.
   Воинов девочка видела: их нередко привозили к костоправке, искалеченных и обездвиженных. Бенеда лечила их, и те возвращались в строй как ни в чём не бывало. Деньги они платили хорошие, но четверть дохода уходила на налоги. (Поборы Дамрад установила нещадные, и большая часть этих средств шла на содержание войск). Мрачные, усталые, с холодом в глазах, воины блестели доспехами и издавали запах грязного тела. Чистоплотная Рамут не могла находиться рядом с ними: смердели они просто зверски. У Бенеды они отмывались, одёжа отстирывалась.
   — А! Толку-то, — безнадёжно махнув рукой, говорила костоправка. — Вернётесь в войско — опять такими же будете. Бедолаги вы...
   Она рассказывала Рамут, что однажды к ней вот так привезли и её матушку — изувеченную и вдобавок к этому беременную.
   — Только-только понесла она тебя под сердцем. Неделька ещё первая была. А весь таз у неё разбит вдребезги и бёдра — тоже. Знаешь, будто бы глыба тяжёлая на неё упала. Срослось худо-бедно, но ходить — какое там... Дитятко уж после срастания завелось в ней, конечно. Не могла я её править, пока не родит. Вот и мучилась твоя матушка девять месяцев, тебя вынашивая. Больно ей было, каждый день муку терпела, на костылях ковыляла. Оттого тебя так и зовут — Рамут. «Выстраданная», значит. А когда срок пришёл, вырезать мне тебя пришлось из её чрева. Сама б она не родила. Знаешь, как она тебя называла? «Козявочка». Это любя, конечно. Кормила грудью до шести месяцев, пока её тело заживало и поправлялось, а потом её на войну опять призвали.
   — Кто призвал? — спросила Рамут, чувствуя смутный ропот негодования на эту неведомую власть, которая разлучила её с матушкой.
   — Дамрад, конечно, кто ж ещё, — мрачно ответила Бенеда. — Три годика тебе исполнилось — побывала твоя матушка тут в отпуске. Помнишь?
   В памяти девочки лишь смутно проступал образ кого-то очень высокого, в чёрных одеждах. Как чернокрылая птица, которая подхватывала её своими жёсткими, когтистыми лапами... «Лапы» — латные перчатки, конечно же. А крылья — плащ. Но лицо расплывалось мутным пятном, словно Макша за зимними облаками.
   — Ну, где ж тебе помнить... Мала ты была совсем. И вправду — козявка.
   Теперь Рамут была уж не маленькой. Десять лет ей стукнуло, а три года назад прорезался у неё дар — видеть тело насквозь. Костяк будто просвечивал через плоть, стоило только настроиться на нужный лад. Бенеда понемногу учила её. Она подводила Рамут к больным, спрашивала:
   — Ну, где тут неладно?
   Рамут говорила или показывала пальцем. Если ответ был верный, костоправка кивала, а если девочка ошибалась, предлагала:
   — А ежель повнимательнее глянуть?
   Но ошибалась Рамут редко. Чего она только не повидала! Трудно её было уже чем-то удивить или испугать. Но страдание и боль этих несчастных пронзали её ледяными осколками, и потом мерещились ей в снах искорёженные тела. Оттого приучала её Бенеда к делу понемногу, постепенно. На самом лечении присутствовать девочке было ещё не положено; она разучивала пока названия костей и внутренностей. От больного тётушка выходила измученная, с блестящими на побледневшем лбу капельками пота.
   — Тяжко это, моя милая, — устало улыбалась она девочке. — Много сил уходит.
   А вот посмотреть итог лечения она Рамут разрешала, чтоб та имела представление о том, как следует складывать костные отломки. Места сросшихся переломов были чётко видны, как шрамы. Соединяла Бенеда кости всегда ровно, без смещения. Это была филигранная работа. Заживало у навиев всё быстро — за день-два, но случалось, что и дольше — у ослабленных больных. Таких Бенеда выхаживала терпеливо, до полного выздоровления, никого не долеченным не выгоняя.
   К роженицам она чаще всего отправлялась на дом, по зову. Но случалось, что женщины приходили и сами, будучи на сносях. Бывало, в доме гостили сразу две-три будущие матери в ожидании родов. Порой они тревожились, плакали, но ко всем тётушка Бенеда была ласкова и добра, ни на одну из них не прикрикивала, даже когда те начинали слишком уж привередничать. Если с сыновьями и мужьями костоправка обходилась круто, отвешивая подзатыльники, шлепки, тычки и оплеухи только так, то с беременными она была сама нежность и само терпение.
   Дом всегда содержался в безупречной чистоте, необходимой для больных; влажная уборка делалась ежедневно, а когда у знахарки жили будущие мамочки, то и дважды в день. В ведро с водой для мытья полов добавлялся отвар, освежавший воздух и убивавший заразу. Обязанности по уборке лежали на младших сыновьях, а готовили все мужчины по очереди. Хлеб пекла только сама Бенеда, выгоняя всех с кухни во время сего священнодействия. Лишь Рамут дозволялось к нему приобщаться. Для хлеба предназначалась отдельная печь, больше ничего в ней не готовили. Тесто в большой бадье ставилось рано утром, ещё до восхода; когда оно подоспевало, Бенеда убирала волосы под колпак, надевала безукоризненно чистый передник и трижды мыла руки. Повернувшись вокруг своей оси несколько раз, костоправка со всего размаху швыряла кусок теста на покрытую мукой столешницу, и он — шмяк! — расплющивался в лепёшку с одного удара. Так умела одна тётушка Бенеда, Рамут пока только могла разминать тесто пальцами. Лепёшки отправлялись в печь десятками. Каждый взрослый член семьи съедал в день по три-четыре; пеклись они запасом на два-три дня и хранились в особом хлебном ларе, который тоже содержался в чистоте. Не заводилась там ни плесень, ни насекомые, а лепёшки оставались свежими долго.
   Питались просто, но добротно. На столе всегда было мясо, рыба, овощи и злаки, но Рамут отдавала предпочтение двум последним видам блюд, а из животной пищи не отказывалась только от сливочного масла, молока, яиц и сыра. Чуткая к страданиям любых живых существ, девочка однажды лишилась чувств на скотобойне и с тех пор не могла смотреть на мясное, хотя во рту у неё блестели волчьи клыки, а заострённые уши поросли шерстяным пушком. Мужья и сыновья Бенеды подсмеивались над нею, называли травоядной, но костоправка всегда сурово пресекала эти шуточки.
   — Уважать надобно любые нравы и вкусы, — говорила она.
   Так как усадьба стояла на отшибе, то и колодец был у них во дворе свой — чтоб к общему не ходить; там никогда не переводилась вкусная и чистая, холодная вода. Однажды зимним утром Рамут, расчистив крыльцо от выпавшего за ночь снега, захотела напиться; мороз был хороший, и руки прилипали к стальной дужке ведра. Вытаскивая его, Рамут краем глаза приметила: кто-то входил во двор. Кто-то высокий, в чёрном...
   — Красавица, дай напиться, — услышала девочка.
   Голос — холодный, как клинок на морозе. Мужской или женский — не поймёшь. Поскрипывая по снегу окованными в стальные чешуйки сапогами, к колодцу шёл рослый воин в чёрном плаще и тёмных доспехах. Шлем он нёс в руке, и гладко зачёсанные чёрные волосы лоснились, словно маслом пропитанные. Лицо воина пересекал шрам, а глаза... Это была светлая, ледяная и острая сталь, жуткая и пронзительная. Сплав безумия и бесстрашия, жестокости и насмешливости холодно вонзался в душу, и колени подкашивались, словно на краю пропасти. Морозные искорки мерцали в мрачной глубине зрачков, прорастая тонкими ледышками в сердце. Рамут попятилась, вжавшись спиной в каменную колодезную стенку. Воин зачерпнул воду ковшиком из ведра, отпил несколько глотков, а остатки выплеснул на снег. Рука в чёрной кожаной перчатке приподняла лицо Рамут за подбородок.
   — Не поздороваешься?
   — Здр... Здравствуй, господин. — Язык девочки прилипал к нёбу, как только что — руки к дужке ведра.
   Жёсткие губы воина с пронзительными глазами чуть покривились в усмешке — одним уголком.
   — «Господин», — хмыкнул он. — Совсем, что ли, не узнаёшь?
   Сильные руки подхватили Рамут, и страшные, снежным бураном выстуживающие душу глаза оказались совсем близко — до обморочной слабости, до колкой боли под сердцем. Девочка зажмурилась, ощущая ладонями холодную сталь доспехов, а щекой — тёплое дыхание гостя.
   — Посмотри на меня. — Короткий, отрывистый приказ кольнул сердце иголочкой.
   Рамут не могла заставить себя разомкнуть веки и снова встретиться взглядом с этими пугающими глазами. Сердце совсем зашлось в груди, а морозный воздух резал горло. Девочка закашлялась.
   — Открой глаза. Ну? — Снова приказ, уже более нетерпеливый. Неповиновение грозило леденящей опасностью...
   — Не убивай меня, господин, прошу тебя, — пискнула Рамут еле слышно, вжав голову в плечи и по-прежнему не открывая зажмуренных век.
   Её щеки коснулся вздох.
   — Никто тебя не собирается убивать, глупая козявка.
   Это слово — «козявка» — прорезалось из глубин памяти светлой искрой, и глаза Рамут распахнулись сами навстречу разящей стали этого непереносимого взора. Воин смотрел без улыбки, пристально, и острие его взгляда пластало душу Рамут на лепестки.
   — М-м... — только и смогли промычать слипшиеся губы девочки.
   Не спуская её с рук, воин прошёл в дом. Младшие сыновья Бенеды мыли полы, старший муж растапливал камин. При виде гостьи он поднялся с корточек.
   — Здравствуй, Северга. В отпуск?
   Воин молча кивнул и опустился в кресло. Рамут оказалась зажатой между его коленями. Стащив перчатки, он уже открытыми, тёплыми ладонями взял лицо девочки и опять обжёг леденящим взором.
   — Ну, может, так оно и лучше, если ты не станешь привязываться ко мне, — загадочно проговорил он. — Ладно, ступай.
   Ощутив свободу, Рамут убежала под лестницу и вскарабкалась на сундук с домашней утварью. Из этого относительно безопасного места она могла исподтишка наблюдать за женщиной-воином по имени Северга. Это имя, чёрный плащ, а ещё «козявка» — всё это рвалось с трясущихся губ Рамут невразумительным «м-м-м» — первым звуком самого родного слова. Северга же задумчиво смотрела на огонь, словно потеряв к девочке всякий интерес. Её больше обрадовала чарка горячительного, которую гостеприимно поднёс ей Дуннгар. Выпила она с удовольствием — единым духом и до дна, утёрла губы и со стуком поставила посудину на поднос.
   — О, вот это очень кстати. Мороз такой, что кишки в ледышки превращаются.
   — Ага, зима нынче суровая выдалась, — поддержал разговор о погоде квадратно-кряжистый, темнобровый и сероглазый старший муж хозяйки дома. — И снега много. Но это — к урожаю.
   Севергу урожай, очевидно, мало волновал. Она спросила:
   — Тётя Беня — как? Здорова?
   — А что ей сделается? — хмыкнул Дуннгар. — К соседям вот отправилась, роды принимать.
   — М, — кивнула Северга. — Понятно. Всё тут по-старому, значит.
   — Точно так, — поклонился Дуннгар. — Живём, хлеб жуём. Доченька вот твоя подрастает. В Бенедином искусстве костоправном уже кое-что смыслить начинает. Видит недуги костяные.
   Рамут под лестницей замерла, сжавшись в комочек: неужели этот вынимающий душу взгляд, полный смертоносной остроты, снова обратится на неё? Нет, обошлось. Северга знаком попросила ещё выпить, и Дуннгар вновь наполнил чарку.
   — Обед скоро будет, — счёл он необходимым сообщить. — Госпожа Бенеда велела её не ждать сегодня, ежели роды затянутся.
   — Вы не обращайте на меня внимания, — кивнув, проронила гостья. — Занимайтесь своими делами. Я посижу пока, отдохну.
   — Может, разоблачишься от доспехов-то? Удобней отдыхать будет, — услужливо предложил Дуннгар. — Будь как дома.
   — Благодарю.
   Северга поднялась, сбросила плащ на его руки, и он бережно повесил его на гвоздик, поближе к теплу камина — чтоб просыхал. Под доспехами у неё была чёрная приталенная куртка-стёганка, из-под горловины которой виднелся кружевной воротничок рубашки — некогда белый, а теперь засаленный до желтизны. Несмотря на это, чувствительный нос Рамут не уловил от неё той жуткой вони, которая обычно исходила от воинов, не мывшихся порой месяцами. Северга принялась цедить хмельное из чарки медленно, задумчиво глядя на огонь, а Дуннгар вернулся к своим хлопотам. Проходя мимо лестницы, он увидел Рамут и нагнулся.
   — Ты чего тут? Пока госпожа Бенеда в отлучке, ты ж за хозяйку у нас... Мне недосуг, обед подавать надо, а ты иди, займи разговором гостью, что ль. — Дуннгар принялся мягко спроваживать Рамут с насиженного местечка, похлопывая и подталкивая. — Ну-ну... Ты чего оробела? Матушка ведь это твоя. К тебе она приехала, не к нам же! Мы-то ей на кой сдались? Даже не родня... К тебе, кровинке своей. Давай, давай, вылазь.
   Как девочка ни упиралась, он всё же вытащил её из укрытия, и Рамут очутилась на неуютном, открытом пространстве гостиной. Недоумение повисло неловким грузом молчания: оказывается, матушка приехала к ней... Что же теперь делать с этой странной и страшной, непостижимой ни уму, ни сердцу гостьей? О чём разговаривать, если даже от одного её взгляда душа Рамут уходила в пятки? Если в присутствии Дуннгара было ещё сносно, то теперь, оставшись с Севергой наедине, юная навья совсем утонула в холодящей растерянности. Она присела на краешек другого кресла.
   Северга сидела расслабленно, откинувшись и вытянув к огню ноги — длинные, сильные, в облегающих кожаных штанах и грубых, окованных сталью сапогах. Из-под рукавов куртки волнисто топорщилось пожелтевшее кружево, синие жилы выпукло бугрились под кожей кистей, когти хищно впивались в чарку, которую Северга время от времени подносила ко рту. Что-то злое, хлёсткое проступало в её облике, пронзительное, как зимний ветер, и мрачное, как гулкая глубина колодца. Не такой себе представляла Рамут матушку в своих мечтах и снах, совсем не такой... Она рисовала её себе похожей на тётушку Бенеду. У той лицо было хоть и грозное, но за ним чувствовалась душа — простая и суровая, но открытая, как широкий луг. А здесь... Снаружи — холодный панцирь, а внутри — непостижимый мрак, в котором и с огнём заблудиться можно. Горное ущелье, дна у которого не видно.
   Матушка, казалось, не обращала на Рамут никакого внимания. Ей никто не был нужен — только огонь в камине и хмельное в чарке. Допив всё до капли, она подозвала самого младшего сына Бенеды — гибкого, как ящерка, зеленоглазого Гудмо, который прибежал с ведром и тряпкой, чтобы помыть подоконники:
   — Эй, малец... Принеси-ка мне ещё этой настоечки. Разбавляете вы её зря, конечно... Ну да ладно.
   — Сейчас, госпожа, — отозвался мальчик и, бросив тряпку, умчался.
   К Рамут матушка с этой просьбой не обратилась: «подай-принеси» — это было не для заместительницы хозяйки дома. Впрочем, сама заместительница толком и не знала, что в своей должности делать. Все слова улетели к заснеженным вершинам, оставалось только сидеть в кресле, как истукан. Но Севергу, видимо, молчание не тяготило. Существовала ли для неё Рамут? Или, быть может, она даже не заметила бы её исчезновения? Девочка осторожно сползла с сиденья, намереваясь просочиться за дверь, но ноги ей сковал морозный звон голоса-клинка:
   — Стоять.
   Даже не видя этих жутких глаз, Рамут ощущала на себе их власть. Её ноги сами замерли на месте, словно влипли в разлитую на полу лужу смолы.
   — Кругом.
   Незримая сила развернула Рамут за плечи — лицом к креслу, которое она покинула. Застыв в студёной пустоте, она повисшим на ниточке сердцем ждала новых приказов.
   — На место, пожалуйста.
   Это «пожалуйста» щёлкнуло, точно застёжка, и петля власти соскользнула с шеи девочки. Сползала она с кресла струйкой киселя, а взбиралась обратно ослабевшим раненым зверьком. Тело повиновалось с трудом, словно кто-то вынул пробку, и все силы утекли в землю.
   — Коль уж ты за хозяйку, то будь ею.
   Слова падали коротко, но весомо, голос Северги звучал ровно и беззлобно. В нём раскинулась бескрайняя зимняя даль. Северга совсем не смотрела на Рамут: Гудмо как раз принёс кувшин с настойкой и блюдце с сырной нарезкой. Ничем, кроме кивка, матушка его не поблагодарила. Наполнив чарку, она одним махом опрокинула её в себя и зажевала тонкий, просвечивающий ломтик сыра. А в груди у Рамут горячо растекалась горькая дурнота осознания своей ошибки, в которую её ткнули носом: исполняя обязанности хозяйки, она не должна была бросать гостью в одиночестве. Вот вернётся тётушка Бенеда — тогда сколько угодно можно прятаться по углам. Но сейчас — ни-ни. Это были тонкости правил приличия, которым её понемногу, исподволь учили, но которые напрочь улетучились из головы, стоило Рамут попасть в мертвящий луч стального взгляда. Тяжёлый ком дурноты пускал свои щупальца по всему телу, а к глазам посылал солёные лучики влаги. Комната поплыла в мокрой пелене.
   — Тебе холодно? — Северга, подбрасывая поленья в огонь, заметила трясущиеся на коленях руки Рамут.
   Девочка только мотнула головой, боясь постыдным образом разреветься. Матушка подвинула её вместе с креслом поближе к огню, сняла с гвоздя свой плащ и укутала им Рамут, как пледом. На плечи юной навьи словно опустилось снежное бремя горных склонов, пропитанное запахом далёких пожаров, кровавых полей сражения и ещё чего-то такого, чему она не могла дать называния. Тоскливый это был запах, тяжёлый и тревожащий.
   — Выпей глоток.
   Северга поднесла к её губам свою чарку, и в желудок девочки будто пролился жидкий огонь. Пальцы матушки тут же сунули следом ломтик пахучего сыра, не дав Рамут закашляться и выплеснуть крепкое питьё назад.
   — Вот так. Успокойся.
   Слова Северга тратила скупо, отпуская только самое необходимое. В пустом животе разлился жар, который заструился по жилам, и слёзы Рамут скоро высохли. Матушка не требовала занимать себя разговором, по-видимому, неплохо себя чувствуя и в обществе выпивки с закуской, но досидеть с нею до обеда Рамут пришлось. От тётушки Бенеды прибежал какой-то чумазый мальчонка, на вид — не старше Рамут и Гудмо:
   — Госпожа Бенеда просила передать, чтоб к обеду её не ждали. Она задерживается. Дома будет ближе к ночи.
   Квадратный Дуннгар со стройными Ремером и Свиглафом накрывали на стол: чинно расстилали скатерть, выносили блюда, расставляли безупречно чистые приборы, а Рамут всё так же сидела в кресле у почти прогоревшего камина. Северге в отсутствие хозяйки предложили сесть во главе стола — как старшей из присутствующих женщин, но она отказалась:
   — Нет уж, я здесь на правах гостьи.
   С этими словами она подошла к Рамут. Военный щелчок каблуками отдался гулким эхом и заставил девочку вздрогнуть и выйти из задумчивости: матушка стояла около её кресла, протягивая ей руку.
   — Сударыня, извольте занять своё законное место за столом.
   Это обращение — «сударыня» и на «вы» — прокатилось волной тоскливого, отчуждённого холода по сердцу. Рамут вложила вмиг озябшие пальцы в тёплую руку Северги и поднялась на одеревеневших от долгого сидения ногах. Проводив её к столу, матушка отодвинула для неё стул и помогла усесться. Было в этой подчёркнутой учтивости что-то насмешливое, хотя лицо Северги оставалось непроницаемым.
   На плечи Рамут обрушилась новая тяжесть: замещать хозяйку дома ей предстояло ещё и за столом. А это включало в себя отдачу распоряжений: убрать грязные тарелки, подать чистые, разложить по ним новое блюдо, подать напитки... На первый взгляд — вроде бы, ничего особенного, всё это Рамут наблюдала ежедневно, но сейчас вдруг запуталась. Когда следовало разливать напитки — до блюда или после? Когда распоряжаться насчёт подачи нового угощения — дождавшись, когда все съели предыдущее, или произвольно, как самой заблагорассудится? Девочка лихорадочно вспоминала, как всё это делала тётушка Бенеда, дабы снова не ударить в грязь лицом перед матушкой. Показать себя невоспитанной — что могло быть позорнее? Если у тётушки всё получалось легко и непринуждённо, то Рамут сейчас покраснела от натуги, но всё-таки с горем пополам вспомнила порядок. Дуннгар по доброте душевной пытался ей тихонько подсказывать, но она, напустив на себя чопорный вид, проговорила негромко:
   — Благодарю, Дуннгар, я знаю.
   Самой ей кусок не лез в горло. Матушка вроде бы смотрела в свою тарелку, а не на неё, но к спине Рамут как будто всё время был приложен холодный меч.
   — Дуннгар, — обратилась вдруг Северга к старшему мужу Бенеды, — скажи, Рамут всегда так плохо ест? Она совсем не притронулась к мясу, да и всё прочее едва поклевала.
   — Гм, госпожа, Рамут у нас... кхм, травоядная, — с осторожно-вкрадчивым смешком ответил тот. — Ну, то есть, мяса и рыбы она совсем не кушает. Не по нутру ей они. Так... кашку, овощи, хлеб... Ладно ещё хоть, что от молока не отказывается.
   — Это скверно. — Северга промокнула губы кусочком лепёшки, съела его, отодвинула свою тарелку. — Наша милая хозяюшка ещё растёт. Кушать ей надобно всего понемногу.
   — Ну... такие уж у неё убеждения, уважаемая госпожа, — развёл руками Дуннгар. — Наша супруга, госпожа Бенеда, не велит её насильно мясным кормить. Мол, пусть кушает то, что хочет.
   — Наличие убеждений само по себе — не плохо. Но — смотря каких и смотря когда. — Матушка выпила последнюю чарку настойки и пронзила Рамут стальным клинком взора, сейчас уже изрядно затуманенного хмельком. — Сударыня, с вашего позволения, я переберусь на своё место. Устала чуток.
   Она вернулась в кресло — к камину, в котором уже дотлевали угольки. По мановению её руки белокурый и голубоглазый Свиглаф поворошил их кочергой и подбросил новые поленья, раздувая огонь. Вскоре рыжие язычки объяли дрова с весёлым треском.
   — Вы доедайте, — сказала Рамут тётушкиным мужьям и сыновьям. — А я уже сыта.
   Она возвратилась на свой пост — в другое кресло. Как ни тяжела была гостья, но второй раз оплошать девочке не хотелось. С виду задремавшая Северга, не открывая глаз, проронила всё тем же спокойным и ровным голосом, безупречно чётким и трезвым вопреки количеству выпитого:
   — Если ты устала, я тебя не задерживаю.
   Рамут и хотелось бы с честью завершить исполнение своих обязанностей, но подаренной свободой она воспользовалась с облегчением. Она ещё не дочистила двор от снега и вернулась к этому занятию с такой радостью и удовольствием, каких уже давно не испытывала. Легче было десять раз расчистить двор, чем вытерпеть хотя бы час под этим взглядом...
   Тётушка Бенеда вернулась уже в глубоких, подёрнутых снежным бураном потёмках — усталая, в залитой кровью рубашке.
   — Ничего, ничего, родные, не пугайтесь, — успокоила она младшеньких — Рамут и Гудмо. — Резать бабёнку пришлось. Обошлось благополучно. И матушка живая, и дитятко здорово. Баньку бы мне... — Заметив Севергу, она выпрямилась с задумчивым прищуром. — У нас, я гляжу, гости? Ну что ж, гостья любезная, не побрезгуй в мыльню со мною сходить. Тебе с дороги очиститься надобно.
   Вилась вьюга за окнами, выла, бесновалась непогода — толку-то, что Рамут чистила двор? Уже на следующее утро всё будет опять заметено по пояс... После бани Северга достала из вещевого мешка сменную рубашку — новёхонькую и безукоризненно белую. Кружева на её воротничке и рукавах стояли жёстко, проглаженные с пшеничным крахмалом. Распущенные по плечам и спине влажные пряди волос струились чёрными змеями.
   — Одежду мою постирать бы, — сказала она. — Эту стёганку и штаны я полгода не меняла.
   — Постираем, чего ж не постирать, — молвила Бенеда. — Сменное-то платье есть?
   — Найдётся, — кивнула Северга.
   — Ну, вот когда спать пойдёшь, так и отдашь кому-нибудь из моих охламонов, — сказала костоправка. — Они всё сделают, не изволь беспокоиться.
   Разбирая вещмешок, Северга поставила на стол деревянную резную шкатулочку.
   — Я, вообще говоря, не с пустыми руками, — усмехнулась она. — Тут для Рамут подарок... Не знаю, захочет ли она взять.
   В шкатулочке на алом шёлке сверкало сапфировое ожерелье и такие же серьги. Чистота камней потрясала глаз, ослепляя благородной синевой, и у Рамут, никогда не видевшей такой красоты, невольно раскрылся рот. Бенеда нахмурилась.
   — Ежели сие есть награбленное добро, с кого-то силой снятое, не надо девочке таких подарков, — сурово покачала она головой.
   — Не бойтесь, — хмыкнула матушка. — Ничьей крови на камушках нет, не краденые они и с мёртвого тела не снятые. Достались они мне честно — в дар. Мне они ни к чему, я украшений не ношу. Рамут тоже рановато пока. Может, когда вырастет, наденет. Ну? — Северга двинула бровью, устремляя на девочку пронзительный взор. — Возьмёшь?
   Она поманила Рамут к себе, и та, не смея ослушаться, приблизилась, но от ледяной стали взгляда Северги по-прежнему прятала глаза.
   — Благодарю тебя, матушка, — пролепетала она.
   — Смотри прямо, когда разговариваешь со мной. — Снова ровный, как заснеженная долина, голос. Жёсткие пальцы повернули её лицо за подбородок. — Почему ты отводишь взгляд? Неужто я такая страшная?
   Матушка читала её мысли, и Рамут оставалось только боязливо кивнуть и тут же вжать голову в плечи в полумёртвом ожидании гнева родительницы. Но Северга не рассердилась.
   — Охотно верю, — усмехнулась она. И добавила с какой-то грустно-пронзительной, задумчивой, усталой и почти ласковой хрипотцой: — А ты — красавица. Не лишай меня радости смотреть в твои глаза. Эти камни им подходят.
   Рамут замерла, вслушиваясь в странное эхо этих слов в себе — и колкое, и бархатно ласкающее, какое-то обречённо-нежное. А Бенеда согласилась:
   — Ладно, пусть лежит до поры твой подарок. Я сохраню его.
   Ночью Рамут не спалось. За окном бесновался буран, наметая новые сугробы и новую работу для лопаты, а в душе девочки таяли отголоски этого слова: «Красавица». Они щекотали, дразнили, будили какие-то спавшие в ней доселе струнки... Эта надломленная, усталая хрипотца как-то по-новому тронула душу Рамут, смутила её и разлила внутри непонятный, тревожный и сладкий жар. Губы матушки были на пороге улыбки, но так и не улыбнулись; глаза почти расцвели нежностью, но внутренний свет не пробил корочку льда. Не улежав в постели, Рамут зажгла лампу и села к настольному зеркальцу. Оттуда на неё смотрело озарённое тусклым светом личико с синими, как те камни, глазами в обрамлении густых пушистых ресниц. Да, тётушка Бенеда не раз называла Рамут «красавицей», но так она всего лишь ласково обращалась к ней; из уст матушки это слово прозвучало совсем иначе, растревожив душу. «Я — красивая? — думала Рамут, всматриваясь в своё отражение в потёмках. Сумрак обрамлял её лицо, делая его задумчиво-таинственным... — Неужели правда красивая?»
   — Бесконечно красивая. Самая красивая на свете девочка, — раздалось вдруг за плечом.
   Рамут от неожиданности вскрикнула и обернулась, зеркальце со стуком упало плашмя на стол — к счастью, не разбилось. Северга, проникшая в комнату с бесшумностью призрака, отступила на шаг назад. Её заправленная в кожаные порты рубашка белела в сумраке, высохшие волосы лоснящимся шелковым плащом окутывали её фигуру. Если бы не косой шрам и не этот безумный, исступлённо дрожащий краем стального лезвия блеск в жестоких очах — тоже была бы красавицей.
   — Ну-ну... Это всего лишь я, — усмехнулась она уголком жёстких губ. — Хотела вот пожелать тебе сладких снов, но, похоже, затея была так себе. Мне лучше уйти. Спи крепко.
   Конечно, полночи Рамут провела в странной, нервной бессоннице. События этого дня крутились роем белых снежинок, душили и давили, расстилались лоскутным одеялом: липнущая к рукам дужка ведра превращалась в услужливую улыбку Дуннгара, рыбина на блюде посреди стола разевала рот и желала проглотить шкатулочку с украшениями, а потом перед Рамут раскидывался чёрный плащ Северги, от которого пахло битвами, снегом и кровью. Он превращался в пропасть, на краю которой девочка шаталась, словно подвешенная на готовой оборваться ниточке... «Стоять, — раздалось вдруг. — Кругом!» Спасительный приказ незримой рукой властно повернул её лицом к матушке, и Рамут влетела в её раскрытые объятия. «Красавица моя. Самая красивая на свете», — щекотали губы Северги её лицо...
   Эта изматывающая цепь полусонных образов оборвалась бесцеремонным стуком в дверь:
   — Рамут, вставай! Тебя матушка Бенеда зовёт. Хлеб печь! — хрипловато проорал голос Гудмо.
   Девочка колобком скатилась с постели, плохо соображая, где она, кто она и как сюда попала. Она трясла головой, и сны высыпались из ушей искрящимися и жужжащими струйками звёздного песка.
   — Бррр...
   Утренняя мгла снежной лапой скреблась в окно, а за дверью издевательски кукарекал братец:
   — Раму-у-ут! Встава-а-а-ай!
   — Да встаю я, встаю, не ори, — окончательно проснувшись, крикнула ему девочка. — Не делай так больше! С кровати из-за тебя, дурака, упала...
   — Гы-ы-ы, — раздалось за дверью довольное ржание. — Зато сразу проснулась! Хы-хы!
   — Дур-рак, — тихо прорычала Рамут.
   Вскочить, натянуть одежду, убрать волосы, высунуться в колючую утреннюю тьму и быстренько растереть лицо снегом, чтобы прогнать остатки наваждения — на всё это у неё ушли считанные мгновения. Кажется, кто-то сидел в кресле у камина: Рамут успела мельком заметить рукав кафтана с широким отворотом и красным кантом, а также высокий, начищенный до великолепного глянца чёрный сапог. Но девочка слишком торопилась на зов тётушки Бенеды, а поэтому не стала задерживаться и сразу молнией рванула на кухню.
   Хлебное священнодействие уже началось: костоправка шмякнула кусок теста о стол, и он превратился в лепёшку. Рамут трижды вымыла руки, вытерла их чистым полотенцем. Колпак и передник уже ждали её на гвоздике.
   — Долго сегодня изволила почивать, сударыня моя, — усмехнулась Бенеда.
   — Прости, тётушка, — пробормотала девочка, отрывая и разминая пальцами свой кусок теста, чтоб он стал плоским и круглым. — Полночи что-то мне не спалось, а потом как вдруг уснула... Пока этот придурок Гудмо не разбудил.
   — Чего ж тебе не спалось, дитятко? — Бенеда шмякнула о стол вторую лепёшку — точно рядом с первой.
   — Сама не знаю, — вздохнула Рамут. — Просто день вчера был такой...
   — Какой? — Костоправка раскрутилась и шарахнула третью лепёшку, да с такой силой, что стол пошатнулся. Ещё б чуток посильнее — и столешница треснула бы пополам.
   Рамут пожала плечами. Слова не подбирались, а мысли летели к камину, где сидел кто-то в красивом (наверно) кафтане и великолепных сапогах. Уж не матушка ли? А Рамут так спешила, что даже не поздоровалась с ней...
   Лепёшки были готовы. Часть Бенеда отложила на большое блюдо, а остальное оставила в хлебном ларе. Сняв передник и колпак, она открыла дверь и позвала:
   — Дуннгар! Завтрак! Накрывай на стол...
   Камин весело озарял комнату уютными отблесками пламени, а из кресла навстречу Рамут поднялась матушка, но какая!.. Её стёганка и штаны ещё не высохли, и ей пришлось облачиться в парадный мундир — приталенный красно-чёрный кафтан с двумя рядами пуговиц, укороченный спереди и длинный сзади, тёмно-красные штаны с золотыми кантами в боковых швах и зеркально блестящие сапоги выше колена. Ало-золотые наплечники блестели бахромой, а крахмальный воротничок рубашки был подхвачен белым шёлковым шейным платком, жёстким краем почти упираясь Северге в подбородок. Кафтан сидел великолепно, подчёркивая её подтянутое, сильное тело и безукоризненную воинскую выправку. Вчера вымытые волосы снова были строго убраны в косу и лоснились от укладочного масла. К этому облачению полагалась ещё треугольная шляпа; она висела на гвоздике вместе с плащом, отделанная по краям белым пухом и пёрышками. Мрачные, тёмные доспехи и грубые сапожищи, окованные сталью, предназначались для ратного поля, а в этом щегольском наряде воинам Дамрад предписывалось появляться на смотрах, в присутственных и общественных местах. Тщеславная Владычица не жалела средств на красивую форму для своего войска.
   От всего этого военного великолепия у Рамут отвисла челюсть, и она в полном ошеломлении не могла вымолвить ни слова. «Матушка, какая ты сегодня... потрясающая!» — требовало сказать сердце, но язык у девочки просто отнялся. Впрочем, и в красивом мундире глаза у Северги оставались прежними — двумя морозными клинками, способными одним взглядом-ударом разделать душу на тонкие пластики. Напоровшись на них, Рамут опять обмерла и потупилась. Плохо слушающимися губами она пролепетала:
   — Матушка, доброе утро. Прости, что не поздоровалась.
   Ответ был кратким и сдержанным:
   — Доброе утро, детка.
   На завтрак обычно подавались остатки вчерашнего ужина, но ради гостьи мужья Бенеды расстарались и наготовили свежей снеди.
   — Всё с пылу-жару, госпожа, кушай, — потчевал Дуннгар.
   Рамут рано утром редко бывала голодна и обходилась обычно половинкой лепёшки с маслом и чашкой горячего, янтарного отвара листьев тэи. Ни один мускул не дрогнул на бесстрастном лице Северги, но рука протянулась, взяла тарелку девочки и положила на неё кусок жареной рыбы и пару отварных земляных клубней.
   — Завтрак должен быть основательным, иначе к обеду ноги таскать не будешь. Поверь мне, я кое-что в этом понимаю.
   Политые растопленным маслом золотистые клубни испускали соблазнительный парок. Земняки Рамут любила, но только свежие и горячие: остывая, они становились скучными, клейкими и противными. Эти, к счастью, были свежайшими и рассыпчатыми, и девочка их одолела без особого труда, а вот кусок рыбьей плоти не вызывал у неё приятных чувств.
   — Рыбу я не ем, матушка, прости, — сказала она, не поднимая глаз от тарелки.
   Она боялась, что от взгляда Северги треснет посуда, но ничего такого не произошло. Матушка лишь спросила спокойно:
   — И почему же?
   — Ну... это для меня то же самое, что есть, к примеру, твою жареную руку, — сказала Рамут.
   Она подобрала это «невкусное» сравнение, чтобы доходчиво донести свои чувства, и у неё это получилось как нельзя лучше. Все перестали жевать.
   — Буэ, — высунул язык и скорчил рожу Гудмо.
   Впрочем, желудок и нервы у него были покрепче, чем у иного взрослого. Этот обжора съел бы что угодно, когда угодно и с чем угодно. И в любой обстановке. Сейчас он только красноречиво выражал всеобщие впечатления от слов Рамут.
   Северга осталась невозмутима, как заснеженная вершина.
   — Думаю, детка, ты говоришь о том, чего не знаешь. А рука — это далеко не самая лучшая часть, — молвила она, отправляя в рот кусочек очищенной от костей рыбы. — Жилы одни да кости. Мне доводилось есть поджаренные сердца и печёнки врагов — вот это уже кое-что. Но печёнку лучше употреблять сырьём. Так она полезнее.
   За столом повисла такая тишина, что Рамут слышала биение собственного сердца. А Бенеда молвила, крякнув:
   — Мы охотно верим, Северга, что ты знаешь толк во вкусной и здоровой пище. Но эти разговоры... кхм... немного не к столу.
   — Прошу прощения, если разговор свернул в неприятное русло. — Уголок губ матушки приподнялся, но глаза оставались жёсткими, ледяными и острыми. — Я лишь хотела показать Рамут, что говорить следует только о том, что испытано на собственной шкуре. Всё прочее — сотрясение воздуха словами, за которыми ничего не стоит. Всё, я умолкаю.
   Завтрак продолжился, но уже как-то вяло. В груди у Рамут снова стоял ком дурноты, но не от разговоров о печёнке врага, а оттого, что матушка опять одержала победу. Уже не имела значения сама отправная точка этой познавательной беседы — рыба, кусок которой так и остался нетронутым на тарелке. Матушку невозможно было ничем «пробить», впечатлить, удивить или напугать. Всё самое страшное она уже видела и испытала на себе.
   Дни потекли в привычном русле. Бенеда приняла нескольких покалеченных, ознакомив Рамут с их случаями до и после лечения; девочка помогала за ними ухаживать, снова окунувшись в чужую боль до стука в висках и темноты в глазах. В её душе зрел новый, прочувствованный и выстраданный ответ на вопрос о том, почему она не ест мяса, рыбы и птицы, но интересовал ли он матушку? Та уходила гулять в одиночестве, а возвращалась с добытой в горах и лесу дичью. Если же она оставалась дома, то предпочитала кресло у камина и кувшин с настойкой. Пила она, пока её взгляд не становился стеклянным, но на чёткость речи и собранность движений это почему-то никак не влияло.
   Пару-тройку раз они выпивали с тётушкой Бенедой вдвоём — как правило, уже поздно вечером, когда все отправлялись спать.
   — Северга, прости, ну не могу я тебя понять, — сказала костоправка, приняв «на грудь» полкувшина крепкого зелья. — Это же твоя родная кровинка, твоя выстраданная девочка — и ты её даже не обнимешь ни разу, не прижмёшь к себе, не поцелуешь, слова ласкового не скажешь... Как так можно?
   — Тётя Беня, я воин, — ответила Северга, подбрасывая в огонь поленья. — Чем меньше её привязанность, тем меньше будет боли, когда вам принесут весть о том, что я убита. А вам её рано или поздно принесут. Чем меньше она прольёт слёз обо мне, тем лучше.
   Грудь Бенеды от тяжёлого вздоха всколыхнулась.
   — Дорогуша, привязанность уже есть. И дальше она будет только крепнуть. Девчонка уже тебя любит, тянется к тебе. Где это видано, чтоб дитё матушку не любило, даже такую непутёвую, как ты?
   — Особой любви я в её глазах не вижу, только страх, — усмехнулась Северга, наполняя чарки вновь. — Но пусть уж лучше боится, чем любит. Зато сожалеть обо мне не будет.
   — А я вот вижу в её глазах совсем другое. — Крякнув, Бенеда выпила, утробно отрыгнула воздух. — И Гырдан тоже хорош... Ни разу своё дитятко не навестил, скотина такая. Ну, что с него взять... Охламоном был, охламоном сдохнет.
   — Уже. — Северга посуровела, её тёмные брови сдвинулись в одну грозную черту на побледневшем лице, скулы взбугрились желваками. Пить она не спешила, сжимая чарку в руке.
   — То есть? — Теперь нахмурилась и Бенеда, подавшись всем телом вперёд.
   — Уже сдох, тёть Беня. Погиб. Нет его больше. — Северга медленно, с натугой влила в себя хмельное, занюхала рукавом, блеснула клыками в коротком ожесточённом оскале.
   — Да неужто?! — охнула костоправка, откидываясь назад. — Ох, чешуя драмаука мне в рот... Огорошила ты меня, дорогуша, огорчила вестью... Непутёвый был тоже, а всё-таки племяш мой родной. Жалко засранца. — И Бенеда провела рукой по потемневшему, вытянувшемуся от хмеля и сокрушения лицу. — Как же это вышло-то?
   — Неважно уж теперь. — Северга снова оскалилась, словно у неё занемело лицо, и она пыталась его размять. — Убили его.
   Они не подозревали, что Рамут слушала их разговор в тени лестницы, зажимая себе рукой рот и задыхаясь от рвущих грудь рыданий. Когда матушка с Бенедой разошлись по комнатам, девочка проскользнула к себе и бросилась на постель.
   Она плакала полночи, выла в подушку и грызла наволочку клыками, пока не порвала. Выплёвывая перья, она размазывала слёзы по лицу, а в груди колоколом гудела боль. Под утро Рамут начала одолевать дрёма, и в солёном полусне ей мерещилась мужская фигура, которая склонялась над нею в сумраке. Она пыталась поймать её, но руки хватали пустоту.
   Надо было вставать, а отягощённая скорбной бессонницей голова Рамут сама клонилась на порванную подушку. Грядущий день нависал неподъёмной глыбой, давил и угнетал. Нет, не подняться... Хоть ложись и умирай. Надеясь, что умывание снегом её хоть немного взбодрит, Рамут направилась во двор; в гостиной у растопленного камина уже сидела матушка — в серой атласной безрукавке и белой рубашке с шейным платком. Щегольские сапоги от парадного мундира мерцали, ловя отблески пламени. В утреннем зимнем сумраке её лицо казалось мертвенно-бледным, даже тени залегли в глазницах. Выпили они с тётушкой вчера немало, но матушка была опрятно одета и причёсана — ни одной расстёгнутой пуговицы, ни одного выбившегося из косы волоска.
   — Доброе утро, матушка, — быстро поздоровалась Рамут, собираясь проскочить мимо.
   Но проскочить не получилось: снова её ноги захлестнула незримая петля власти.
   — Рамут, подойди, — раздался строгий голос.
   Девочка застыла перед матушкой в зимнем ожидании. Камин горел жарко, но вокруг неё словно завывала метель, а мороз щипал тело и душу.
   — Посмотри на меня. — Снежно-ровный голос, а каждое слово — как точный бросок кинжала.
   Взглянуть в эти глаза было всё равно что добровольно насадиться грудью на пику, но Рамут сделала это — заколола себя о стальные клинки, отшлифованные вьюгой.
   — Ты плакала, — сказала Северга. — Что случилось?
   — Нет, матушка, я не плакала, — быстро и глухо пробормотала Рамут, не выдержав поединка взоров и сдавшись первой.
   — Я не люблю, когда мне врут. — Из снежной равнины голоса Северги грозно поднялась ледяная лапа, готовая к пощёчине. — У тебя глаза красные, будто ты несколько ночей не спала и рыдала. Говори правду, пожалуйста.
   Ком дурноты разливал струи слабости из груди по всему телу. Стоять стало тяжело, но опоры не было, а глаза снова предательски затянуло влажной солёной болью.
   — Вчера я услышала голоса и проснулась... Вы с тётушкой разговаривали... Ты сказала, что мой батюшка умер. Что его... убили.
   Слова вырывались из груди тугими сгустками крови, слабые ноги уже не держали Рамут, и она зашаталась. Матушка видела каждое её движение, ловила каждое слово: неистовая сталь её глаз жадно впитывала душу Рамут.
   Жужжащая пелена медленно сползла. Каким-то образом девочка очутилась в кресле: видно, матушка усадила её на своё место, а сама теперь стояла рядом, заложив руки за спину. Рамут видела лишь её расставленные ноги в блестящих сапогах, не в силах поднять залитый слезами взгляд выше.
   — Что ещё ты слышала? — спросила Северга.
   Что могло ответить мёртвое, недвижимое горло? Рамут вся ссутулилась тающим снеговиком, смыкая холодеющие веки. Какое-то звяканье донеслось до её слуха; матушка присела около неё, поднося к её рту чарку, из которой пахло резко, пряно и крепко.
   — Только один глоток.
   Внутрь пролился жидкий пожар, кашель сдавил горло, нутро судорожно подпрыгнуло. Матушка задрала Рамут голову за подбородок.
   — Подыши глубоко.
   Пожар улёгся, превратившись в уютный, укрощённый огонь — как в камине. Дурнота отступала, даже руки согрелись.
   — Так что же ты ещё слышала? — повторила свой вопрос матушка.
   То, что Рамут слышала ещё, выпускать наружу не следовало: слишком больно, как удар туго скатанным до каменной твёрдости снежком. У неё хватило сил соврать:
   — Больше ничего.
   — ПРАВДУ! — хлёстко грянуло на всю комнату.
   Занесённая в ожидании снежная лапа обрушилась на Рамут, и она застыла ледяным изваянием, покрывшись трещинками. Внутри тлел уголёк, который не давал ей промёрзнуть полностью, но кровь отхлынула от лица, рук и ног, и они стали хрупкими и бесчувственными. Наверно, Рамут вся побелела, как простынка, потому что послышался вздох матушки. Видно, она сожалела о своей резкости. Снежная лапа опустилась, улеглась, снова став белой зимней равниной.
   — Девочка... Просто скажи, как есть.
   — Больше ничего. — По оттаивавшим щекам Рамут ползли тёплые слёзы.
   Матушкины сапоги заблестели: она прошлась вдоль камина — от кресла до кресла.
   — Ну ладно, допустим, я тебе верю. — Снежно-ровный голос звучал устало, в нём снова слышалась эта шершавая нотка, делавшая его уже не таким холодным, гладким и острым, как сосулька. — Но ведь ты совсем не помнишь отца. Ты не можешь его помнить: он держал тебя на руках всего раз, сразу после твоего рождения. Как можно оплакивать незнакомца? Ты даже не знаешь, каким он был... Плохим или хорошим.
   — Он был хорошим, я верю... Я знаю. — Закрывая глаза, Рамут снова видела тень мужской фигуры. Она не угрожала, а склонялась ласково, словно бы желая обнять.
   Слёзы уже струились щекотно и безудержно, она ничего не могла с ними поделать. Пусть снежная лапа голоса бьёт, пусть клинок взгляда рубит и колет — неважно.
   — Ты права, — задумчиво проговорила матушка, останавливаясь у огня и опираясь о каминную полку. Пламя плясало в её глазах, но теплее они от этого не становились. — Он был достойным. Пожалуй, единственным из мужчин, которого мне хотелось уважать.
   Рамут вытирала слёзы краешком рукава, и матушка, вскинув острый взгляд, спросила:
   — Где твой платок?
   Сказать было нечего: носовой платок Рамут частенько забывала брать с собой. Северга достала из нагрудного кармашка свой — накрахмаленный с солью до блеска, приложила его к мокрой щеке девочки.
   — На, возьми.
   — Благодарю, матушка, — пролепетала Рамут. Юркой пташкой с языка сорвалось: — И ты — хорошая.
   Это сердце пискнуло, обходя острые преграды в виде сосулек, ощетинившихся со всех сторон. Но его смешной и глупый голос утонул в ледяной бездне.
   — Ты меня не знаешь. Я — тварь, каких ещё поискать надо. Лучше не привязывайся ко мне.
   Лицо матушки застыло жёсткой, высеченной из камня маской, от которой веяло холодом и безжалостной жутью. Рамут словно под лёд провалилась, в тёмную зимнюю воду. Но сердце тлело тёплым угольком и шептало: «Верь...»
   — Нет, ты хорошая, — еле слышно повторила она. — Ты не сделаешь мне ничего плохого, я знаю.
   Подобие усмешки прорезало уголок неподатливых, каменных губ Северги.
   — Лучше не пытайся погружаться во мрак моей души. Но одно ты снова угадала верно: тебе я не причиню зла никогда.
   Она провела у Бенеды ещё дней десять. С Рамут они изредка встречались взглядами, и каждый раз это было непростое испытание. Но внутри росло что-то новое — властное, непобедимое, в тысячи раз сильнее самого острого стального клинка. Сердце Рамут резалось о него в кровь, обмирало снова и снова, то покрывалось инеем, то варилось в кипятке, но прежним быть уже не могло и обратной дороги не знало.
   Опять навалило много снега, и Рамут, расчищая эту девственную перину, не удержалась от соблазна плюхнуться в неё с разбега. Это был чистый, холодящий восторг, в котором она купалась с головы до ног, а забытая лопата торчала в сугробе. Балуясь, Рамут не замечала ничего и никого вокруг себя, а поймав на себе царапающую сталь знакомого взгляда, застыла от смущения. Северга стояла на крыльце, опираясь о косяк, и наблюдала, как она барахталась. Как давно? Рамут не имела понятия, но ей вдруг стало до жаркого румянца неловко, что её застали за таким легкомысленным делом. Северга вышла под лучи Макши в одной рубашке с безрукавкой, даже не набросив плаща. Седой пар рвался из её ноздрей, сапоги скрипели по свежерасчищенной тропинке, которую проложила Рамут по двору, прежде чем увлечься снежным купанием.
   — Бесполезный труд, — молвила она, покачав черенок лопаты. — Не сегодня — завтра всё опять занесёт. Впрочем, можно хотя бы размяться.
   С этими словами она закатала рукава, выдернула лопату из сугроба и принялась раскидывать снег огромными кусками, прокладывая тропку дальше, к колодцу. Выпрямившись, чтобы перевести дух, она устремила взгляд к горным вершинам. Шрам на морозе побелел, пересекая её лицо наискосок, через лоб и щёку. Глаза Северги, ловя дневной свет и снежный отблеск, сами стали почти белыми, жгуче-леденящими. Рамут вдруг до невыносимой, крылатой тоски захотелось вызвать на этих жёстко сложенных, твёрдых губах улыбку.
   — А Гудмо, когда был маленький, писался в постель, — сама не зная, зачем, рассказала она. — С ним и сейчас это порой случается.
   — Хм... Ну, и к чему мне эти сведения? — Северга снова налегла на лопату, расшвыривая снег то в одну сторону, то в другую.
   — Ну... Не знаю, — смутилась от этой неуютной, непробиваемой серьёзности Рамут. — Это смешно, наверно.
   — В выставлении чужих недостатков напоказ нет ничего смешного, — ответила матушка, продолжая работать.
   Рамут снова ощутила комок дурноты в груди — так было всякий раз, когда она осознавала свой промах. Впрочем, сейчас она скатала его внутри себя, как снежок, а потом сплющила о рёбра. И попыталась опять:
   — А хочешь, покажу, какая морда бывает у драмаука, когда он несёт яйца? — И Рамут сделала вид, будто тужится, корча при этом уморительнейшую, на её взгляд, рожу. — Ы-ы-ы...
   Этой шуткой они с Гудмо когда-то смешили друг друга до упаду, но с Севергой она почему-то не сработала. Матушка выпрямилась, глядя на Рамут сверху вниз пронизывающим, как горный ветер, взглядом, от которого девочка словно в сугроб провалилась.
   — Опять говоришь о том, чего не знаешь. Никто никогда не видел этого, потому что драмауки никому не позволят увидеть себя во время кладки. А если кто-то подобрался слишком близко — всё, он покойник. Когда попадаешь в лапы к драмауку, он сжимает тело так, что рёбра ломаются и вонзаются в лёгкие. Обломки кромсают твои внутренности, как ножи. Если какой-то из них проткнёт тебе сердце и ты умрёшь сразу — считай, повезло. Если не повезло — тебя будут душить долго, а потом сбросят с высоты на скалы. Мы охотились за их яйцами и видели этих тварей вблизи. Многих хороших ребят недосчитались. Так что когда берёшь в руки баночку с каким-нибудь снадобьем на основе яиц драмаука, каждый раз вспоминай, что она оплачена чьими-то жизнями.
   На сей раз ком дурноты обездвижил Рамут основательно и надолго. Северга была этаким тугим сгустком холодной силы, напичканным острыми шипами. Нажми беспечно на какое-то место — и изнутри с лязгом выдвинется стальной штырь, пронзив ладонь насквозь. Это отбивало охоту шутить с ней, но Рамут, до слёз закусив губу, искала хоть какой-то способ вызвать наружу тот свет, который, возможно, жил где-то глубоко под этой колючей, отпугивающей оболочкой.
   — Матушка, — окликнула она Севергу.
   Не успела та снова выпрямиться и обернуться, как Рамут с разбегу прыгнула на неё белкой-летягой, и они вместе плюхнулись в снег. По погоде одетой девочке такие «купания» были нипочём, а вот матушке, вышедшей во двор в одной рубашке и жилетке, эта выходка не показалась забавной. На Рамут обрушилась убийственная волна клыкастой звериной ярости.
   — Никогда так не делай! — сверкая побелевшими, как ледышки, глазами, рявкнула Северга.
   Этим рыком Рамут сдуло с ног. Повалившись на дорожку, она сжалась в комочек; ей померещилось, что снег под нею стал мокрым и жёлтым — не иначе, с ней вышла та же неприятность, что и с Гудмо. Впрочем, так ей лишь показалось. В следующий миг она оторвалась от земли, подхваченная Севергой, а ухо ей тепло защекотал шёпот:
   — Не делай так, потому что я могу жестоко отомстить.
   И Рамут с визгом полетела в самый большой и пышный сугроб. Толщина снега была огромной, и о землю она, конечно, не ударилась, но на несколько мгновений её охватила колюче-льдистая смесь ужаса, восторга и удушья. Снег лез за шиворот, в рот, в нос и уши, в его холодных объятиях перепутались верх и низ, правое и левое, и Рамут долго бултыхалась, прежде чем смогла с горем пополам выбраться — запыхавшаяся, с рдеющими щеками и разрывающейся от хохота и крика грудью. Матушка тем временем невозмутимо отряхивалась: изваляла её Рамут в снегу основательно. Подобрав и воткнув лопату, она сказала:
   — Ладно, это твоя работа. Продолжай.
   Улыбка Рамут уже была готова угаснуть, а хохот умереть под рёбрами, так и не родившись, но Северга, направляясь по дорожке к дому, обернулась через плечо и подмигнула. С неулыбчивым ртом и каменно-суровым лицом, но подмигнула! Она скрылась в доме, а Рамут, обессиленная, но счастливая, рухнула и растянулась поперёк дорожки. Сегодня был великий день. И последний день отпуска матушки.
   Рано утром юная навья проснулась от тоскливой пустоты в груди. За окном темнело морозное звёздное небо с воронкой, бесприютно простираясь над матушкиной дорогой в неизвестность. Острыми когтями в сердце впилась боль: переступив порог дома, она могла уже никогда не вернуться — как отец. Охваченная всеобъемлющим отчаянием, Рамут выскочила на лестницу в ночной рубашке и босиком.
   Северга, уже с мешком за плечом, вложила тётушке Бенеде в руку увесистый, туго набитый кошелёк. Костоправка нахмурилась.
   — Это ещё зачем?
   — На девочку, — ответила Северга. — Ты ведь за свой счёт её кормишь-поишь.
   — Она как-никак родня мне — племяша Гырдана дочурка, — отрезала Бенеда, возвращая кошелёк. — Не объела она меня, не опила. Так что оставь свои кровавые деньги себе.
   На скулах Северги заходили суровые желваки, в глазах замерцал зимний блеск. Задели её, наверно, тётушкины слова, но в ответ она ничего не сказала. Дуннгар, стоявший тут же, осмелился супругу поправить:
   — Не кровавые, матушка, а кровные. Разница есть.
   На правах старшего мужа он иногда перечил жене, вставляя своё мнение; младшие за это получили бы, самое меньшее, подзатыльник, а Дуннгару сходило с рук и не такое. К нему знахарка прислушивалась, звала его «отец» и относилась дружески. Сейчас она ему лишь бросила мрачно и досадливо:
   — Цыц. — И, заметив на лестнице Рамут, вздохнула: — Ты уж не обижайся на матушку, родная... Не хотела она тебя будить. Прощаться — дело тягостное.
   — Не надо оправданий, тёть Беня, — сказала Северга, вскидывая и поворачивая голову в сторону девочки.
   В комнатах было тепло, но на лестнице всегда почему-то гуляли сквозняки. Рамут трясло — то ли от зябкого веяния в спину, то ли от выдирающей нутро когтями тоски. Могучими лапами драмаука стискивало грудь эхо слов: «...тем меньше будет боли, когда вам принесут весть о том, что я убита...» «Убита» тупым ножом втыкалось под сердце.
   — Ну, что ж вы обе столбами-то встали, а?! — воскликнула Бенеда. Не утерпев, она схватила Рамут, поднесла к Северге и всунула ей на руки. — На! Пока не поцелуешь её, не отпущу! Даже не надейся.
   Матушка не спешила выполнять её пожелание-приказ, просто смотрела на Рамут — как всегда, неулыбчиво и испытующе. Прижатая к её груди, девочка до душевной крови, до нервного изнеможения насаживала себя на стальной штырь взгляда. Она отбрасывала все свои «боюсь» и «не могу выносить», ведь это мог быть последний раз, когда она видела эти глаза — страшные, но родные. Так уж выходило, что других у неё не было. Дрожь усиливалась, тряслись теперь даже губы, и ими Рамут неловко ткнулась в прохладную щёку матушки.
   — Если уж целуешь — целуй по-настоящему, — сказала Северга.
   Рот Рамут сплющился под сухими сомкнутыми губами, твёрдыми, как каменный край колодца. Это и обжигало, как глоток хмельного, и повергало в холод отчаянного, прощального надлома. Рамут в первый миг захлебнулась, провалившись в омут онемения.
   — Только так. — Нет, голос матушки не дрогнул, просто осип. Не от чувств ли? Нет, это хмурое, как серые скалы, лицо и эти ранящие до крови глаза никогда не выражали ничего нежного.
   Ещё несколько приступов дрожи мучительно дёрнули Рамут — и с её пересохших губ слетело:
   — Прощай, матушка...
   — Может, ещё и свидимся, — задумчиво проронила Северга. — Ты хочешь этого? Если да, я сделаю всё возможное и невозможное.
   Кто-то незримый жестоко перекрутил Рамут горло, искорёжил плечи и грудь, напрочь лишив возможности не только говорить, но и толком дышать. Она пыталась всё выразить взглядом, но, наверно, у неё плохо получалось.
   — Ну... Прощай так прощай. — И матушка поставила Рамут на ноги.
   — Да хочет она, хочет! И будет тебя ждать! — вскричала Бенеда, воздевая руки. — Ну что ж вы обе за недотёпы-то косноязыкие такие, а?! Толком изъясниться не можете... Сил моих нет на это смотреть!
   — Уж какие есть, — хмыкнула Северга.
   — Когда в следующий-то раз нагрянешь? — желала знать костоправка.
   — Как отпуск снова дадут, так сразу, — коротко бросила матушка.
   Рамут только переминалась на босых озябших ногах, глядя ей вслед. «Оглянись, оглянись», — неслось из груди с каждым вздохом. Зимний звёздный мрак был уже готов проглотить Севергу, но на пороге она обернулась. Её губы не дрогнули, храня суровое молчание, но глаз подмигнул кратко и быстро, почти незаметно... И тугие цепи на сердце Рамут лопнули, а по жилам заструилось тепло.
  
   Часть 2. Дочь врага
   С тёмного вечернего неба валил крупными хлопьями снег, отделка зданий излучала молочно-серебристый свет, и городские улицы окутала зимняя сказка. Поскрипывая сапогами по пушистому покрывалу на мостовой, Северга в чёрно-красном мундире шагала под снегопадом. Золотые канты и галуны на её форме мерцали, блестели голенища сапогов, а горло обнимал жёсткий воротничок с белым шейным платком. Чёрный плащ развевался и мрачно колыхался, и его край приподнимала парадная сабля. Под мышкой навья несла широкую коробку со сладостями и ещё две коробочки поменьше — подарки.
   Рукой в белой перчатке Северга поправила треуголку, надвинув её чуть глубже на лоб. Из-под полей холодно мерцали её стальные глаза. У ворот своего особняка она остановилась и сказала в звуковод:
   — Дом, это я.
   Дом отозвался серебристо-хрустальным перезвоном и тотчас впустил хозяйку.
   «Добро пожаловать, госпожа Северга. Госпожа Тéмань — дома. Она вернулась час назад».
   — Хорошо, дом, благодарю.
   В прихожей к навье тут же подплыла вешалка — принять у неё плащ, перчатки и шляпу. Её шаги гулко отдавались в мраморных коридорах.
   Темань томно возлежала на подушках, окружённая прозрачной, как белый туман, занавесью балдахина над постелью. Заслышав звон, оповещавший о прибытии Северги, она не преминула принять соблазнительную позу и красиво распустила длинные золотые волны волос по плечам — будто так и было. Её прикрывал лишь короткий шёлковый халатик на голое тело, прихваченный на одну пуговицу.
   — Здравствуй, любимая. — Северга поднялась по ступенькам к роскошной кровати, разложила на простыне коробки. — Тебе.
   — М-м! — Темань с любопытством открыла сначала самую большую, увидела сладости и сама расплылась в медовой улыбке: — О, ты знаешь, что я люблю!
   В двух других коробочках были новейшие духи, пудра, румяна, краска для губ и душистое масло для тела, а также усыпанные алмазами гребни для волос — закалывать и украшать причёску.
   — О, какая прелесть! Благодарю тебя тысячу... нет, десять тысяч раз! — Темань перебрала, внимательно рассмотрела все подарки, после чего гибкой кошечкой поднялась с ложа, скользя ладонями по кафтану Северги. — Ты великолепна, моя храбрая воительница... Когда ты в торжественном облачении, это напоминает мне день нашего знакомства! Это так заводит...
   Избитые, но отточенные слова ложились на свои места-выемки без зазора, без задоринки, а в чисто-голубых глазах красавицы горел настоящий жар страсти. Темань тёплой змейкой-соблазнительницей обвивалась вокруг холодной, только что зашедшей с мороза Северги.
   — Я так соскучилась, — ворковала она в горячей близости от твёрдого рта навьи.
   Если дочку Северга целовала в губы крепко, но целомудренно, то пухлый, спелый рот любовницы она обхватила со всей полнотой власти и погрузилась в его горячую, шёлковую и сладкую глубину. Темань отвечала на поцелуи с ноткой подобострастия, самозабвенно и старательно. Её язычок был проворен, ласков, игрив: то изображал из себя испуганную жертву, то сам вдруг бросался в страстное нападение. Пускаясь в приятную охоту за ним, Северга отбрасывала мысль о том, что со стороны любовницы всё это — хорошо разученное, отработанное до последнего движения, вздоха, взгляда. Она играла то, чего Северга хотела, иногда даже перебарщивая. Впрочем, порой Темань проявляла все признаки увлечённости этой странной игрой, но холодный стерженёк робости и неуверенности, запрятанный глубоко под слоями и наигранного, и искреннего, всё-таки чувствовался. Тонко, едва заметно. Но иногда забывался.
   Руки Темани уже расстёгивали на навье красные форменные штаны, намереваясь забраться внутрь. Северга чуть расставила ноги, позволяя шаловливым пальчикам делать своё дело; пока они умело орудовали там, её веки блаженно подрагивали, губы кривились в подобии усмешки, а подбородок вскидывался. Ротик Темани влажно дышал, скользил по её нижней челюсти, захватывал шею, горячо шептал на ухо пошлые до тошноты нежности, но их Северга терпела как вынужденно-необходимое сопровождение телесной услады. Что-то ей, впрочем, не понравилось, царапнуло ухо, и она процедила:
   — Лучше молчи.
   Та покорно замолкла. Работать телом у Темани получалось лучше, чем говорить слова. В словах игра чувствовалась сильнее. А тело — всего лишь тело. Набор сладострастных точек, одну из которых любовнице успешно удалось ублажить. «Разряжаясь», Северга коротко рыкнула, оскалив белые клыки, и толкнула Темань на постель, поддёрнула и застегнула штаны. Сладости в обёртках рассыпались из коробки по простыне. Женщина-воин отошла к окну, переводя дух — снегопад был сейчас кстати.
   — Кушай, кушай, моя пташка, — рассеянно бросила она Темани через плечо. — Это всё тебе. Я, ты знаешь, сладкое не ем.
   Темань разлеглась на животе, болтая согнутыми в коленях ногами, развернула пирожное и откусила. При этом она так недвусмысленно и развратно разевала рот, что сомневаться не приходилось: ротик этот способен на многое. Опять переигрывала. Не такая она была на самом деле. Конечно, совсем не такая.
   А перед глазами Северги стоял далёкий ясный день, полный света Макши, и барахтающаяся в снегу Рамут. Это было давно, не в эту зиму. Она долго жила воспоминаниями об этом дне, пока снова не приехала в отпуск. Разгоревшиеся зимним румянцем щёчки хотелось целовать бесконечно, но навья давила в себе ростки нежности. Ни к чему взращивать это. Путь воина — путь смерти, это она усвоила ещё со школы головорезов Дамрад. Жизнь могла оборваться в любой миг. Хорошо ещё, если её сожгут сразу, никого не оповещая, а если тело погрузят для сохранности в хмарь и отправят на похороны в Верхнюю Геницу? Она указала эту деревушку в бумагах как место жительства родственников на случай своей смерти и теперь жалела об этом. Следовало поставить прочерк. Ещё не хватало дочке увидеть её мёртвой и испугаться. Лучше было бы вообще никогда не навещать Рамут, как и поступил Гырдан — без сомнения, правильно. Девочка немножко поплакала и успокоилась, потому что отца никогда в жизни не видела и привязаться не успела...
   Но тоска по ней — почти телесная, выкручивающая нутро — выла в Северге диким зверем и звала туда, в горы, словно они с Рамут всё ещё были связаны пуповиной. И Северга не удержалась. Там она и оставила своё сердце: на войне оно ей было всё равно ни к чему, а Темани хватало и тела.
   — О чём ты думаешь, радость моя? — промурлыкала Темань, сладострастно изгибаясь на широкой, готовой для утех постели.
   — Не твоё дело. — Ответ Северги был груб и резок — из-под дёрнувшейся в оскале верхней губы. Мысли о дочке следовало беречь и держать в чистоте.
   — М-м, — надулась сожительница. — Ну, иди уже ко мне! Что там, на улице, такого? Ведь я же лучше вида из окошка, не так ли?
   У неё было безукоризненное, грамотное произношение: Темань получила прекрасное образование — не Северге чета. То, как она выговаривала каждый звук, одновременно и затрагивало похотливые струнки, и вызывало желание угостить эту смазливую мордашку пощёчиной. Не потому что навья ненавидела тех, кто учился лучше неё, нет. Темань просто иногда нарывалась — норовила побольнее ткнуть Севергу, уколоть обидой, прощупывая чувствительные места.
   Северга подошла к постели, возвышаясь над Теманью. Та потянулась к её парадному оружию, ощупала рукоять, скользнула пальцем по ножнам.
   — Какая у тебя... большая сабля!
   Ну, не умела она обойтись без пошлых намёков, когда входила в образ этакой распутницы, жадной до плотских утех. Северга вынула клинок из ножен — светлый, суровый, остро заточенный. Им можно было бы располовинить красотку Темань с одного удара, но Северга отбросила мысль о подобном. Нет, рука не поднималась на такую прелесть.
   — Достаточно большая для тебя? — хмыкнула она, забираясь острием под полы халатика.
   Темань, многообещающе улыбаясь, раздвинула колени, и Северга пощекотала мягкие влажные складочки — осторожно, чтоб не порезать.
   — Вся войдёт и ещё место останется. — Темань облизнулась, выгибаясь и двигая тазом так, словно хотела бы насадиться на клинок. Хорошо, что у неё хватало ума делать это понарошку, а то кровищи была бы полная кровать.
   Северга скользнула саблей по плоскому, поджарому животу Темани и подцепила пуговичку, на которой полы едва держались. Чпок! Та отлетела, и взгляду навьи открылось изящное, дышащее соблазном тело. Взгляд любовницы стал томно-бархатным, без блеска, а рот приоткрылся словно бы в предчувствии наслаждения. Северга наколола на саблю пирожное и протянула ей. Темань его медленно съела, смакуя каждый кусочек, а потом принялась облизывать клинок.
   — Порежешься же, дурочка, — усмехнулась Северга.
   Но язык Темани мягко, шелковисто обвивался вокруг опасно острой стали, и это заводило самым подлым и сладким образом. Он ласкал саблю, а горячие толчки радости между ног ощущала Северга. Эту связь женщины-воина с её оружием Темань нащупала сама, без подсказки, и стала при случае умело использовать в постельных играх. Ей удалось довести Севергу до высшей точки второй раз, при этом даже не касаясь её тела. Выдохнув, Северга резко бросила саблю в ножны, и Темань охнула, будто в неё кое-что глубоко заправили. А всё потому, что использовали они в постели и хмарь как особый чувствительный проводник: тонкая ниточка радужного вещества, обвиваясь вокруг клинка, каждым из своих концов прорастала в их тела. Северга начала двигать саблей в ножнах, и Темань откинулась со стонами, словно орудовали прямо у неё внутри. Это опосредованное соитие окончилось ещё одной яркой и сладостной разрядкой.
   Темань между тем сползла с постели, обвиваясь вокруг сапогов Северги — так и напрашивалась на унижение.
   — Ну, как ты тут себя вела? Изменяла мне? — Северга толкнула любовницу на пол, поставила на неё ногу.
   — Как ты можешь даже думать о таком, госпожа моя! — Та ласкала ладонями начищенный сапог, подошва которого плющила её мягкую грудь.
   В дом она, конечно, не могла привести никого со стороны: тот всегда предоставлял отчёт хозяйке. На работу Темань уходила к девяти утра, а возвращалась в семь вечера; о частых и подозрительно долгих задержках дом тоже доложил бы, если б Северга пожелала знать.
   Впрочем, и это тоже было игрой — в провинившуюся девочку и её строгую госпожу. Все эти игры Северга придумывала, чтобы раскрепостить Темань, потому что настоящая она была помесью бревна и сгорающей со стыда девственницы. Этакое тоненькое, изящное брёвнышко, которое снова и снова приходилось с горем пополам лишать невинности.
   — Ладно, верю. — Северга убрала ногу, и Темань опять принялась жадно оплетать её, будто плющ.
   Навья приказала дому наполнить купель: хотелось смыть дорожный пот. Темань собралась было юркнуть следом за Севергой в воду, чтоб там продолжить их сладострастные игры, но та коротко бросила:
   — Уйди, золотце, а? Хочу просто помыться.

*

   Найти убийцу Гырдана было нетрудно: у той драки имелись свидетели. Они и рассказали, что у отца её дочери как будто вдруг сердце забарахлило, и он потерял сознание, а его противник этим подло воспользовался. Увы, он был мужем начальницы одного западночелмерского города, и ему всё сошло с рук. Северга всё выяснила о нём и его семье, но сразу врываться в дом не стала, решила действовать изощрённее. Их любимая дочурка, Темань, подвизалась на чиновничьей стезе, работая в городской управе — под матушкиным крылышком, и именно к ней Северга сперва подобралась.
   В тёплый осенний день их знакомства она действительно была в парадном мундире: Темань, как она выяснила, млела от военных. С этим Северге просто повезло. Девица любила после работы прогуляться в общественном саду, любуясь цветами и водомётами, бродя по тенистым дорожкам и присаживаясь на скамейки. Северга, стоя за деревом, любовалась молодой красавицей. Маленькая изящная треуголочка сидела чуть-чуть набекрень на золотых волосах, уложенных в причёску; строгость служебного двубортного кафтана разбавляли великолепные серьги и ожерелье на открытой шее. Тёмно-серый деловой наряд выгодно подчёркивал все достоинства её сложения: тонкую талию, красивую осанку благовоспитанной барышни, соблазнительно-изящную линию плеч. Сапожки она носила невысокие, открывавшие обтянутую чулочками верхнюю часть голени. Ну, а всё, что выше, пряталось под брючками до колен, украшенными бантиками и блестящими пуговицами. Под мышкой у неё была маленькая сумка-чемоданчик для бумаг, а концом прогулочной тросточки девушка передвигала камушки и древесные шишки, складывая их на земле в какой-то узор. Служила она секретарём у собственной матушки.
   От щелчка каблуками Темань вздрогнула и подняла на Севергу глаза. Та стояла перед нею навытяжку, протягивая на обтянутой белой перчаткой ладони изумительный перстень с рубином.
   — Прекрасная госпожа, это не ты потеряла?
   Глазки у Темани блеснули при виде дорогой побрякушки, но она вежливо покачала головой, чуть-чуть улыбнувшись.
   — Очень красивый... Но это не моё.
   — Жаль, очень жаль, — молвила Северга с хорошо разыгранным огорчением. — Такая красота подходит только тебе.
   — А, я поняла, — усмехнулась Темань, стреляя томным взором. — Это такой способ завязывания знакомств?
   — Ты меня вмиг раскусила, мудрая госпожа, — осклабилась Северга в обольстительном волчьем оскале. — Ты разрешишь присесть рядом?
   — Что ж, прошу, — был милостивый ответ.
   Расположившись подле Темани на скамейке, Северга запечатлела на ручке красотки почтительный поцелуй, а та спросила, разглядывая её с плохо скрытым удовольствием (любила она форму, что поделать):
   — И часто ты знакомишься с девушками таким смелым образом? (Обращение на «ты» в Нави было общепринятым, а «вы» выражало подчёркнутую холодность и даже вражду).
   — На такую смелую наглость мне довелось решиться только при виде тебя, — ответила Северга.
   Сперва Темань приняла её за мужчину, а узнав правду, немного смутилась — впрочем, лишь совсем немного. Понятие об учтивом светском обхождении Северга имела, будучи всё-таки дочерью знаменитой зодчей, но чтобы ухаживать за образованной девушкой, требовалось кое-что большее, чем просто личное обаяние. Навья не была начитанной, не любила стихов — чем же она могла очаровать утончённую барышню? Северга решила не мудрствовать и просто быть собой, то есть — лихим воякой, побывавшим на множестве кровавых ратных полей. Следовало лишь смягчить жёсткие грани, о которые Темань могла порезать свою нежную душеньку и испугаться. Предварительно кое-что узнав о девушке, навья предполагала, что такой образ ей понравится, и не прогадала. Рассказы о битвах (разумеется, без излишних кровавых подробностей) увлекли Темань до блеска в глазах, а дальше всё пошло как по маслу. Привлекало девушку и оружие, и она подолгу с удовольствием любовалась саблей Северги. Та подмигнула:
   — Если хочешь, могу научить.
   Это предложение тоже попало в цель. Рука у Темани была, конечно, для оружия слабовата, но кое-каким приёмам Северга её обучила — всё в том же саду, где они встречались в одно и то же время. Когда они поцеловались поверх скрещенных клинков, навья поняла: очаровательная золотая головка вскружилась.
   — Воин из меня, конечно, не получится, — проговорила тогда Темань, пожирая Севергу туманно-нежным, испуганно-очарованным взором. — Но всё это так безумно увлекательно...
   Сабли были скрещены у них под подбородком; одно неосторожное движение вверх — и клинки могли бы разрезать потянувшиеся друг к другу губы, как ножницы.
   — Даже не знаю, что меня больше волнует и притягивает — то, что ты воин, или что женщина, — сказала Темань, бурно дыша после долгого, глубокого и нежного поцелуя. — Я никогда не видела подобных тебе. То есть, я хочу сказать, таких же... великолепных.
   Одним точным и звонким ударом Северга выбила из её руки саблю, а в следующий миг девушка очутилась в её крепких объятиях.
   — Поверь, и то, и другое сочетается во мне в такой сплав, который тебе ещё нескоро приестся, — не без доли самоуверенности проговорила она.
   И эти нескромные слова несли в себе правду. Темань была готова к следующему шагу, всё в её сияющих глазах говорило об этом, но Северга не спешила тащить красотку в постель. Настало время для исполнения второй части её замысла.
   Убийца Гырдана (имя его Северга вымарала из своей памяти; имени он был недостоин) слыл большим любителем гульнуть в питейных заведениях. А где винные пары, там и склоки-драки. До сих пор этот прожигатель жизни выпутывался из последствий своих поединков с помощью высокопоставленной жёнушки, но — не на сей раз. Северга зашла в злачное место, где он щедро угощал всех направо и налево; глядя на этого красивого, ухоженного щёголя, она невольно с неприязнью вспоминала отца. На какой-то должности этот бездельник значился, но чисто условно. Жалованье ему начислялось, но время своё он проводил не в полезном труде, а в пирушках и поединках. Веселье гудело, все пили и шумели, а Северга сидела молчаливая, мрачная и трезвая, всем своим видом выбиваясь из общего хмельного угара. Чтобы разжечь в недруге драчливый пыл, нужен был самый незначительный повод: пролить на его щегольские штаны напиток, задеть плечом, наступить на ногу, да даже просто косо посмотреть. Именно косой, а точнее, пристальный взгляд и стал искрой, разжёгшей пламя боя.
   — Эй! Чего уставился? — спросил этот засранец, задиристо прохаживаясь около столика Северги. — Ты что, не знаешь, что воспитанные люди не пялятся на других?
   — У меня с воспитанием всё в порядке, — ответила навья с каменным лицом. — А вот у ВАС, милейший, оно хромает. Лезть с пьяной рожей к незнакомым людям и дышать им в лицо перегаром — далеко не образец безупречного поведения.
   Гадёныш проглотил наживку. Ноздри его раздулись, глаза засверкали воинственными искорками, он засопел-засвистел носом — одним словом, чувства его распирали изнутри.
   — Значит, вам не нравится моё дыхание и моё лицо? — тоже переходя на враждебное «вы», прорычал он. — Что ж, в таком случае нас рассудит только оружие.
   Северга поднялась и учтиво щёлкнула каблуками.
   — Извольте. Я к вашим услугам, — ответила она с холодным кивком-поклоном.
   Поединок разразился прямо под крышей заведения, среди столов. Полетели на пол черепки битой посуды, посетители прыснули в разные стороны, но увлекательное зрелище пропускать не хотели — глазели, прижимаясь к стенам. Свидетели были Северге только на руку. Бездельник-забияка владел саблей недурно, но как гражданское лицо; где уж было ему тягаться с выпускницей школы головорезов, мастерицей военного дела, закалённой во множестве битв... Удары хмарью он использовал слабо и неумело, полагаясь, в основном, на клинок. Не обошлось, конечно, без лихих прыжков по столам, качания на люстре и прочих дешёвых приёмчиков, рассчитанных на зрительские впечатления. Северга дала противнику покрасоваться и потешить толпу, а потом одним ударом обезоружила его и сбила с ног. Придавив ему грудь сапогом и приставив острие сабли к горлу, она усмехнулась:
   — Сударь, вы проиграли. Следующим ударом я вас обезглавлю. Впрочем, у вас есть право выкупить свою жизнь, и я не хочу лишать вас его. Пусть всё будет по правилам, а не так, как вы иногда грешите с иными противниками.
   Последнее она произнесла с особым ударением и значительностью. Хмелёк, конечно, плавал у мерзавца в голове, но соображал он сносно. До него дошло, что повод у поединка был не так прост, как казалось на первый взгляд, и корни его тянутся в какое-то неприятное прошлое.
   — Кто ты? — вскричал он, извиваясь под ногой Северги и перескакивая вновь на единственное число в обращении. — О чём ты говоришь? Что тебе нужно на самом деле?
   — Сообразил, мразь, — оскалилась в ледяной ухмылке Северга. — Что ж, я освежу тебе память. Ты убил достойнейшего из воинов, убил подло, использовав его слабость и нанеся удар вместо того, чтобы подать руку. Благородные и ВОСПИТАННЫЕ люди так не поступают, милейший. Но смерть для тебя была бы слишком лёгким выходом. Поэтому откупайся, падаль, предлагай! А я посмотрю, какую цену от тебя принять.
   — Бери всё, что хочешь! Я на всё согласен! Я всё отдам! Выбирай! — заскулил поверженный убийца.
   — Всё? — Северга склонилась ниже, изогнула бровь. — Отлично, я выберу. Твоя дочь Темань меня вполне устроит.
   — Нет! Нет! — завыл подлец. — Только не её! Только не мою девочку!
   — Ну, нет так нет. — И Северга занесла саблю для последнего удара.
   — Стой, стой! — забился, заголосил убийца. — Подожди! Я не решаю такие вопросы, обратись к моей супруге, она всё уладит!
   — Конечно, уладит. — Северга убрала саблю в ножны и сняла ногу с груди негодяя. — Куда ж она денется...
   Оплатив заведению нанесённые убытки, Северга отправилась в другое. Не мешало и на самом деле выпить. С собой она прихватила парочку свидетелей поединка и составила письмо супруге своего врага, в котором объясняла суть дела и обращалась с требованием о выкупе. Свидетели, получив щедрую награду, поставили подписи, заверяя получательницу письма в том, что всё так и есть. Так того требовал свод правил поединков — закон, который надлежало исполнять всем неукоснительно. Отступления от него карались и телесно, и имущественно, а в особо тяжёлых случаях и жизнью можно было поплатиться.
   В семь утра Северга уже звонила у ворот особняка градоначальницы. Её впустили. Госпожа Раннвирд была ухоженной, но весьма упитанной женщиной с большой грудью — властной матерью семейства. Светлые с проседью волосы она носила в пышной причёске, а сапогам предпочитала чулки и туфли с пряжками. Впрочем, её далеко выступающий круглый живот под свободным кафтаном не являлся особенностью телосложения: супруга врага вынашивала дитя.
   — Я получила ваше письмо, — сказала она. — И признаю правомочность ваших требований. Муж уже всё мне рассказал. Свидетелей около сотни, всем рот не заткнёшь, всех не подкупишь, увы. Я так и знала, что однажды пристрастие моего непутёвого супруга к разгульной жизни приведёт к чему-то непоправимому, но сейчас речь не об этом. Ваше требование очень суровое, сударыня. Не могли бы вы удовольствоваться денежным выкупом? В средствах мы не стеснены. Вы будете обеспечены на всю оставшуюся жизнь.
   Северга не повышала голоса и была безупречно вежлива, щеголяя выправкой, но с каждым её словом лицо матери Темани вытягивалось всё больше, а в глазах проступала мерцающая смесь горя и сдержанного гнева.
   — Госпожа Раннвирд, моё требование не может быть изменено, — сказала Северга холодно. — Денег я не приму, они не могут участвовать в разрешении дела чести, коим является мой с вашим супругом поединок. Я пришла за девушкой и уйду только с нею. За свою дочь можете не бояться, её жизни и здоровью ничто не угрожает. Она по-прежнему будет жить в сытости, холе и неге, но уже не в вашем, а в моём доме.
   — Но в каком качестве она станет там жить? — с трясущейся челюстью спросила госпожа Раннвирд.
   — В качестве моей жены, если так можно выразиться, — поклонилась Северга. — Дело в том, что мужчинам я предпочитаю женщин — уж такова моя суть.
   Градоначальница ловила воздух ртом.
   — Но... Но... — чуть ли не со слезами забормотала эта обычно властная, а сейчас растерянная и потрясённая госпожа. И вдруг разразилась исступлённым рыком: — Вы — мерзавка! Заберите лучше меня, делайте со мной всё, что угодно, только оставьте в покое Темань!
   — Ну что вы, госпожа моя! — серьёзно проговорила Северга. — Я хоть и отъявленная мерзавка, но и у меня есть рамки, которых я не переступаю. Женщина в положении — святыня, на которую я не смею покушаться. От души желаю вам благополучно разрешиться от бремени. Пусть это будет девочка.
   — У вас нет души, — процедила госпожа Раннвирд сквозь нервно дрожащие, до судорог стиснутые челюсти.
   — Матушка, всё в порядке, — раздался в гостиной весёлый, звонкий голосок, и в комнату вбежала вприпрыжку Темань — в жемчужно-сером наряде, такого же цвета сапожках и с украшенной перьями причёской. — Я согласна стать выкупом! Пусть батюшка не беспокоится за свою жизнь, она останется при нём.
   — Дочь! Что значит — ты согласна? — обратила на неё градоначальница выпученные глаза. — Как это понимать?
   — Так и понимать, матушка. — Темань прильнула к Северге, просовывая руку ей под локоть. — Я сама этого хочу, не волнуйся. Я уже большая девочка и могу решать свою судьбу. Пусть мне приготовят повозку, а я пока пойду собирать вещи. — Её губки коснулись уха Северги, и навья услышала еле уловимый шёпот: — Ты неподражаема!
   Вещей у неё набралось немало, пришлось для них отвести отдельную повозку. В тёмно-коричневом дорожном наряде, который оттенял лишь белый шейный платок с драгоценной брошью и белые пёрышки на шляпе, Темань была свежа, юна и обворожительна.
   — Отнеси меня в повозку на руках, — потребовала она томно.
   Похоже, она принимала всё происходящее за любовное похищение. Северга не спешила её в этом разуверять, так было даже удобнее. Подхватив девушку, она медленно спустилась по лестнице, и никто не чинил ей препятствий, а Темань тёплым полукольцом руки обнимала её за шею.
   — Сударыня, — обратилась Северга к бледной госпоже Раннвирд, вышедшей следом за ними с непокрытой головой. — Последняя просьба: напишите, пожалуйста, расписку о том, что отпускаете дочь в соответствии с положением свода правил поединков «О выкупе». Так будет надёжнее и правильнее с точки зрения закона.
   Получив сию бумагу, Северга вскочила на сиденье рядом с Теманью и крикнула носильщикам:
   — Трогайте!
   Повозка мягко понеслась по улице, а Темань с возбуждённым смехом повисла у Северги на шее. Её переполнял упругий и звонкий восторг, красивые голубые глаза сияли счастьем и влюблённостью, и навье даже стало немного жаль рассеивать её заблуждения.
   — Это потрясающе, просто потрясающе! — всплёскивая руками, смеялась девушка. — Твоя находчивость не знает границ! Это ж надо было такое выдумать! Выкуп... Ох, я сейчас умру! Какое у матушки было лицо... Ох, не могу!
   Северга хранила холодное, непроницаемое молчание, и её глаза мерцали стылыми клинками из-под полей надвинутой на лоб шляпы. Смех Темани смолк, словно схваченный морозом этого взгляда цветок.
   — Что с тобой? Отчего ты такая мрачная? — растерялась она. — Всё же было замечательно! Мне безумно понравилось...
   — Что тебе понравилось, моя крошка? — Северга пронзала девушку льдисто блестящим взором, показывая своё истинное лицо — без любезной, обольстительной маски, которую она носила в начале их знакомства.
   — Ну... Ты же устроила всё это ради меня? Ты нарочно затеяла поединок с моим отцом, чтобы меня забрать в качестве выкупа за его жизнь, ведь так? — пролепетала Темань. И неуверенно возобновила свои восторги: — Это был просто верх изобретательности с твоей стороны! Я сама давно хотела сбежать из-под матушкиной власти. Она меня душила и угнетала, не давала мне проявлять себя так, как мне того хотелось. Только я не знала, как всё это осуществить... Но тут на моё счастье пришла ты, моя избавительница! — Сцепив пальцы нервным замком и взбудораженно дыша, Темань опять рассмеялась: — Это просто безумие какое-то! До сих пор не могу поверить, что это случилось со мной!
   Начал накрапывать дождь, и ноги носильщиков шлёпали по лужам. Навья опустила стёкла в дверцах повозки, чтобы вода не брызгала внутрь.
   — Нет, моя милая, всё немного не так, как ты себе представляешь, — сказала Северга, с усталым прищуром наблюдая за косыми струйками. — Поединок с твоим отцом был ради тебя лишь отчасти. На самом деле твой батюшка убил того, кто был мне очень дорог — отца моей дочери и достойнейшего из воинов. Убил нечестно и поэтому должен был за это ответить. Смерть — слишком лёгкая кара для него. Поэтому я забрала у него дорогое сокровище — тебя. Своё наказание в этом обрела и твоя матушка: нечего было потворствовать этому тунеядцу. Ненавижу таких засранцев. Таких сразу давить надо, а не баловать и лелеять. — Северга сурово сжала губы, вновь вспоминая отца.
   Мертвенная тень медленно набегала на бледнеющее хорошенькое личико Темани, глаза застыли тающими льдинками, роняя огромные капли.
   — Значит... всё это — обман? Всё, что у нас было? И все твои прекрасные слова о чувствах... просто ложь? — Звонко-нежный голос девушки осип, поблёк, превратившись в сдавленный хрип.
   — У нас с тобой ничего толком и не было ещё. Ну, кроме поцелуйчиков, — усмехнулась Северга. — Не волнуйся, будет. Всё будет, дорогая.
   Глаза Темани сверкнули звериным огнём, красивое лицо исказилось в яростном оскале.
   — Ненавижу тебя! — низко, хрипло прорычала она — куда только делся её утончённый лоск! — Дрянь, тварь... Мерзавка!
   — Ого! Однако! — изогнула бровь Северга, невольно залюбовавшись этой переменой. — А ты у нас, оказывается, горячая красавица! И зубки есть... Вот только ругаться совсем не умеешь.
   — Гадина! — выплюнула Темань, шумно дыша.
   — Ну, это уже получше. — Северга, откинувшись на спинку сиденья, от души забавлялась, хотя тонкая струнка неуместного сочувствия всё-таки постанывала где-то в необозримой глубине души. — Да, милая, давая мне сии лестные определения, ты попала в точку все четыре раза. Я дрянь и тварь — что есть, то есть. Но любовь твоя мне и не нужна, меня всё и так устраивает. Я воин, моя жизнь — битва, и мой путь — это путь смерти. На нём нет места привязанности. Всё правильно, лучше испытывай ко мне ненависть. Зато не огорчишься, когда меня убьют — напротив, порадуешься. Уж этого-то удовольствия я тебя не лишу, будь уверена!
   — Я тебя сама убью! — рычала девушка, скаля беленькие, острые и хорошенькие клыки. — Проклятье на весь твой род!
   — О, какие изысканные выражения! — Северга щурилась насмешливо-ласково, но в глубине её глаз всё равно мерцали блёстки инея. — Тебе таки удалось меня впечатлить.
   Не зная, что ещё предпринять, Темань попыталась выскочить из повозки на ходу.
   — Помогите! — кричала она. — Я похищена!
   Северге пришлось слегка применить силу, чтобы усадить её на место.
   — Вот ты у меня забывчивая! Всё ведь по закону, дорогая. — И Северга похлопала себя по правой стороне груди. За пазухой захрустела бумага — за подписью и печатью самой госпожи Раннвирд.
   Темань бросилась на Севергу в попытке достать и уничтожить расписку, и тут уж навья была вынуждена успокоить её ударом хмари. Она не усердствовала, всё-таки учитывая, что перед нею — девушка, а не вражеский воин, но Темани и совсем лёгкой «оплеухи» хватило, чтобы закатить глазки в беспамятстве. А может, и прикидывалась. Во всяком случае, на некоторое время возня в повозке стихла.
   — Отдохни, моя хорошая. Уж больно много шуму от тебя. — Северга потёрла горящие на щеке следы коготков красотки.
   Она бережно приподняла бесчувственно откинувшуюся золотоволосую головку и поцеловала будущую «супругу» в приоткрытые губы. Та не дёрнулась — значит, и правда была без сознания.
   Дорога заняла пять с половиной дней; два раза приходилось останавливаться в гостиницах, дабы и носильщикам дать отдых, и самим выспаться в постели, а не сидя. Северге приходилось не спускать со своего драгоценного «выкупа» глаз, чтобы тот что-нибудь не учудил — например, вроде попытки побега. Впрочем, бежать Темань не пыталась, но Северга всё равно была настороже и спала вполглаза. Погода совсем испортилась: то и дело шёл дождь со снегом, и в повозке стало холодно. Выносливую Севергу это не беспокоило, а вот Темань зябла, но гордо молчала.
   — Замёрзла, крошка? Давай, погрею тебе руки, — предложила Северга.
   — Не трогай меня, — последовал угрюмый ответ.
   Темань сжалась в комочек в углу сиденья.
   — Не жмись к дверце, там дует, — посоветовала навья-воин. — Лучше иди ко мне.
   На Темани был плащ, но она и в нём дрожала, и Северга укутала её сверху своим. Девушка не противилась, а ночью, когда повалил снег, позволила Северге завладеть её руками. Растирая и грея их дыханием, навья усмехнулась:
   — Ну, вот так-то лучше. А то — «не трогай», «не трогай»...
   А Темань проговорила:
   — Значит, у тебя есть дочь? В это трудно поверить...
   Северга усмехнулась, дыша на её холодные пальцы.
   — Есть. Всякого, кто попытается причинить ей вред или отнять её у меня, я убью без раздумий. И поэтому-то я знала, что просить в качестве выкупа, а вернее — кого.
   Темань отняла у неё свои руки, спрятав их под плащом.
   — У тебя нет сердца, — проронила она. — Ты чудовище.
   — Я знаю. — Северга невозмутимо откинулась на спинку сиденья, откручивая пробку фляги.
   — Такие гадины, как ты, не должны рожать детей, — процедила девушка, колюче сверкая глазами в сумраке.
   — Я и не собиралась рожать. — Северга отхлебнула глоток горячительного. — Так получилось. Но я не жалею, что на пятнадцать месяцев выпала из жизни войска, вынашивая, а потом кормя дочь грудью. И у меня нет сердца не потому, что я тварь, а потому что я оставляю его с ней. Женщине оно никогда не будет принадлежать.
   На место они прибыли поздно вечером. Утомлённая дорогой Темань не отказалась от купели с тёплой водой и душистым мылом, но в её глазах блестела тревога. Северга, впрочем, в самую первую ночь её трогать не стала: нужно было дать девушке отдохнуть и освоиться.
   В завоеваниях Дамрад в то время настало некоторое затишье, и служба Северги проходила весьма условно — по месту жительства. В основном это были военные учения и охрана общественного порядка в городе. Жалованье за это, конечно, начислялось существенно меньшее, чем за боевые действия, но нужды Северги всегда были скромны. Она даже успела скопить неплохие сбережения — разумеется, не так много, как ей обещали за Темань, но на несколько лет хватило бы. Однако с появлением новой обитательницы в доме её траты возрастали: на одни лакомства уходила целая прорва денег. А девушка привередничала и бунтовала — то отказывалась от еды, то требовала самых изысканных блюд, испытывая терпение Северги. Но терпением навья обладала.
   Возникали с Теманью и иные хлопоты. Однажды Севергу вызвали к главе города — по поводу девушки, которую она якобы силой держала у себя дома. В приёмной у градоначальницы навья увидела саму виновницу своей головной боли: Темань сидела в кресле раскрасневшаяся, сверкая очаровательными возмущёнными огоньками в синеве своих очей. На стол главы города легла расписка, и та, пробежав бумагу глазами, сказала:
   — Прости за беспокойство, Северга, у меня больше нет вопросов. Не смею тебя долее задерживать. — И добавила с поклоном, обращаясь к девушке: — Госпожа Темань, всё законно. Весьма сожалею.
   Из приёмной они возвращались вместе — пешком, под ручку, почти как образцовые супруги. Заплаканная Темань хотела ехать, но слуг-носильщиков с повозкой навья постоянно не держала, а в случае редкой необходимости пользовалась наёмными. Темань всхлипывала и нервно вытирала глаза, но Северга её не утешала.
   В ту же ночь она решила, что дала Темани достаточно времени опомниться. Когда Северга распахнула дверь гостевой спальни, девушка съёжилась в комочек, натягивая на себя одеяло.
   — Не бойся, красавица, — усмехнулась навья. — Испробовав удовольствие, которое я могу тебе подарить, ты забудешь все свои слёзки и станешь просить добавки. Я умею доставлять наслаждение, поверь мне.
   — Не надо, пожалуйста, — пролепетала Темань. — Я не хочу.
   Каблуки сапогов Северги гулко стучали по мраморному полу спальни, а потом вступили на мягкий, поглощающий звуки ковёр.
   — Зато я хочу, моя милая. У тебя было время отдохнуть и успокоиться.
   Она сорвала с себя рубашку, открыв своё сильное, покрытое тугими, лоснящимися мускулами туловище. Его украшал жестокий, но завораживающий рисунок шрамов. Раздетая лишь до пояса, Северга прямо в обуви заскочила на постель, а Темань, вжавшись в изголовье, оскалилась и зарычала.
   — Предупреждаю... Если тронешь меня, то...
   — То — что? — Северга медленно надвигалась, собираясь поймать этого ясноглазого волчонка в объятия.
   — То я убью тебя!
   Темань бросилась в гостиную и схватила со стены дорогую наградную саблю, ножны и рукоять которой сверкали золотом и россыпью драгоценных камней. Это было настоящее произведение искусства, пожалованное Северге Владычицей Дамрад за один из успешных военных походов. И камни, и оскаленные клыки Темани, и налитые яростью глаза сверкали — ледяные и прекрасные. Северга, безоружная, подошла к ней вплотную. Ладони она держала открытыми и повёрнутыми к девушке, дабы показать, что в них ничего нет.
   — Убей меня, милая, — сказала она, подставляя холодно сверкающему клинку обнажённую грудь. — Я не боюсь смерти и не цепляюсь за жизнь. Но если мне предложат выбор, когда умереть — сейчас, от руки прекрасной женщины, или позже, от вражеского меча, я выберу первое. Убей меня, но только прошу: сделай это нежно.
   Острие сабли упёрлось ей в кожу, продавив ямку. А Темань уже тряслась всем телом — губами, ресницами, руками и слезами. Они катились из её глаз, налившихся страдающей сапфировой синью, а рука дрожала всё сильнее: не пошли впрок уроки в городском саду. Северга двинулась вперёд, и из-под острия поползла алая струйка — пустяковый укол, но на Темань он произвёл ошеломительное впечатление. Сабля со звоном упала, и девушка с коротким рыданием прижала пальцы к губам. Изнеженная барышня никогда не видела настоящей крови и настоящих смертельных ран, но ей было простительно.
   — Ну всё, всё. Пойдём.
   Уже ничто не помешало Северге подхватить Темань на руки, отнести обратно в спальню и медленно, торжественно и нежно водворить в постель. Унимая дрожь девушки, навья покрывала её поцелуями и одновременно раздевала донага, а та уже не сопротивлялась — только зажмуривалась и роняла слёзы. Когда поцелуй коснулся её губ — пробный, осторожный — она замерла, но впустила Севергу. Руки Темани бездействовали, и навья шепнула:
   — Обними меня. Не бойся шрамов: они уже отболели.
   Ладошка девушки заскользила по плечу Северги; дрожь у Темани уже почти прошла, только остались мерцающие отголоски в зрачках.
   — Смелее, родная. — Навья упивалась губами Темани, налитыми соком молодости, нежно покусывала их и посасывала, не обходя лаской ни один уголок.
   Первое впечатление должно было остаться незабываемым по своей сладости; только такое будет способно утопить в себе всю последующую возможную боль. Северга делала всё для того, чтобы сладость перебивала всё остальное. От поцелуев девушка то замирала, то вздрагивала, то вдруг начинала задыхаться. Она словно охмелела, её глаза затянулись дурманной дымкой, а Северга добавляла ещё своих стальных чар, от которых Темань растекалась в её руках мягким воском — лепи всё, что хочешь.
   Навья вошла в неё хмарью, по которой влила в девушку вспышку своего острого желания. Темань ахнула и замерла, а потом выгнулась с широко раскрытыми глазами, будто её пронзили мечом. Северга начала медленные толчки, вонзаясь всё глубже и ускоряясь, и по хмари к ней покатился от девушки сгусток наслаждения — осязаемый, горячий, бьющийся, невыносимо-лучистый. Навье-воину даже не нужно было раздеваться до конца, чтобы всё ощутить в полной мере: хмарь проникала в неё радужной пуповиной.
   Это нужно было впитать, усвоить, переварить, и они на некоторое время застыли в покое. Ноги Северги в сапогах были широко разбросаны по постели, а Темань прильнула к ней, поджав свои. Медленно, словно во сне, ладонь девушки с подрагивавшими, растопыренными пальцами ползла по плечу Северги в сторону груди. Глаза Темани, то ли задумчивые, то ли ошарашенные, затерялись взглядом в пустоте.
   Северга с удовольствием вздохнула, расправляя лёгкие, приподнялась на локте и склонилась над девушкой.
   — Ну что, милая? Хочешь ещё?
   Темань очнулась от своей неподвижности, и в её взгляде проступила смесь жалобного недоумения, сладостного потрясения и страха. Нет, она боялась не Северги, она боялась умереть от наслаждения, входившего в неё клинком.
   — Мне на службе надо быть в шесть утра. — Северга блаженно прильнула к её губам, словно отпила глоточек чего-то вкусного и пьянящего. — Но с тобой я хоть всю ночь готова не спать.
   — Все эти слова про расплату... Расписка, выкуп... Всё кажется бредом, — пробормотала Темань как бы в полусне. — Когда ты делала это со мной, я видела и чувствовала прежнюю тебя... Ту, которая была вначале. К чему ты сказала всё это жестокое, злое?.. Я не верю в это. Оно исчезает, когда ты так сладко целуешь меня. А когда ты внутри меня, я верю... Нет, я знаю, что ты любишь меня... Любишь!
   — Родная моя, не путай телесное с душевным. — Быстро и сухо чмокнув её, Северга поднялась: пожалуй, поспать перед службой всё-таки стоило. — Я просто доставляю тебе и себе удовольствие, а всё остальное — твоё богатое воображение.
   Нужно было искоренять эти девичьи бредни о любви, и на следующую ночь Северга потрясла и напугала Темань жестокостью. Девушка тряслась мелкой дрожью, вся искусанная, а на шёлковых простынях алели кровавые пятна. Входила Северга на сей раз уже не хмарью, а пальцами — безжалостно и грубо, и Темани пришлось туго.
   — Всё ещё веришь в мою любовь? — рычала она девушке в ухо.
   С полными слёз глазами Темань рявкнула и сама впилась зубами Северге в плечо. Навья заревела раненым зверем, но не ударила девушку, хотя желание шмякнуть её о стенку на миг защекотало ей нутро.
   — Прости... прости меня, — тут же залепетала красавица.
   — Не проси прощения за то, что считаешь правильным! — рыкнула Северга и впилась ей в шею кровавым засосом. Нет, зубами оцарапала лишь немного, но пятен багровых наставила — будь здоров.
   Чтобы в шесть быть на службе, вставать приходилось в полпятого. Голова звенела тяжестью: не выспалась. Северга промыла глаза ледяной водой, забралась в купель, но долго нежиться не стала. Мерзкое чувство вины заползало в пищевод, горело там изжогой. Собрав на поднос завтрак, она добавила к нему изысканное пирожное в крошечной коробочке с шёлковой ленточкой, завязанной в виде сердечка: нежным, чувствительным девицам такие знаки внимания должны были нравиться. Навья проскользнула в спальню и тихонько оставила поднос на столике рядом с кроватью. Темань мило, беззаботно и сладко спала уже на чистом белье, и тени от её пушистых ресниц на щеках защекотали сердце Северги — мягкие, детски-невинные. Шарахнувшись от этого чувства, навья отправилась одеваться. Дом уже всё заботливо приготовил — и свежую, пахнущую чистотой рубашку, и мундир, и начищенные до блеска сапоги. Завязывая перед зеркалом шейный платок, Северга заметила краем глаза тень. К ней шла Темань в ночной сорочке, зябко кутаясь в шерстяной плед. На отопление навья, грешным делом, частенько скупилась, а уж зима была на пороге: лужи на улице подморозило.
   — Рань такая... Чего вскочила? Иди, вздремни ещё. — Северга избегала встречаться с девушкой взглядом, но слова прозвучали буднично, просто. Как-то... по-родственному, что ли.
   — Доброе утро, — проворковала Темань со смущённой улыбкой, протирая очаровательно заспанные глаза. — Благодарю за завтрак, это так мило с твоей стороны.
   — Не стоит благодарности, — проронила Северга, проверяя, все ли пуговицы застёгнуты и ровно ли висит сабля. Это на поле боя можно было не обращать внимания, даже если штаны порвались на заднице: в пылу драки — не до опрятности, выйти б живой. А в мирное время изволь быть начищенной и подтянутой. Из рядовых Северга уже давно выбилась в сотенные офицеры и сама драла подчинённых в хвост и в гриву за неряшливость.
   — Знаешь, я подумала... Ты можешь быть разной. — Темань робко льнула к плечу Северги, заглядывая вместе с нею в зеркало. — Такой бесконечно, обволакивающе нежной... Колдовски-нежной, сладко-нежной. И... такой, как вчера. Ты боишься, что тебя полюбят, и сама боишься любить. Поэтому ты хочешь казаться страшной, бессердечной, злой. Но ты не такая.
   — Не рисуй себе красивых образов, милая. Чтоб потом не было больно, когда они разобьются.
   Северга сдвинула брови, сухо отстранилась, надела плащ, надвинула шляпу, натянула перчатки. Наверное, за вчерашнее всё же стоило извиниться и на словах, а не только пирожным, но рот сам сомкнулся — упрямый, жёсткий и холодный, слова ласкового не вытянешь. Глаза из-под шляпы — как два кинжала, да ещё шрам этот — жуткая образина. Нерадивых подчинённых припугнуть — самое то, а вот девушку целовать — уже сомнительно... Впрочем, целовались ведь, и Темани, кажется, нравилось. Но с этим тоже не следовало усердствовать: от поцелуев у самой Северги что-то таяло внутри, растекаясь сладенькой жижей, а быть ей надлежало несгибаемым ледяным клинком.
   — Всё, детка, я спешу. До вечера. Не скучай тут. — Прощание вышло сухим и прохладным, и в глазах девушки замерцала грусть, но навья запрятала нежность в дальний карман.
   Приказав дому топить в два раза жарче, Северга вышла в утренний морозный сумрак. Лёд луж хрустел под каблуками.
   Впрочем, чтобы Темань не скучала, торча целыми днями дома, следовало её чем-то занять. Прискорбные последствия безделья Северга слишком хорошо знала, два ярких примера сразу вставали перед глазами — их с Теманью отцы. То ли дело — мужья Бенеды! С утра до ночи вкалывали, но у знахарки в хозяйстве каждому находилось применение. Там по-другому было просто нельзя, не выжить. А городские хлыщи так и норовили сесть на шею состоятельной или просто трудолюбивой, деловой супруге. Пустив в ход свои связи, оставшиеся ещё от матери, Северга договорилась насчёт должности для Темани — сходной с прежней, секретарём-письмоводителем в городской управе. С главой города навья была на короткой ноге; та пообещала всё устроить наилучшим образом.
   — Опять эта серая, скучная, невыносимая служба! Перебирание бумажек... — сморщилась Темань. — Матушка тоже меня туда в своё время засунула, хотя это мне совершенно не по душе.
   Над городом кружился снег, и в доме, несмотря на усиленное отопление, всё равно было прохладно: построившая его Воромь не любила жару и, видимо, заложила в нём какие-то ограничения по накоплению тепла. Северге было всё равно, а вот мерзлячка Темань не вылезала из пледа и пила горячее молоко и отвар тэи чуть ли не вёдрами. Сейчас она, стоя у окна, грела руки о чашку с отваром и жевала печенье. За стеклом чернело вечернее небо, а отделка домов излучала приглушённый, холодно-лунный свет — в городе никогда не было полной тьмы. Остановившись у девушки за плечом, Северга спросила:
   — А что тебе по душе?
   О таких вещах они почему-то не разговаривали ранее. Северга не любила, когда к ней непрошенно лезли с «задушевными» беседами, и сама старалась не приставать к другим ни с чем подобным. Но тут волей-неволей приходилось спрашивать.
   — Я люблю живопись и изящную словесность, — немного повернув голову, сказала Темань. Она словно не открывалась Северге до конца, защищаясь пледом и этим полуоборотом плеча.
   — М-м... Значит, картины и стишки, — проговорила Северга.
   — Книги, — поправила Темань.
   — Ладно, пусть книги. Ну так рисуй, пиши, кто ж тебе не даёт! — пожала навья плечами.
   — Из-за службы у меня совершенно не оставалось ни времени, ни сил на это, — вздохнула девушка. — Приходилось выбирать что-то одно. А матушка не одобряла моих занятий. Говорила, что всё это глупости, которые меня не прокормят.
   — Хм. — Северга потёрла подбородок, борясь с желанием развернуть Темань к себе лицом и хорошенько заглянуть ей в глаза — так, чтоб у той душа в пятки ушла, как у Рамут. — Твоя матушка права, этим не очень-то проживёшь. Я, если честно, в искусстве ни в зуб ногой. Красивая картина или мазня — для меня всё едино, не отличу. А книг я прочла всего с десяток за всю жизнь, так что тут я тебе не советчик, уж прости. Есть у тебя там какой-то дар или нет его — судить не возьмусь, ибо рассуждать надо только о том, в чём сам разбираешься. Но ты подумай, милая: а вдруг у тебя творчество не задастся? Что делать будешь, м? А служба, какая ни есть — скучная, серая — худо-бедно кормит.
   — Ты сейчас говоришь, как моя матушка, — поморщилась Темань.
   — Ну, уж прости, что напоминаю тебе её, — усмехнулась Северга. — Я вот сегодня с тобой, а вдруг завтра опять война? С нашей государыни станется. Её хлебом не корми, дай повоевать... Одна останешься, без средств? Или к матушке опять под крылышко? Нет, ты пойми, мне денег не жалко, хоть и кровью мне они достаются. Красной такой, тёплой. Той, что в жилах у меня течёт. Но зато они мои, понимаешь? Мои, а не чужие. Бумажки ей неохота перебирать... Каждый делает то, что умеет. Я воюю, ты бумажки перекладываешь. Но мы ни от кого не зависим. Ни от матушки с батюшкой, ни от супруга, ни от любовников-любовниц. Тебе охота, что ли, стать такой, как твой отец? У меня похожий был — тоже тунеядец. Кончил плохо: сдох с перепоя. Не люблю таких... Нутро моё не терпит их. Как блохи: кровь сосут, а пользы никакой. Нет, золотце моё, иди и работай. — Северга приподняла за подбородок уныло скривившуюся мордашку Темани. — И рожи мне не корчи тут кислые... Иди и ничего не бойся, я уже обо всём договорилась. Прямо завтра и ступай, тебя ждут. А книжки... Ну, на досуге пиши, что ли. Что ещё остаётся?..
   — Договорилась, а меня даже не спросила, хочу ли я, — буркнула Темань.
   — Так, отставить. — В голосе Северги опять звякнула военная сталь; дочка всегда пугалась, услышав её — вот и плечи Темани вздрогнули. Смягчая резкость, навья слегка прижала эти красивые, покатые плечики, погладила. — «Хочу», «не хочу»... Жизнь плевала на наши хотелки. Ты ж вроде «большая девочка и сама свою судьбу решать можешь», нет? За ручку тебя водить я не буду. Я сделала, что могла, дальше сама крутись. Ну что, пойдёшь завтра насчёт должности?
   Темань вздохнула. Северга легонько встряхнула её за плечи:
   — Не слышу!
   — Хорошо, пойду, — проронила девушка.
   — Вот и умница. — Северга всё-таки развернула её к себе и поцеловала в тёплые и влажные от отвара губы.
   — Ты чувствуешь себя в ответе за меня, — хмурясь, проговорила Темань. — Не стоило так беспокоиться, я бы сама как-нибудь...
   — Вижу я, как ты «сама», — хмыкнула Северга. — Пока тебя не пнёшь, ты с места не сдвинешься.
   Темань нахохлилась и прильнула к её груди усталой пташкой, и навья с недоумением и досадой поморщилась: так ведь и впрямь за добренькую можно сойти. Искусать её, что ли, в постели хорошенько? Нет, ей завтра насчёт должности идти, ещё не хватало всяких нательных «украшений». Сегодня, пожалуй, сладкая нежность.
   Позже, окутанная прохладой ночи (после десяти вечера в доме наставала пронзительная зябкость — по каким-то неведомым неизменяемым настройкам, заданным Воромью), Северга любовалась обнажённой спящей девушкой. Та во сне сжимала ноги вместе, словно желая подольше удержать в себе эхо наслаждения, которое Северга долго и основательно плела ловким языком, но не словесно, а «поцелуями» ниже пояса — самозабвенными, безотрывными. Соединив себя с Теманью жгутом из хмари и лаская ртом этот лакомый кусочек, навья тут же получала сладостную, ослепительно-щедрую отдачу. Доведя Темань до полного изнеможения и измучившись сама, Северга зачем-то поцеловала заснувшую девушку в лоб. Что-то покровительственное, неуместно-родительское было в этом. «Неужели я люблю тебя, дочь моего врага?» — думалось ей.
   Нет, сердце навсегда осталось в Верхней Генице — в жарко натопленной комнате, под подушкой у Рамут, и дочкины ладошки держали его крепко и единовластно.
  

*

   Выбираясь из остывшей воды, Северга чувствовала приятную тяжесть в теле. Полотенце растирало кожу, а в купели осталась вся усталость и грязь, душевная и телесная. Чистейшая, пахнувшая сухими благовониями крахмальная рубашка уже ждала её, а к ней — жилетка, шейный платок, штаны и мягкие чёрные сапоги с отворотами. Гражданский наряд, но дома сойдёт и такой.
   — Дом, помоги облачиться, — попросила она. — Коли уж я в кои-то веки здесь, так окружи меня полной заботой, старик.
   «С удовольствием, госпожа».
   Рубашка взмахнула рукавами и скользнула на тело. Навье оставалось только просовывать руки и ноги — одежда сама обволакивала её, словно незримый слуга с чуткими и ласковыми пальцами помогал ей.
   — М-м, благодарю, дружище, — с теплом молвила Северга. — Ты безупречен. Ты — чудо.
   «Всегда рад служить, госпожа».
   Дрова пылали в камине, отбрасывая рыжий отсвет на лицо навьи; в глубине её задумчиво застывших глаз горели пляшущие огоньки. В хрустальном кувшине янтарно золотилась хлебная вода. Её глотки охватывали горло Северги приятным жжением, а внутри разливался расслабляющий жар. Он струился по жилам и живительно прорастал в каждом уголке тела. Пьянила эта «вода» крепко, вдвое быстрее, чем та настойка, которую навья пила в доме у Бенеды. Кусочки холодного жареного мяса служили ей закуской.
   — Даже не ужинала — а сразу за чарку, — укоризненно молвила Темань, присаживаясь в соседнее кресло, по другую сторону столика. Она опять куталась в плед.
   — Выпей со мной, — предложила Северга.
   — Я эту гадость жгучую не люблю, — поморщилась та. — Для тебя только и держу. Мне бы что-нибудь полегче и послаще.
   — Дом! — Северга щёлкнула пальцами. — Вино для прекрасной госпожи.
   На столик встало тёмно-красное плодовое вино и вторая чарка, на закуску — горячие лепёшечки с сыром. Навья наполнила чарку до краёв.
   — Прошу.
   Темань изящно пригубила, откусила крошечный кусочек сырной лепёшечки.
   — Всё мёрзнешь? — усмехнулась Северга.
   Темань поправила плед на плечах, закуталась поплотнее.
   — Ничего не могу поделать, зябну. Холодный дом... Но с тобой мне теплее.
   Год назад матушка Темани выгнала её отца, не простив ему истории с поединком, которая привела к отъезду дочери с Севергой. Так и не научившись зарабатывать, он примкнул к шайке разбойников, и его повязали на первом же деле, а госпожа Раннвирд не стала его вытаскивать. У самой Темани дела шли по-прежнему: служила она всё в той же должности, не стремясь к продвижению вверх, что-то писала, что-то рисовала, водила дружбу с творческими кругами. Даже издала какую-то книжечку. Заработать не заработала — так, потешила самолюбие.
   — Ну, зато теперь ты можешь считать себя состоявшейся творческой личностью, — проговорила Северга, вливая в себя обжигающе-сладкий глоток «воды жизни».
   — Да уж, — усмехнулась Темань. Она уже сбросила свою роль, из развратницы снова став тонкой барышней. — Ну, а ты? Где ты сейчас воюешь?
   — Ой, долго и скучно рассказывать, — махнула рукой Северга.
   — Ну почему же? — Темань снова отхлебнула вино, и её губы влажно заалели. — Я люблю слушать твои боевые рассказы. Я, можно сказать, и влюбилась в тебя так — ушами.
   — Хочешь слушать про выпущенные кишки и отрубленные головы? — мрачно хмыкнула Северга. — Нет на войне ничего доблестного и красивого, дорогая.
   — А может быть, я хочу написать об этом книгу. — Темань откусила от лепёшечки, вернула её на тарелочку. — Кого же мне расспрашивать, как не тебя?
   Северга всколыхнула красиво переливающиеся в хрустале остатки хлебной воды, допила и вновь наполнила чарку.
   — Читала я как-то одну книжку про войну. Вернее, начинала читать... Уж не помню, как писателя звали. Слог у него ничего, бойкий. Но вот правды в той книжке не было ни одной растреклятой капельки, одно краснобайство и красивые сказки. Тот, кто не был на войне, никогда правды не напишет. А тот, кто там был, писать не станет. Так что мой тебе совет, золотце: лучше не берись. Иначе получится ещё одна такая лживая книжонка, которую станут читать и восхвалять те, кто правды и не нюхал.
   — Какая-то ты сегодня злая, — пряча взгляд в тени опущенных ресниц, улыбнулась Темань.
   — Я всегда такая, пташка моя. Ты разве не заметила? — Северга ополовинила чарку, но не закусила, а только занюхала.
   — Мне кажется, ты не в духе, — вздохнула Темань, напряжённо выпрямляя спину и глядя куда-то в сторону, в темноту окна. — И ты многовато пьёшь.
   От стука чарки, которую Северга припечатала на столик, она вздрогнула. Голос навьи-воина прозвучал совершенно ровно, но от него Темань вжалась вглубь кресла.
   — Не указывай мне в моём доме, сколько мне пить, милая.
   Губы Темани начали кривиться, как два алых червячка, уголки глаз увлажнились, но подбородок она держала гордо поднятым, а смотрела подчёркнуто мимо Северги.
   — Извини, — сказала она негромко, чеканно, вся — олицетворённая обида.
   — Ну-ну-ну, — миролюбиво усмехнулась Северга. — Не дуйся... Иди лучше ко мне. Я сегодня очень даже в духе. И в настроении целоваться. Иди сюда, крошка.
   Темань для порядка поломалась, но потом пересела из кресла на колени к Северге.
   — Фу, от тебя хмельным пахнет, — привередливо поморщилась она.
   — А ты выпей тоже — и не будешь чувствовать, — засмеялась навья.
   — Не надо, не хочу... — Темань отворачивалась от чарки с крепким зельем, махала рукой.
   — Давай, давай, — посмеивалась Северга.
   Забавляясь, она таки заставила Темань выпить, а на «закуску» предложила свои губы. Впрочем, когда подруга была сама собой, её поцелуи Северга находила пресноватыми, в них чего-то не хватало — то ли пресловутого огонька, то ли вкуса. Темань зажималась, уходила в себя, как будто пугаясь.
   — Ну, что с тобой? — Северга, теряя надежду, заглядывала ей в глаза.
   — Не знаю. — Темань отвернулась, впитывая полумрак комнаты ищущим, влажным взглядом. — Не знаю, что чувствую к тебе. Иногда кажется, что люблю. Иногда — что ненавижу. А порой — то и другое вместе. Это мучительно...
   — Книжку напиши, — усмехнулась Северга. — Про войну — не надо, у тебя не получится. А вот про страсти всякие — запросто. Расхватают, как горячие пирожки.
   Темань морщилась, словно у неё ныли все зубы разом.
   — Почему ты считаешь, что книга о войне у меня не выйдет? Думаешь, дешёвое чтиво «про страсти» — потолок моих возможностей? Ты даже не читала того, что я пишу. Как ты можешь судить о том, на что я способна? Помнится мне, кто-то говорил, что рассуждать надо только о том, в чём сам разбираешься...
   Северга вздохнула. В творческих метаниях Темань становилась несносной — нервной, взвинченной, дрожащей на грани слёз и горячки. Голос её, будто настойчивый смычок, ездил Северге по стрункам души.
   — Радость моя... В писанине я — ни бум-бум, это правда, но вот в войне кое-что понимаю, — заправляя золотистую прядку волос подруги за её раскрасневшееся ушко, сказала навья. — Чтоб писать правдиво, предмет надо знать изнутри, это тебе даже дитя скажет. Не обижайся, родная, но ты ни в жизнь не напишешь о войне так, чтобы я, прочитав, сказала: «Да, верю». Ни один писака — уж прости мне это слово! — не выдержит и полчаса на поле боя. А среди нас, вояк, писателей я не встречала. Поэтому и не советую тебе браться за это. Не гонись ты за войной, детка. Далась она тебе! Пиши лучше про дела сердечные, это — самое то для такой нежной девочки, как ты, моя сладкая. Зачем писать про кровь, страдания, смерть? Чтоб кто-то прочитал и огорчился? Лучше описывать что-нибудь приятное.
   Неторопливо, ласково говоря всё это, Северга поглаживала и почёсывала волосы и ушко Темани, успокаивая её взвинченность, но та всё равно оставалась натянутой, как тетива.
   — Книги существуют не только для развлечения читателя, — запальчиво возразила она, дрожа слезинками на ресницах. — Книга должна заставлять думать. Она должна будоражить умы и души, делать людей мудрее, лучше! А если люди станут лучше, станет лучше и мир...
   — О, как ты далеко замахиваешься! — уважительно покачала головой Северга. — Аж прямо мир лучше сделать. Благая цель, не спорю. Верю я, что ты умница и даровитая писательница. Пиши ты о чём хочешь, родная! Только не плачь.
   Северга нежно чмокала Темань в ушко, в шею, в скулы и лоб. По её жилам вместе с хмельком струилась небывалая доброта; виной тому, видно, была хлебная водица, а также малое количество закуски.
   — Сладкая моя, красавица моя, — шептала она. — Успокойся, успокойся. Наслаждайся приятным вечером, который скоро перетечёт в не менее приятную ночь... Если я, конечно, не напьюсь, — добавила она со смешком.
   Темань понемногу успокаивалась, расслабляясь в объятиях Северги.
   — А сколько у тебя дней отпуска нынче? — спросила она, водя пальчиком по плечу навьи.
   — А он уже подходит к концу, — вздохнула Северга. — Через шесть дней мне надо быть в войске, так что завтра я отбываю. У дочки я побывала, провела в Верхней Генице восемь дней.
   В глазах Темани заблестели колючие искорки, алые губы поджались, и вся она подобралась, как пружинка.
   — И почему, любопытно мне знать, ко мне ты заскочила на денёк, а к дочурке — на целых восемь? — спросила она, враждебно щурясь.
   — Потому что она моя дочь, — ответила Северга — пока ещё спокойно.
   — Хм... — Темань продолжала выводить каракульки на плече навьи, но под её ресницами прятались полные холодного яда огоньки. — Позволь спросить, а я для тебя — кто? Так, девица для постельных утех?
   — Не начинай, дорогая. — Северга поморщилась и мягко спровадила подругу с колен, чувствуя сквозь тепло хмеля царапающие иголочки досады. — Не надо портить такой хороший вечер.
   — Значит, я порчу вечер. Прекрасно. — Темань упала в кресло, картинно запрокинув голову и сверкая широко раскрытыми глазами, полными слёз. Они стекали по её щекам, но она их не вытирала — роняла новые и новые. Откуда они только брались!..
   — Драгоценная моя, давай обойдёмся без этого дёрганья, времени у нас и так мало. Лучше провести его приятно, не огорчая друг друга. — Северга перепутала кувшины и плеснула себе вина, плюнула и долила в чарку хлебной воды. И зря: получилась ещё та гадость, сладкое пойло навья не любила. Раздосадованная, она выплеснула всё в камин и наполнила чарку чистой «слезой зерна» — на два пальца, поскольку чувствовала, что пора сбавлять обороты.
   — Дом, лёд, — приказала она.
   Тут же подлетело ведёрко с колотым льдом и щипцами. Северга бросила себе три кусочка и отпустила ведёрко. Позволяя льду таять и разбавлять забористый напиток, она приложила чарку ко лбу, а Темань порывистым, нервным движением налила себе не вина, а хлебной воды. Выпив залпом, будто бы для храбрости, она зажмурилась и зажала рот. Похоже, представление ещё только начиналось, устало подумалось Северге.
   — Вот ты говоришь о том, что твой путь — это путь воина, и привязанностям на нём нет места, — слегка приглушённо выговорила Темань, преодолевая рвотные позывы. — Но знаешь, твоя привязанность к дочери мне кажется какой-то... странной, что ли. Чрезмерной! Когда ты говоришь о ней, у тебя глаза сверкают такой страстью, какой не всякий влюблённый может похвастаться...
   — Тебя несёт не туда, дорогая, — предупреждающе перебила Северга, ощущая, как нутро сжимается и каменеет. — Остановись.
   Но Темань как будто не слышала. Подрагивая тонкими ноздрями и барабаня холеными коготками по деревянному подлокотнику, она продолжала гнуть своё:
   — Ты говоришь, что твоё сердце никогда не будет принадлежать женщине, потому что ты оставляешь его с ней. То есть, получается, что твоя главная женщина — она! Послушай, это противоестественно! Я всё понимаю, конечно... У вас тут свободные нравы, но мне, родившейся в Западной Челмерии, трудно это принять. Пример Владычицы Дамрад разрешает и узаконивает такие отношения, но всё-таки не во всём следует подражать правителям.
   Ярость ледяными осколками вонзились в душу Северги, посылая приказ клыкам скалиться, впиваться в горло и драть плоть. Хрустальная чарка лопнула в её неистово стиснувшейся ладони, и ковёр запятнала кровавая капель, но боли навья даже не ощутила. Темань испуганно уставилась на порез.
   — Ой... Ты поранилась...
   А в следующий миг окровавленная рука навьи с удлинившимися когтями вцепилась ей в волосы и заставила подняться из кресла.
   — Ай, пусти! Ты делаешь мне больно! — закричала подруга.
   — А что делаешь ты?! — обдал её тугой волной гнева рык Северги — низкий, хриплый, звериный. Несколько вдохов, и навья овладела голосом — он стал ровным, как безупречно выкованный клинок, и каждое слово негромко, но чеканно падало тяжёлым топором. — Не смей порочить Рамут! Она — юная невинная девочка. Я никогда не трону её и не позволю тронуть никому — даже в мыслях. И если я услышу от тебя, дрянь, хоть одно оскорбительное слово, хоть один грязный намёк о ней — клянусь, я вырву твоё ядовитое жало изо рта и зажарю его. — И, приблизив клыкастый оскал к уху Темани, Северга добавила: — Она не главная. Она — единственная.
   Хорошо, что сердце Северги осталось далеко, под подушкой у дочки. Там ему, невредимому, было тепло и уютно, а язвительным зубкам Темани достались лишь холодные обрывки души. Ничего, как-нибудь впитают яд и переварят его, им не впервой. Навья слишком близко подпустила Темань к себе, вот и получила укус. Боль мертвила, кромсала грудь, а рука сжимала мягкие, как шёлк, волосы подруги. Глаза Северги сверкали обжигающим калением белого льда, губа приподнялась, открывая клыки, способные выдрать горло врага одним смертоносным рывком, а отчётливо проступивший шрам хлёстко очерчивал эту ярость неистовым росчерком.
   — Пусти! Больно! — пищала, вырываясь, Темань.
   Северга отпустила её с толчком, и та чуть не налетела на кресло. В ней тоже проснулась волчья злость, и она рыкнула:
   — Я не боюсь твоих угроз! Можешь делать со своей единственной всё, что хочешь, это меня не касается! Но только после этого не приходи ко мне в постель...
   От удара она отлетела и покатилась по ковру. Сознания она не лишилась, но разбитая губа вспухла и заблестела раной, а на костяшке кулака Северги осталась кровавая отметка. Навья стояла, медленно дыша и утихомиривая в себе зверя, вздыбившего шерсть и готового рвать на части всех, кто попадётся на пути. «Успокойся, — говорила она ему. — Это всего лишь ревность — тупая, самочья. Способ уязвить нас она выбрала грязный, но убивать мы её за это не будем. Это не стоит того». Пережить, простить, отпустить? Пока такая возможность скрывалась за кровавой пеленой. Так больно Севергу ещё не кусали — в самое святое.
   — Это очень глупо с твоей стороны — ревновать меня к моему ребёнку, — проговорила она, удивляясь тому, как внятно и спокойно звучал её голос. И приказала: — Дом, подай ей лёд.
   Ведёрко встало на ковёр рядом с трясущейся от рыданий Теманью.
   — Приложи к губе, — бросила Северга. — А я пойду, подышу воздухом. Тут мне невыносимо находиться.
   Небрежно набросив плащ, она вырвалась под снегопад. Зайдя в первое попавшееся питейное заведение, Северга швырнула на прилавок туго набитый кошелёк и сказала:
   — Всем выпивка за мой счёт.
   Управляющий почтительно поклонился, обрадованный такой выручке, а посетители приветствовали щедрую благодетельницу восторженным воем и стуком кружек о столы. В этом рокочущем гуле навье слышались знакомые звуки — запугивающие противника дружные удары клинков о щиты, и ей на миг почудилось, что она на поле боя. С рыком она опрокинула в себя полный кубок хлебной воды — дешёвой и вонючей, но ей сейчас было всё равно, что пить. Она хотела только забыться.
   Она окунулась в хмельной угар. Сначала вокруг были одни друзья и обожатели, но, основательно набравшись, навья с кем-то поссорилась. В мутной пьяной дымке уже не имел значения повод: кулаки чесались, клыки жаждали крови. От её тумаков выпивохи разлетались во все стороны, а не участвовавшие в драке зрители подвывали в упоении от зрелища. Давно они не видели такого великолепного и неистового бойца.
   Севергу обступила кучка поклонников её боевого искусства, и вместе с ними навья всю ночь путешествовала по злачным местам города. По дороге приятели как-то незаметно рассасывались, терялись и отваливались, и пришла Северга в себя в сугробе оттого, что её тормошили стражи порядка. До рассвета она отдохнула в тепле — за решёткой в каталажке, пока выясняли её личность; когда разобрались, кто она такая, блюстители общественного покоя перед ней извинились и даже не стали выписывать денежное взыскание. Тяжкий хмель сползал медленно, оставляя после себя дурноту, сушь в горле и дрожь в теле, разукрашенное лицо горело, а рубашка доблестно алела следами битвы. Северга съела немного снега и поплелась домой, не особенно задумываясь о том, в каком виде предстанет перед Теманью. О ней она вообще не думала. В её гудящей голове измученно ползла мысль, как всё это глупо, пошло и затёрто до дыр. Напиться, подраться... Как самый распоследний тунеядец и гуляка, которых она презирала с детства. Уже на подходе к дому её взъерошенное, похмельное, опрокинутое в грязь достоинство отряхнулось и выпрямило стан, и к навье вернулась её воинская стать и выправка, сейчас несколько несуразно сочетавшаяся с её потрёпанным видом.
   Дом впустил её с приятным перезвоном и приветствием, и Северга была ему безмерно благодарна за неизменную сдержанность. Уж он-то её никогда ни в чём не упрекал, не заливался слезами, не заламывал рук — просто предложил купель с душистым мылом, чашку горячего отвара с молоком и сырные лепёшки на завтрак.
   — Я провела безумную ночь, — всхлипывала Темань. — Глаз не сомкнула... Металась — где ты, что с тобой...
   — Со мной всё в порядке, — сухо сказала Северга. — Дражайшая моя, прошу тебя: дай мне позавтракать в тишине. После этого, с твоего позволения, я прилягу отдохнуть. Будь так любезна меня не дёргать некоторое время.
   Подавленная, несчастная, заплаканная Темань убежала в свои покои, хлопнув дверью, и навья выругалась шёпотом: резкий звук отдался в её и без того гулком черепе.
   Встала Северга далеко за полдень — с головной болью и мерзостным, как скользкий ком слизи, чувством в груди. Темань к столу не вышла, и обедала навья в одиночестве. Делать здесь было больше нечего.
   — Дом, закажи мне к шести вечера повозку. Я отбываю, — сказала она, вставая из-за стола и перебираясь в кресло к камину. — Поездка дальнего следования.
   «Будет сделано, госпожа Северга».
   Умные дома были устроены таким образом, что могли связываться друг с другом по деловым вопросам. Заказ Северги дом передал Извозному Двору, а вскоре оттуда пришёл ответ: повозка будет стоять у ворот ровно в шесть.
   В половине пятого, когда Северга собиралась в дорогу, вышла Темань — как всегда, закутанная в плед. Её лицо разом осунулось, поблёкло от слёз, веки припухли, но даже сейчас она умудрялась оставаться щемяще-красивой, цепляясь занозой за душу. Остановившись за плечом навьи, она спросила:
   — То есть, ты вот так уедешь?.. Не сказав ни слова?
   — А о чём говорить? — Северга затянула узел шейного платка, приподнимая подбородок, надела форменный кафтан и застегнулась на все пуговицы. — Ты всё сказала. Более, чем достаточно.
   За спиной послышался всхлип, и Темань прильнула к лопатке Северги, исступлённо гладя красно-золотой наплечник.
   — Прости меня... Прости, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло...
   Северга молча, с каменным лицом ждала, когда это закончится. Не добившись в ответ ласки, Темань отошла к окну, за которым снова падал снег.
   — Если ты уедешь, не простив меня, я умру, — сказала она.
   — Красивые слова оставь для своих книг, — мрачно проговорила Северга. — Там они хорошо звучат, а в жизни — как-то... слишком громко.
   Повозка прибыла ровно в шесть, как и было обещано. Северга вышла под снегопад, проскрипела стремительными шагами по заметённой дорожке и вскочила внутрь крытого кузова, не взглянув на сиротливую фигуру в окне.
   Темань лежала в купели с чаркой плодового вина, не вытирая текущих по щекам слёз, а Северга облачалась в тёмные доспехи. Парадную саблю сменил тяжёлый меч, а щегольскую шляпу — шлем в виде жуткого звериного черепа.
   Золотоволосая навья в служебном кафтане работала с бумагами за своим столом и принимала посетителей, записывая их имена в большую тетрадь, а глаза Северги льдисто сверкали из прорезей шлема. Её меч ударял о щит в едином грохочущем ритме.
   Темань шагала по вечерней улице, направляясь после службы домой, когда около неё остановилась повозка градоначальницы. Дверца распахнулась, и оттуда выглянуло приветливо улыбающееся, румяное лицо главы города.
   — Позволь тебя подвезти домой, дорогая Темань. Сегодня холодно.
   — Благодарю, госпожа, — учтиво улыбнулась та. — Я люблю ходить пешком.
   И она продолжила путь, поскрипывая сапожками по снежному накату на мостовой. В это время Северга, воздев меч к серым тучам, рычала белозубой пастью:
   — Вперёд, ублюдки! Ни шагу назад! Кто побежит — того сама порешу!
   И бойцы с рёвом мчались вперёд, сшибаясь с противником грудь в грудь. Брызгала кровь, кучно ложась пятнами на доспехи Северги и её отчасти прикрытое щитками шлема лицо. В перерывах между битвами, сидя у костра, она читала отчаянные, длинные, красивые письма от Темани с мольбами о прощении, но оставляла их без ответа — бросала в огонь.
  
   Часть 3. Три запретных слова
  
   Северга казалась недосягаемой и неуязвимой, но вражеское оружие однажды настигло её.
   — Везите меня в Верхнюю Геницу, к тётке Бенеде, — шевеля мертвенно-серыми губами, прошептала она. — Там и дочка моя живёт... Испугается девочка, конечно, но что поделать...
   Перелом позвоночного столба с разрывом спинного мозга сделал её тело чужим и бесчувственным ниже пояса. Там были просто два бревна, которые хоть руби, хоть пили, хоть стругай — ничего не почувствуют. Сослуживцы прикрывали её от дождя плащами, а над Севергой ползло бесконечное холодное небо Нави. Ночь сменялась днём — навья сбилась со счёта, сколько раз.
   Когда вокруг поплыли горные вершины, а в груди разлилось умиротворяющее тепло, она поняла: Рамут близко. Вскоре над нею склонилось суровое лицо костоправки — чернобровое, с бакенбардами:
   — Ну вот, опять тебя угораздило, дорогуша...
   А сердце светло ёкнуло от звонкого голоска:
   — Матушка! Что с тобой?
   Северга растворилась в этом неземном, сияющем личике, утонула в этих глазах — чудесных, сапфирово-чистых, в обрамлении густых ресниц. Рамут начинала превращаться из ребёнка в очаровательную девушку, и навья вдруг замерла в немом восхищении, забыв о дыхании: «Боги, как она прекрасна. Неужели это моё дитя?» А Бенеда, обняв Рамут за плечи, подбадривала не то её, не то Севергу:
   — Сама видишь, ранена твоя матушка. Но ничего, поставим её на ноги. Бегать будет, как миленькая.
   Рамут, выскользнув из объятий тётушки, бросилась к носилкам Северги, упала ей на грудь и прильнула к губам в поцелуе — таком же крепком, с каким навья когда-то прощалась с нею, десятилетней, ранним зимним утром. Только сейчас было лето, а Рамут недавно исполнилось пятнадцать.
   — О... Прекрасная госпожа, что же ты делаешь со мной, несчастной? Я ведь теперь у твоих ног до конца своих дней... Твоя навек.
   Дурацкая, наверно, была шутка, но ничего другого не пришло смертельно измученной Северге в голову — само сорвалось с пересохших губ. Этот поцелуй был сильнее удара, который лишил её половины тела, чище и мощнее летней грозы, светлее и нежнее весеннего цветения. Он дарил жизнь.
   — Ну вот, половина лечения уже есть, — добродушно усмехнулась Бенеда. — Коли болящая шутит — значит, дело к поправке.
   Товарищей Северги она велела накормить обедом, а саму навью приказала положить спиной на доску с ремнями и перенести на постель. Рамут, не сводившая с Северги напряжённых, пристально-синих глаз, спросила вдруг:
   — Тётя, можно я сама буду лечить матушку? Я смогу!
   Бенеда вскинула на неё внимательный, задумчиво-строгий, оценивающий взгляд, потом склонилась к навье:
   — Ну что, дадим девочке попробовать силы? Она тут у нас уже на людях понемножку учится, так что не думай, что это совсем первый раз. Я рядом буду, ежели что — поправлю.
   Северга вкладывала в свой взгляд всю щемящую ласку, всю свою жадную тоску, но лицо, словно тоже наполовину отнявшееся, не одолело улыбки. Только губы шевельнулись:
   — Давай, детка. Я верю в тебя.
   Рамут склонилась над нею, а к Бенеде подошёл пригожий, зеленоглазый и кудрявый юноша, в котором навья с трудом узнала Гудмо, и что-то зашептал костоправке на ухо. Он отвлёк её этим, а Рамут уже приступила: её лицо стало сосредоточенно-серьёзным, самоуглублённым, глаза потускнели и потемнели, а челюсти сжались. Её руки лежали на коленях и даже не касались навьи, но что-то страшно хрустнуло у Северги в спине, и боль накрыла её горным обвалом, раздавила, оглушила и ослепила. «Если больно — значит, тело живо и сможет выкарабкаться из бесчувственности», — изломанной молнией блеснула мысль. Из помертвевшего горла вырвался не крик, а хрип, и Рамут, ахнув, отшатнулась. Бенеда тут же накинулась на неё:
   — Ты что творишь-то, раздолбайка? Думаешь, коли она ног не чувствует, то и обезболивание делать не надо?! Ты ж ей хребет на живую сломала! — С этими словами костоправка занесла руку, но влепила подзатыльник не Рамут, а Гудмо: — А ты пшёл вон, бездельник! Не мешайся тут...
   В узком окошке посередине искрящейся пелены Северга видела побледневшее, потрясённое лицо дочки. Рамут била дрожь, по щекам катились слёзы. Жутким усилием отправив к губам приказ двигаться, Северга простонала:
   — Бенеда, не пугай девочку. Не кричи. Рамут... Ничего, детка. Всё хорошо. Продолжай.
   — Матушка, прости меня, прости, — бормотала дочь, трясущимися руками гладя Севергу по плечам. — Я... Я сейчас. Сейчас всё пройдёт. — Её рука зависла над лицом Северги, словно желая обхватить его растопыренными пальцами, а голос прозвучал уже увереннее, с расстановкой: — Матушка. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль... у меня... вот здесь!
   И кулачок Рамут сжался. Так же, как годы назад, боль со свистом улетела в него, и тело Северги провалилось в полную пустоту. Только голос Бенеды прогудел где-то под небесами:
   — Ну вот, другое дело. Торопыга ты... Так, теперь давай, сначала соединяй жилу хребетную, потом кости составляй и сращивай.
   — Я знаю, тётушка, — ответила девочка.
   — Знает она, — хмыкнула знахарка. — Работай давай, не спеши. Я смотрю.
   Сквозь бесчувственность к телу Северги начало пробиваться тепло, которое нарастало, охватывая всё большую площадь. Очаг приятного жжения зародился в пояснице, постепенно растекаясь по всей спине.
   — Так, хорошо, — сказала Бенеда. — Теперь позвонки.
   Опять что-то задвигалось внутри, но больно не было, просто странно и неловко, будто какая-то часть позвоночника Северги ожила и хотела выбраться из неё.
   — Правее. Ровнее ставь, — отрывисто руководил голос знахарки. — Так, всё. Закрепляй швом, чтоб не разъехалось всё обратно.
   Тело Северги стянули ремни, и зрение вернулось к ней. Рамут сидела около неё, сама — бледнее простыни, с ввалившимися полузакрытыми глазами, и сердце навьи тронул холодок тревоги за неё.
   — Девочка... — Сухой шёпот сорвался с губ, а пальцы правой руки дрогнули в сторону дочери в стремлении прикоснуться, поддержать, но сил было слишком мало. Рука так и не доползла, упав на одеяло.
   Рамут устало подняла глаза.
   — Всё хорошо, матушка. Мы всё сделали.
   — Ты умница. — Улыбаться Северга могла только взглядом, но получалось плохо. Тогда она улыбнулась сердцем, и на губах дочери дрогнула ответная улыбка.
   Бенеда, пообещав скоро вернуться, куда-то умчалась по делам, а Рамут осталась сидеть с Севергой. Она держалась из последних сил — на грани падения в обморок.
   — Отдохни, детка. — Северга всё-таки добралась до её руки пальцами.
   Дочь вскинула клонившуюся на грудь голову, подняла измученные веки.
   — Нет, матушка, я тебя не оставлю.
   — У тебя же глазки совсем закрываются. Иди, поспи. — Какое-то подобие улыбки у Северги получилось выдавить, но очень кривое и страшноватое, изломанное, больше похожее на оскал боли.
   Она сама вскоре провалилась в тёплую дрёму, такую же мягкую, как ручка Рамут, которую Северга держала в своей. Проснулась она, когда день уже уходил в прошлое: закатные лучи Макши озаряли снежные вершины холодным серебром. Рамут дремала сидя, каким-то чудом не падая.
   — Детка, иди в постель немедленно. Это приказ. — Сталь в голосе навьи затупилась, будто покрывшись ржавчиной. Этак не заставишь слушаться.
   — Я пойду, матушка, но чуть позже, — отозвалась Рамут, откидывая ножной край одеяла и ощупывая ступни Северги. — Чувствуешь что-нибудь?
   Навья ощущала прикосновения тёплых ладошек, и по телу бежали счастливые, сладостные мурашки. «Брёвна» проснулись, ожили, хотя заставить их сдвинуться или шевельнуть хотя бы пальцами пока не получалось. Но, по крайней мере, по ним заструился сок жизни.
   — Да. Твои руки чувствую, — выдохнула Северга. — У тебя получилось.
   Какой радостью сверкнули сапфировые глаза! Все на свете драгоценности можно было отдать за их счастливый блеск, а вот слёзы, покатившиеся из них по щекам, хотелось осушать поцелуями. Рамут, загораживаясь ладонью, вздрагивала плечами.
   — Ну-ну... Что ты. — Северга и хотела бы заключить дочь в объятия, но не могла даже немного приподняться, будучи стянута ремнями; только руки были свободны, но и от них не предвиделось особого проку.
   — А пошевелить можешь? — спросила Рамут, вытирая мокрые дорожки на щеках и блестя сквозь слёзы улыбкой.
   — Пока нет, детка. Но и это не за горами, я чувствую, — сказала Северга.
   — Надо ещё немного дополнить лечение, — решительно засверкала глазами дочь. — Они зашевелятся уже сегодня, я обещаю!
   — Ни в коем случае. Отдыхай! — уже в который раз повторила навья, всеми силами пытаясь остудить этот юный пыл: дочь еле на ногах держалась, какое могло быть дополнительное лечение!
   Но Рамут, видимо, считала, что если матушка прикована к постели, то слушаться её не обязательно. По сути, Северга была сейчас полностью в её руках — в очень заботливых, тёплых и нежных, следовало признать. От их прикосновения внутри что-то таяло, совсем как от поцелуев.
   Влив в Севергу ещё немного приятного жжения, Рамут подняла на неё ласковые, замутнённые обморочной дымкой, почти умирающие глаза.
   — Ну вот... Теперь всё, — пробормотала она, а в следующий миг рухнула на пол.
   — Доченька! — вырвалось у навьи.
   Она проклинала своё ранение, свою слабость и ремни, которые её держали — впрочем, и без них она вряд ли смогла бы встать сейчас. И голосу, как назло, не хватало сил — даже никого на помощь не позовёшь. Оставалось только скалиться от натуги и хрипеть:
   — Сейчас, Рамут... Сейчас, детка. Я что-нибудь придумаю.
   Она не могла оставить дочь лежащей на полу. На мысленный призыв к ней отовсюду потекла хмарь, и Северга поймала два длинных тяжа. Приказав им стать продолжением её рук, она опутала Рамут свободными их концами и перенесла её на постель — головой к себе на плечо. Похлопывая прохладную щёку дочери, Северга тихонько звала:
   — Рамут... Ну же... Давай, приходи в себя.
   Ресницы дочки затрепетали, и Северга с облегчением впитала сердцем её ещё слегка туманный, но ласковый взгляд.
   — Всё хорошо, детка. Я с тобой, — шепнула навья. — Лежи, лежи. Набирайся сил. Больше не трать их на меня столь щедро и неразумно. Я не стою таких жертв.
   — Ты стоишь... Стоишь всего, матушка. — Рамут поудобнее уткнулась ей в плечо, устало и блаженно закрывая глаза.
   Дочь заснула, и Северга просто тихо наслаждалась тяжестью её головки у себя на плече, слушала её дыхание и ловила её родной, чистый и сладкий запах. Вскоре вернулась с пастбища Бенеда, сочувственно склонилась над девочкой.
   — Красавица моя... Вымоталась девка, выжала себя досуха. Ну-ка...
   И она осторожно, бережно подняла спящую Рамут на руки — только длинная коса скользнула по постели шёлковой чёрной змеёй. Северга встрепенулась:
   — Оставь, тёть Беня... Пусть побудет.
   — Нет уж, у неё своя постелька есть, — возразила костоправка. — Да и тебе покой нужен.
   Рамут слов на ветер не бросала: пошевелить пальцами ног Северга смогла действительно в тот же вечер, а точнее, уже почти ночью. Это получилось неожиданно и просто, как дыхание, и у навьи вырвался тихий, сиплый смешок. Но вскоре спина заныла тягуче и изнурительно: Севергу накрыла «отложенная боль». Она промучилась до рассвета, а потом всё-таки кое-как забылась рваной и томительной дрёмой.
   Измотанная и ослабленная, выздоравливала Северга медленнее, чем хотелось бы — восемь дней вместо одного-двух. Рамут не отходила от неё, кормила с ложечки мясным отваром, и Северга молчаливо любила её — каждым пристальным и жадным взглядом, каждым вздохом, каждым биением сердца. Эта любовь была сильнее, чем любовь к дочери или к женщине; она поднималась выше, чем горы, и раскидывалась шире, чем небо. Она была больше, чем что-либо на свете. Больше, чем сама Навь. Северга никак не определяла это чувство, не давала ему названий, просто вручала себя ему. Когда нежные руки касались её, сердце шептало: «Ты, только ты одна, Рамут. Единственная. Дыхание моё, кровь и плоть моя, душа моя, жизнь моя». У неё плохо получалось выражать это, а точнее, не получалось никак; Рамут всё ещё порой смущалась от её взгляда, но всё чаще освещала сердце Северги улыбкой. Неподатливые, суровые губы навьи всякий раз вздрагивали, словно пробуждаясь от многолетней спячки под снегом. Это было мало похоже на ответную улыбку, но Рамут умела читать между строк.
   Руки Рамут поддерживали Севергу, когда она делала первые шаги. Закинув руку навьи себе на плечи, юная целительница подбадривала:
   — Давай, матушка... Шагай. Я тебя держу.
   Это было похоже на то, как Северга училась ходить без костылей после тех самых трудных и самых светлых девяти месяцев в её жизни; только та, кого навья тогда вынашивала в себе, теперь помогала ей, спасая своим теплом и сиянием своих глаз. Они кое-как доковыляли до колодца, и Северга села на его холодный каменный край, переводя дух. Спина ныла и надламывалась, ноги дрожали, сердце рвалось из-под рёбер, но пело от счастья, потому что можно было сжать чудотворные руки юной спасительницы и молча, взглядом говорить ей «люблю». Да, колко и неуютно, да, со стальным блеском, но по-иному Северга не умела.
   — Идём домой, матушка, — сказала Рамут. — Понемножку надо втягиваться.
   — Знаю, детка. Доводилось восстанавливаться после увечий. — Северга с усталым наслаждением подставляла лицо ветру, а над её головой шелестело тёмно-зелёной листвой медовое дерево лет пяти. Его маленькие сочные желтовато-белые плоды с косточкой внутри поспевали во второй половине лета. Посадили его здесь те же руки, которые сейчас навья сжимала в своих.
   Вскоре Северга уже ходила без поддержки, но хромала. Сразу после ночного сна по ногам ползали холодные мурашки онемения, которые исчезали после некоторой разминки.
   — Это скоро пройдёт, — заверила её Бенеда. — Разминайся только, чтоб кровь не застаивалась. — И предупредила: — Ещё воспаление может разыграться, по нервам разойтись. Но с ним твоё тело само справится, просто перетерпеть надо чуток. Оно необходимо для выздоровления. Поглядим, как пойдёт. Ежели сильное будет — подлечим ещё маленько.
   А потом в Верхнюю Геницу прибыл почтовый гонец. Он вручил Северге письмо от главы её родного города, непосредственной начальницы Темани. Гласило оно следующее:
  
   «Многоуважаемая г-жа Северга!
   Не будучи точно уверенной в твоём местонахождении, пишу наугад сюда, в Верхнюю Геницу, где ты, насколько мне известно, обыкновенно бываешь в отпуске. Обращаюсь к тебе по делу, касающемуся г-жи Темани. Со дня твоего отъезда в войско она пребывала в расстроенных чувствах и тоске, не получая от тебя ответов на её письма. Твоё молчание дало ей повод полагать, что тебя нет в живых. Доведённая душевными страданиями до крайности, она покусилась на собственную жизнь. В связи с этим настоятельно прошу тебя, если ты жива и здорова, без промедления откликнуться, а лучше всего приехать домой.
   С поклоном и уважением,
   Брегвид, управительница города Дьярдена».
  
   Листок с хрустом превратился в руке Северги в комок. Грудь медленно наполнялась каменным холодом, а на плечи ложился стальной панцирь, под которым стало трудно дышать. Из письма не следовало явственно, жива ли Темань или мертва... «Покусилась на собственную жизнь...» А вот чем кончилось это покушение? Была ли в том оплошность г-жи Брегвид или её умысел — так или иначе, новость эта обрушилась на Севергу тягостным, тоскливым грузом, разом выбившим у неё почву из-под ног. Как бы скверно они с Теманью ни расстались, положа руку на сердце, смерти ей навья не желала. Ушла за туманную пелену прошлого боль от «укуса», нанесённого ей Теманью; перед огромным, холодящим и мрачным призраком смерти все дрязги и обиды стали незначительными. «Неужели умерла? — думала Северга, хмурясь и стискивая зубы от саднящей тоски. — Дурочка... Зачем она это сделала? Чтобы уязвить меня ещё больнее, взвалив мне на душу вину за свою гибель? Впрочем, это вполне в её духе».
   — Что стряслось? — спросила Бенеда, подсаживаясь рядом. — Тревожные вести?
   — Не то слово, тёть Беня, — проговорила Северга, сжимая комок письма. — Домой вызывают. Не знаю даже толком, что там случилось... Бред какой-то.
   — Как это — не знаешь? А в письме что сказано? — нахмурилась знахарка.
   — Да непонятно там сказано! — рыкнула Северга, швыряя комок себе под ноги. — Впрочем, в любом случае всё равно придётся ехать.
   — Ну, коли надо, то езжай, что поделать... — Бенеда подобрала скомканный листок, бережно расправила на колене и протянула Северге. Та отмахнулась, и знахарка пробежала строчки глазами. — А кто она тебе, эта госпожа Темань, если не тайна? Родня?
   — Роднее не бывает. — Северга смолкла, раздумывая, стоило ли посвящать тётушку Бенеду в тонкости своей личной жизни. Костоправка уже и сама стала ей почти как родная матушка; пожалуй, она была достойна знать правду, и Северга сказала: — Она — моя женщина.
   Чёрные брови Бенеды сдвинулись, отражая и недоумение, и догадку одновременно.
   — Это в том смысле, что вы с нею... — Костоправка покрутила указательными пальцами, как бы сматывая ими невидимую нить.
   — Да, — устало вздохнула Северга. — В постели я предпочитаю свой пол. К мужчинам меня никогда не тянуло, из всего мужского рода уважала только отца Рамут. Мы с Теманью нехорошо расстались, а теперь вот...
   Навья выпрямилась с каменной спиной: прильнув к дверному косяку, на пороге стояла Рамут. Вне всяких сомнений, она слышала всё до последнего слова. Развернувшись, она стремительно бросилась в свою комнату, а Северга осталась с двойной тяжестью на сердце.
   — Ну, с кем ты там в спальне кувыркаешься, это только твоё дело, — вымолвила наконец Бенеда. — Ни меня, ни твоей дочки это никак не касается. Ты как была ей матерью, так и остаёшься, а всё прочее — дело десятое. Зазнобу твою жаль, конечно. Ежели вы с обидами друг на друга расстались, а она померла, это скверно, дорогуша. Не завидую тебе и врагу такого не пожелаю. Ну... Езжай, коли такая нужда спешная. Да напиши мне потом как-нибудь, что ли, чем дело-то кончилось, а то ведь беспокоиться буду.
   — Напишу, тёть Беня. — На сердце у Северги немного потеплело от такой родственной заботы, и она от души пожала мощную руку костоправки.
   До ближайшего городишки, Раденвеница, было всего три часа пешего пути, и обычно выносливая Северга резво добиралась туда бегом по слою хмари или скакала верхом на одном из коней знахарки. Коня она потом отпускала, и тот возвращался домой, а навья в городе нанимала носильщиков для дальнейшего пути. Но сейчас её спина ещё не окрепла ни для пешей, ни для конной дороги, и Бенеда велела снарядить для неё повозку, которую предстояло тащить её сыновьям. Рамут где-то пряталась, и навья не навязывалась ей, хотя в груди засела острая ледышка печали. Когда настала пора выезжать, Северга всё-таки заглянула в комнату к дочери.
   Рамут сидела на постели, прижав к себе подушку, и смотрела в окно. При появлении Северги она учтиво поднялась на ноги и тут же отвела взор, спрятав его в тени ресниц.
   — Я уезжаю, детка. — Северга остановилась в паре шагов от дочери. — Зашла попрощаться.
   — До свиданья, матушка, — проронила Рамут, не глядя на Севергу.
   Губы навьи скривились в подобии горькой усмешки.
   — При встрече поцеловала, а сейчас, значит, не хочешь? Ладно, как тебе угодно... Я благодарю тебя за всё, девочка. Ты спасла меня и поставила на ноги. Ты — чудесная целительница.
   — Не стоит благодарности, матушка. Я делала то, что должна была, — проронила дочь, всё так же пряча взгляд.
   — Может, хотя бы руку дашь на прощание? — Северга протянула ладонь к Рамут.
   Прохладная ладошка робко легла в неё, и навья, склонившись, прильнула поцелуем к пальцам дочери. Они вздрогнули и смущённо выскользнули из её руки.
   Раденвениц был совсем маленьким городком, чуть больше деревни. Плохие, выщербленные мостовые имелись не на всех улицах, а лишь на главных, а прочие, не мощёные, после дождя и по весне до безобразия раскисали: пройдёшь — и сапоги в грязи до самого верха. Отпустив сыновей Бенеды, Северга заказала повозку. Заказ приняли, но сказали, что придётся ждать примерно два дня. Единственная гостиница оказалась закрыта, и в её здании теперь размещались какие-то торговые конторы; в прошлый раз она, кажется, ещё работала, но хозяйка, видно, решила, что дело убыточное. Навья была вынуждена ютиться в сумрачной комнате ожидания в отделении Извозного Двора. От долгого сидения спину сводило болью и судорогой, и Северга, разминаясь, с кряхтением поднималась и принималась хромать взад-вперёд. В груди висело унылое, как осенняя грязь, чувство, что всё, будто нарочно, складывается самым издевательским образом: и эта боль в спине, и туманные выражения в письме г-жи Брегвид, и закрытие гостиницы, и задержка с повозкой...
   Завезли свежие новостные листки — гладкие, хрустящие, ещё пахнущие краской. От нечего делать Северга купила один и уселась с ним поближе к окну. Передовица была посвящена новому указу Владычицы Дамрад: отныне в Длани разрешались браки между лицами одного пола. Северга хмыкнула. Где-то в глубине души загорелась искорка одобрения, которая сменилась грустью при мысли о Темани. Прочие статьи навья просмотрела наискосок.
   Она проголодалась. В отделении Извозного Двора подавалась кое-какая еда, но выглядела и пахла она сомнительно, и Северга не стала рисковать.
   — Где в городе можно прилично поесть? — осведомилась она.
   Служитель, обиженный тем, что гостья побрезговала их обслуживанием, хмыкнул:
   — Ежели не хочешь кушать у нас, любезная госпожа, то тебе в кабак. Там тоже кормят. Но не думаю, что еда там существенно лучше.
   Северга всё-таки решила попытать удачи. В кабак пришлось идти закоулками, и чтобы её сапоги не покрылись брызгами грязи, она попыталась проскакать по островкам из хмари, но с больной спиной ловкости у неё поубавилось. Навья соскользнула с островка и едва не искупалась в грязной жиже целиком, но каким-то чудом приземлилась на ноги, отделавшись лишь испачканной обувью. Изображая из себя вышеописанным образом горную козочку, в довершение всех неприятностей Северга обронила в лужу свои белые перчатки и досадливо рыкнула. Постирать их в этой дыре было, скорее всего, негде, и навья махнула рукой. Проще и дешевле было где-нибудь по дороге купить новые. Перчатки остались лежать в луже, а она, чавкая шагами по непролазной слякоти, направилась к единственному в городе питейному заведению с дурацкой вывеской «Три пьяных драмаука». В какую похмельную головушку пришла мысль так назвать кабак, Северга боялась даже предположить. Жалкая потуга к остроумию увенчалась нелепостью: кто и где видел пьяных птицеящеров?! В иных обстоятельствах Северга за версту обошла бы заведение с таким названием, но в этом захолустье выбор был, мягко говоря, невелик.
   Заведение оказалось на удивление чистеньким и вполне пристойным. Северга ожидала увидеть отвратительную, вонючую, грязную корчму, но пол здесь подметать не ленились, а посуду мыли до блеска. Посетителей было немного. Едва она села за свободный столик, покрытый белой скатертью, к ней тут же подскочил вёрткий, как уж, служитель:
   — Чего изволите, господин? — Он принял Севергу в мундире за мужчину.
   — Госпожа, братец, госпожа, — поправила навья. — А чего сам посоветуешь?
   — У нас сегодня мясо по-северному — м-м, пальчики оближешь! — чмокнул холуй.
   Чем уж отличалось «мясо по-северному» от всех прочих способов, Северга судить не взялась. Мясо как мясо: средней прожарки, с пряностями, коричневато-красной подливкой и распаренными почти в кашу маслянистыми овощами. Явно переусердствовали с их готовкой, и навья откинула эту склизкую гадость в сторону.
   — У нас к еде заказ выпивки обязателен, — предупредил служитель. — Что прикажешь подать, госпожа?
   Северга не стала мудрствовать и попросила хлебную воду: уж она-то подавалась всегда и везде. Напиток принесли в небольшом хрустальном кувшинчике. Цвет Северге понравился: золотисто-янтарный, тёплый. На вкус — тоже ничего; не высший сорт, конечно, но и не гадкая дешёвка.
   — Мы наших уважаемых гостей абы чем не поим, — похвалился служитель. — Хоть городок у нас и невелик, но стараемся держать доброе имя заведения на должном уровне.
   — Вывеска вот только подкачала, — хмыкнула Северга.
   — А что? — пожал плечами служитель. — По-моему, весёленькая.
   — Ну, если вы поставили цель рассмешить посетителя, то вам это, пожалуй, удалось неплохо. — И Северга выпила первую чарку.
   На закуску принесли бочковые грибы, но Северга их не любила и попросила лучше отварных земняков с маслом и слабосолёной рыбой. Клубни оказались сладковаты — не иначе, подмороженные, но под хлебную воду сошло и так. Когда по телу заструился приятный, тёплый хмелёк, боль в спине притупилась весьма существенно, и это натолкнуло Севергу на мысль прикупить живительной водицы в дорогу: сидеть ей предстояло очень долго — поясница просто отвалится и ноги занемеют.
   — Братец, а вы напитки на вынос продаёте? — полюбопытствовала она.
   — А как же! — поклонился тот. — Сколько угодно, сударыня. Но только в ваш собственный сосуд.
   Ей нацедили полную флягу объёмом в три таких же кувшинчика, какой стоял на столе. Северга его уже почти прикончила, но второй заказывать не стала. Напиваться в стельку она не собиралась, хотела лишь притупить боль в спине и в сердце. Последняя, увы, от хмеля только усугублялась.
   Навья вернулась в комнату ожидания. Повозка ещё не прибыла, и мучительное для спины сидение продолжилось. Если б не лёгкое обезболивание хлебной водичкой, которая плескалась в Северге и грела её изнутри, ей бы пришлось весьма туго. Время от времени навья разминалась, прохаживаясь хромой, прыгающей походкой от окна к окну. Боль отдавала то в одну ногу, то в другую, распространяясь по задней стороне бёдер к коленям и ниже, к ступням; похоже, началось то самое воспаление, о котором предупреждала Бенеда. Садясь и откидываясь затылком на холодную стену, Северга думала: «Темань, девочка, зачем? Нет, я не умру сразу же следом за тобой, у меня иная судьба, но тебе удалось подкосить меня. Этот удар ещё побольнее того: ты совершенствуешься в этом... Впрочем, быть может, я и заслужила всю эту боль. Тебе я причинила её не меньше».
   При извозных отделениях принимали и переписку, и Северга, пользуясь возможностью, составила послание-заявление своему непосредственному начальнику, пятисотенному Вертверду. Она просила о внеочередном отпуске — начиная со дня своего ранения и с открытой конечной датой, но в целом — не более сорока пяти дней. Восемнадцать из них уже истекло. Северга надеялась, что так её хотя бы не сочтут самовольно отлучившейся; Вертверд был несколько вспыльчивым, но разумным и ей благоволил, а потому Северга не очень беспокоилась. В письме она обтекаемо упоминала чрезвычайные и уважительные семейные обстоятельства, из-за которых ей и приходилось отлучаться, а также выражала надежду на то, что г-н пятисотенный войдёт в её положение.
   Северге доложили, что повозка её ждёт. С ворчанием: «Наконец-то! В этой дыре умереть можно», — навья поплелась во двор, где её ждал крытый кузов и четверо дюжих носильщиков. Ребятушки эти были раза в два больше Северги; мускулистые, огромные, с блестящими бритыми черепами, гружёный седоками и скарбом кузов они поднимали, как лёгкую коробчонку. На эту работу брали только самых сильных и выносливых мужчин. На случай нападения разбойников они были вооружены; впрочем, Дамрад довольно успешно боролась с преступностью в своих землях с помощью многочисленной сыскной службы, и разбойничьих шаек на дорогах орудовало мало. Смертную казнь Владычица применяла широко, считая, что содержать заключённых в тюрьмах годами слишком затратно, да и страх перед высшей мерой поубавит прыти у наглецов. И это, в целом, работало. Трупы повешенных грабителей болтались вдоль дорог, пока полностью не истлевали — в назидание остальным.
   — Красавцы, — присвистнула навья, окинув взглядом дюжих носильщиков.
   — Других не держим, — усмехнулся главный смотритель отделения. — Распишись, госпожа, в бумаге, что заказ исполнен.
   Северга поставила закорючку и вскочила на сиденье. Имущества у неё с собой было немного — один вещмешок. В дороге она время от времени прикладывалась к фляге, и боль отступала, но в теле постоянно плавал умеренный хмель. Северга поддерживала этот уровень опьянения, который не затрагивал ясности разума, только уменьшал чувствительность. Ночами, правда, приходилось иногда выпивать больше: спина начинала ныть сильнее. Носильщики строго придерживались расписания и заходили во все города и сёла по назначенному пути следования, подбирая седоков; в отделениях Извозного Дома можно было привести себя в порядок, поесть или что-либо купить. Северга почистила сапоги и снова наполнила флягу хлебной водой, на сей раз получше качеством, а когда вернулась, в повозке сидели попутчицы — женщины в чёрном. Одна была совсем юной девушкой, с шелковистыми тёмными волосами и глубокими чёрными глазами, тонкими чертами свежего личика и невинным ротиком; сопровождала её госпожа зрелых лет, очевидно — её матушка. Ехали они, по странному совпадению, на похороны какой-то родственницы. Северга невольно залюбовалась красивой девушкой, но наткнулась на суровый взгляд её матери.
   — Сударь, так откровенно разглядывать незнакомых людей — неприлично, — заметила госпожа строго и поучительно. — Уважать женщин вас не учили?
   — Прости, досточтимая госпожа, — усмехнулась Северга, подчёркивая дружелюбие обращением на «ты». — У меня и в мыслях не было обидеть ни одну из вас. Женщин я уважаю, потому что и сам... то есть, сама в некотором роде принадлежу к этому полу.
   Чопорное лицо старшей из попутчиц удивлённо вытянулось.
   — Кхм... Вот как! Честно говоря, ваш мундир ввёл меня в заблуждение. Прошу прощения за ошибку.
   После выяснения настоящего пола необычной попутчицы девушка посмотрела на неё с некоторым любопытством. Может быть, оттого что за свою юную жизнь ещё не видела женщин на военной службе, а может, что-то в облике Северги её привлекало. Они с матушкой обсуждали вполголоса какие-то свои семейные дела, а у Северги некстати заныла спина, и ей пришлось отхлебнуть из фляжки. Мать царапнула её своим неприветливым взглядом, острым, как птичий коготок.
   — Простите, а вы не могли бы воздержаться от этого?
   — Чем это тебе мешает, госпожа? — Северга закрутила пробку и убрала флягу.
   — Пьяные попутчики — не очень приятное соседство, — последовал ответ.
   Северге пришлось собрать в кулак всё своё терпение и навыки светского обхождения, чтобы не рявкнуть этой занудной матушке в лицо. Самым мягким, самым вежливым и извиняющимся голосом она объяснила:
   — Прости, госпожа. Я ещё не совсем оправилась после тяжёлого ранения в спину, поэтому вынуждена принимать это немудрящее обезболивающее средство. Путь я держу домой, и тоже, как и вы, по не очень весёлому поводу, к сожалению. Дорога долгая, приходится всё время сидеть, и спина начинает меня сильно беспокоить. Если ты боишься, что я начну буянить и безобразничать, то напрасно. Ничего подобного не будет, не волнуйся.
   Старшая попутчица издала горлом «кхм, кхм», а её дочка, проникнувшись к Северге сочувствием, начала:
   — Матушка, пусть госпожа...
   Она слегка запнулась и всмотрелась в наплечники навьи, пытаясь понять её чин, и Северга подсказала:
   — Сотенный, сударыня.
   — Благодарю, — улыбнулась девушка и продолжила: — Пусть госпожа сотенный офицер принимает своё обезболивающее. Поверь, нас это совершенно не касается и никоим образом не мешает нам.
   Матушка лишь высокомерно изогнула бровь и ничего не ответила, а Северга едва приметно приподняла уголки суровых губ:
   — Благодарю, милая госпожа. Ты очень добра.
   — Меня зовут Рамут, — блеснула девушка в улыбке белыми зубками.
   Один звук этого имени, ворвавшись в унылое, тесное пространство повозки, сделал его теплее и подхватил Севергу мягкой улыбчивой волной.
   — Надо же, — проговорила навья. — Какое совпадение. Одну... хм, очень дорогую мне особу зовут точно так же. Ты позволишь?
   Северга протянула девушке руку, и та дружелюбно вложила в неё свою. Навья приложилась губами к гладкому чёрному шёлку перчатки, сквозь который чувствовалось щемяще-нежное тепло. А про себя она думала: «Рамут... Ты и здесь меня поддерживаешь, спасительница моя светлая». Ей казалось, будто это её дочь каким-то своим непостижимым волшебством послала ей в попутчицы эту милую барышню, доброта которой согревала сердце. Навья мысленно улыбалась этому нежданному и приятному привету издалека, но на её жёстких губах, как обычно, ничего не отражалось.
   Рука задержалась в руке слишком долго для вежливого приветствия: Северга замечталась, попав под тёплые чары юной тёзки своей дочери, а девушка тоже отчего-то не спешила прерывать рукопожатие. Она тоже глядела на навью, как заворожённая, пока мать не толкнула её локтем в бок.
   Дорога стала для Северги значительно светлее и приятнее, даже боль в спине как будто забылась. Девушка вовлекла её в лёгкую, занимательную беседу обо всём подряд; навье нравился ход её мыслей и живой, цепкий ум, а также самостоятельность суждений. Где-то навье не хватало знаний для поддержания разговора, но юная попутчица, словно чувствуя эти неловкие загвоздки, мягко сглаживала их и переходила к следующей мысли. Слушая её и любуясь ею, навья опьянела сильнее, чем от хлебной воды. «Что с тобой? — возмущался внутренний голос, трезвый и до тошноты правильный. — Темань, возможно, мертва... Возможно, ты едешь, чтобы развеять её прах. Какие девицы? О чём ты?» Но если Северга пользовалась хмельным напитком для уменьшения боли в спине, то девушка-попутчица стала для неё средством против тоски и боли сердечной.
   Во время остановки в Церевинде они все вместе вышли в тамошнем отделении Извозного Двора: матери с дочерью надо было что-то купить и припудрить носики в уборной, а Северга в очередной раз пополнила свои запасы «обезболивающего». Пудрой и прочими средствами красоты она никогда не пользовалась, а потому зашла в уборную по самому прямому её назначению. Старшая попутчица задержалась у торговой лавки с перчатками, шейными платками и шляпами, а её дочка мыла руки перед большим настенным зеркалом. Увидев в нём отражение Северги у себя за спиной, она немного вздрогнула, но тут же улыбнулась. А Северга закрыла дверь уборной и защёлкнула изнутри на засов. Наверно, взгляд навьи подействовал на Рамут устрашающе, потому что она попятилась.
   — О нет, не бойся, — промолвила Северга тихо и мягко, с бархатной, притягательной хрипотцой, которая неизменно воздействовала на девушек каким-то волшебным образом, заставляя их воском растекаться в её руках. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Как я могу причинить зло такой прекрасной юной госпоже? От встречи со мной может пострадать только мужчина, с которыми я и воюю с тех пор, как окончила школу головорезов Дамрад. Женщине в моих объятиях бояться нечего. Женщин я только люблю, целую и ношу на руках.
   Темноокая Рамут смотрела на неё большими, заворожёнными глазами, будто слова Северги повергали её в какое-то сладкое оцепенение. Северга сняла шляпу и повесила на крючок, а в следующий миг уже ласкала стан девушки, прижимая её к себе. Нет, навья не стремилась овладеть ею: юная красавица пахла девственностью. Она должна была лишиться её на шёлковых простынях, а не в общественной уборной. Её мягкие губки податливо раскрылись, но сразу стало ясно, что целовалась она в первый раз в жизни. Это было так трогательно, что Северге захотелось чмокнуть её в носик, как ребёнка, что она и сделала.
   — Ты моя прелесть юная, — шепнула она ласково. — Нет, дорогая, не так. Ты в дороге развлекала меня умными и познавательными беседами, благодаря тебе я узнала много нового, расширила свой кругозор. Разреши и мне научить тебя чему-то... Например, целоваться. Ну, не робей, обними меня. Давай сюда свой язычок...
   Ученица схватывала всё быстро. Её руки поднялись и обвили плечи и шею Северги, а навья ныряла в её ротик жадно и глубоко, но при этом старалась не напугать девушку слишком яростным напором. Нежность, только нежность — самая сладкая. Для первого в жизни раза — самое то.
   От стука в дверь девушка вздрогнула, и поцелуй прервался.
   — Рамут, дитя моё, ты там? Почему ты заперлась изнутри?
   — Не обращай внимания, продолжаем. — И Северга вновь овладела этими неискушёнными, девственными губками, ещё влажными от предыдущего поцелуя.
   Может быть, она переусердствовала с обезболивающим хмелем и хлебнула лишнего из фляги... Имело ли значение имя? Нет, Северга никогда не нарушила бы чистоты даже своих мыслей о дочери, а всякому, кто посмел бы осквернить эту молчаливую, выстраданную, оплаченную девятимесячной болью нежность подозрением в «подражании Дамрад», она срубила бы голову без суда и следствия — и пусть бы её саму потом судили. Это будило в ней зверя, готового убивать — чёрного волка с холодными глазами. Сейчас её просто безотчётно потянуло к красивой попутчице, к её юности и неиспорченности, свежей и чистой, как едва раскрытый на утренней заре цветок. Это было словно подарок свыше, пусть совсем мимолётный, бесследно тающий в дорожном тумане, но такой чудесный, сладкий и трогательный... Он вливался в грудь глотком живительного воздуха перед близившимся погружением в тёмную, непроглядную скорбь под названием «смерть Темани». Северга не могла им впрок надышаться, впиваясь в губы девушки снова и снова, и настойчивый стук в дверь только спускал тетиву этих поцелуев.
   В заключение она коснулась губами высокого и чистого лба красавицы, шепнув:
   — Благодарю тебя, милая. Это было лучшее обезболивающее на свете. Выходи сперва ты, а я чуть позже последую за тобой. — И добавила с коротким смешком: — Иначе твоя матушка может подумать... что-нибудь дурное.
   Глаза девушки светились по-иному — каким-то осознанием новых для неё ощущений, чувств и граней бытия. Её мир рухнул, а на его обломках воздвигалось нечто совсем другое. Так светился взгляд Темани после их с Севергой первой ночи...
   Ну, вот и всё, кончилась светлая сказка. Навья окунулась в боль, провожая взглядом изящную фигурку в чёрном, которая выскользнула из уборной. Северга стояла, прислонившись спиной к стене — так, чтобы в приоткрытую дверь её никто не мог заметить.
   — Что ты там делала так долго? — накинулась мать на дочь. — Зачем заперлась?
   — Матушка, я кое-что мыла. Думаешь, было бы хорошо, если б меня за этим кто-нибудь застал? Не вгоняй меня в краску такими вопросами...
   Это «кое-что» Северга с удовольствием бы угостила сладкой нежностью на шёлковых простынях, но... Сказкам всегда приходит конец. Она подождала немного, а потом вышла — настолько непринуждённо, насколько ей это позволяла хромая походка и больная спина. Задержавшись у шляпной лавки, купила пару чёрных перчаток и чёрный шейный платок, а также пару белых — взамен упавших в грязную лужу. Тут же, перед услужливо предложенным зеркалом, повязала новый платок и натянула чёрные перчатки, кивнула торговцу и направилась к повозке.
   Они снова тронулись в путь. Заметив перемену в её наряде, девушка спросила тихо, с грустной догадкой:
   — Значит, у тебя тоже кто-то умер? Прими наши соболезнования, госпожа Северга.
   Навья молчала, жёстко сжав губы и приподняв подбородок. Сказка закончилась, возврата к ней не было... Девушка скорбно потупилась, а Северга открутила пробку и сделала несколько обжигающих глотков из фляги.
   Попутчицы сошли в Бейдвермере — городке в одном дне пути от дома Северги. Дождь пузырился на лужах, всё затянула бескрайняя, тоскливая, острая сырость. Сапоги Северги шлёпнули по воде около повозки; она встала у дверцы и подала руку тёзке своей дочери, помогая ей сходить: мундир обязывал ухаживать за женщинами. Высокомерной мамаше навья даже не подумала помочь. Пусть сама выкарабкивается со своими узлами.
   — Ну, вот мы и на месте, — неуверенно и грустно улыбнулась девушка. — Тут мы расстаёмся. Дальше ты поедешь без нас, госпожа Северга. А куда направляешься ты?
   — Подними наголовье плаща, дитя моё, — занудно вмешалась мать. — Дождь такой! Вымочишь шляпу и волосы!
   — Схожу в Дьярдене, на следующей остановке, — сдержанно, без улыбки ответила Северга. — Всего тебе хорошего, дорогая Рамут. Было приятно познакомиться и скоротать часть этого нелёгкого и невесёлого пути в твоём обществе.
   Когда они прощались рукопожатием, Северга почувствовала, как что-то просунулось ей под перчатку. Уже в повозке она достала оттуда белый прямоугольничек из плотной бумаги, украшенный витиеватыми узорами и надписью золотым тиснением. Имя, город, улица, дом. Хм, девочке понравилось целоваться, и она хотела продолжения? Брови Северги сдвинулись, губы затвердели. «Что ж вы все во мне находите, милые создания? — думалось ей. — Я ведь страшная, с тяжёлым взглядом и шрамом на лице. Бежать вам надо от меня без оглядки, а не лететь, как мотыльки на огонь... Почему хорошим девочкам нравятся безжалостные твари?»
   В родной город она прибыла рано утром. Чем ближе она подъезжала, тем тягостнее, холоднее ложилась на душу тоска по имени Темань, и Северга прикладывалась к фляге чаще, а выпивала больше. Когда повозка остановилась у ворот дома, снова шелестел серый дождь; навья вышла, слегка пошатнувшись, но расставила ноги и устояла. Устремив взгляд к окнам, она сама не знала, что ждала там увидеть. Живую Темань или её призрак? Под перчаткой что-то мешало... А, карточка той девочки. Северга разорвала её и бросила под ноги, на мокрую брусчатку. Шаг к воротам — и сапог наступил на обрывки.
   — Сказки не будет, милая. Ради твоего же блага.
   Дом приветствовал её звоном, услужливая вешалка приняла шляпу, перчатки и плащ, и Северга захромала в гостиную, где, как ей казалось, слышалось какое-то движение. Там горел камин, а в кресле пила отвар тэи с молоком госпожа Брегвид. Она поднялась Северге навстречу — рослая, холеная, с гладким и здоровым, румяным лицом, но с припудренными сединой светло-каштановыми волосами. Часть их, уложенная крупными локонами, складывалась в венец на голове, а остальные спускались вдоль спины объёмной косой.
   — Здравствуй, Северга. Рада видеть тебя живой.
   На рукопожатие навья ответила, но присаживаться не спешила — насторожив все чувства, пыталась понять, что здесь творилось и почему ей казалось, что в доме есть ещё кто-то.
   — Вижу в твоих глазах недоумение, объясняю. — Брегвид снова отхлебнула глоток отвара. — Темань опасно оставлять одну, она может... повторить попытку. Я наведываюсь к ней, проверяю.
   Тёмная стена скорби рассыпалась кирпичиками, оставляя Севергу отягощённой долгим дорожным хмелем, подкошенной болью в спине и до смешного одураченной. Глупо, смехотворно севшей в лужу.
   — Так она жива? — Хрип прорвался из горла вместе с хохотом, который зарождался в груди раскачивающим, мучительным вихрем.
   Звуки этого смеха странно раскатывались в тихой, наполненной утренним сумраком гостиной — с гулким, царапающим эхом. Брегвид ждала, когда этот приступ неестественного веселья кончится; Северга, упав в кресло, продолжала трястись, и градоначальница обратилась в пространство:
   — Дом, подай своей хозяйке воды. У неё, кажется, припадок.
   — Не надо, — слабо взмахнула рукой Северга, давясь чёрными обрывками этого изнуряющего содрогания внутренностей. — У меня своё обезболивающее.
   Отхлёбывая из фляжки, она поперхнулась и вновь затряслась.
   — Жива... Гадина, дрянь, крошка моя, детка... За эти пять растреклятых долбанных дней в дороге я похоронила её тысячу долбанных раз... — И Северга откинулась на спинку кресла, запрокинув голову и пытаясь ладонью стереть судорожный оскал с лица.
   — А сколько раз она похоронила тебя? — В янтарно-карих, выпуклых глазах Брегвид блестели колкие искорки осуждения. — Ты всего несколько дней пребывала в тягостном неведении, а она — с самого твоего отъезда в войско. Признаюсь, я нарочно написала тебе расплывчато, чтобы ты на своей шкуре поняла, каково это. И чтобы испытала хоть малую толику того, что Темани довелось перенести из-за твоего молчания.
   — Ну, знаешь ли, госпожа Брегвид... — Северга понемногу оправлялась от трясучки, помогая себе хлебной водой. — На войне не всегда есть возможность вести переписку. Да и письма в действующее войско не всегда доходят.
   — Если есть желание, возможность всегда найдётся, верно? — Брегвид тоже присела, поставив на столик пустую чашку и плеснув себе в чарку вина из кувшинчика. И спросила: — Твоя походка... Ты была ранена?
   — Да. — Северга надолго присосалась к фляжке, зажмурилась и уткнулась себе в рукав. Голос её прозвучал глухо и сдавленно от хмельного жжения в горле. — Сорвалась домой, не долечившись. Думала, она умерла. А эта дрянь жива.
   Брегвид с каменной маской холодного неодобрения на лице молвила:
   — Северга, настоятельно прошу тебя не называть Темань оскорбительными словами. Эта восхитительная женщина перенесла много страданий... по твоей вине, к сожалению.
   Северга припечатала флягу о столик так, что тот едва не раскололся пополам. Брегвид, впрочем, не дрогнула: не из робких была и на своём ответственном посту видала всякое.
   — При всём моём уважении к тебе, госпожа градоначальница... Ты здесь гостья, поэтому не указывай мне в моём доме, какие слова мне говорить! — Навья, захлёбываясь, снова неистово смяла рукой лицо — пыталась свернуть шею этому нервному оскалу, до боли растянувшему мышцы. Голос прерывался, ломался, мучительно выкручиваемый удушьем. — На совести у Темани тоже кое-что есть, но пусть это остаётся там... Ей... как восхитительной женщине... простительно. Мне, как... не такой восхитительной — нет. И я целиком... и полностью готова ответить... за свои поступки, если в них есть какая-то вина.
   Брегвид невозмутимо потягивала своё вино. Её голос был ровен и отчётлив, каждое слово маленьким ударом клинка отдавалось под лепниной потолка и падало в камин, сгорая там с треском.
   — Северга, я думаю, после всего, что было между тобой и Теманью, тебе следовало бы поступить, как подобает благородным и порядочным людям. То есть, взять её в жёны. Теперь такая возможность есть — благодаря новому указу Владычицы Дамрад. Он уже вступил в силу. Женщине не пристало быть наложницей, это ниже достоинства прекрасной Темани! Я лично засвидетельствую ваш брак и выдам соответствующую бумагу. В противном случае последствия для тебя могут быть не слишком приятны, мягко говоря. Я более никогда не пожму твоей руки, а также, будь уверена, позабочусь о том, чтобы в этом городе от тебя отвернулись все.
   — Да имела я твой город... Я бываю здесь раз в год от силы. И не вращаюсь в этом твоём... треклятом высшем обществе!.. — Голос зверски хрипел, оскал не уходил, сколько Северга ни пила, сколько ни терзала себе лицо.
   — Что ж, — холодно молвила Брегвид, поднимаясь. — Как ВАМ будет угодно, госпожа Северга. Честь имею откланяться. Извините, у меня сейчас дела... Оставляю Темань вашим заботам. Она сейчас спит, лучше её не беспокоить. И прошу, — добавила она, показывая на флягу, — не усердствуйте с этим. Хотя бы ради Темани, которой сейчас нужен покой и присмотр.
   Градоначальница села в свою личную повозку и уехала, а Северга осталась со своим вывернутым, кровоточащим нутром и гнетущим хмелем, навалившимся на неё с мрачной и властной силой.
   «Госпожа Северга, прикажешь наполнить купель и подать завтрак?»
   — Благодарю, старина, чуть позже. Надо посмотреть на это спящее дитя и поцеловать его в лобик. — Навья поднялась, пол качнулся под ногами, но в том не было вины дома: это она сама вдруг надрызгалась за короткое время беседы с гостьей так, как ей не случалось за всю нелёгкую дорогу.
   Спина не беспокоила, но походка оставалась хромой и шаткой. Северга остановилась на пороге спальни, всматриваясь в лицо той, ради кого она проделала весь этот мучительный путь и вытерпела щедрую меру боли. В глаза ей бросилась белая повязка на шее Темани.
   Темань, конечно, уже не спала, разбуженная звоном дома. Она просто лежала в постели, откинувшись на подушки с кружевными наволочками и пряча руки под пуховым сугробом одеяла. Её чудесные золотые волосы разметались волнистыми прядями, и даже болезненная бледность и голубые тени у глаз не портили её тонкой, одухотворённой красоты. Её глаза медленно наполнялись слезами, глядя на Севергу, а губы дрогнули в улыбке.
   — Ты жива... Ты здесь...
   Подходя к ней, Северга захромала сильнее обычного: ногу свело тягостной судорогой, и она невольно поморщилась. Слабость обнаруживать не хотелось, но было слишком поздно.
   — Что с тобой? — Голос Темани прозвучал нежной тревогой и состраданием. — Ты хромаешь...
   — Я после ранения. Ничего, пройдёт скоро. — Навья села на край постели, ища для ноги удобное положение и не находя его.
   Дрожащие пальцы гладили ей лицо, дыхание щекотало губы, а влажные глаза Темани были до жаркой оторопи близко.
   — Я знала... Я чувствовала, что с тобой что-то случилось. Но, к счастью, ты жива и снова со мной... — Страстно дыша совсем рядом с лицом Северги, Темань учуяла запах, но лишь тихонько, со счастливым исступлением засмеялась: — Пьяная немножко, но живая.
   — Да, я пила всю дорогу. — Северга осторожно, не грубо, но твёрдо отводила её руки от своего лица, уклоняясь от поцелуев. — Приходилось глушить боль в спине... Ну, и скажи мне, дорогая, зачем ты всё это учудила? Наши личные отношения стали достоянием общественности, а госпожа градоначальница намекает... да нет, какое там намекает — говорит открыто, что я, дескать, обязана на тебе жениться.
   — Она была так внимательна ко мне... — Темань всё равно лезла с ласками — не к лицу Северги, так к её плечам, выводила там какие-то узоры пальчиками. — Если б не её поддержка, не знаю... Может, мы с тобой сейчас и не разговаривали бы.
   — Весьма любезно с её стороны, — хмыкнула Северга. Она боролась с судорогой, которая тянула ногу, будто бы желая выкрутить её жгутом, но эта борьба проходила под каменной маской обычной непроницаемости, только мышцы возле рта порой чуть вздрагивали. Кричать и стонать при Темани она не могла себе позволить. — Вот только посвящать её в нашу жизнь не стоило.
   — Так получилось, прости, — виновато проворковала Темань. Погружённая в свои переживания, она не замечала внутренней борьбы Северги с судорогой.
   — А ведь я уже было похоронила тебя, — процедила навья, холодным прищуром сдерживая льющуюся из глаз боль. — Как последняя дура мчалась, чтоб припасть к твоему хладному трупу... Ловко же вы с Брегвид меня на... тянули. — Северга хотела употребить вместо «натянули» более грубое слово, но решила пощадить нежные ушки подруги.
   Темань засверкала слезинками, вся напряглась тетивой, задрожала губами — знакомая картина готового вот-вот разразиться «представления».
   — Ну, уж прости, что разочаровала тебя, оставшись в живых, — сдавленно выговорила она. — Я могу это исправить.
   — А вот этого не надо мне тут. — Судорога вдруг отпустила, и прищур Северги облегчённо распахнулся, устремляя на Темань поток суровой стали. — Я тебе смерти не желала и не желаю. Этим ты ничего не добьёшься. Уходить надо достойно и в свой срок, а не хлопать дверью, как последняя кликуша. Ничего, кроме жалости и презрения, такие поступки не вызывают. Тебя уважать должны, а не жалеть.
   Темань надломленно всхлипывала, пряча лицо в ладонях.
   — Не бей меня словами... Мне и так больно...
   — Мне тоже больно, милая. Ты не представляешь, как. — Северга сверлила её сквозь ладони взглядом. Без сомнения, та чувствовала его и оттого так ёжилась и дрожала. — Ты даже не подозреваешь, как больно ты умеешь делать — ты, такая нежная, красивая, утончённая. Мне, головорезу и убийце, до тебя далеко.
   Темань открыла лицо, мокрое от слёз и озарённое исступлением. Выскочив из постели, она бросилась перед Севергой на колени и припала к её сапогам.
   — Прости меня! Прости за всю боль, которую я тебе причинила... Если я в чём-то виновата, я каюсь...
   — «В чём-то»... Каяться надо, чётко осознавая, в чём. — К хмелю добавлялась непреодолимая усталость, и Северга закрыла глаза. — Встань, встань. Ещё не хватало... Женщина не должна стоять на коленях ни перед кем.
   — Не встану, пока ты не простишь меня, — плакала Темань, неосознанно используя вместо платка форменные штаны Северги. Одно колено уже промокло.
   — Крошка, на полу холодно. Ты озябнешь, сопельки потекут. Давай, вставай. — Эти будничные слова сводили на нет накал страстей и пригибали к земле все выспренние, громкие речи, сказанные до этого. Измотанная Северга сейчас больше всего хотела упасть в постель, и на пути к этой цели ей надо было одолеть последнее препятствие — плачущую Темань.
   Темань заулыбалась сквозь слёзы, лучистая синь её глаз согрелась растроганностью. В ответ на заботливые слова Северги она тут же устремилась к ней на колени. Если обычно тёплую тяжесть тела красивой женщины навья и за тяжесть не считала, с удовольствием держа на коленях и кружа на руках, то сейчас её неокрепшая спина и воспалённые нервы отозвались такой острой болью, что она не сдержала крика — едва у самой слёзы из глаз не брызнули. Темань в ужасе вскочила.
   — Ничего, ничего, — проскрежетала зубами навья. — Не пугайся. Сейчас пройдёт.
   — Прости меня, прости, прошу тебя... — Темань принялась покрывать её лицо поцелуями, от которых Северге было уже не отвертеться.
   — Повременить придётся с этим, — глухо выдохнула Северга, прислушиваясь к себе и не зная, сможет ли она сейчас вообще встать. — У меня хребет был разбит вдребезги. Кое-как на ноги поставили, ещё не до конца оправилась, воспаление там какое-то. Если это дело затянется, не знаю даже, как воевать буду... Не прыгай пока на меня, крошка, а то, боюсь, как бы у меня там что-нибудь опять не... хрястнуло.
   Темань вся тряслась от сострадания и ужаса, её похолодевшие ладони быстро гладили Севергу по щекам, а губы бормотали «прости, прости». Она крутилась около навьи, не зная, как подступиться, что сделать, как помочь. Толку от её суеты было мало, и Северга проворчала:
   — Да успокойся ты, не мельтеши. Мне в кроватку бы... Устала смертельно — хоть в гроб ложись. Сейчас как-нибудь попробую встать.
   С поддержкой Темани встать удалось, кинжальных ударов боли больше не было. Северга с облегчением выпрямилась, расставив для устойчивости ноги.
   — Отпустило вроде. Ладно, милая, я — баиньки. Дорога тяжёлая была, ночью глаз не сомкнула, да ещё выпила лишку. И ты у меня ещё тут живая оказалась... В общем, с меня на сегодня хватит.
   На купель уже сил не осталось: тут бы хоть как-нибудь раздеться и улечься... Постель была слишком мягкой, спина на ней начинала ныть ещё хуже, чем в сидячем положении, и Северга постелила себе свёрнутое одеяло на полу. Согнув ноги в коленях, она кое-как нашла удобное положение и закрыла глаза.
   Протрезвление было мучительным. Встала она лишь вечером — разбитая, с ноющей поясницей и отвратительной вонью в пересохшем рту. Опохмелившись чарочкой хлебной воды, Северга повисела на прикрученной к стене перекладине, подтянулась несколько раз до полного касания подбородком. Слегка отвыкшее от нагрузок тело отзывалось дрожью, но мышцы начинали приятно гореть. Усердствовать не следовало, дабы не нанести вреда, но Северга попробовала ещё чуть-чуть размяться — приняв упор лёжа, осторожно сделала десять отжиманий кряду. Первой пятёркой она прорвалась через боль, а потом стало чуть легче. Северга чувствовала, как горячая кровь быстрее бежит по жилам, вымывая из больной области всё дурное. После разминки даже хромота стала меньше. Отжавшись ещё десяток раз, навья приказала:
   — Дом, приготовь купель. Помыться всё-таки надо.
   «Будет сделано, госпожа Северга».
   Где-то в кишках сидела иголочка беспокойства: Темань. Как она там? Не учудила ли опять что-нибудь? Но Северга неторопливо, от души понежилась в купели, промыла волосы. Приятно было облачиться в чистую одежду. Вещи она надела домашние, гражданские, оставив только форменные сапоги. Нужды в скорбном чёрном платке больше не было, но навья повязала его снова: с белым воротничком он смотрелся строже. А строгость Темани сейчас была нужна. Чтоб не раскисала.
   Есть с похмелья не хотелось, даже подташнивало, но навья знала, что горячая пища будет полезнее. Темань вышла к ужину причёсанная и принаряженная, глазки у неё блестели, и Северга, заметив эти изменения к лучшему, кивнула:
   — Другое дело. Ты обворожительна, крошка.
   После ужина Северга расположилась в кресле. Нутро согрелось, даже захотелось ещё немножечко выпить, но уже не ради обезболивания, а так, в своё удовольствие. Впрочем, навья понимала, что горячительным лучше не злоупотреблять. Пьянчуга — не воин. Она и так основательно приложилась к фляжке в дороге, а потому отказалась от чарочки у камина. Довольствуясь чашкой отвара, она чувствовала себя недурно, даже спина как будто угомонилась наконец.
   Темань присела в другое кресло. Ей явно хотелось на коленки, но она боялась снова причинить Северге боль. На шее у неё всё так же белела повязка, и навья спросила:
   — Что у тебя там?
   Вопрос этот смутил и напряг Темань, она потупилась и потемнела лицом. Догадка дохнула Северге в сердце холодком огорчения и досады.
   — Резала?
   Темань кивнула, нервно прижав руку к повязке, прикрывавшей шрамы.
   — Это тебе напоминание... о твоём неумении прощать, — проронила она.
   — Нет, крошка, это напоминание тебе — о твоей глупости. И только. — Северга с хрустом разгрызла солёный сухарик, отхлебнула душистый отвар. — Взяла и испортила красивую шейку, дурочка.
   Глаза Темани опять угрожали развести сырость, от которой у Северги начинали ныть зубы.
   — Ну-ну, — миролюбиво, успокоительно молвила она. — Будет тебе, детка. Повезло ещё: одеждой прикрыть можно. У меня вон, — навья обрисовала в воздухе овал вокруг своего пересечённого шрамом лица, — вся красота на виду. И не спрячешь уже никак. Одно утешает: он хотя бы боевой, носить вроде как не зазорно. А у тебя — по дурости. Ну ладно, ладно, — добавила она, видя, как Темань на глазах раскисает снова, — ты же меня и такую любишь, со шрамами. И когда целуемся, носик не воротишь. Будем и с тобой придерживаться такого... — Северга кинула в рот новый сухарик, захрустела, — подхода.
   Темань улыбнулась сквозь слёзы дрогнувшими губами, прошептала:
   — Северга... Можно тебя обнять?
   — Ну, давай, — усмехнулась навья. — Только осторожно. Не запрыгивай с разбегу.
   Она встала, и Темань щекотно прильнула к её груди. Огонь в камине уютно трещал, отбрасывая тёплые рыжие отблески, их дыхание смешалось, глаза оказались в ошеломительной близости. Поцелуй получился нечаянно, сам по себе — неуверенный и короткий, как бы прощупывающий почву. Чувствуя, что опять попадает в пьянящий плен золотоволосых чар, навья встряхнула головой.
   — Стой, стой. Попридержи своего коня, крошка. У меня ещё не зажила не только спина.
   Темань сникла, но Северга ничем не могла её утешить. Они снова расселись по креслам, поговорили о том, о сём. Подруга заметно налегала на вино; когда она в очередной раз потянулась к кувшину, Северга придержала её руку.
   — Будет, будет. Ещё не хватало, чтобы ты у меня тут пьянчужкой стала. Так не пойдёт. — И добавила: — Дом, убери вино. Горячительное Темани отпускать, пока я здесь, только с моего разрешения. После — не более одной чарки в день. Не считая гостей, конечно.
   «Слушаюсь, госпожа».
   Кувшин улетел. Темань поморщилась:
   — Северга, ну мы же взрослые люди...
   — И со взрослыми людьми всякое случается. — Навью вдруг одолело тягостное беспокойство: то, что она увидела сейчас, было лишь верхушкой морской ледяной глыбы. Что тут происходило в её отсутствие? Надо будет спросить у дома отчёт о расходе напитков.
   Ограничение домашнего употребления хмельного она считала разумной мерой: в кабак Темань, без сомнения, не пойдёт, считая посещение подобных заведений ниже своего достоинства, а напиваться в гостях постыдится. Следовало с этим что-то делать, пока всё не зашло слишком далеко.
   Ночью они легли раздельно. Наверняка Темани кой-чего хотелось, но Северга не могла поручиться за свои силы, да и бросаться с головой в омут прежней страсти она не спешила. Она ещё не разобралась, что чувствует к подруге — и чувствует ли вообще. Сохранилось ли что-нибудь после того разрушительного укуса, рана от которого зарубцевалась, но шрам не изгладился полностью?
   Разработкой спины Северга занялась не на шутку. Утро она начинала с разминки, постепенно увеличивая количество движений в каждом упражнении, вечером перед погружением в купель тоже занималась. Тело понемногу входило в прежнюю силу, боль таяла, хромота осталась совсем незначительная. Она не мешала и обещала скоро исчезнуть совсем — и этого Северга добилась всего за шесть дней. Выздоровление шло полным ходом: природа навиев, в которой было заложено быстрое восстановление после повреждений, всё же брала в Северге верх.
   Они прогуливались с Теманью по улицам, заходили в общественные сады. Встречая знакомых, подруга сердечно и учтиво здоровалась, а Северга, не зная большинство из них, лишь холодно кивала и дотрагивалась до шляпы. После приветствия люди начинали перешёптываться у них за спиной, и в их косых взглядах было что-то липкое и неприятное — досужее любопытство, что ли. Северге было плевать, а вот Темань это расстраивало.
   — Мне не нравятся эти шепотки, — вздыхала она, затравленно озираясь.
   — Плюнь, крошка. Плюнь и разотри, — сказала Северга. — На меня всю жизнь косо смотрят — ничего, жива как-то до сих пор.
   — Тебе легко говорить, — зябко ёжась, куталась Темань в плащ. — У тебя на душе уже нарос непробиваемый панцирь, а кожа загрубела.
   — Ну, не такой уж непробиваемый на самом деле, — прищурилась Северга. — От тех, кого я впускаю внутрь, он меня не спасает.
   — Я уже сбилась со счёта, сколько раз я просила прощения! Сколько можно уже колоть меня этим... — заморгала Темань увлажнившимися глазами. — Северга, ты здесь почти не живёшь, бываешь наездами, а я живу постоянно! Меня весь город знает. И мне всё это не нравится.
   — Благодари за это многоуважаемую госпожу Брегвид, которая пообещала мне общественное осуждение в высших кругах, — холодно усмехнулась Северга. — И себя саму — за то, что своими чудачествами привлекла внимание и выставила нашу жизнь напоказ. Теперь то, что должно касаться лишь нас двоих, не знает и не обсуждает только ленивый.
   — Если бы ты ответила хотя бы на одно моё письмо... — начала Темань.
   — Довольно, милая. Война — не самое удобное место, чтобы писать письма. — Северга жёстко вскинула подбородок и довольно быстро двинулась дальше по дорожке общественного сада, вынуждая и Темань ускорять шаг. — А бумага... Знаешь, если бы мне пришлось выбирать — написать письмо или подтереть зад, я бы предпочла второе. Уж прости за неприглядные подробности, на войне как на войне.
   Самой Северге было не привыкать плевать на мнение окружающих, в жизни города она всё равно не участвовала, но Темань была устроена иначе. Всё это для неё имело решающее значение, она не могла жить вне общества. Однажды серым дождливым утром она спросила Севергу:
   — Всё-таки, что ты думаешь насчёт свадьбы?
   Они заканчивали завтракать: Темань вяло ковыряла ложечкой яйцо всмятку, а Северга допивала отвар, стоя у окна и глядя на изменчивый рисунок дождевых струй.
   — Что именно я должна думать насчёт неё? — хмыкнула она.
   — Когда ты забирала меня от матушки, ты сказала, что я буду жить в твоём доме на правах супруги. — Темань нервно передвигала по столику то чашку, то блюдце, то солонку. — Тогда ты не могла назвать меня женой по закону, а теперь — можешь: есть указ Дамрад. Думаю, это будет правильным шагом.
   — Тебе так важна бумажка с печатью и закорючкой? — Северга одним глотком допила остывший отвар, поставила чашку.
   — Да, — сказала Темань с нажимом. В её голосе звенела напряжённая струнка.
   Навья прошлась из стороны в сторону, поскрипывая новенькими сапогами и теребя подбородок. Остановившись около подруги, она вздохнула.
   — Как там это делается-то? Вроде, как-то так. — С этими словами она опустилась на колено и, сквозь насмешливый прищур глядя на серьёзную, неулыбчиво-напряжённую на грани слёз Темань, произнесла: — Милая! Мы с тобой прошли долгий путь, на нём встречалось и хорошее, и плохое. Мы делили с тобой кров, пищу и постель. В последней ты, кстати, огонь, моя девочка — если в ударе... Так вот, что я хотела спросить? А, да. Дорогая Темань, ты согласна взять в супруги такую жестокую, колючую и во всех отношениях неудобную гадину, как я? И согласна ли сама стать супругой вышеназванной неприятной особы, которая вдобавок состоит на военной службе и может в любой день вернуться к тебе в гробу?
   По щеке Темани скатилась слеза.
   — Ты издеваешься надо мной? — еле слышно проронила она.
   Северга невозмутимо поднялась, плеснула себе полчашки отвара.
   — Это, как я понимаю, означает «нет»? — Она отхлебнула, пожала плечами. — Ну, нет так нет.
   — Я согласна. — Темань спрятала лицо в ладонях, облокотившись на край стола. Непонятно было, собралась ли она заплакать или просто приняла одну из своих картинных поз, к которым временами питала слабость.
   Северга остановилась у неё за спиной, заскользила ладонями по её плечам.
   — Хм... Дорогая, я как-то иначе представляла себе твой ответ, — усмехнулась она. — Я думала, «да» говорят радостно, а не с таким убитым видом... а вернее, с видом, которого вообще нет, потому что кто-то спрятал личико и даже не смотрит на меня.
   Руки Темани упали на колени, и её лицо открылось — грустно улыбающееся, мокрое от слёз. Вскочив и прильнув к груди Северги, она проворковала:
   — Ты это делаешь, потому что любишь меня?
   — Крошка, мне не нужны бумажки и печати, — сказала Северга задумчиво, без улыбки. — Ты уже давно моя жена. Но если тебе так важно считаться ею и по закону, что ж... Ради тебя — всё, что угодно.
   Губы Темани исступлённо вжались в губы Северги несколькими крепкими, звонкими поцелуями подряд. Навьей владела грусть, но она не могла не ответить на них — столь же крепко, почти до боли. Счастливую, обжигающе прекрасную женщину хотелось целовать просто так: счастье заразительно, и Северга со смешком ловила губами неистовые чмоки.
   Решено было устроить помолвку пышной, а саму свадьбу — скромной. Темань рассылала приглашения и всё улаживала — заказывала, покупала, суетилась. Северге пришлось тряхнуть своими сбережениями. То и дело приходилось остужать пыл невесты, которая в предсвадебном угаре была готова накупить кучу дорогих и ненужных вещей.
   — Милая, я всего лишь сотенный офицер, денег на торжество с княжеским размахом у меня нет, — посмеивалась Северга. — Тебе важно заставить всех умереть от зависти или всё-таки получить заветную бумажку?
   — И то, и другое, любовь моя! — звонко хохотала в ответ Темань, кружась в торговой лавке перед зеркалом в очередной шляпе.
   Подготовка была делом хлопотным и напряжённым, учитывая то, что сроки поджимали, отпуск Северги истекал. Темань так нервничала с этой круговертью забот, что почти ничего не ела и не спала, и это закончилось глубоким обмороком в лавке драгоценных украшений, где они с Севергой выбирали друг другу кольца на помолвку. Навья едва успела подхватить падающую невесту на руки; домой они ехали в повозке, которую пришлось ждать в лавке целый час. Северга сдерживала раздражение и досаду, понимая, что идти с ослабевшей Теманью и кучей покупок пешком — невозможно.
   Вся эта пустая суета была не нужна ей, будь её воля — она сходила бы с Теманью прямо к градоначальнице за брачным свидетельством, а потом отбыла бы в войско — сразу же после первой брачной ночи. Весь свой телесный чувственный голод она вынуждена была сдерживать и приберегать: пока восстанавливалась спина, Северга не хотела рисковать. Неудача в постели сильно ударила бы по её самолюбию, поэтому она не спешила уединяться с Теманью в спальне, и они всё это время продолжали спать в разных комнатах.
   — Дорогая, а если у меня в самый ответственный миг спину скрутит? — с усмешкой отвечала Северга на заигрывания невесты. — Я ж умру со стыда. Нет уж, лучше подождать и набраться сил, чтобы в праздничную ночь быть во всеоружии. Потому что когда дойдёт до дела, я должна буду не осторожничать и беречься, а любить мою женщину так, чтоб искры из глаз сыпались и кровать трещала. Обещаю, из спальни ты выползешь такая за... любленная, что... вообще оттуда не выползешь.
   — О, заранее трепещу и боюсь! — чувственно прикусывала губку Темань, обжигающе стреляя глазами и прижимаясь к плечу Северги.
   — Трепещи, крошка. Ибо тогда я отведу душу. Ох, отведу!..
   Ненужная суетная кутерьма, воздержание, вымотанная до нервного истощения Темань и нависшее смутное опасение, что с отлучкой-отпуском может не всё срастись гладко — всё это приводило Севергу в мрачное расположение духа. Она снова выпустила свои стальные шипы, и Темань о них поранилась. Не то чтобы это была ссора — так, спор из-за какого-то пустяка, но невеста убежала в спальню в слезах, а Северга ещё какое-то время сидела у камина, потягивая хлебную воду со льдом. Хоть по своей навьей природе она была волком, но на душе скребли кошки.
   Темань лежала одетая на постели, обняв подушку и вперив застывший взгляд в пустоту. Северга остановилась у окна, скрестив на груди руки.
   — У меня такое чувство, как будто всё это нужно только мне, — проронила Темань. — А ты меня вообще не любишь. Но зачем-то участвуешь в этом.
   Северга вздохнула, глядя на серебристое сияние вечернего города.
   — Радость моя, всё это — только ради тебя. Твоё счастье — моё счастье. Если это сделает тебя счастливой — пусть будет так. Так, как ты хочешь.
   — Почему только мои желания? А ты? Что сделает счастливой тебя? И чего хочешь ты сама? — Темань приподняла немного растрёпанную золотую головку от подушки, села.
   Северга помолчала. Брови отяжелели от дум, неповоротливо-безнадёжных и неподъёмных.
   — Трудный вопрос, детка. Я не знаю. Но вся эта суматоха тебя измотала, да и у меня уже в печёнках сидит... Я себе это представляю так: завтра мы идём за этой бумажкой, потом я швыряю тебя на кровать и люблю ОЧЕНЬ крепко... — Северга даже зажмурилась и встряхнула головой при слове «очень», дабы подчеркнуть его размах. — А потом сразу отбываю в войско, потому что сердце у меня что-то не совсем на месте, если честно. Задницей чую, ждёт меня там что-то оч-чень весёлое.
   — То есть? — сразу встревожилась Темань, бледнея. — Что должно случиться? Что там? Это опасно?
   — Да ты не пугайся так... Вопросик один нерешённый. — Северга чмокнула её в макушку. — Написала начальству прошение об отпуске, перед тем как к тебе рвануть, но не лично в руки отдала, а письмом отправила. Не знаю, утрясётся или нет. Если нет... В лучшем случае плетьми отделаюсь, ну, а в худшем — разжалуют в рядовые. Ладно, не беда. Где наша не пропадала... Не бери в голову, сладкая. — Северга тихонько поцеловала Темань в испуганно приоткрытый ротик. — Отдыхай лучше. Замоталась ты совсем... Смотри, на свадьбе в обморок не упади.
   Все, кто шушукался у них за спиной, присутствовали на помолвке — ели, пили и поздравляли виновниц торжества. Темань, в тёмно-голубом, расшитом золотом наряде с высоким, закрывающим шею воротником, сияла счастьем и принимала их заверения в вечной дружбе с ослепительной улыбкой, а губы Северги оставались каменными. Она знала цену этой «дружбе».
   — Поздравляю тебя, Северга, — сказала госпожа Брегвид. — Рада за вас обеих. Ты поступаешь правильно.
   Северга учтиво поклонилась, но клинком сверкнувшая на её лице улыбка-оскал была язвительно-холодна.
   — Благодарю, госпожа градоначальница, за поздравление. А уж твоё одобрение мне прямо как целебная мазь на раны! Что б я без него делала!
   Брегвид язвительность уловила, но, видно, не нашла, что сказать в ответ.
   Высылали приглашение и госпоже Раннвирд, но она не появилась ни на помолвке, ни на свадьбе дочери: видимо, не желала встречаться с Севергой.
   Всего было вдоволь на этом празднике: угощений и напитков, музыки и танцев, светских разговоров и торжественных слов. Северга, в своём щегольском парадном мундире и зеркально сверкающих сапогах, была грозой юных девушек: от её взгляда они трепетали и смущались, а их матушки хмурились. Когда приём уже подходил к концу, Северга с Теманью вышли подышать воздухом во двор. Темань устало опиралась на руку Северги, обмахиваясь шляпкой.
   — Ох... Ну и денёк! Хорошо, что свадьба будет скромнее. Второго такого торжества мне просто не вынести! Но всё славно получилось.
   Она была счастлива и довольна, чего Северга не могла сказать о себе. Её грудь заливал ледяной сплав презрения, усталости, досады, раздражения. Вечерний прохладный сумрак вливался ей в сердце, сквозняком выстуживая его и опустошая.
   — Что ты опять хмуришься? — Темань прильнула к её плечу, тревожно заглядывая в глаза. — Когда у тебя такой взгляд, я боюсь...
   — Чего ты боишься? — Северга без улыбки всматривалась в её безупречное, озарённое пронзительной красотой лицо с чертами тонкой, изысканной лепки, будто выточенными из розового мрамора.
   — Что ты скажешь что-нибудь... такое... — Темань поёжилась с робкой улыбкой. — Неприятное.
   — Ты не ошибаешься. Скажу. — Северга устремила взгляд к окнам, в которых ещё сновали тени гостей. — Всё-таки хорошо, что я редко бываю здесь. Это не люди, это стая шавок. И их мнением ты дорожишь? Их осуждения боишься? Жаждешь их признания и одобрения? Их уважение нужно тебе, как воздух? Для них были все твои старания в эти дни? Чтобы угодить им? Впрочем, отвечать не трудись, эти вопросы того не требуют.
   Глаза Темани влажно заблестели, блуждая по чернеющим острыми копьями прутьям забора и ловя отблески праздничных огней.
   — Зачем ты всё это говоришь, Северга? И зачем тогда участвуешь в этом, если так презираешь это общество?
   — Потому что ТЫ не сможешь жить по-другому, детка. — Суровая сталь в голосе Северги сменилась пронзительной вечерней печалью. — Я понимаю это и не могу вырвать тебя из твоей среды, а в иной ты не приживёшься. Чтобы обходиться без общества и плевать на него, нужно быть таким же нелюдимым и свирепым зверем, как я. Все не могут быть такими.
   — Зачем тогда я тебе вообще? — с горечью спросила Темань, не вытирая мокрых ручейков со щёк. — Я, боящаяся шавок и стремящаяся им угодить? Почему ты терпишь то, что тебе так противно, и играешь по правилам тех, кто тебе чужд?
   «Наверно, потому что в некотором роде люблю тебя и делаю это ради тебя». Нет, эти слова не прозвучали в вечернем пространстве, лишь повиснув дрожащим призраком несбыточной надежды. Могли ли они сорваться с угрюмых губ Северги или, быть может, Темань так желала их услышать, что сама в своём воображении произнесла?
   — Ты в своём сердце не такая, как они. — Рука Северги легла на грудь Темани, а потом скользнула выше и потеребила её округлый изящный подбородок. — Никто из них не способен полюбить меня и принять. Они либо боятся меня и бегут прочь, либо нападают. А ты каким-то образом смогла привязаться ко мне, моя нежная девочка. Уж не знаю, что ты во мне нашла... Но есть опасность раствориться в стае без следа и слиться с нею, утратив то драгоценное, что отличает тебя от неё. Не потеряй это.
   Темань закрыла глаза. Приятная усталость и довольство сменились на её лице душевной мукой. Северга уже почти сожалела о сказанном. Коснувшись вздохом щёчки невесты, навья проговорила:
   — И вот этой вот бессердечной гадине, норовящей сказать что-нибудь неприятное и испортить тебе праздник, ты хочешь отдать себя в супруги, крошка. Я тебе не завидую, если честно.
   Глаза Темани сверкнули алмазными каплями и исступлёнными лучистыми искорками, и она прижалась к Северге, отчаянно вцепившись в неё.
   — Потому что я эту бессердечную гадину люблю, люблю, люблю, — сквозь стиснутые зубы простонала она.
   Северга лишь вздохнула, заключая её в объятия и щекоча дыханием её лоб, золотистый густой шёлк бровей и точёные скулы.
   На следующий день состоялось само бракосочетание. Сперва в храме Маруши они обошли вдвоём вокруг статуи белой волчицы, а потом жрица в чёрном плаще с алой подкладкой потребовала пожертвовать богине свою кровь. Темань вздрогнула и побледнела.
   — Не бойся, милая невеста, нужна всего лишь капелька из твоего пальчика, — клыкасто улыбаясь, успокоила служительница Маруши.
   Две тяжёлые густые капли упали в кубок с вином — от Темани и от Северги. Жрица опорожнила сосуд в жёлоб алтаря у подножья статуи, и жертвенная смесь растеклась, заполняя собой узор, вырезанный в каменной глыбе. Преодолев свой путь по затейливо свивающимся желобкам, жидкость стекала струйкой в золотую чашу с другой стороны алтаря. Служительница протянула её Северге с Теманью:
   — Испейте и причаститесь к Духу Маруши. Ваша кровь стала её кровью.
   Губы Темани дрожали, когда она подносила к ним чашу. Сделав судорожный глоток, она затряслась, зажмурилась и передала остатки напитка Северге, и та последовала её примеру. Она ожидала ощутить сладковатый вкус нелюбимого ею вина, но вместо этого ей в горло пролилось что-то тёплое и солоноватое. Северга не спутала бы этот вкус ни с каким иным: на войне ей доводилось не только есть сердца и печёнки врагов.
   — И в самом деле, кровь, — хмыкнула она, улыбкой оскалив розоватые клыки.
   — Отныне вы — супруги перед ликом Маруши, — объявила жрица, окуная палец в кубок и ставя новобрачным метки между бровей. — Ваш брак освящён её силой, кровью и духом. Ступайте, дети, и пусть ваша жизнь будет счастливой.
   У храма их уже ждала повозка. Вскоре они подошли к дверям приёмной госпожи Брегвид. Градоначальница приняла их без очереди.
   — Ну что ж, я поздравляю вас обеих с этим важным шагом, — сказала глава города. — Скрепим ваши освящённые в храме узы силой гражданского закона. Ради соблюдения порядка должна задать обычный в таком случае вопрос... Согласна ли ты, Северга, взять в супруги Темань и быть ей опорой до конца своих дней?
   Северга уже не могла сказать, что с удовольствием созерцала румяное, сытое лицо градоначальницы — гладкое, с откормленными щёчками и пущенными на них завитыми прядями волос. Когда-то их отношения были неплохими, но теперь незримый клинок отчуждения пролёг между ними. Навья поймала взволнованно-влажный, блестящий взор Темани. Круглая метка алела меж её бровей, а на розовых губах дрожала распускающимся бутоном робкая улыбка. Что Северга могла ответить, глядя в эти полные ожидания глаза?
   — Да, госпожа Брегвид. Согласна. Куда ж я теперь денусь?
   Тот же вопрос был задан Темани, и её ответ негромко прозвенел нежным серебром:
   — Да.
   Помощница госпожи Брегвид сделала запись в большой толстой книге, и новоиспечённые супруги заверили её своими подписями. Свёрнутое трубочкой и перевязанное золотой ленточкой свидетельство легло в руку Северги.
   За дверями приёмной она вручила выстраданную, долгожданную бумагу Темани.
   — Держи. Ну, детка, довольна?
   Та, приняв свиток и бережно прижав его к груди, подняла вопрошающий взор на Севергу:
   — Я счастлива. А ты?
   — Ну, вот и умница. Радуйся. — Навья щекотно и многообещающе поцеловала Темань в ушко. — А мне больше ничего и не нужно.
   И вот — закончилось ожидание и воздержание. Спина Северги чувствовала себя хорошо, и её возможности навья проверила, внося Темань в дом на руках. Ни судорог, ни боли не последовало, а супруга обвивала жаркими и жадными объятиями её плечи и сияла лучистыми искорками в счастливых глазах.
   В первую брачную ночь Северга набросилась на Темань зверем, как и обещала.
   — Ты прямо голодная, — засмеялась та, когда они отдыхали — нагие, переплетённые в объятиях.
   — У меня уже целую вечность женщины не было, — хмыкнула навья. — Оголодаешь тут.
   — Значит, ты была мне верна... Это так мило! М-м... — мурлыкнула Темань, растроганно прильнув к навье и ласково поддев её щёку носом.
   — Я-то — да. — Северга дёрнула губы оскалом. — А вот госпожа Брегвид уж очень восторженно и нежно о тебе отзывается... восхитительная женщина. — Северга скользнула пальцем по шелковистому подбородку новобрачной.
   — Уж не думаешь ли ты... Фу, как тебе только в голову пришла такая пошлость! — обиделась Темань. — У госпожи градоначальницы, вообще-то, если ты забыла, три мужа.
   — Ну, мужей заводить никто не запрещал, — пожала плечами Северга. — Но при этом любить и женщин.
   Глаза Темани уже в который раз наполнились слезами, и она отвернулась в сторону, прижав к себе подушку.
   — Любить тебя — это сплошная боль, — сдавленно проговорила она. — Сердце всё в крови от вонзающихся в него... шипов.
   — Ну, тереться о меня тебя никто не заставляет, — спокойно сказала Северга. — И слова «я согласна» из тебя никто клещами не тянул.
   Плечи Темани вздрагивали, слышались всхлипы. Навья досадливо поморщилась.
   — Ну-ну, не разводи тут сырость, крошка. Промочишь постель, а я ещё не утолила свой голод. Иди ко мне. — Северга обожгла плечико Темани влажным поцелуем, развернула к себе и впилась в губы.
   Слёзы Темани быстро высохли, и совсем скоро она извивалась под Севергой, стонала и повизгивала. Северга соединила её с собой нещадно толстым жгутом хмари и люто всаживалась в неё, орудуя, как мужчина, а ноги Темани сомкнулись вокруг неё жадным обхватом. Её «да, да», «ай, ай» и «ещё, ещё» звучали пошловатым, но неизбежным сопровождением к постельному действу. Вся досада, вся горечь и злость Северги, накопившаяся за эти полные тщеты и суеты дни, выливалась в этот способ соития, и она прибегала к нему снова и снова, поворачивая Темань к себе то передом, то задом. Супруга хотела было забраться наверх, но Северга ей не дала.
   — Лежи и раздвигай ноги, — рыкнула она ей на ухо. — Ещё не родилась та сучка, которая будет на мне сверху.
   — Мне иногда нравится твоя грубость... а-а-ай! — Темань выгнулась, запрокидывая голову.
   — Наслаждайся, дорогая, — проскрежетала Северга сквозь стиснутые клыки, ускоряя толчки.
   Она велела хмари уплотниться, и жгут немедленно откликнулся на приказ, став почти оружием. От этого оружия у Темани лились слёзы и выпучивались глаза, и непонятно было, отчего она кричит — от боли или наслаждения. В довершение Северга ещё раз перевернула её на живот и устремилась жгутом в узкую дырочку между круглыми ягодицами. Коварная хмарь сначала приняла вид тонкого длинного пальца, а внутри снова раздулась здоровенным детородным удом, и Темань завопила.
   — Ай, что ты творишь?! Ай, больно, пусти, не надо!
   — Ну, ты же любишь грубость, — хищно осклабилась Северга. — Попробуй наивысший вид удовольствия, который моя грубость может принять.
   Этот «вид удовольствия» она дополняла вторжением пальцев в соседнюю, горячую и влажную дырочку. Ей возвращались ощущения Темани, но она пила эту боль, как огненную воду, как сладкий смертельный яд, насаживаясь на её острый клинок всем нутром. А потом по хмари потекло бешено-сладкое исступление. Они начали кричать одновременно: Темань — высоко и тонко, а Северга — хриплым, звериным рёвом. Когда выплеснулась последняя яростная вспышка, спалив дотла всю Навь, раздался хруст, кровать покачнулась и резко стала ниже. Сначала обе замерли, а потом Северга разразилась раскатистым, остро-зазубренным хохотом, к которому присоединился нежный, серебристый смешок Темани. Ножки кровати не выдержали неистовой страсти и подломились. Навья-воин смеялась, широко открывая плотоядную, белозубую пасть, а её золотоволосая супруга, раскинувшись на постели, гладила её сильное, упруго-стальное тело раскрытой ладонью с растопыренными пальцами — жадно и собственнически, будто бы говоря: «Вся эта неистовая гора силы и страсти — моя. Теперь и по закону».
   — М-да, пожалуй, более яркую точку нам сегодня поставить вряд ли удастся, — со стихающим эхом смеха в голосе сказала Северга, расслабленно растягиваясь и позволяя Темани собой любоваться.
   — Утолила голод? — Темань водила пальцем по плечу Северги, упирая локоть в подушку.
   — На сегодня — да. — И Северга приказала: — Дом, выпить! Мне — хлебную воду, жене — так уж и быть, это сладенькое пойло, которое зовётся вином. Ради праздника — разрешим ей.
   Дальше они только пили и целовались. Темань уже не играла никакой роли и не перевоплощалась в развратницу, но в её поцелуях появилась та самая искорка, которой Северге всё время не хватало. Жена стала изощрённой, ненасытной, смелой, настойчиво-жадной.
   — Ну-ну, лизунчик мой, погоди, дай роздыху, — усмехнулась Северга, на миг отстраняясь, чтобы перевести дух. — Ты меня проглотить хочешь?
   — Хочу, — горячо дохнула ей в губы Темань.
   Они снова ринулись в борьбу не на жизнь, а насмерть. Язык Северги, конечно, был сильнее, он ловил и прижимал язычок Темани, который то и дело запальчиво нарывался на сладкое наказание, неугомонный и юркий. Хмелёк окутывал их, снова распаляя желание, но уже не жестокое и неистовое, а более мягкое, задумчиво-тягучее, томное. Голова Темани непринуждённо оказалась между ног Северги, и пока её влажный ротик творил сладкую нежность, навья потягивала хлебную воду и ворошила золотой шёлк её волос. В благодарность за этот подарок Северга ублажила жену тем же способом, но более продолжительно и изощрённо, доводя её до грудных стонов и глубоких, прерывистых вздохов. Она приказала дому подать ей чашку отвара и отхлёбывала между делом, чтобы Темани было приятнее и горячее.
   Жена уснула у Северги на плече, обняв её руками и ногами, словно боялась потерять. Остаток ночи промелькнул, как падающая звезда; завтракали они в постели, то и дело целуясь, и навья закармливала супругу пирожными. Потом было совместное мытьё в купели, где сладкая нежность повторилась.
   — В попку пока больше не надо, ладно? — краснея и смущаясь, попросила Темань. — Побаливает...
   Северга расхохоталась и потеребила её за подбородок.
   — Ладно, отдохни.
   Дом услужливо подал ей пахнущую свежестью крахмальную рубашку и всё остальное платье. Пока Северга облачалась, Темань в лёгком халатике поглаживала ей лопатки и ягодицы, ловя под одеждой изгибы её сильного подтянутого тела. Уцепившись за пояс штанов Северги, она поддёрнула их и сама застегнула. Навья посмеивалась, позволяя ей себя одевать:
   — Ты, похоже, тоже здорово проголодалась, крошка. Что, дорвалась до моих прелестей?
   — Мы обе дорвались друг до друга, — жарко шепнула Темань, шаловливо скользя рукой Северге между ног.
   Это была уже не роль, Северга чувствовала это живым, жарким сгустком желания. Хоть скидывай всю одежду снова и прыгай в постель... Впрочем, навья сдержалась, тем более, что уже подходило время полдника. Он состоялся за маленьким столиком, за которым невозможно было не сталкиваться ногами, обжигаясь близостью тел.
   — Я счастлива, как никогда, — мечтательно и расслабленно призналась Темань. — А ты?
   Северга не знала, могла ли она сказать о себе то же самое. В постели Темань ей никогда не приедалась, поговорить с нею тоже было иногда увлекательно; временами в этих беседах Северга любила поставить умную, образованную писательницу и светскую госпожу Темань в тупик — так, чтобы весь её ум и образование не могли ей помочь. Но сердце хранило верность Рамут, и эту верность нельзя было победить никакими кольцами, никакими брачными свидетельствами, она могла умереть только вместе с Севергой. Впрочем, и после смерти она жила бы — на вершинах гор, в рассветных лучах, в белизне снега и дыхании весны, в поцелуях ветра.
   — Я рада, что счастлива ты, — задумчиво сказала Навья, погладив жену по щеке.
   Увы, счастье оказалось недолгим. «Нерешённый вопросик» сам нагрянул к Северге домой через два дня после свадьбы в лице воинов из её полка — сотенного Сидерига в сопровождении двух десятников, которых она знала в лицо, но не помнила по именам. Как навья и опасалась, в войске её потеряли: то ли письмо не дошло, то ли начальство не приняло прошение. Темань наряжалась к обеду, и Северга успела переговорить с сослуживцами с глазу на глаз.
   — У нас приказ доставить тебя в расположение полка для решения о наложении взыскания, — сказал Сидериг — белокурый, светлоглазый красавец, с которым у Северги были неплохие дружеские отношения. И добавил уже по-приятельски, без казённых выражений, дохнув на Севергу застарелым перегаром: — Ты что ж это, сбежать вздумала? Не ожидал от тебя такого, старушка. Верт рвёт и мечет.
   Северга пробежала глазами приказ: там стояла подпись только пятисотенного Вертверда. Значит, наверх не пошло, и то ладно. Если б дошло до вышестоящего начальства, Северге бы несдобровать, но Вертверд разбирался со своими подчинёнными сам.
   — Сид, ты же меня знаешь как облупленную. По своей воле я бы никогда не сбежала, — сказала она. — Я Верту прошение об отпуске письмом посылала — видно, бродит ещё где-то. Обстоятельства у меня чрезвычайные образовались, понимаешь? Что ранили меня, ты сам видел. (Сидериг, слушая её, кивнул). А у Бенеды меня письмо из дома нашло. Приезжай, мол, пишут, тут беда стряслась. Ну, пришлось мчаться.
   — Что за беда-то? — спросил Сидериг участливо. — Помер кто-то?
   — Да сгустили краски малость, — усмехнулась Северга. — Нет, все живы. Зазноба моя только захворала чуток.
   — Ну и что, и что? — желал знать неравнодушный Сидериг, проникаясь сочувствием. — Как сейчас здоровье твоей милашки? Чем дело-то кончилось?
   Северга с подчёркнуто унылой миной показала руку с перстнем — подарком Темани на помолвку.
   — Да свадьбой всё кончилось, — хмыкнула она. — Окольцевали меня, дружище. Ну, ты про указ Дамрад слышал, да? Вот... Супруга она мне теперь по закону.
   — Ах-ха-ха-ха! — клыкасто расхохотался Сидериг, хлопнув Севергу по плечу. — Вот это ловко! Вот это попала ты в переделку так попала! Мда-а-а... Это, етить-колотить, грамотная засада, по всем правилам! Ну, что? Мои поздравления, как говорится!
   — Да не говори, братец, — поддерживая этот развязно-дружеский, шутливый тон, усмехнулась Северга уголком мрачного рта. — Обложили со всех сторон.
   — Ну, где там жёнушка-то твоя? Нельзя ли хоть глазком на неё глянуть? — полюбопытствовал Сидериг, многозначительно поигрывая бровями и подмигивая.
   — Отчего нельзя? Можно. Мы сейчас как раз обедать собирались, присоединяйтесь, — пригласила Северга. — Только, ребятушки, давайте мы с вами новобрачную пугать не будем, лады? Вы меня не под стражу брать пришли, а просто поздравить, договорились?
   — Да о чём речь? Запросто! — согласился Сидериг. — А отобедать — это мы завсегда с удовольствием.
   Темань вышла к столу в чёрном, изящно облегающем фигуру кафтане с голубым атласным воротником и отворотами рукавов. Шея её пряталась под голубым платком с драгоценной брошью. Увы, теперь она не могла позволить себе открытые на груди наряды, но восполняла это изысканностью причёски, в которой сверкал алмазный венец и целая россыпь жемчужных шпилек.
   — У нас гости? Добро пожаловать! — обольстительно-радушно улыбнулась она, приветствуя изящным поклоном сослуживцев Северги.
   Сидериг слегка ошалел от её ослепительной красы и, не сводя с неё зачарованного взгляда, чуть не сел мимо стула.
   — Кхе, кхм, — закашлялся он. — Прости, госпожа... Ты столь прекрасна, что я... Гм, гм... В полном оху... э, восхищении.
   Этот проглот в одну белокурую клыкастую морду сожрал почти половину всего, что было на столе. До сотенного он дослужился исключительно благодаря своим боевым качествам, а по воспитанию как был простолюдином, так и остался. В присутствии утончённой красивой госпожи он себя держать не умел: говорил с набитым ртом, отпускал непристойные шуточки и сам же над этими шуточками ржал во всю белозубую пасть. При этом он, видимо, искренне мнил себя милейшим остряком и душой общества. Северга с удовольствием отвесила бы ему хорошую дружескую затрещину, но при жене приходилось сдерживаться.
   — Дорогая, увы, сегодня мне придётся отбыть в свой полк, — сказала она. — А эти весёлые господа скрасят мою скуку в дороге.
   Собственно, источником искромётного веселья был только старина Сид, а десятники произнесли едва ли пару слов за весь обед, налегая на угощения и выпивку. Услышав об отъезде, Темань сдержала слёзы, но побледнела так, что Северге было впору бросаться к ней и ловить в объятия. Может быть, супруга вспомнила разговор о «нерешённом вопросе», а может, её опять посетила неизбежная мертвящая мысль о том, что она могла видеть Севергу в последний раз. Навья садилась в повозку, чувствуя на себе её печально-пристальный, жадный взгляд.
   Когда они тронулись, Сидериг, развалившись на сиденье, протянул:
   — Да-а... Жёнушка у тебя, конечно... уххх! — И подмигнул, дружески ткнув Севергу кулаком в плечо: — Тебе б сейчас к ней под бочок, да? И — туда-сюда! (Он непристойно изобразил пальцами совокупление). Хорошенько, досыта, разочков этак... пять за ночь! Да я б с такой красотулей из постели вообще не вылезал, хвост драмаука мне в глотку! Ты уж прости, сестрица, что приходится тебя разлучать с твоей ненаглядной: приказ есть приказ, чтоб его сплющило... Такая вот житуха несправедливая. Эх!
   По дороге ребята пили, не просыхая: а когда ж ещё расслабиться бедному вояке? На войне не до того будет. А Северге даже горячительное в горло не лезло, и она лишь для виду выпивала глоток-другой. Настроение было кисловато, о будущем думать не хотелось, и только глаза Рамут, пробиваясь голубыми лучами сквозь тучи, наполняли сердце лёгкой и светлой тоской.
   В последний день пути пить однополчане бросили — приходили в себя, дабы не ударить в грязь лицом и в переносном, и в самом прямом смысле. Раздобыли бочонок воды и дули её втроём, борясь с похмельной сухостью. Сидериг приоткрыл дверцу и облил себе голову.
   — Знаешь, я тебе даже благодарен, сестрёнка, — фыркая и разбрасывая брызги, проговорил он. — Пока за тобой ездил, будто в отпуске побывал.
   — Твоя печень тебе ещё ручкой не помахала на прощание? — усмехнулась Северга. — Досыта накалдыкался?
   — Ой, до тошнотиков, брр, — пропыхтел Сидериг. — А моя печень готова свернуть мне шею. Теперь долго капли в рот не возьму!
   На туманных полях пахло сыростью и кровью. Кровь уже не впитывалась, земля пресытилась, и Северга, ступая по ней, чувствовала её мучительную дрожь и стон. Всё это было знакомо ей и давно не ужасало: ни намотанные на меч кишки, ни насаженные на пики головы, ни втоптанные в грязь выбитые зубы. Крик птиц-падальщиков стал привычным звуком, под который ей хорошо думалось. Она вошла в шатёр Вертверда и чеканно встала навытяжку.
   — Желаю здравия, господин пятисотенный.
   Вертверд, коренастый коротышка с большим лбом, широким ртом и маленькими выпученными глазками-угольками, сверкавшими из-под нависающих чёрными кустиками бровей, сидел за походным столом и что-то строчил.
   — А, это ты, — бросил он сухо и негромко, лишь на миг подняв взгляд на Севергу.
   Но навья знала, что под этой маской спокойствия бурлит готовый выплеснуться кипяток. У котелка уже срывало крышечку: под столом начальник постукивал ногой. Закончив писать, он отдал бумагу десятнику-секретарю и поднялся.
   — Ну что, мерзохвостка? — рыкнул он. — Потрудись объяснить, что всё сие значит! Плесень ты злоебучая, мухоблудка недодавленная, хандрыга нечёсанная, елдыжка дырожопая, болдопырка брыдлая, какашка ты драмаука сушёная и поперёк кишки засунутая!
   Коротышка вдохновенно изрыгал ругательства сногсшибательным потоком снизу вверх, и Северга с восхищением слушала, прижмурив глаза, словно от пыльного ветра. Вот уж кто умел браниться в полку, так это пятисотенный — представитель старой школы сквернословия! То, что он выдавал и загибал, уже мало где звучало... Воистину, все прочие срамословцы казались рядом с ним убогими мямлями. За ним надо было записывать, что некоторые желающие пополнить свой словарный запас порой и делали. Его грудь выпячивалась колесом, ноздри приплюснутого носа раздувались. Когда струя изысканных выражений иссякла, навья коротко и чётко дала объяснения, упомянула письмо, отправленное из Раденвеница.
   — Я ничего не получал, — раздражённо бросил Вертверд. — Это может быть как правдой, так и твоей выдумкой в своё оправдание. О твоём ранении и отправке в Верхнюю Геницу мне доложили; восемь дней на выздоровление — ладно, ещё пару-тройку дней на окончательную поправку — допустим. А что у тебя там за обстоятельства, это меня не волнует. Ты нужна здесь, и ты была обязана немедленно вернуться в свой полк!
   Северга достала из-за пазухи свёрнутый новостной листок, купленный ею на второй день пути в Вельвильде, и протянула начальнику.
   — Господин пятисотенный, вот статья, которая прольёт некоторый свет на события.
   Вертверд почти вырвал у неё листок, поднёс к глазам.
   — Хм... ну и что тут? Колонка светской жизни? «Одна из первых свадеб, ставших возможными благодаря указу Владычицы Дамрад», — прочёл он заголовок. — «Г-жа Северга, сотенный офицер войска Её Величества Владычицы Дамрад, и обворожительная г-жа Темань, представительница мира книжного искусства города Дьярдена, выздоровевшая после произошедшего с нею несчастного случая... сочетались браком...» Хм! — Вертверд вскинул брови и выпятил подбородок, вперившись в Севергу жгучими буравчиками своих глаз, которые сейчас выпирали из глазниц, будто пятисотенному прищемили кое-что. — Это что выходит, ты у нас... вышла замуж? Или женилась? Тьфу, даже не знаю, как обозвать-то сей странный обряд...
   — Господин Вертверд, не советую высказываться с пренебрежением о плодах указов нашей повелительницы, — молвила Северга со сдержанно-прохладным предостережением в голосе. — А как государыня поступает с недовольными, ты знаешь не хуже меня. Меня можешь не бояться, я не доносчица, но и стенки этого шатра могут иметь уши.
   Пятисотенный слегка вжал выпяченную грудь, окинул взглядом вокруг себя.
   — Кхм. Ну, что ж... Я тебя, конечно, поздравляю с сим счастливым событием. Это и есть твоё «уважительное обстоятельство»?
   — Не совсем, господин Вертверд. Обрати внимание на оборот «выздоровевшая после произошедшего с нею несчастного случая», — сказала Северга. — Вот у тебя есть особа, которая тебе... ну, скажем так, небезразлична?
   — Ну, допустим, а что? — хмыкнул начальник.
   — А если бы ты узнал, что с нею случилась беда, но при этом неясно, жива эта особа, мертва или лежит при смерти? Разве у тебя не оборвалось бы сердце, а душа не рванулась бы туда, к ней, хоть даже через тридевять земель?
   Говоря так, Северга взывала к чувствительным стрункам Вертверда, которые, несмотря на внешнюю суровость пятисотенного, у него имелись. Возлюбленная у него тоже была, но восхищался он ею на расстоянии. Что-то у них там не клеилось: то ли она не отвечала взаимностью, то ли он, будучи военным, не хотел связывать себя узами брака.
   — Хм... — Вертверд потёр тяжёлый подбородок, рассечённый, словно шрамом, глубокой ямкой. — Возможно, возможно. Но я на твоём месте, без сомнения, выбрал бы свой воинский долг!
   — Осмелюсь заметить, господин пятисотенный, ты не был на моём месте, а потому не можешь доподлинно знать, как поступил бы, — сказала Северга.
   — Молчать! Довольно! — вспылил Вертверд, раздувая щёки и огненно сверкая глазами. Не любил он, когда доставали наружу его потаённые чувства. — По-хорошему, надо бы подать наверх прошение о твоём разжаловании... Впрочем, ладно. Ради такого радостного события — так и быть, гуляй в наплечниках. Но пощады не жди, отрыжка ты драмаука! Отправишься в самое жестокое, самое страшное кровавое месиво. Останешься жива — ну, считай, что искупила вину.
   — Благодарю, господин пятисотенный! — Северга снова образцово вытянулась — не придрался бы даже самый суровый наставник по строевой подготовке. — Кровавое месиво — это моя работа!
   — Ну так иди и делай свою работу! — сердито махнул рукой Вертверд.
   — Слушаюсь!
   Вошёл десятник и вручил Вертверду письмо. Сев за стол, пятисотенный сломал печать и развернул послание.
   — Свободен, — отпустил он десятника. И щёлкнул пальцами: — Так-так... А тебя, Северга, я попрошу остаться.
   Навья, уже направившаяся к выходу, замерла и лихо развернулась кругом, припечатав каблук. А Вертверд уже читал:
   — «Чрезвычайные и уважительные обстоятельства... прошу предоставить мне отпуск... не более сорока пяти дней...» Пхах! А вот и письмецо твоё заблудившееся. — И Вертверд протянул Северге листок.
   Навья узнала собственный почерк. А Вертверд молвил, качая большой лобастой головой с копной косичек, схваченных сзади чёрной лентой:
   — Вот так и полагайся на эту доставку писем... Думаю, им на своём гербе следует изображать не крылатого волка, а улитку. «Почта Длани — доставим быстрее молнии». Хах! Уж лучше бы: «Нас только за смертью посылать».
   — В следующий раз учту, господин пятисотенный! — отчеканила Северга.
   — Я, вообще-то, надеюсь, что следующего раза не будет. — И Вертверд показал навье мощный, как булава, кулак.
   Но просто так отпускать Севергу он медлил. Прохаживаясь вокруг неё, безупречно вытянутой в струнку, он разглядывал её с головы до ног.
   — Хм, хм, что-то мне ещё не понравилось... Хотел сделать тебе замечание и забыл. А, вспомнил! Причёска у тебя — не по уставу. Совсем распустилась, дерьмодавка ты вислозадая!
   — Исправлюсь, господин пятисотенный! — гаркнула Северга, вскидывая подбородок.
   — Может, ещё письмом своё обещание отправишь? — съязвил Вертверд. — Нет уж, родная, давай, прямо при мне исправляйся.
   — Виновата, господин пятисотенный, бритвенного прибора при себе не имею, — ответила навья.
   Вертверд со стуком припечатал к столу футлярчик с бритвой, помазком и мыльным порошком.
   — Возьми мой. А чтоб не брезговала, вот так сделаем. — И пятисотенный ополоснул холодно блестящее лезвие хлебной водой повышенной крепости. — После себя тоже обмоешь. Приступай!
   — Слушаюсь!
   Пока позванный в шатёр десятник держал зеркальце, Северга приводила в порядок причёску. Она расплела косу, отделила пряди по бокам головы, а всё остальное снова заплела. Свободные пряди она решительно обрезала, а потом твёрдой рукой смахнула остатки бритвой. Размер предназначенных для бритья областей измерялся охватом ладони: в высоту — от углового выступа нижней челюсти до кончика мизинца, в ширину — начиная от височного края волос до среднего пальца.
   — Так-то лучше, — проворчал Вертверд. — Всё, ступай.
   Сидериг, не на шутку озабоченный судьбой Северги, поджидал её за кустами. Когда она вышла от пятисотенного, он тут же кинулся к ней:
   — Ну, что там Верт тебе впендюрил? Прощай, наплечники?
   — Да так, поорал маленько и к причёске придрался. — Северга скользнула пальцами по голубоватому свежевыбритому виску.
   — Везёт же некоторым счастливым засранкам! — озадаченно покачав головой, хмыкнул Сидериг. — Будь на твоём месте кто-то другой — точно б наплечники полетели. Готов побиться об заклад, что ты у него в любимицах. — И подмигнул: — Что, опять ругался? До меня долетело кое-что. Правда, так — обрывки...
   — Да уж, выдал целое ведро отборных словечек, — хрюкнула от смеха Северга. И попыталась припомнить: — Как там было-то? «Мухоблудка недодавленная»... «Елдыжка дырожопая», «болдопырка» ещё какая-то там. А, вот! Вот это мне больше всего понравилось: «Какашка ты драмаука сушёная и поперёк кишки засунутая»!
   — О-о! — восхищённо загоготал Сид. — Какашку надо запомнить. Самое главное в ней то, что она твёрдая и поперёк жопы, ха-ха-ха! Это ж надо такое выдумать! Да-а, Верт сегодня просто в ударе! Значит, елдыжница ты у нас хитрожопая! — И он ткнул Севергу кулаком в бок.
   — Не хитрожопая, а дырожопая, — поправила навья. И не осталась в долгу: — А ты мудосос, драмауками задрюченный.
   И они, дабы закрепить пройденное, ещё немного поупражнялись в ругательствах — без обид, от души хохоча после каждого выражения.
   Северга постаралась выжить в кровавом месиве. Её бросали на самые безнадёжные участки, затыкали ею все «дыры», и она вывозила, вытаскивала, спасала положение, снова и снова делая победу из ничего. Если где-то появлялась она со своим мечом и громовым рёвом «вперёд, ублюдки!», можно было не сомневаться: победа уже у неё в кармане. Не раз вставал вопрос о её повышении, но большие начальники решили, что давать ей пятисотенного пока рано. Молода ещё, не исчерпала запасы своей неиссякаемой боевой ярости, да и просто была безупречно, до мурашек хороша именно на своём нынешнем месте и в нынешнем чине. За то ранение ей, к слову, выплатили изрядное вознаграждение, и она четверть этих денег выслала в Верхнюю Геницу, а остальное отправила жене. Почему именно в таком соотношении? Навья была уверена: Бенеда всё равно не примет её «кровавых» денег. Изыскав-таки время между боями, она написала два письма — Темани и костоправке. Вышли они короткими. Супруге Северга писала:
   «Не волнуйся, крошка. Со мной всё хорошо, жива и здорова покуда. Целую тебя крепко, а в какие местечки — это ты сама придумай. Приеду — воплощу все твои мечты».
   Бенеду Северга также кратко успокоила, прибавив, что обзавелась супругой, но сообщать дочке об этом пока не нужно. Она собиралась сама всё объяснить, приехав в очередной отпуск. В конце она написала:
   «Ну, на этом прощаюсь. Передавай привет Рамут».
   Выводя это короткое слово — «привет», перо Северги хотело написать намного больше, но так и не решилось. Оно не сумело бы вложить в строчки чувство, обнимавшее крыльями всю истерзанную войнами землю, парившее над лесами и полями и покорной ручной птицей ложившееся к ногам единственной, ни с кем не сравнимой, незабвенной и нужной, как воздух, бесконечно боготворимой Рамут. Перо навьи ограничилось закорючкой и точкой, потому что боялось напугать дочку неистовой силой этого чувства, которое было больше, чем что-либо на свете. Сжимая жёсткие губы, Северга берегла его в глубине своего сердца от посторонних, чтобы те не обклеили его пошлыми ярлыками, не осмеяли, не смешали с грязью. Она прятала его и от самой себя порой, потому что оно смягчало её, а она не могла позволить себе быть мягкой. Её работой была война — кровавое месиво. Навья иногда до странной, суеверной дрожи боялась, что если она скажет эти три слова вслух — нежно, глядя в глаза и держа за руку: «Я люблю тебя», — она больше никогда не сможет убивать.
  
   Часть 4. Палач
  
   Снова настало затишье: Дамрад не вела никаких больших войн, и Севергу, как всегда в таких случаях, перевели в её родной город Дьярден — на скучноватую, хоть и спокойную службу. Она снова переоделась в щегольской мундир и каждый вечер возвращалась домой, к супруге.
   — Ах, если бы так было всегда! — вздыхала Темань. — Такое счастье, когда ты дома...
   Будучи большой любительницей поваляться в постели, она не всегда была в силах подняться в полпятого утра, чтобы проводить Севергу на службу и позавтракать вместе с ней. Порой она пыталась затащить супругу на какие-то светские встречи, но Северга не любила этих сборищ и не соглашалась устраивать приёмы в своём доме.
   — Радость моя, ты же знаешь, мне нет дела до стаи шавок, — холодно усмехалась она. — Они встречаются, чтобы позлословить и перемыть друг другу косточки — что мне в этом?
   — Ну нельзя же быть таким волком-одиночкой, — убеждала Темань. — Хоть видимость хороших отношений с людьми надо поддерживать ради приличия...
   — Отношения должны быть либо настоящими, либо никакими, — отрезала Северга. — А видимость — это лицемерие. Если ты можешь вращаться в стае лицемеров без отвращения — пожалуйста, сколько угодно. Но — без меня, крошка.
   У них даже случались размолвки на этой почве, и после одной из них Северга, пользуясь отпуском, уехала в Верхнюю Геницу, чтобы успокоить своё сердце возле Рамут. Но с покоем и отдыхом в этот раз Северге не повезло: похоже, тут случился какой-то переполох, вооружённые вилами селяне около усадьбы костоправки что-то возбуждённо обсуждали. В доме навью встретила мрачная и тоже какая-то взъерошенная Бенеда. Бакенбарды у неё стояли торчком, глаза мерцали жёстким блеском, а губы были сжаты едва ли не суровее, чем у Северги.
   — Вовремя ты, дорогуша, — сказала она. — На жизнь твоей дочурки покушались.
   Чёрный волк в Северге вздыбил шерсть и оскалил клыки, готовый рвать в клочья врагов и пить их кровь.
   — Что?! — вскричала она, охваченная ледяным огнём ярости. — Кто посмел? — И спустя несколько острых, как клинок, мгновений сипло выдохнула: — Что с ней?
   — Да ты не волнуйся, жива она и здорова. — Бенеда потрепала Севергу по плечу и добавила с усмешкой: — Одного гадёныша огрела хмарью по башке и рёбра сломала, а другому колени вывихнула. Не промах твоя девчонка, ой, не промах! Себя в обиду не даст.
   Волк спрятал клыки на время, но ещё тяжело дышал и пружинил ноги, готовый броситься в бой в любой миг. Нападение, как поведала Бенеда, произошло не ранее, чем сегодня утром. Злодеев было двое, они пытались не только убить Рамут, но сперва изнасиловать, подкравшись к ней, когда та собирала в лесу травы. Ученица костоправки не растерялась — наградила их парочкой переломов и вывихов, а сама бросилась домой. Негодяев задержали тут же, по горячим следам. Сейчас они сидели в сарае, обездвиженные: чтоб не рыпались, Бенеда погрузила их в обезболивание, внушив им при этом, что они не могут пошевелиться.
   Северга остановилась на пороге комнаты дочери. В своё семнадцатое лето Рамут расцвела ошеломляющей, пронзительной красотой; прозрачная синь её очей смотрела в душу светлым лучом, а коса отливала чёрным шёлком ночного неба. Ласковый взмах её пушистых ресниц и живительная улыбка повергали на колени, в сладкий плен её девичьих чар. Как на неё, такую ясноокую, такую невинную, полную сострадания и любви, у кого-то поднялась рука? Каким чудовищем нужно было быть, чтобы покуситься на её чистоту, на её дыхание, на биение её любящего сердца?
   На это могла решиться только самая последняя мразь.
   Рамут сидела на постели, по детской привычке отгородившись прижатой к груди подушкой. Её глаза горели сухим синим огнём, а когда встретились взглядом с Севергой, их затянула влажная пелена.
   — Детка... — Навья остановилась перед дочерью, пожирая её жадным взором.
   Рамут вскочила, бросаясь к ней. То ли у неё подвернулась нога, то ли от волнения охватила слабость — Северга еле успела её подхватить, а Рамут тесным кольцом объятий обвила её плечи и зажмурилась. Из-под крепко сомкнутых век просочились слезинки. На руках у Северги был уже не ребёнок — рослая, хорошо развитая, опьяняюще-красивая девушка, но навья не чувствовала тяжести её тела, она просто держала её в ограждающих, защитных объятиях, шепча на ухо:
   — Я с тобой. Больше тебя никто не тронет. Никогда. Обещаю.
   — Матушка, — лепетала Рамут прерывающимся голосом, — они хотели убить меня... За что? Что я им... сделала?
   — Ты никому не причиняешь зла, детка, у тебя просто не может быть врагов, — сказала Северга. — Так что это либо просто похоть с их стороны, либо привет от кое-каких моих недоброжелателей. Но я разберусь. Всё будет хорошо. Побудь пока тут, а я пойду, взгляну на них.
   — Матушка, не уходи, не оставляй меня!
   Рамут, дрожа, цеплялась за неё, льнула всем телом и обнимала за шею, и Северге эти тёплые объятия сладко, но крайне некстати размягчали сердце, а нужно было собраться и снова стать разящим клинком. Оставляя нежности на потом, навья мягко расцепила руки дочери.
   — Ну-ну... Ничего не бойся, девочка. Пока я здесь, ты в безопасности. Я скоро вернусь.
   Несостоявшиеся убийцы сидели в сарае среди вязанок соломы: один — рыжий, с хищным изломом тонких бровей и маленькими бакенбардами, второй — чернявый, с длинным крючковатым носом и огромными, с трудом помещающимися во рту клыками. Руки их были связаны за спиной, но это и не требовалось, пожалуй: внушение Бенеды обездвиживало их полностью.
   Северга задрала голову темноволосому, заглянула в чёрную пустоту его глаз.
   — Твоё имя? — Её голос отдался ледяным гулом удара меча о щит.
   — Гридлав, — пробормотал тот. Язык шепеляво путался меж клыками.
   — Ты? — Суровый взор Северги обратился на рыжего.
   Тот только оскалился и сплюнул.
   — Ну, как тебе будет угодно, — сухо сказала навья. — Я буду звать тебя недоноском.
   — Зови как хочешь, — хрипло рыкнул рыжий.
   — Кто вас послал? — возвышаясь над ними, спросила навья.
   Но Гридлав и его рыжий приятель быстро раскалываться не хотели. Северга обратилась к костоправке:
   — Слушай, тёть Беня, а их этим твоим обезболиванием разговорить никак нельзя?
   Та развела руками.
   — Я уж спрашивала — не называют имён, заразы. Это, понимаешь ли, дело тонкое — в мозгах-то ковыряться. Я, дорогуша моя, тело лечу. А к мозгам иной подход нужен.
   Знахарка показала, как пробовала допрашивать злодеев. Растопырив перед лицом Гридлава пальцы, она сурово приказала ему смотреть в середину ладони, а потом сжала кулак. Тот икнул и замер с остекленевшим взглядом.
   — Говори, кто тебя послал? Имя! — потребовала Бенеда.
   С губ клыкастого сорвалось бормотание:
   — Если пророните хотя бы слово обо мне, лишитесь голов... Да, госпожа...
   Он бормотал ещё что-то бессвязное, перескакивая с одного на другое, но никаких имён не произносил. Без сомнения, это были отрывки разговора с заказчицей нападения. Ничего существенного Северга из них понять не могла, кроме того, что послала этих ублюдков какая-то женщина, облечённая властью. Но ни чинов, ни титулов, ни должностей чернявый не выдал.
   — Ну, видишь? — Бенеда поднялась с корточек, обескураженно цокнула языком. — Вот так и бормочут, а чтоб имя сказать — ни-ни. То ли их кто-то крепко застращал, то ли мне умения не хватает.
   Из рыжего тоже не удалось выудить ничего полезного. Он был даже покрепче Гридлава и сказал ещё меньше.
   — Так, ладно. — Северга хрустнула пальцами и размяла плечи, словно перед решающей дракой. — Знаю я один беспроигрышный способ развязывания языков... Сделай-ка этим ребятам внушение, что они не чувствуют своего тела от шеи до пят, кроме члена. Член пусть чувствуют.
   — Зачем это? — усмехнулась костоправка.
   — Надо так, — коротко процедила навья.
   Названное внушение было сделано, и Северга проверила чувствительность, крепко сжав и выкрутив одному из наёмных убийц яйца. Судя по тому, как он выпучил глаза, всё получилось, как надо.
   — Помоги-ка мне их в седло усадить, — попросила навья. — Прокачусь с ними в лес.
   — Пытать станешь? — нахмурилась Бенеда.
   — Они мне и без долгих пыток всё скажут. — И Северга взвалила себе на плечо чернявого.
   Чувства мешали холодной работе разума, и она давила их в себе — обуздывала ярость и не давала вырваться гневу, который так и просился из груди звериным рыком, когда перед её мысленным взором вставали полные слёз, испуганные глаза дочери. Нужно было во что бы то ни стало узнать имя этой женщины, найти и обезвредить её, чтобы Рамут без опаски выходила из дома. Пока эта тварь дышала, Северга не могла быть спокойна за дочь, даже если бы её день и ночь охранял целый взвод воинов.
   Они с Бенедой усадили Гридлава и рыжего на коней, а чтоб те не соскальзывали, Северга прикрутила их ноги к стременам, а руки — к сёдлам. Навье Бенеда дала своего мышасто-серого зверюгу по кличке Пепел. Чтоб поберечь мундир, Северга переоделась в боевое — стёганку и кожаные штаны. Натянув плотные перчатки с длинными раструбами, она вскочила в седло, а костоправка привязала двух других коней вожжами к Пеплу.
   Из дома вышел Дуннгар.
   — Госпожа Северга, там твоя дочка тебя зовёт, что-то сказать хочет.
   — Ну, так пусть подойдёт, — сказала навья, не слезая с седла.
   — Пока эти двое тут, — муж Бенеды покосился на злоумышленников, — она выйти боится.
   — Ничего, она храбрая девочка, я знаю. Тем более, что этой падали можно уже не опасаться. — Северга с холодным презрением бросила даже не взгляд — полвзгляда в сторону двух выродков.
   Дуннгар со вздохом ушёл в дом. Вскоре он показался вместе с Рамут: он вёл её, ободряюще обнимая за плечи. Девушка, завидев злодеев, застыла как вкопанная.
   — Не бойся, детка, — сказала Северга. — Они сейчас не опаснее червяков. Я здесь, тебе ничто не грозит. Что ты хотела? Слушаю тебя.
   Рамут, стараясь не смотреть в сторону Гридлава и рыжего, приблизилась к Северге и подняла на неё большие, напряжённо-пристальные глаза.
   — Матушка... Я их прощаю. Не делай им ничего, не надо. Они же не причинили мне вред...
   Рука девушки, дрожа, тянулась к Северге. Навья, склонившись с седла и сжав перчаткой её тонкие пальцы с блестящими коготками, сказала:
   — Прощать своих убийц, пусть даже несостоявшихся — это сильно. Немногие на такое способны. Но дело в том, детка, что мне нужно у них кое-что узнать. На свежем воздухе память у них, надеюсь, заработает лучше. Я только поговорю с ними и отпущу. Не переживай. — И добавила, обращаясь к Бенеде. — Если разговор затянется, не беспокойтесь. Я вернусь.
   — Внушение будет действовать, пока не щёлкнешь пальцами, — предупредила Бенеда.
   Северга поблагодарила кивком. Пришпорив Пепла, она тронулась в сторону леса. Два других коня послушно бежали на вожжах позади, везя Гридлава с сообщником к месту их последнего разговора. Сжатые губы Северги выражали жестокую, холодную решимость, которую уже никакое светлое и святое прощение Рамут не могло поколебать. Эта мразота не заслуживала такого великодушного подарка, как жизнь.
   Заехав вглубь леса примерно на пару вёрст, Северга нашла большое старое дерево с крепкими нижними ветками и превратила одну из них в виселицу. Не снимая злодеев с сёдел, она подвела их коней под ветку и набросила петли рыжему и чернявому на шеи.
   — Значит, так, ребятки. Если вы мне назовёте имя пославшей вас госпожи, я вас просто повешу. Если продолжите играть в молчанку, перед смертью вам будет больно. Я буду медленно отрезать вам причиндалы, которые вы нацеливали на мою дочь. Сначала одно яйцо, потом второе. Потом головку, потом буду снимать стружку со ствола — кусочек за кусочком. Море крови и боли я вам обещаю.
   — Да пошла ты, сука, — опять сплюнул рыжий.
   Плевок попал Северге на мысок сапога. Брезгливо вытирая его о траву, навья процедила:
   — Да что у тебя за недержание слюны такое, а? Ладно, говнюк, если ты такой храбрый и стойкий, то прямо с тебя и начнём.
   Слабину в Гридлаве она определённо уловила, а потому выбрала его товарища для воздействия на него. Вскочив на Пепла, она поставила его бок о бок к коню рыжего.
   — Ты только стой спокойно, малыш, не вертись, — сказала она, похлопав серого красавца по шее.
   Расстегнув штаны рыжему, она достала его хозяйство рукой в перчатке, оценивающе взвесила.
   — Тут кожи на целый кошелёк хватит, пожалуй. — И усмехнулась: — Что так съёжился, приятель? Не надо было мне грубить и плеваться.
   Пока она делала кончиком ножа надрезы, рыжий скулил и кусал губы, а когда начала снимать кожу, заорал и заругался от боли, обливаясь соплями и слезами. Гридлав, глядя на всё это, трясся, смертельно бледный — даже губы посерели. Северга подъехала к нему и поднесла окровавленный лоскуток кожи к его выпученным от ужаса глазам.
   — Ну как, память ещё не освежилась? Как насчёт имени? Или хочешь подарить мне второй кошелёк? Поймите, ребятушки, вы всё равно сдохнете. Вам нет выгоды в молчании, а вот облегчить себе смерть вы можете.
   Гридлав давился, раздувал щёки и таращил глаза. Наконец его вырвало — Северга едва успела уклониться от струи блевотины.
   — Уф-ф... бррр-ф-ф, — пыхтел он, захлёбываясь и роняя с губ тягучую слюну. — Я скажу... Я всё скажу!
   — Трус! — проскулил рыжий.
   — Да пошёл ты в жопу! — плаксиво тявкнул в ответ Гридлав. — Охота мучиться — так мучься, а мне это даром не надо. Госпожа, мы имени не знаем! Она не назвалась. Но я могу описать, как она выглядела...
   — Давай, — кивнула Северга.
   — Э-э... — Гридлав закатил глаза, вспоминая. — Тучная такая, в теле. Как бочка. С сись... то есть, с грудью большой. Волосы светлые, седовата чуть-чуть, причёска пышная... Глаза блестящие, навыкате, губы пухлые, а брови чёрные, подведённые. Ходит в туфлях и чулках. Туфли с пряжками такими большими... Кем она служит, не знаю, но точно большой начальницей: разговаривает уж больно властно. Заплатила хорошо. Обещала ещё столько же после исполнения.
   — Где вы с нею встретились? — спросила Северга.
   — Не знаю, нам глаза завязали, когда к ней везли, — проблеял Гридлав. — А когда увозили, опять завязали. В каком-то сарае разговаривали.
   — Город, местность? — потребовала навья.
   — Не знаю, у нас долго глаза были завязаны!
   — Сами вы откуда будете?
   — Из Лельбры. Это городок такой недалеко от Берменавны. Пригород её.
   Этого описания было достаточно, чтобы Северга узнала госпожу Раннвирд, матушку Темани и градоначальницу в Берменавне. Всё молниеносно складывалось в картину мести: за то, что Северга отняла у неё дочь, та решила поступить так же с её дочерью, вот только ответ её был несоразмерен. Ведь Темань-то была жива, здорова и состояла в законном браке. И отчего госпожа Раннвирд так долго вынашивала свой мстительный замысел, зачем ждала несколько лет?
   Впрочем, всё это не имело значения. Важно было лишь то, что теперь Северга знала, от кого исходила угроза. Вот только подступиться к этой дряни было не так-то просто: глава города — личность заметная, так просто не убьёшь. Тут следовало хорошенько подумать.
   — Вот и молодец. — Северга похлопала Гридлава по плечу. — Я вас, наверно, огорчу, но платить вам эта госпожа больше не собиралась. Если она показала вам своё лицо, значит, вас должны были просто убрать после исполнения — и концы в воду. Довольно, я знаю, о ком ты говоришь. Всё, ребятки, я узнала, что хотела. Прощайте и да примет Маруша ваши души.
   — Пощади, госпожа, пощади, — заскулил Гридлав, всхлипывая.
   Северга с ледяной усмешкой покачала головой.
   — Извини, приятель, это исключено. Сам понимаешь. Вы всё равно обречены: не я, так ваша заказчица. Таких свидетелей в живых не оставляют.
   Навья развязала обоих наёмников, освободила их ноги из стремян, немного отступила и резко, пронзительно свистнула. Кони вздрогнули и сорвались с места, и горе-насильники повисли в петлях.
   — Всё, всё, мальчики, — успокоила Северга коней, поймав их под уздцы. — Молодцы.
   Чтобы умереть от удушья, навиям требовалось не менее получаса, и Северга терпеливо ждала. Злодеи уже не мучились, потеряв сознание, но сердца их ещё бились, а мозг жил. Благородной смерти от оружия эти гады не заслужили, поэтому она выбрала казнь через повешение.
   Спустя полчаса Гридлав был окончательно и бесповоротно мёртв, а вот в его рыжем сообщнике ещё теплилась его никчёмная жизнь. Этот пройдоха, чтоб хоть как-то спастись, успел втянуть в лёгкие немного хмари, и она поддерживала его. Северга поманила из его груди радужные пузырьки, и они вылетели наружу, лишив рыжего последней надежды на выживание. Вскоре после этого и он стал трупом.
   — Прости, доченька, — хрипло проронила Северга, обрезая у повешенных петли. — Я не могла выполнить твоё пожелание. А твоё прощение... Что ж, пусть оно принесёт пользу тебе самой.
   От тел следовало избавиться основательно, чтоб никто не нашёл концов. Способ Северга уже продумала — довольно опасный, но ничего более надёжного на свете не существовало. Погрузив трупы на сёдла, она снова привязала коней к Пеплу. Её путь лежал на Мёртвое Нагорье — логово драмауков.
   Ехала она три дня, время от времени давая коням Бенеды отдохнуть, напиться и пощипать травы, а сама порой прикладывалась к фляжке с хлебной водой, закусывая сухарями. Без привалов на дорогу ушло бы не более двух дней, но навья берегла тётушкиных животных. Горячительное на почти голодный желудок остро и властно ударяло в голову, но трезвая, холодная чёткость мыслей от этого не страдала. Погода стояла летняя, и трупы уже начинали смердеть, но Северга нюхивала в своей жизни и не такое.
   Вечером третьего дня перед ней раскинулось серое нагорье — со скудной растительностью, сухое и пустынное. Свет Макши к закату приобрёл совсем холодный серебристый оттенок, и местность выглядела мертвенной. Северга остановилась на краю обрыва, с которого открывался вид на долину пересохшей реки. В закатных лучах её лицо приобретало ту же неживую, каменную жёсткость, что и скалы вокруг. Похолодало, и Северга вдыхала полной грудью посвежевший воздух.
   В небе над вершинами виднелись крылатые маленькие фигурки. Северга подождала, когда на неё обратят внимание, но драмауки не спешили замечать её. Тогда навья свистнула. Чудовища обладали способностью не только видеть добычу на расстоянии нескольких вёрст, но и слышать точно так же; вскоре одна из крылатых тварей повернула в сторону Северги, а той только того и нужно было.
   Это была самка: Северга опознала её по тёмным полосам на чешуйчатом брюхе. Во внешности драмаука две когтистые птичьи лапы сочетались с кожистыми крыльями летучего ящера, треугольный змеиный череп блестел холодными жёлтыми глазами и крючковатым, гладким клювом. Птицедракониха описывала над Севергой широкие круги с предупреждающим клекотом: она защищала своих детёнышей.
   — Иди, малышка, иди сюда, — манила её навья, похлопывая по трупам. — Иди, красавица...
   Желтоглазая «красавица», размах чьих перепончатых крыльев охватил бы средний городской особняк, приземлилась на каменистый уступ, с любопытством рассматривая то трупы, то саму Севергу. Её гнездо находилось на безопасном расстоянии, а потому она не спешила нападать, но и не очень-то доверяла — присматривалась к незнакомке, низко пригнув покрытую чешуёй голову на длинной змеиной шее и тараща огромные выпуклые глаза.
   — Крошка, — молвила Северга с такой же лаской в голосе, с какой она обратилась бы к красивой девушке, — я пришла с миром. Твоим деткам ничто не грозит. Я знаю, ты мать... Я — тоже мать, а значит, мы поймём друг друга. Ты защищаешь своих малышей, я поступаю так же. Моего ребёнка пытались убить вот эти двое. — И она кивнула на трупы.
   Доподлинно никто не знал, понимали ли драмауки речь. Поговаривали, что разум их ничуть не уступал разуму навиев, а разнообразный клекот представлял собой особый сложный язык. Говорили также, что эти исполинские летучие твари умели читать мысли. Самка птицеящера повернула голову к телам и пристально всмотрелась; её щелевидные зрачки распахнулись чёрными дырами.
   — Мне нужна твоя помощь, красавица, — продолжала Северга, сбрасывая трупы с сёдел наземь и отводя подальше напряжённых и напуганных близостью опасного чудовища коней. — Тела необходимо уничтожить, чтобы никто никогда не нашёл их. Прошу тебя, возьми их и унеси в своё гнездо. Сожри сама или накорми своих маленьких. Пусть не останется даже косточек. Поможешь?
   Падаль драмауки очень любили: трупный яд действовал на них, как горячительный напиток. Самка птицеящера, неуклюже переваливаясь на когтистых лапах, приблизилась, потрогала клювом тела, вдохнула запах мертвечины и издала довольный урчащий клекот, что-то вроде «гррр-ак, гррр-ак»: подношение пришлось ей по нраву. Взмыв в воздух, она на бреющем полёте подхватила в каждую лапу по трупу и умчалась в закатную даль неба.
   — Благодарю тебя, — проговорила Северга, и уголок её губ сдержанно прорезала улыбка. Глаза, впрочем, оставались холодными, полными отблеска прощального серебра Макши.
   Она двинулась в обратный путь налегке. Голод давал о себе знать, и Северга, раздевшись и перекинувшись волком, поймала лесную козочку и наелась до отвала. Остатки мяса она разделала на куски, подкоптила над костром, обернула широкими листьями и сложила в мешок.
   В усадьбу Бенеды она вернулась поздним дождливым вечером, в шелестящих сырых сумерках. Члены семейства целительницы, окончив дневные труды, отправлялись на отдых; догорал камин, а Бенеда в кресле задумчиво потягивала хмельную настоечку. Звякая шпорами, Северга подошла и остановилась перед ней. У костоправки вырвался вздох облегчения.
   — Ну наконец-то, — молвила она. — Что-то ты долго разговоры свои разговаривала, дорогуша. Уж отряд снаряжать хотели на твои поиски... Рамут с ума сходит! Все глаза выплакала...
   — Всё в порядке, — коротко и устало проронила навья. — Я же предупреждала, что могу задержаться.
   — А эти двое где? — спросила Бенеда.
   Северга не успела ответить: в сумраке лестницы показалась стройная фигура в ночной рубашке.
   — Матушка!
   Столько в этом голосе было отголосков тревоги, столько звонкой радости и трепетного облегчения, что сердце навьи словно упало в чьи-то ласковые ладошки. Она устремилась навстречу Рамут, и они почти столкнулись на ступеньках. Северга подхватила повисшую у неё на шее дочь на руки и понесла вверх по лестнице.
   — Куда выскочила? Пошла спать — так оставайся в постели.
   Нарочитая грубоватость её тона скрывала под собой усталую нежность — вымотанную до предела, выпитую досуха, исцарапанную и избитую. Взволнованное дыхание Рамут щекотало ей лицо, руки цепко и судорожно обнимали, и Северга обречённо понимала: поздно сдерживать привязанность, поздно отталкивать и отпугивать. Любовь уже свершилась, и боль от грядущей потери была неизбежна, как ни пыталась она уберечь дочь от неё.
   — Матушка, где ты пропадала? Я так беспокоилась... Мы все беспокоились!
   Северга уложила Рамут в раскрытую постель, укрыла одеялом. Холодное звяканье её шпор кололо и царапало уютную тишину дочкиной спальни.
   — Больше не о чем беспокоиться, детка. Всё хорошо.
   — Я думала, с тобой что-то случилось...
   — Помилуй, что со мной может случиться в этой тихой, скучной глухомани? Это же не поле боя. Тут даже разбойники не водятся. А если и водились когда, тётя Беня их всех в мужья себе забрала.
   Тихий серебристый смешок Рамут, снова тишина.
   — Но почему так долго? Тётушка уже хотела тебя искать...
   Северга вздохнула.
   — Дельце было одно. И вообще... Много будешь знать — скоро состаришься. Всё, спи. Я дома. Всё в порядке.
   — Ах, матушка, какой мне сон!.. Я все эти дни от тревоги не спала, а теперь от радости не усну! — Рамут приподнялась, облокотившись на подушку и сверкая широко распахнутыми, восторженными глазами.
   — Так, я кому сказала?.. — нахмурилась Северга. — Угомонись. Начинаю считать до тридцати. Когда я скажу «тридцать», чтоб дрыхла мне и десятый сон видела, поняла?
   — Ты побудешь со мной? — Рамут прильнула щекой к подушке, поглядывая на навью одним прищуренным глазом.
   Когда-то она испугалась, увидев в своей комнате Севергу, всего лишь пришедшую пожелать ей спокойной ночи, а теперь сама не отпускала её от себя. И навья укладывала её, будто маленькую девочку, наслаждаясь этой капелькой вернувшегося детства до тонкой, как игла, боли в сердце.
   — Побуду. Давай, сладких снов.
   Колышущийся свет лампы разгонял сумрак, отбрасывая на щёки Рамут длинные, пушистые тени от ресниц и озаряя усталое, пересечённое шрамом лицо Северги с тёмными насупленными бровями и жестокими, беспощадно-грозными очертаниями рта. По бокам от него уже закладывались две суровые, неизгладимые складки. Слушая ровное дыхание дочери, навья думала о том, как подобраться к госпоже Раннвирд — и чтоб самой не попасться, и чтоб Темань не узнала, чьих рук это дело. То, что это мать её жены, навью не останавливало. Ни о каком родственном примирении речи быть не могло. Северга увезла Темань, чтобы в итоге сочетаться с нею законным браком, а госпожа Раннвирд с не дрогнувшим сердцем подослала к Рамут убийц и насильников... Получалось не око за око, а целая голова за око. «Дочь будет в безопасности только тогда, когда сердце этой гадины остановится навеки», — думала Северга. Она сидела на краю постели Рамут, сосредоточенная, ожесточённая, холодная, а её мысли работали, крутились, искали способы и прикидывали возможности.
   Отцепив шпоры, чтоб не гремели, Северга погасила свет и тихонько вышла: Рамут спала. Бенеда ещё сидела у погасшего камина и, казалось, дремала, но при приближении Северги тут же вскинула голову.
   — Ну что, успокоилась девчонка?
   Северга кивнула, присаживаясь в другое кресло. Бенеда, наполняя чарки, проговорила с задумчивой усмешкой:
   — А куда б она делась — в матушкиных-то объятиях... А то ведь прямо беда с нею была: не спала, не пила, не ела, всё о тебе переживала, куда, мол, ты запропастилась, не убили ли тебя эти подонки... Навыдумывала сама себе страхов. Ну... Давай-ка вздрогнем!..
   Они выпили. Закуски не было, но Севергу это не заботило. Эту разбавленную настоечку, строго говоря, можно было и не закусывать: не хлебная вода, даже близко к ней не стояла. Кстати, о согревающей водице... Северга плеснула в обе чарки из фляги.
   — Попробуй, тёть Беня.
   — Это что? Слеза зерновая? — Костоправка понюхала, сморщилась, от души крякнула. — Хорошая вещь, но по мне — забористая уж больно. Тяжко по мозгам бьёт. Ну ладно, коли угощаешь — выпьем.
   Она опрокинула в свой большой рот чарку «огненной воды», зажмурилась, встряхнула головой, зарычала:
   — А-а, гр-р, бр-р! Ух, едрить!.. Крепкая, зараза, аж колом встала... И без закуси мы что-то нынче. Ладно, на сытый желудок — ничего, проскочит. После ужина-то...
   Звериное в облике костоправки проступало всегда очень ярко — быть может, из-за мохнатых, гривастых щёк, которые она даже не думала брить («Вот ещё, буду я скоблиться... Охламонам своим я и в таком обличье жару в постели задаю!»), а может, из-за её кряжистой, плотной и свирепой силы — жаркой, сверкающей в волчьих пронзительных глазах.
   — Тебе б помыться с дорожки, — угадывая мысль Северги, проговорила она. — Да нет сил уж баню топить, поздно, легли уж все. Коли хочешь, так ополоснись.
   Северга кивнула. А Бенеда вдруг спросила:
   — Ну, так что с этими гадёнышами?.. Сказки про «поговорить и отпустить» ты девчонке рассказывай, а мне правду можно. Что ты с ними сделала?
   Северга выпила ещё чарку — последнюю на сегодня — и коротко ответила:
   — Вздёрнула. Тела драмаукам скормила.
   — Вон оно как... — Бенеда потеребила подбородок, насупившись. — Так вот куда тебя носило так долго! Это ты, что ль, в Мёртвое Нагорье таскалась? Мда-а... Сурово. А кто их послал, выведала?
   Навья опять кивнула.
   — Что, и эту госпожу тоже порешишь? — пронзая её пристальным взглядом из-под набрякших бровей, спросила знахарка.
   — Иного выхода нет, — устало и сухо сказала Северга. — Пока она жива, Рамут в опасности.
   — А из-за чего каша-то эта вся? Насолила ты ей чем-то, что ли? — Бенеда мрачнела всё более, становясь похожей на угрюмого взъерошенного волка.
   — Можно и так сказать. — Северга поднялась из кресла, бледная от невыносимой усталости. — Ладно, пойду я, ополоснусь. И отдохнуть не помешало бы. Спокойной ночи, тёть Беня.
   — И тебе сладко спать-почивать, угрызений совести не знать, — промычала себе под нос костоправка, щурясь в темноту за окном.
   Губы Северги покривились в ухмылке, но взгляд обдавал морозом.
   — Это мне не грозит. Ублюдки получили то, что заслужили. Я убийца по призванию и по природе, тётушка. Каких решений и поступков можно от меня ждать? И я буду уничтожать всех, кто посмеет угрожать Рамут. Всех до единого, без сомнений, жалости и угрызений.
   Наскоро помывшись холодной водой, Северга упала в постель, несколько дней ожидавшую её. Уснула она быстро и крепко, без кошмаров.
   Разбудило её прохладное прикосновение чего-то влажного к губам. За окном брезжил рассвет, а на краю постели сидела Рамут с полной миской свежевымытых плодов медового дерева и водила по рту Северги «двойняшками» на сросшихся ножках. Навья несколько мгновений делала вид, что продолжает спать, а потом резко щёлкнула зубами, ухватив сразу обе сладкие костянки. Рамут вздрогнула, но в следующий миг тихонько засмеялась:
   — Фу, матушка, напугала...
   Северга села. Одеяло сползло с неё, открыв нагое туловище, и девушка смущённо отвела взгляд — то ли от шрамов, то ли от обнажённой груди Северги. Когда она ухаживала за навьей после лечения сломанного хребта, она ещё и не такое видела, а тут вдруг смутилась отчего-то.
   — Дай-ка мне чистую рубашку из моего мешка, — попросила Северга. — Ну, и штаны уж заодно подай, коли ты здесь.
   Рамут подала всё требуемое. Северга накинула рубашку, всунула ноги в штанины, встала, поддёрнула и застегнула, обулась. Рамут стояла с миской у наполовину открытого окна и задумчиво ела желтовато-белые костянки, а косточками стреляла во двор. Северга остановилась у неё за плечом, стащила из миски сочный плод, бросила в рот. Её косточка улетела дальше раза в два.
   — Учись, как надо, — усмехнулась она. И запоздало поздоровалась: — Доброе утро, детка. Благодарю тебя за приятное пробуждение.
   Рамут протянула ей костянку на ладони, согревая лаской своего лучистого взгляда. Задумчивая нежность коснулась сердца Северги, и она, склонившись над рукой дочери, взяла губами костянку, при этом невольно поцеловав мягкую ладошку. Она не очень любила растительное, но не попробовать плоды дерева, посаженного руками Рамут у колодца, не могла. Из этих нежных, тёплых рук она ела бы всё.
   Северга провела в Верхней Генице ещё лишь один день: она торопилась, потому что за оставшееся время отпуска нужно было успеть что-то решить с госпожой Раннвирд. Рамут расстроилась почти до слёз, узнав, что она уезжает уже на следующее утро.
   — Матушка, ты совсем мало побыла... Неизвестно, когда мы в следующий раз увидимся... и увидимся ли вообще.
   — Мне жаль, что так получается, — вздохнула Северга. — Очень важное и спешное дело.
   Вечером, когда навья уже собиралась лечь в постель и разулась, но рубашку и штаны снять ещё не успела, к ней в комнату постучались.
   — Матушка, можно? — раздался за дверью голосок Рамут. — Ты ещё не спишь?
   — Не сплю, детка, — ответила Северга. — Входи.
   Рамут в длинной сорочке проскользнула внутрь, кутаясь в шерстяной плед. Её коса пряталась под кружевной ночной шапочкой. Северга сидела на раскрытой постели, откинувшись на подушки, и девушка робко опустилась на краешек. В руках она теребила потрёпанный, мятый листок, преодолевая какую-то внутреннюю муку — то ли боялась заговорить, то ли просто стеснялась.
   — Ну, что такое? — Северга мягко приподняла её лицо за подбородок.
   — Я... — Рамут, ужасно смущаясь и избегая смотреть в глаза, протянула ей этот листок. — Я хотела спросить... вот про это.
   Северга узнала своё письмо — то самое, в котором она сообщала о своей свадьбе и просила пока не рассказывать об этом Рамут.
   — Не сердись на тётушку, она выполнила твою просьбу и не давала письмо мне, я сама взяла, — быстро пробормотала девушка, потупившись.
   Северга и забыла об этом; точнее, она собиралась поговорить с дочерью, но в этот приезд события вокруг покушения на Рамут закрутили её и унесли в сторону от разговора. Было просто не до того. Может, она так и не вспомнила бы, если бы Рамут сама не пришла с этим вопросом.
   — Да, я хотела тебе всё объяснить, — проговорила Северга, подбирая слова и с досадой чувствуя, что они идут туго, получаются кривыми и неуклюжими, какими-то кособокими и рваными, как неудачные лепёшки. — Это правда, я люблю женщин. Что поделать, такая у тебя матушка. В моей жизни был только один мужчина — твой отец. Случилось это не по какой-то там страсти, Гырдан меня просто лечил вот так... Странный способ, но это и правда чуть-чуть сработало. Ну, и вдобавок получилась ты.
   Ресницы и губы Рамут задрожали, и она еле слышно пробормотала:
   — Значит, это было... просто случайно? И ты меня не хотела? Не хотела, чтоб я рождалась?
   Настежь открытое, трепещущее, готовое вот-вот разбиться сердце дочери лежало сейчас в руках Северги. Зачем Рамут было знать, что её горе-матушка пыталась от неё избавиться по дурости — падала, поднимала тяжести и применяла прочие уловки? Узнай она — и её любящее сердечко раскололось бы на кусочки, вдребезги, и не склеить ничем, не залечить, не спасти.
   — Иди сюда, — хрипло проговорила пересохшими губами Северга, притягивая дочь к себе и заставляя забраться на постель с ногами. — Иди ко мне и слушай. Да, это было неожиданно для меня. Я отстала от войска, и это была просто беда, просто караул. Так я думала тогда. Не знаю, чем бы всё кончилось, если бы не тётя Беня. Я была изломана, искорёжена. Девять месяцев я носила тебя в искалеченном теле. Это были девять месяцев сплошной боли и мучений. Самые трудные, самые ужасные месяцы. Я была дурой. Тупицей, которая не понимала, что на самом деле это лучшие девять месяцев в её жизни. Что это было счастье. Понимание пришло только спустя долгие годы. Понимание того, что если б не было тебя, мир был бы беспросветен. Жесток, туп и безнадёжен. Достоин только страданий и войны. И рек крови. Он заслужил это... — Северга перевела дух, отдыхая от этих слов-ударов, слов-сгустков, которые выходили из груди со сладкой болью. И продолжила с призраком улыбки на жёстких губах: — Но в нём есть ты. И миру повезло. Он даже не подозревает, как.
   Объятия Рамут обрушились на Севергу, будто горный обвал. Пискнув, девушка бросилась на неё и стиснула с такой силой, что навья с хриплым смешком похлопала дочь по лопатке:
   — Ну-ну... Детка, ты меня задушишь.
   — Прости, матушка. — Руки Рамут разжались, и она уселась рядом — смущённая, но уже от счастья.
   И, утонув в этом синеглазом счастье, Северга одним махом опьянела. Такой пьяной она себя не чувствовала даже после той непростой дороги в Дьярден, к пытавшейся свести счёты с жизнью Темани; впрочем, тот хмель был тягостным, а этот дарил крылья.
   — Скажи, а... Ну... — Рамут опять была во власти неловкости — кусала губу, водила пальцем по одеялу, опускала глаза. — Помнишь, когда я была маленькая, ты сказала, что я красивая?
   — Я и сейчас не изменила своего мнения. — Северга, зная, что смутит этим Рамут до обморока, всё-таки заглянула ей в глаза — так нежно, как только могла. Но, видно, получалось опять как обычно — то есть, странно и пугающе.
   — Нет, ты скажи мне не как матушка, а как... — Рамут споткнулась, очаровательно краснея. — Ну... ты понимаешь, как кто.
   — Нет, не понимаю. Скажи без ужимок. — Северга вроде бы шутила, но опять доводила этим Рамут до оцепенения. Она в тысячный раз проклинала свои глаза, холодные то ли от природы, то ли от тех рек крови, в которых ей довелось искупаться. — Ну, детка, скажи, не стесняйся. Это моя природа, моё нутро. Если ты этого стыдишься, значит, ты меня не принимаешь.
   Рамут выдохнула и посерьёзнела до смертельной бледности, вскинула на Севергу большие, полные страха и решимости глаза.
   — Как... как женщина, которая любит женщин, — выговорила она.
   — Ну вот, сразу бы так. — Навья и рада была бы отвести взгляд и не мучить им дочь, но не могла не любоваться ею. Приблизив губы к уху Рамут, она ласково, бархатно выдохнула: — Да. Красивая. Ты не осознаёшь этого и не пользуешься этим, и это делает тебя ещё прекраснее.
   Щёчками Рамут можно было растапливать камин вместо огнива: дрова загорелись бы вмиг. Северга сдержала порыв нежности и не поцеловала ни одну из этих дивных щёчек. Она почему-то опасалась, как бы Рамут не приняла материнскую ласку за что-то иное — то, что, как казалось Северге, и смутило дочь утром, когда одеяло упало. Чёрный волк-страж, который стерёг чистоту их отношений, рыкнул теперь на саму Севергу. Похоже, в голове помутилось и у него, и у навьи. Письмо, будь оно неладно, внесло эту путаницу. Нет, в себе Северга не сомневалась ни капли — она мучительно боялась напугать Рамут.
   А дочь опять разглаживала мятый листок, строчки на котором Северга писала у ночного костра, подложив на колено какой-то плоский обломок — то ли дощечку, то ли ещё что-то. Бой кончился, на её доспехах ещё бурели пятна крови, а она выводила пером: «Передавай привет Рамут». Письменный прибор ей тогда одолжил десятник-секретарь — бегун по поручениям у пятисотенного.
   — Матушка, скажи, а она... — Рамут выделила голосом это слово, «она», и опять потупилась. — Она значит для тебя так же много, как я? Или больше?
   Если Северга повергала дочь в трепет взглядом, то та с лихвой отыгрывалась за это, обстреливая её этими вопросами. Для ответа на каждый из них требовалось вывернуть душу, и это было сладко и больно одновременно. Соперничала ли Темань с Рамут в её сердце? Пожалуй, жена владела чем-то другим, какой-то иной частью навьи, а сердце лишь издали смотрело, то хмурясь, то улыбаясь, на эту возню. Стараясь быть правдивой, Северга сказала:
   — Она — лишь женщина, с которой я... провожу ночи. С ней иногда и днём приятно побеседовать, она по-своему славная и нравится мне... Но ты — это совсем другое. Я жизнь отдам за тебя. Я уничтожу всякого, кто хотя бы в мыслях вознамерится причинить тебе вред.
   Идя за правдой, Северга оступилась и упала на колено в обжигающий вопросительный холод скорби и боли, с которыми на неё вскинулись глаза дочери. Зверь-убийца выглянул наружу, показал своё истинное лицо, и Северга осадила его, но было слишком поздно.
   — Значит... ты их убила, да? — проронила Рамут.
   Рассказывать сказки про «поговорить и отпустить» теперь уже было бесполезно. Как она не уследила, как позволила этому сорваться с языка? Это могло перечеркнуть всё — страшным, кровавым порезом, новым шрамом. Это могло изувечить всю нежность, всю изнанку души и то драгоценное «больше, чем что-либо на свете»... Могло, но отступать стало некуда.
   — Да. Я не могу лгать, глядя тебе в глаза. — Губы Северги снова затвердели, а взгляд подёрнулся льдом, и она не могла ничем это смягчить и исправить. Оставалось лишь надеяться, что Рамут выдержит, что не убежит в слезах и не отвергнет зверя-убийцу, готового валяться у её ног покорным щенком. — Эти подонки заслужили смерть. И тот, кто их послал, тоже.
   В глазах Рамут сиял грустный свет, и зверь-убийца сжался в робкой надежде: может, всё-таки не придётся ему умирать от тоски по Ней и рваться навстречу гибели, потому что Она отвергла, оттолкнула, прокляла? Может, Она и протянет руку... И погладит жёсткую гриву.
   — Матушка, ты убила их не потому, что тебе нравится это делать, — вздохнула Рамут с нежной болью во взгляде, от которой Северге хотелось и выть волком, и целовать ей руки. — А потому что ты хотела защитить меня. Ты думала, что они могут вернуться и попытаться снова. Я знаю, что ты убиваешь на войне. Тетушка Бенеда говорит, что деньги, которые ты присылаешь, пахнут кровью — и твоей, и чужой. И она права... Я чувствую страдания живых существ... Чужую боль. Она есть там, эта кровь, хоть её и не видно. Но это твой путь, с которого тебе уже не свернуть.
   Когда Рамут смолкла, зверь распластался на брюхе у её ног, всем своим видом говоря: «Я — твой. Твой навек. Только в твоих объятиях я живу, а вне их — убиваю». Глаза Северги были закрыты, губы сжаты, но сердце падало в мягкие руки Рамут без страха быть разбитым. Ни одной слезы не просочилось наружу, она просто не умела плакать, но душа вскрикнула, когда пальцы дочери коснулись щёк и погладили шрам. И это был крик не боли. Совсем нет.
   — Да, война — это моя работа. — Северга открыла глаза, по-прежнему холодно-пристальные, но верила, что Рамут знает истинное их выражение — то, которое молчаливо сияло в душе, невидимое для посторонних и предназначенное ей одной — Ей, Единственной. — Тётя Беня лечит и спасает жизни, а я калечу и отнимаю их. Вот такие вот шутки у судьбы. Может быть, и правильно, что тётушка не хочет принимать от меня помощь. Но я не знаю, что я ещё могу сделать для тебя.
   Дыхание Рамут тепло коснулось щеки Северги. Девушка придвинулась ближе, прильнула, и навья, не веря своему счастью, осторожно обняла её за плечи. Только бы не напугать, только бы не ошибиться снова, не ляпнуть что-нибудь лишнее.
   — Ты уже сделала, — кротко улыбнулась Рамут. Невозможная, непостижимая, недосягаемая в своей светлой красоте. — Я благодарю тебя.
   Голос Северги осип, горло пересохло, а под рёбрами жгло; никто, ни одно существо на свете не могло вот так бросать её от чувства к чувству — то в ослепительно светлые выси блаженства, то в холодную тьму отчаяния. Только она, только Рамут.
   — Я ничего не сделала, детка. Ничего, за что можно быть мне благодарной.
   Ответ качнул Севергу и бросил в горячие объятия хмеля:
   — Просто за то, что ты есть у меня.
   Больше навья не сдерживалась. Словно в пьяном угаре она прошептала:
   — Ты моя. Только моя, детка. Даже когда у тебя будут мужья, ты останешься моей. Ты — мой воздух, моя душа, мой свет. Твои глаза согревают меня издалека и не дают окончательно превратиться в холодную тварь, в чудовище, способное лишь убивать. Ты держишь меня, не даёшь уйти за грань... Если ты отвернёшься от меня, мне останется только умереть.
   Родные глаза были рядом, грели и спасали, они были неспособны предать и вонзить нож в открытую настежь душу.
   — Я никогда не отвернусь от тебя, матушка, — прошептала Рамут совсем близко от губ Северги. — Я твоя... А ты?
   — И я — твоя. — Пьяная до полной потери всех холодных разумных рамок, Северга произнесла это как клятву, сама возлагая на себя наказание за нарушение: смерть. Она ещё плохо умела улыбаться так, чтобы получалось что-то, не похожее на пугающий оскал, но она хотя бы попыталась. Зверь-убийца был нелеп в роли щеночка, но пусть Рамут смеётся над этим лохматым чудищем, пусть. Лишь бы видеть её улыбку и пить её свет огромными, животворными глотками. — Я твоя, Рамут, и больше ничья. Все эти женщины... Они не могут завладеть мной безраздельно, хотя — да, мечтают и не скрывают этого. Одной даже удалось затащить меня в Марушин храм, к алтарю. Она хранит в шкатулочке бумагу, где чёрным по белому значится, что я принадлежу ей по закону. Не верь бумажкам, детка. Их пишут люди. Я — твоя, и это прописано в моём сердце высшими силами, высечено на нём и не сотрётся никогда.
   Пальцы переплетались, щека касалась щеки, дыхание сушило губы, слова срывались с уст, словно в бреду — тихо, приглушённо-нежно, до дрожи и мурашек, до воспламеняющего хмеля в жилах, до пробегающего по телу озноба. Но Северге было плевать, что она говорит дочери слова, которые могла бы шептать возлюбленной; Рамут и была её Любимой Женщиной — женщиной, которую она сама родила и которой отдавала сейчас все движения ожившей, проснувшейся души. У этого чувства не было имени, не было принадлежности и предназначения, оно разрывало рамки уместности или неуместности, дозволенности или недозволенности. Оно парило над всеми и над всем. Над бытием, над суетой и кровью, над войнами и перемириями, над обретённым и над потерянным. И Северге было всё равно, что её голос сейчас ложился чувственными складками бархата, от которого так млели девушки; Рамут просто по-детски нежилась в нём, грелась, как в тёплой постели. Он ограждал её, защищал от холодного ветра боли, от жестокого мира и злых людей... И от собственного леденящего панциря Северги, при прикосновении к которому отходила кожа от обмороженных ладоней. Слов «я люблю тебя» Северга не произносила, но это единение было чище, чем свет всех звёзд, тише, чем вздох самого лёгкого ветра, и всеохватнее, чем мысли богов.
   Рамут уснула у навьи на плече, и Северга осторожно уложила её в свою постель, укрыв одеялом. Склонившись над ней, она любовалась её чистым личиком, озарённым мягким внутренним сиянием; её губы скользили в воздухе над ним, не смея целовать и лишь удалённо лаская дорогие сердцу черты. Они зависли над губами девушки, ловя тёплое дыхание и согревая их своим, а потом прильнули ко лбу и не отрывались от него очень долго. Уступив Рамут кровать, Северга постелила плащ на полу, взяла одну из подушек и улеглась.
   Пробуждение было грустным, полным тоски и колющей боли.
   «Что же ты наделала со мной, Рамут! Зачем ты впрыснула мне в кровь эту сладкую нежность? Ты ослабила меня так некстати... Теперь, вместо того чтобы быть безжалостной холодной тварью и зверем-убийцей, я твой ручной щеночек».
   Так думала Северга, поднимаясь со своей жёсткой постели. Дочь ещё спала, и она не стала её будить. Плащ с подушкой остались на полу, а навья пошла к колодцу умываться. Плеская себе в лицо пригоршни холодной воды, она фыркала и отдувалась, ловила прищуром мокрых ресниц первые лучи Макши. Нет, она должна убить госпожу Раннвирд, хоть вездесущие глаза Рамут и говорили укоризненно: «Она — мать Темани». Эти глаза заменяли ей совесть, но она не могла сейчас позволить себе роскошь быть совестливой: это поставило бы жизнь дочери под угрозу. Госпожу Раннвирд в её мщении могла остановить только смерть.
   И Северга надела доспехи на сердце. Подбежавшую к ней Рамут она поприветствовала сдержанно и сухо, почти холодно; ветви медового дерева, отягощённые плодами, клонились к лицу девушки, касаясь её щёк. «Самая прекрасная, самая светлая и удивительная», — так мог бы сказать восхищённый зверь-убийца, но сейчас ему следовало снова стать самим собой — неистовым, беспощадным и непоколебимым. Ради неё же, ради Рамут. Быть её слугой, её защитником — неласковым, страшным на вид, но лишь для того, чтоб она жила и ничего не боялась.
   — Опять ты... будто каменная, — грустно вздохнула Рамут. — Как будто и не было всего, что мы сказали друг другу вчера.
   — То, что было сказано между нами, останется в моём сердце, — без улыбки сказала Северга. — Мне сейчас нужно сосредоточиться на деле. Я уже мыслями там.
   — А мне ты совсем не оставишь ничего, никаких мыслей на прощание?
   В обрамлении плодоносящих веток Рамут сияла, словно какая-то богиня света и земной красоты. Её лицо приближалось и тянулось к Северге, но зверь не мог снять броню ради этого. Он уже застегнулся на все пуговицы. Коснувшись губами лба дочери, Северга проронила:
   — До свиданья, детка. Всё будет хорошо. Ни одна тварь тебя больше не тронет, я обещаю.
   Бенеде навья наказала не отпускать Рамут из дома без сопровождения, пока она не сообщит в письме, что всё в порядке. Куда бы девушка ни пошла — за травами ли, за ягодами или ещё куда-то, всюду с ней должен был находиться кто-нибудь из мужчин, а лучше — хотя бы двое. И желательно с оружием.
   — Сделаем, — коротко кивнула костоправка.
   Прибыв в Берменавну, где госпожа Раннвирд была градоначальницей, Северга к своему удивлению и досаде узнала, что матушку Темани несколько дней назад заключили под стражу по обвинению в подготовке государственного переворота и покушения на Владычицу Дамрад. Почему к досаде? Над госпожой Раннвирд нависла грозная тень смертного приговора, и Северга жалела, что эта тварь умрёт не от её руки, а под мечом палача. В гостинице она неожиданно столкнулась с Теманью. Судя по лицу жены, в последние дни она очень много плакала. Увидев Севергу, она упала ей на грудь, даже не задавшись вопросом, какими судьбами ту сюда занесло.
   — Матушку... Матушку схватили, — рыдала Темань. — Это какая-то ошибка... Недоразумение... Я не верю, не верю, что она могла что-то там готовить... заговор, покушение... Это бред какой-то!
   Приобняв её и похлопывая по лопатке, Северга бормотала:
   — Ну-ну... Держись, держись, крошка.
   — Я просила о свидании, но меня к ней не пускают! — пожаловалась Темань навзрыд. — Я её дочь, родственников должны пускать! Я не понимаю...
   — Я попробую разузнать, что и как, — пообещала Северга.
   В гостинице Темань была вынуждена поселиться оттого, что роскошный особняк взятой под стражу градоначальницы, в котором она выросла, заняла Владычица Дамрад, потеснив живущую в нём семью. Государыня лично прибыла в Берменавну для свершения правосудия.
   Северга добилась приёма у Великой Госпожи. Дамрад приняла её в полвосьмого утра, любезно усадив за накрытый к завтраку стол. Владычица сегодня была без своего рогатого шлема, в строгом тёмно-сером чиновничьем кафтане — из дорогого сукна и безупречно пошитом. Её белые волосы были гладко зачёсаны и убраны в узел, а высокомерные брови и холодные пристальные глаза чуть подведены тёмной краской, иначе лицо повелительницы было бы совсем блёклым.
   — Всегда рада тебя видеть, Северга, — сказала она. — Выражаю твоей супруге своё искреннее сожаление. Государственным преступникам не полагаются свидания, но ради твоих заслуг я могу сделать исключение и позволить твоей жене увидеться с матушкой один раз. В следующий раз она сможет увидеть её только на казни.
   — То есть, это уже дело решённое? — спросила Северга.
   — Вполне, — кивнула Дамрад. — Вина Раннвирд доказана полностью, тянуть с исполнением приговора не вижу смысла. Её деятельность давно была под наблюдением, под нашим колпаком. Доказательства собирались долго и тщательно. В её шайку были внедрены мои верные люди. Как ни таилось это сборище по подвалам, по деревням, по сараям — их всё равно вычислили. И все их грязные замыслы раскрыты. Всё записано до последнего словечка. Под грузом неопровержимых доказательств она признала свою вину. Учитывая это обстоятельство, позорная казнь через повешение ей заменена на отсечение головы мечом. Одна только загвоздка у нас сейчас: в Берменавне, оказывается, нет палача. Пригласили из Гамалля... Если к пятнице не успеет прибыть, придётся казнь переносить, а это — хлопоты.
   Зверь в Северге зарычал, чуя кровь, а нутро вздрогнуло в предвкушении единственной возможности покарать гадину своей рукой.
   — Владычица, ничего переносить не придётся, — сказала она. — Палач из Гамалля, скорее всего, к пятнице не успеет. Я могу взять на себя это неблагодарное, грязное, но необходимое для государства дело. Никакого вознаграждения за это мне не нужно: я почту за радость свершить правосудие. Я сумею, будь уверена. Мечом я владею весьма изрядно, ты знаешь.
   — В твоём искусстве я не сомневаюсь, Северга. — Дамрад с поклоном-кивком приподняла подкрашенную бровь, улыбнулась уголком губ. — Но работа палача — дело нечистое, ты права. Не всякий за него возьмётся. И тем выше я ценю твоё рвение и твою преданность государству. Я с благодарностью принимаю твоё предложение. Начало — в девять утра. К восьми тебе следует прибыть на главную площадь города. В помещении под помостом тебя снабдят всем необходимым и дадут указания. Ну, а прочие участники заговора уже дождутся палача из Гамалля, так что и для него работа найдётся — не зря приедет.
   Северга поднялась и звучно щёлкнула каблуками.
   — Всё будет исполнено в точности, государыня. Одна только просьба: моя жена не должна знать, что приговор её матушки приведу в исполнение я.
   Дамрад понимающе кивнула.
   — Разумеется, Северга. Личность палача останется в тайне.
   Вернувшись в гостиницу, навья нашла жену в обеденном зале. Она проводила время в обществе её здешних старых приятельниц; те, как могли, утешали её, подбадривали, поддерживали и живо обсуждали происходящее. Пили за столом отвар с молоком и вино. Северга нахмурилась, заметив, что супруга налегает на последнее. Ограниченная в горячительном дома, тут она, похоже, отводила душу. Квохчущие голоса сливались в непрерывное бормотание.
   — Представляете, палача нет! Ну нет у нас в Берменавне палача. Так вот сложилось. Уволился.
   — И что теперь? Думаешь, не сыщут? Откуда-нибудь вызовут... Глупо думать, что всё отменится из-за этого... Увы, увы... Хотелось бы верить, но...
   — Дорогая Темань, это просто ошибка, я уверена. Скоро во всём разберутся...
   — Какое «разберутся», о чём ты... Казнь уже назначена...
   — Ну и что ж, что назначена? Могут разобраться в самый последний миг, такое бывает.
   — Хотелось бы ради утешения дорогой Темани согласиться с тобой, но жизнь показывает...
   — Я слышала, казнь может откладываться, если осуждённая беременна. Позволяют произвести дитя на свет, а потом сразу же...
   — Так вроде бы, госпожа Раннвирд уже давно не...
   — Ну, а вдруг?..
   — Темань, а сколько лет твоей младшей сестричке? Ах, ещё совсем дитя... Бедненькая...
   — Сударыни, давайте ещё выпьем.
   — Темань, твоё здоровье. И здоровье твоей матушки.
   — На мой взгляд, последнее звучит как-то издевательски...
   — Ну что ты, что ты, я с самыми искренними...
   Северга подошла к столу, щелчком каблуками поприветствовала присутствующих «сударынь». Под сердцем повис кислый ком презрения. Собравшись для поддержки Темани, они при ней же трепали языками, как досужие сплетницы, а та сидела смертельно бледная, убитая горем, роняя слёзы в чарку с вином. Нет, сердце Северги не было высечено из камня. Но что поделать, если Темани досталась такая матушка?
   — Здравия желаю, сударыни, — поклонилась навья. — Да, вы правы: отсутствие в этом городе постоянного исполнителя смертных приговоров не станет поводом для отмены казни. Палач уже найден.
   Повисла трепещущая тишина, слышались только голоса за соседними столами, звон посуды и шарканье ног. Темань вскинула на Севергу такой взгляд, что той на миг захотелось опуститься на колени и попросить прощения за все пролитые ею слёзы. Нежная жалость к супруге, впрочем, не отменяла беспощадной неизбежности, с которой карающий меч должен был опуститься на шею госпожи Раннвирд в эту пятницу.
   — Я только что от Дамрад, дорогая, — сказала Северга. — Мне удалось выбить для тебя одно свидание с матушкой — завтра в полдень. Ты сможешь её увидеть и поговорить с нею.
   Из-под зажмуренных век Темани сочились слёзы. Клуши опять сочувственно заквохтали — неуместно, глупо, раздражающе. Оставить Темань с ними? Мало того, что проку от их так называемой поддержки, как от дырявой фляги, так ещё и напиться она могла тут — с её-то опасной невоздержанностью, которую Северга заподозрила в ней уже давно. Такие чувствительные, творческие, склонные к душевному исступлению личности, как Темань, более всего рисковали скатиться на дно пагубной страсти, если их не держать в разумных рамках.
   — Дорогая, тебе лучше пойти к себе в комнаты, — мягко молвила навья. — Я рядом. Ты можешь выплакаться на моём плече.
   — Да... — Темань поднялась из-за стола, пошатнувшись, и Северга тут же заботливо подхватила её под руку. Прильнув к плечу навьи, жена вздохнула измученно: — Как хорошо, что ты здесь, любимая... Без тебя я, наверно, сошла бы с ума.
   Северга всегда терпеть не могла двуличие и редко кривила душой, но тут поневоле приходилось. Темань не должна была узнать, кто палач, иначе — конец всему. Весь день навья служила плечом для слёз, подносчицей носовых платков, подавальщицей отвара тэи и успокоительных капель, а также усталой, но ласковой и терпеливой слушательницей и кивальщицей головой. К вечеру Темань была в полном изнеможении — и телесном, и душевном, и Северга отнесла её в постель на руках. Её саму этот день тоже изрядно вымотал.
   Утром супруга еле смогла открыть глаза. Ею владела слабость, кружилась голова, тошнило и мутило. Возникали сомнения, что она вообще была в состоянии встать сегодня с постели.
   — Я должна, я пойду к матушке, — шептала Темань, зеленовато-бледная, с бескровными губами.
   — Милая, ты совсем больна, — вздохнула Северга, чувствуя себя чудовищем. Впрочем, она и так им себя считала всю жизнь, но нечто похожее на угрызения совести из-за этого испытывала впервые.
   — Нет, нет, я пойду, — слабым голосом упорствовала жена. — Это единственное свидание... Ведь мне больше не дадут с нею увидеться!
   — Да, увы. — Северга наливала супруге отвар, подавала тазик для умывания, полотенце, пудру. — В следующий и последний раз её можно будет увидеть только на помосте для казни.
   Эти слова — «помост для казни» — вызвали у Темани всплеск рыданий. Умываться и пудриться пришлось заново. Северге было её жаль до надрывной тоски, до мрачного, леденящего чувства собственной чудовищности, но госпожа Раннвирд свою меру наказания заслужила вполне.
   — Пусть мы с нею не всегда сходились во взглядах, пусть она порой давила на меня своей властью, но она — моя матушка! — смывая слёзы и пудрясь уже в третий раз, бормотала Темань. — Нет, я отказываюсь верить в её виновность... Это какой-то поклёп, клевета врагов! Её оговорили, я уверена.
   Она уцепилась за эту мысль, как утопающий хватается за соломинку. Никакие объяснения, что доказательства вины госпожи Раннвирд были не подделаны, а долго и кропотливо собирались тайной надзорной службой Дамрад, не убеждали её в обратном. С горем пополам они собрались и сели в повозку. С собой Северга на всякий случай взяла целую кипу носовых платков, успокоительные капли и флягу с водой.
   Госпожу Раннвирд держали в крепости, в одиночной камере. Едва вступив в мрачное, гулкое пространство тюрьмы, Темань затряслась и прильнула к плечу Северги.
   — Как здесь ужасно, — прошептала она. — Бедная, бедная матушка...
   Их встретил начальник крепости, своей мощной клыкастой челюстью напомнивший Северге главного наставника школы головорезов Боргема Роглава Четвёртого.
   — Свидание — только в присутствии надзирателя, — сказал он им.
   Темань начала робко умолять его позволить им с матушкой побыть наедине, но начальник был непреклонен.
   — Сударыня, таковы правила, — отрезал он. — Только в присутствии офицера.
   — Господин начальник, — вмешалась Северга. — Я — офицер. Разрешите мне исполнить обязанности надзирателя. Так мы и правил не нарушим, и позволим матери с дочерью побыть вместе без посторонних лиц.
   — Вы — родственница, госпожа, — возразил начальник. — Это исключено.
   — Поверьте, я умею разделять родственные чувства и служебный долг, — заверила Северга.
   В итоге ей удалось его убедить — не безвозмездно, конечно. Навье дали подробные указания, за чем она должна следить: никаких прикосновений, объятий, также запрещено что-либо передавать. Их с Теманью впустили в маленькую тесную каморку, разделённую напополам толстой решёткой, по обе стороны которой стояло по столику и стулу. Пока оба были пусты.
   — А где матушка? — робко озиралась Темань.
   — Не волнуйся, — сказала Северга. — Должно быть, сейчас придёт. Присядь пока. — И она отодвинула стул, помогая жене усесться.
   Ждать пришлось не очень долго. С лязгом открылась вторая дверь по другую сторону решётки, и в комнату для свиданий вошла, гремя цепями и шаркая грубыми башмаками, нелепая особа в тюремной рубахе и штанах. Северга с трудом узнала в ней градоначальницу Берменавны. Пышную причёску ей сняли наголо в знак позора, и теперь на черепе у госпожи Раннвирд прорастала полуседая светлая щетина. Находясь в заключении довольно непродолжительное время, отощать она пока не успела и была всё так же бочкообразна. Несколько мгновений они с Теманью смотрели друг на друга молча, а потом Темань со слезами бросилась к решётке, чтобы просунуть руку сквозь прутья. Северге пришлось остановить её, придержав за плечи:
   — Нет, милая.
   Госпожа Раннвирд, сверкнув своими выпуклыми глазами («навыкате», как весьма точно описал Гридлав), презрительно скривила мясистый рот:
   — А ты что, здесь надзирателем служишь? Нашла местечко...
   — Матушка, Северга уговорила господина начальника позволить ей побыть вместо охраны, — поспешила объяснить Темань с залитой слезами улыбкой. — Чтобы мы с тобой встретились без чужих.
   — Без чужих всё равно не получилось, — хмыкнула бывшая градоначальница.
   — Матушка, — огорчённо вздохнула Темань. — Северга — не чужая, она моя супруга. Мне жаль, что ты не приехала на нашу свадьбу... Хотя бы сейчас не надо ссориться и враждовать, умоляю! Примиритесь, прошу вас обеих!
   — Это невозможно, дитя моё, — отрицательно качнула госпожа Раннвирд обритой головой. — Если ты позвала меня на свидание только за этим, то я лучше пойду.
   — Любимая, ну хотя бы ты! — Темань перевела полный слёз, умоляющий взгляд на Севергу.
   Навья оставалась неподвижна, сжав губы и сдвинув брови.
   — Боюсь, твоя матушка права, примирения не получится, — проронила она наконец. — У меня тоже есть кое-какие причины. Но не будем о печальном. Беседуйте, прошу вас. Не обращайте на меня внимания, как будто меня нет.
   — Лучше бы никогда и не было, — процедила госпожа Раннвирд.
   Темань спрятала лицо в ладонях и начала всхлипывать, сильно вздрагивая плечами. Северга слегка прижала их, шепнула:
   — Дорогая, не надо. Не огорчай матушку, ей и так нелегко.
   Верхняя губа госпожи Раннвирд враждебно дёрнулась: видно было, что она еле терпит присутствие Северги. Темань, однако, усилием воли взяла себя в руки и смахнула слёзы, заставила себя улыбнуться. Она попыталась вести беседу о пустяках, рассказать о своей жизни, но мать слушала её щебет, досадливо морщась.
   — Какая же ты недалёкая дура, — проговорила она наконец. — Меня послезавтра казнят, дорогая. Мне нет дела до твоих книжек. Живи, как умеешь, ты сама избрала свой путь... Не без помощи этой особы, конечно. — И она бросила неприязненный полувзгляд в сторону Северги.
   По щекам Темани безостановочно струились слёзы, губы тряслись.
   — Матушка... Зачем ты говоришь такие злые слова? Ты ведь так не думаешь. Ты не можешь простить мне моего отъезда? Но я не могла иначе... Я люблю Севергу и она любит меня. Мы счастливы, поверь! Я занимаюсь тем, что мне по душе. Если это не совпадает с твоим пониманием блага для меня, то виноватых в этом нет! Это моя жизнь, и я постараюсь прожить её так, чтобы тебе не было за меня стыдно.
   — Мне уже давно стыдно, — скривилась госпожа Раннвирд. — И исправить ты уже ничего не успеешь.
   Глаза Темани заблестели колючими искорками отчаяния; она нервными пальцами смахнула слёзы, пытаясь совладать со своим дыханием.
   — Хорошо, матушка, — проговорила она сдавленно. — Если ты не рада меня видеть, я не стану более навязываться тебе. Ответь мне только на один вопрос: это правда, в чём тебя обвиняют?
   Госпожа Раннвирд сжала пухлые кулаки, и цепи загремели о край столика.
   — Да! — рыкнула она, ударив по столешнице. — Я ненавижу Дамрад! С тех пор, как наша прекрасная, свободная земля, наша Западная Челмерия оказалась под её сапогом, я только и думала о том, как сбросить эту дрянь с престола. И нашлись единомышленники, которые разделяли мою ненависть к захватчице и любовь к родному краю. Я не сожалею ни о чём! Всё, что я сделала, я бы повторила ещё тысячу раз! Ты удовлетворена моим ответом?
   Темань поднялась из-за столика с помертвевшим лицом и неподвижными глазами, в которых застыло потрясение.
   — Прощай, матушка, — пробормотала она.
   Она повернулась и, шатаясь, побрела к выходу. Северга взяла её под руку и собиралась уже дать знак охране, как вдруг позади раздался надтреснуто-усталый, тихий голос госпожи Раннвирд:
   — Темань... Подожди.
   Встрепенувшись, та обернулась, готовая броситься к решётке. А бывшая градоначальница мрачно процедила, обращаясь к Северге:
   — Ты, надзирательница... Один поцелуй.
   — Правилами не разрешено, — качнула головой Северга.
   Умоляющие глаза Темани обожгли ей сердце:
   — Я прошу тебя... прошу! Ведь ты не чужая, не будь же, как они все, жестокосердной!
   На сердце навьи были доспехи, но и сквозь них царапалась жалость. Северга, сохраняя внешнюю суровость, коротко кивнула:
   — Хорошо. Но только один. И руками касаться нельзя.
   Темань стремительно бросилась к решётке, а мать встала навстречу ей, и их губы встретились между прутьями. Уговор тут же был нарушен: они начали покрывать друг другу лица поцелуями — насколько могли дотянуться. Вся напускная злость слетела с госпожи Раннвирд, нарочитая жёсткость лопнула.
   — Я приду на площадь, — пообещала Темань, обливаясь слезами.
   — Не надо, дитя моё, это слишком тяжело, лучше простимся сейчас... Если Ремингер с Треймом не потянут расходов, пусть Ирмрид удочерит кто-нибудь из твоих старших сестёр. Она ещё совсем мала. Об одном только жалею — что не увижу, как она растёт...
   И в комнате для свиданий снова раздавались звуки поцелуев. В соответствии с возложенными на Севергу обязанностями надзирателя, ей следовало прервать это, она и так позволяла Темани с матушкой слишком много, но язык не поворачивался сказать «довольно», а руки не поднимались оторвать их друг от друга.
   Наконец она всё-таки мягко взяла Темань за плечи и отстранила от решётки.
   — Ну, всё... Всё, милая. Пора.
   Когда они покинули комнату для свиданий, Темань затряслась от рыданий и начала сползать на пол. Её выражение чувств всегда было немного картинным и преувеличенным, но сейчас даже привыкшей к этому Северге стало не по себе. Подхватив супругу, она отнесла её в повозку на руках.
   В ожидании пятницы Темань почти не вставала с постели, то и дело начиная тихо плакать. От еды она отказывалась, пила только отвар тэи с молоком, и Северге приходилось почти силой заставлять её съесть хоть кусочек. Рано утром в пятницу она чувствовала себя так дурно, что ни о каком посещении площади не могло быть и речи.
   — Дорогая, там будет толпа, — отговаривала жену Северга. — Толкучка, давка. Ни к чему это тебе... Да и само зрелище — тягостное. Зачем тебе смотреть, как твою матушку обезглавливают? Лучше запомни её живой.
   — Я должна увидеть её в последний раз, — тихо затряслась Темань, заламывая руки.
   — Нет, крошка, не спорь, — твёрдо сказала Северга. — Ты останешься здесь, а я, пожалуй, схожу. Если получится, передам ей от тебя последний привет.
   Темань уткнулась ей в плечо.
   — Передай... Скажи ей, что я её люблю...
   — Непременно.
   Зеваки начали собираться на площади задолго до начала казни. Высокий помост, покрытый чёрной тканью, оцепляли воины с обнажёнными саблями. Небо хмурилось, грозясь разразиться дождём, но время от времени сквозь низкие тучи проглядывал светлый луч. Точно в назначенное время Северга, закутанная в плащ с поднятым и надвинутым на лицо наголовьем, проскользнула за чёрный полог и очутилась под помостом. Там, озарённый тусклым зеленоватым светом пузыря глубоководной рыбы-зубастика, её ждал голубоглазый незнакомец в чёрном кафтане, чёрных сапогах и таком же плаще. Шляпы он не носил, тёмно-пшеничные кудри падали ему на плечи пружинистыми прядями.
   — Моё имя — Вук. Я помощник Её Величества по особым поручениям.
   Что-то в нём было примечательное. Хорош собой он был бесспорно, но даже не красота и голубоглазая, золотоволосая стать привлекала в нём. Его глаза напоминали Северге её собственные — пронзительные, холодные. Он был не из презираемых Севергой лизоблюдов, в нём проступало достоинство и какая-то цепкая, хлёсткая сила. Сила нездешняя: что-то в нём чувствовалось чужое, иномирное. Может, оттого, что он не красил глаз чёрной тушью, в отличие от большинства мужчин Нави, а может, что-то в его выговоре настораживало Севергу. Почему-то ей показалось, что он говорит на неродном для себя языке, хотя ошибок он не допускал и произносил всё чётко и правильно. Пожалуй, слишком правильно, даже образованной Темани было до него далеко.
   — Слушай порядок казни. Сначала осуждённой зачитают приговор. Её спросят, раскаивается ли она в содеянном. Потом ей дадут последнее слово. Пока будет продолжаться вся эта говорильня, ты должна будешь стоять около плахи вот так. — И Вук расставил ноги чуть шире плеч, опираясь на рукоять длинного и тяжёлого двуручного меча. — Стой спокойно, расслабленно. Ты представляешь собой власть. Сильная власть всегда спокойна. Когда осуждённая закончит последнее слово, её подведут к плахе и поставят около неё на колени, ты нагнёшься к ней и скажешь: «От имени Дамрад прощаю тебя. Умри с миром». Она должна положить голову на плаху. Если замешкается, помоги ей, уложи сама, но только вежливо. Грубость с осуждёнными в их смертный час недопустима, они уж натерпелись. В объятия смерти их провожать надо мягко и учтиво.
   — А ты сам, часом, не из палачей будешь? — усмехнулась Северга. — Всё так досконально знаешь...
   — Нет, я не палач, — чуть улыбнулся Вук, показывая острые белые клыки. — Но по долгу своей службы обязан разбираться и в этом. Я, как ты помнишь, помощник Владычицы по особым поручениям, а поручения всякие бывают. Так вот... Самое главное: отрубить голову нужно с одного удара, чтоб бедолага не мучилась. Сможешь?
   Северга хмыкнула. На поле боя она только и делала, что упражнялась в этом.
   — Ещё спрашиваешь...
   — Я обязан спросить, — сказал Вук с любезной улыбкой, но от этой любезности мороз пробирал по коже. — Ты всё-таки женщина... Женщину в качестве палача я вижу впервые.
   Глухое раздражение зарокотало в груди рыком. Северга оскалилась:
   — Слушай, приятель... Я не женщина, я — воин. — И она распахнула плащ, под которым был мундир. — Окончила школу головорезов Дамрад. Слыхал про такую? А потом участвовала в стольких войнах и заварушках, что уже со счёту сбилась. Так что засунь себе свои вопросики в задницу, красавчик.
   — Понял, — усмехнулся Вук с поклоном. — Прости, если обидел. Так вот... Когда голова отрублена, надо поднять её и показать толпе. Если есть волосы, то за волосы. Наша осуждённая пострижена, так что бери за уши, она уже не обидится. Потом тело с головой положат в гроб, но это уже не твоя работа. Твоя работа окончена, можешь спускаться сюда, переодеваться и идти домой.
   — А что будет с телом? — полюбопытствовала навья.
   — Сожгут, — ответил Вук. — Обычно родственникам отдают, но с государственными преступниками всё иначе. Они уже изгои даже для своей семьи. Ну что ж, вот твоё рабочее орудие, — Вук вручил Северге меч, — а вот одёжа. Мой долг выполнен, наставления тебе даны, так что всего доброго и прощай.
   — Честь имею кланяться, — чуть нагнула голову Северга.
   Всё облачение палача было чёрным: жёсткие перчатки с раструбами почти до локтя, кожаные штаны и короткая приталенная куртка со стоячим воротником, высокие сапоги и маска-колпак с прорезями для глаз, полностью скрывавшая голову и шею. Поверх неё надевалась простая чёрная треуголка без перьев. Переодевшись во всё это и спрятав волосы, Северга вскинула меч на плечо и неспешно поднялась на помост. Толпа заговорила, зашушукалась:
   — Палач... палач...
   Навья встала на своё место и приняла позу «спокойной власти». Была только половина девятого, осуждённую ещё не привезли. От нечего делать разглядывая толпу, Северга вздрогнула: в первых рядах она увидела Темань в чёрной шляпке с пышными чёрными перьями. Бледность её лица просто пугала, она была на грани падения в обморок, но каким-то чудом держалась на ногах. Порой она закрывала глаза, словно ею овладевали приступы дурноты. Северга окаменела с одной только мыслью: «Крошка, ну зачем?» Жене было трудно стоять, но сидячие места предназначались только для высокопоставленных лиц и самой Дамрад — в стороне от толпы, на возвышении справа от помоста. Владычица тоже была здесь — и тоже вся в чёрном, только белые перья на её шляпе колыхались на ветру. Когда Макша выглядывала из-за туч, голенища сапог государыни сверкали, точно зеркала. Она сидела в окружении своих мужей и громил-охранников. По правую руку от неё расположилась её старшая дочь Санда; неизменные восемь кос на её голове были на сей раз уложены в виде корзины, которую венчала маленькая шляпка. Жемчужно-серый наряд открывал соблазнительную грудь, украшенную сверкающим ожерельем. Красива была дочь Владычицы, но какой-то стервозной, сволочной красотой, змеино-ядовитой и вызывающей.
   Впрочем, Северге было не до прелестей наследницы престола. Она не сводила взгляда с жены, которая еле стояла, то и дело закатывая глаза. Навья под маской скалилась и кусала губы: не подойти, не подхватить. Почему-то Темань не взяла с собой никого из своих приятельниц — может, не догадалась, а может, те сами не захотели пойти. Вот и вся цена их дружбы. Темани даже опереться не на кого было.
   Зря навья так буравила супругу тревожным взглядом: та, будто что-то почувствовав, тоже посмотрела на неё. Разумеется, она не узнавала Севергу в облачении палача; её бледное, но прекрасное лицо выражало такое ледяное, пронзительное презрение и смертельную ненависть, что Севергу невольно охватило дыхание мороза среди лета. Конечно, вся ненависть Темани была предназначена палачу, который собирался лишить жизни её матушку, но стоило лишь снять маску — и то же самое получила бы сама Северга. «Если она узнает, я потеряю её», — давила на грудь угрюмая, лохматая, как волк, боль.
   Вот показалась наконец повозка с осуждённой. На свидании госпожа Раннвирд держалась бодрее, а сейчас её круглое лицо как-то разом осунулось, глаза мертвенно ввалились, став тусклыми, пустыми. Это была печать смерти, печать обречённости. Северга неотступно следила за Теманью; у той при виде матушки градом покатились по лицу слёзы. Начали зачитывать приговор, но Северга не вслушивалась. «Только не падай, крошка, только не падай, — мысленно молила она жену. — Я не смогу тебя подхватить».
   Она стояла, расставив ноги и опираясь на рукоять меча, непоколебимая, как гора, и неумолимая, как правосудие. Когда взгляд Темани задерживался на ней, в нём проступал ужас. Осуждённая между тем отказалась от последнего слова, а на вопрос о признании своей вины ответила так:
   — Я не считаю себя преступницей. Я считаю себя борцом за свободу своего родного края от удушающего гнёта нынешней власти.
   Лицо Дамрад осталось каменным, глаза ледышками сверкали из-под шляпы. Она чуть приметно взмахнула рукой в чёрной перчатке, и госпожу Раннвирд поставили на колени перед плахой. Настало время Северге говорить положенные слова, а она опять не могла оторвать взгляда от Темани, которую, похоже, охватил какой-то припадок: она то задыхалась, ловя ртом воздух, то зажмуривалась, то широко распахивала глаза. Да, не подозревала Северга, замышляя покарать госпожу Раннвирд своей рукой, что это будет так трудно. Если б Темань осталась в гостинице, всё было бы проще, и душа навьи не рвалась бы в клочья. Она не могла бросить меч, сойти с помоста и обнять жену, ей оставалось только мысленно молить: «Темань, девочка, держись, прошу тебя».
   За плечом Северги раздалось чьё-то «кхм», и она вспомнила о своих обязанностях. Склонившись к уху осуждённой, она проговорила вполголоса, но внятно, чеканя каждое слово — так, чтобы слышать могла только бывшая градоначальница:
   — Госпожа Раннвирд, вам привет от вашей дочки Темани. Она вас очень любит, чего я не могу сказать о себе. К счастью, моя дочь, смерти которой вы так страстно желали, жива и невредима, а подосланные вами убийцы получили по заслугам. Как сейчас получите и вы. Ваша борьба против власти меня не касается. Я караю вас только за то, что вы посмели поднять руку на чистое, невинное создание, юное и прекрасное, не сделавшее зла никому в своей жизни.
   Глаза госпожи Раннвирд выпучились и безумно засверкали.
   — Ты?.. — прохрипела она. — Так это ты...
   Рука Северги неумолимо уложила её наголо остриженную голову на плаху. На затылке госпожи Раннвирд собрались жирные, покрытые щетиной складки. Меч уже взвился в воздух, как вдруг над толпой вспорхнувшей птицей пронёсся пронзительный крик:
   — Нет! Матушка!
   Осуждённая вскинула голову, Северга устремила взор на звук. Случилось то, чего она и боялась: Темань лишилась чувств и упала в толпе.
   — О нет... Темань, детка! — вскричала госпожа Раннвирд. Она сама бросилась бы к дочери, но мешали кандалы. — Да помогите же ей кто-нибудь! Её же растопчет проклятая толпа! — И, вскинув на Севергу сверкающий жгучей ненавистью взор, прорычала сквозь клыки: — Ты, чудовище! Сделай что-нибудь!
   Северга вонзила меч в плаху и под всеобщее изумлённое «ах!» спрыгнула с помоста — стройная, сильная, как гибкий чёрный зверь. Она и без просьбы госпожи Раннвирд бросилась бы к Темани без колебаний. В толпу она врезалась неистовым вихрем, раскидывая всех направо и налево, и нашла жену... Та лежала, безжизненно раскинув руки и подогнув ноги, а из её ноздрей текла тонкая струйка крови. Северга помертвела: неужели кто-то из этих тупых зевак ударил её, лежащую, ногой? Или наступил на неё? Поворот головы был ужасающе глубок — так обычно бывало, когда шея свёрнута... Бросаясь к ней и поднимая её на руках, она хриплым, неузнаваемым шёпотом бормотала:
   — Детка, нет, нет... Девочка моя... — Вынося её из толпы, навья уже только шевелила губами без звука: — Живи, крошка. Прокляни меня, убей... Только живи.
   Перед нею очутилась Владычица Дамрад — видно, сошла со своего зрительского помоста. Заглядывая Темани в лицо, она проговорила деловито:
   — Дай-ка, я её осмотрю. — Стянув перчатку, Дамрад прощупала на шее сердцебиение, кивнула. — Ничего, всё хорошо, прелестная госпожа Темань жива. У неё всего лишь глубокий обморок от переживаний, а кровь пошла носом от них же.
   Севергу кольнуло то, как она сказала это: «Прелестная госпожа Темань» — с нежным придыханием и ядовитой лаской во взгляде. В женской красоте государыня толк понимала, хоть и содержала несколько мужей и кучу наложников. Она любила и тот, и другой пол. Впрочем, сейчас это было неважно: от облегчения сердце Северги словно провалилось куда-то в живот. Жива, это главное. А Темань вдруг открыла глаза, в течение нескольких мгновений смотрела на Севергу, потом перевела взгляд на Дамрад и тут же снова бесчувственно запрокинула голову.
   — Дай её мне, — сказала государыня, заботливо протягивая руки к Темани. — Я подержу её, а ты возвращайся к своим обязанностям.
   Изящно сложенная Дамрад не выглядела могучей, но Темань приняла на руки легко, будто дитя:
   — Иди ко мне, — приговаривала она ласково. — Вот так... Всё хорошо.
   Северга была вынуждена оставить жену с нею и вернуться на помост. Госпожа Раннвирд по-прежнему корчилась у плахи: подняться на ноги ей не позволяли, и она переминалась с колена на колено. Ёрзала она не только от волнения за дочь, но и оттого, что ей с её весом просто больно было так стоять на твёрдом.
   — Что с Теманью? Как она? — желала она знать.
   — С ней всё хорошо, — коротко проронила Северга, выдёргивая меч из временного пристанища — плахи. Её голос из-под маски прозвучал неузнаваемо — низко, холодно и гулко.
   Осуждённая закрыла глаза. Её лицо разгладилось, снова принимая на себя печать смерти. Опуская голову на плаху, она проговорила глухо и обречённо:
   — Делай своё дело, палач.
  

*

   Темань кто-то держал на руках. Толпа тошнотворно колыхалась, расстилаясь, как море. Едва сознание забрезжило в ней, она всем сердцем устремилась к матушке. Как её ужасно изуродовали в этой проклятой тюрьме — обрили голову, одели в нищенское рубище... Какие жестокие слова она говорила на свидании... «Дура недалёкая». А потом целовала через решётку с безумной страстью. Эти поцелуи врезались Темани в сердце навсегда.
   Какая-то госпожа с холодными глазами и ядовито-сладким изгибом губ говорила ей:
   — Ну, вот и очнулась. Ничего не бойся, милая Темань. Со мной ты в безопасности.
   Её волосы прятались под шляпой, виднелись только серебристые виски, но то была не седина, а природный цвет. Темань попыталась вырваться, но от слабости голова поплыла в облако колокольного звона.
   — Не надо, дорогая, тебе рано вставать на ноги. Ты слаба.
   — Госпожа, тебе тяжело, — пролепетали пересохшие губы Темани.
   Та улыбнулась — ядовито-сладко.
   — Ну что ты. Красивая женщина — не тяжесть. Мне только приятно.
   Было в ней что-то от Северги. Слова о красивых женщинах... Но на этом сходство и заканчивалось. Сердце заныло: Северга... Где она? Потерялась в толпе? Темань долго искала её, придя на площадь, но так и не нашла.
   Сердце ёкнуло чёрной болью: помост, плаха. Палач... Страшный, в длинных перчатках и высоких сапогах. Он так долго, пристально, жутко, леденяще смотрел на неё. А потом, кажется, нёс в объятиях... Почему он это сделал?
   Матушка!
   Луч Макши сверкнул на занесённом мече — огромном, холодном. Клинок опустился на плаху... Хрясь.
   Всё оборвалось: сердце, душа, дыхание. Просто это короткое, глухое и тупое: хрясь. Один удар, уверенный и неумолимый.
   Луч, пробившийся сквозь тучи, слепил Темань. Палач что-то поднял в руках — что-то круглое. Он стоял, широко расставив ноги, и показывал это толпе. А из груди рвался вой — низкий, почти звериный. Это кричала она сама, Темань.
   — Ну-ну... Ну-ну, — приговаривала госпожа. — Не смотри туда, не надо.
   Она отвернулась так, чтобы Темани не было видно помоста и плахи. Кто-то обратился к ней:
   — Государыня, приговор приведён в исполнение. Твои распоряжения?
   Госпожа ответила:
   — Всё как обычно.
   Темань застыла в скорбном ужасе. Душа рвалась в небо, по лучу-лестнице, следом за матушкой, но слово «государыня» пригвоздило её к земле. Государыня! Вот эта изящная светловолосая госпожа, державшая её на руках — Дамрад?!
   — Не надо так пугаться, милая Темань, — ласково проговорила та, щекоча дыханием ей ухо. — Страшна я только тем, кто идёт против меня и нарушает законы, а такому дивному созданию, как ты, бояться нечего. Всё кончено, пора домой — отдыхать. Позволь, я отвезу тебя.
   Луч-лестница, объятия туч, кровавая плаха и палач, страшный меч и «хрясь» — всё осталось позади, а Северга где-то потерялась... Лишь к ней рвалась Темань, только её звала надрывающимся в крике сердцем, а её уносили прочь и сажали в роскошную повозку, обитую изнутри красным бархатом.
   — Моя супруга... Там...
   — Не волнуйся, твоя супруга никуда не денется, — успокаивала Дамрад.
   Она выговаривала слова чуть-чуть жеманно, как бы сквозь зубы, с обольщающей сладостью. Впрочем, с подчинёнными она общалась иначе — властно, чётко, коротко, хлёстко:
   — Трогай! — Как удар кнута. И снова сладко и обволакивающе — Темани: — Прелестная моя, дивная, не плачь, умоляю... Твои слёзы — слишком драгоценная вещь. Я понимаю: для меня Раннвирд — преступница, а для тебя она всегда будет матушкой. Увы, она сама избрала свой путь. Безнадёжный, потому что все заговоры будут раскрываться неизбежно. Всегда.
   — Северга, — плакала Темань, с тоской устремляя взгляд в оконце. — Я потеряла её в толпе...
   — Да не беспокойся ты так о ней, — нежно мурлыкнула Дамрад, завладевая её рукой. — Найдётся, не иголка. Ни о чём не волнуйся, всё будет хорошо.
   — Умоляю, государыня, отпусти меня... — Темань отстранялась в угол сиденья от этих хищных глаз, от этого сладкого яда улыбки.
   — О нет, не надейся просто так уйти от меня, — рассыпалась чувственным, бархатисто-низким смешком Дамрад. Её губы тепло щекотали руку Темани поцелуями. — Ни одна прелестная женщина ещё не ускользала от Владычицы Дамрад. Не надо, не надо бояться. Я уважаю твоё горе. Дай мне лишь полюбоваться тобою, чаровница.
   Темань откинулась на мягкую, удобную спинку сиденья, закрыла глаза. Горе. Этот зубастый зверь, который выл внутри, выгрызая сердце... «Хрясь», — всё ещё отдавалось в ушах, заставляя рваться душой в небо.
   — Мне отдадут тело матушки? — Сухой, хриплый голос царапал горло, а перед мысленным взором стоял этот жуткий палач. Нашёлся всё-таки, проклятый.
   — Тела государственных преступников обычно не выдаются родным, — ответила Дамрад, по-прежнему увлечённая поцелуями пальцев Темани. — Но для тебя, обворожительная моя, я готова сделать исключение. Если желаешь, тебе отдадут прах твоей матушки после сожжения. Преследования не бойся. Ты передо мною как книга, я вижу тебя... Ты неспособна плести интриги: у тебя не хватит ни смелости, ни — прости! — ума на это, очаровательная моя. — Дамрад, словно извиняясь за низкую оценку способностей Темани, нежнейшим образом перецеловывала все пальцы на обеих её руках. — Участие членов твоей семьи в заговоре тоже не доказано, у твоей матушки хватило совести не втягивать их.
   Только об одном думала Темань: чтобы Северга поскорее нашла её. Сил не осталось даже на горе, она всё выплакала в ожидании казни, и душа осталась иссохшей, измотанной. Это страшное «хрясь» что-то обрубило внутри.
   — Завидую Северге, — продолжала обольстительно мурлыкать Дамрад. — Несомненно, у неё прекрасный вкус... А ведь стоит мне только захотеть — и ты будешь моей, изумительная Темань! — Глаза Владычицы зажглись опасным огнём, в улыбке сквозило что-то змеиное. — Мне ничего не стоит отправить на плаху кого угодно, в том числе и твою доблестную супругу... Её голова упадёт с плеч, а ты упадёшь в мои объятия.
   Рваной раной закровоточила душа, зверь-горе завыл, и Темань затряслась, не вытирая тёплых солёных ручейков со щёк. Никто не мог прийти на помощь, она была один на один с могущественной, властной силой, способной корёжить и убивать, брать всё желаемое, не оставлять мокрого места от неугодных. Не было от неё спасения.
   — Нет... нет, только не её... Лучше убей меня сразу, государыня, лучше сразу казни и меня, — в голос рыдала Темань.
   Она очутилась в объятиях Владычицы, слишком слабая, чтобы отбиваться от поцелуев в шею. Руки государыни казались тонкими, но обнимали крепко — не вырваться. Почти как у Северги.
   — Ну что ты, что ты, не бойся! Нет, конечно же, нет! — жарко зашептала Дамрад, обжигая её влажными жадными ласками и подбираясь к губам. — Я этого никогда не сделаю. Таких, как Северга, надо ценить и поощрять. Их мало, и они на вес золота! Пока она служит мне верой и правдой, она в безопасности. Я всего лишь пошутила, моя милая, не надо плакать, молю тебя! Ах, что же я за чудовище — напугала и довела до слёз несравненную Темань... Нет мне прощения! Тише, тише! Ну, не надо...
   Дамрад успокоительно гладила Темань по волосам и вытирала ей щёки холеными пальцами. Хватка когтистых лап птицеящера драмаука и то была бы не столь ужасна.
   Повозка остановилась. Темань не двигалась, обессиленная, изнасилованная — не телесно, но душевно. Дамрад вышла и открыла дверцу с её стороны, протягивая к ней руки.
   — Позволь помочь тебе, дорогая.
   — Я могу передвигаться сама, государыня, благодарю, — мертвенно прошелестели губы Темани. Тело на самом деле уже дышало из последних сил, на движение ушли бы их остатки — вместе с сознанием.
   — Нет уж, никаких «сама!» — засмеялась Дамрад. — Я хочу баловать и нежить тебя. А за то, что я заставила тебя плакать, я обязана носить тебя на руках вечно!
   Темань уже не видела, куда её несли. Чёрной птицей над нею реял, клевал душу единственный вопрос: почему тот палач так смотрел и почему она оказалась у него в объятиях? Две части этого вопроса раскинулись крыльями, закрывая небо и лишая её воздуха.
   Придя в себя в собственной комнате, Темань не поверила, что жива. Быть может, она умерла и душой унеслась в прошлое? Здесь она выросла, здесь прошли её детство и юность, здесь была жива матушка... А может, матушка и сейчас здесь? И жива? Безумная мысль заставила Темань встрепенуться и подняться на локте, упираясь в подушку.
   — Как долго ты спала, дорогая Темань! Я ждала твоего пробуждения, как рассвета.
   Проклятый сладко-ядовитый голос, втекающий в душу тонкой холодной струйкой. И снова эта назойливая, опротивевшая щекотка поцелуев на пальцах... Над нею склонилась Дамрад — уже без шляпы, с гладко зачёсанными и убранными в узел белыми волосами. Ничего в ней не было приятного, несмотря на правильные черты лица; этот пронзающий, высасывающий душу холод глаз убивал всё красивое, что могло бы быть. Страшные глаза, страшная ласка, и ещё неизвестно, что смертоноснее — её гнев или её милость. Гнев обезглавливал, а милость отравляла.
   — Да, моя дорогая, ты в своём доме, — молвила государыня, словно прочитав мысли Темани. — Гостиницы в этом городе убогие, даже самые лучшие комнаты оставляют желать, мягко говоря. Пришлось мне немного потеснить твою семью. Но это ненадолго. Как ты себя чувствуешь?
   — Благодарю, государыня, мне лучше, — проронила Темань. Что за ужасная, невыносимая необходимость — отвечать ей! Быть учтивой, почтительной с этим чудовищем.
   — Ну, вот и славно. — Дамрад присела рядом, снова поцеловала ей пальцы. — Ты пережила потрясение, и отдых тебе был нужен, как воздух.
   — Где моя супруга? Я могу вернуться к ней? — Только это сейчас и снедало Темань, а кровожадные призраки разговора в повозке воскресали вокруг крылатыми тенями. А что, если Северги нет так долго потому, что Дамрад и её велела казнить?! — Или... Или ты её — тоже?
   Дамрад вздохнула, нежно сжимая руку Темани в своих.
   — Дорогая моя... Это называется «сама придумала, сама испугалась». О, священная кровь Маруши! Конечно же, нет. Твоя супруга жива и здорова, она уже здесь. Скоро подадут обед, и я надеюсь, что ты выйдешь к столу. Мы с Севергой тебя ждём. Покидаю тебя, чтоб ты могла одеться и привести себя в порядок.
   Северга была здесь, и жизнь вернулась в тело и в душу. Не оборвалась с коротким «хрясь», не распласталась подстреленной птицей, и не страшна стала даже Дамрад с её домогательствами. Оставшись в комнате одна, Темань откинула одеяло и села. Кто-то заботливый переодел её в ночную сорочку, а одежду бережно сложил на мягком стуле у кровати. Даже сумочка каким-то чудом не потерялась в этой жуткой круговерти. Неужели сама Владычица? От этой мысли Темань передёрнулась... Или кто-нибудь из домашних? Два мужа матушки и младшая сестричка должны были находиться где-то здесь, если Дамрад их не выгнала на время своего пребывания. Старшие сёстры уже жили своими семьями отдельно.
   Одевшись, причесавшись и припудрив лицо, на котором под глазами виднелись красные следы едких слёз, Темань вышла в трапезную. Дамрад сидела во главе длинного стола, рассчитанного на сотню гостей, а по правую руку от неё — Северга в своём безупречном мундире. Как всегда, собранная, суровая и сдержанная, бесконечно дорогая и любимая... Увидев её, Темань уже больше ничего вокруг не видела и не помнила.
   — Ну, ну... Я с тобой, крошка. Как ты?
   Родные сильные руки обнимали её, и Темань нежилась в них, обвив шею Северги исступлённо-нежными объятиями.
   — Мне было так плохо, так ужасно, — измученно простонала она. — Где ты была?
   — Похоже, разминулись мы с тобой, милая, — сказала Северга. И прибавила, сурово хмурясь: — Зачем ты пошла на площадь? Мы же решили, что ты будешь отдыхать в комнатах.
   Темань могла только прильнуть к её груди и застонать. Протянув Северге губы, она получила ласковый, но сдержанный поцелуй — из-за присутствия Дамрад, конечно.
   — Какое трогательное и умилительное воссоединение, — вторгся в их с Севергой кокон нежности кисловато-сладкий ручеёк голоса Владычицы. — Очаровательно.
   Подали обед. Умный дом всё подносил сам, оставалось только есть. Оба мужа матушки были за столом, Темань их просто не заметила сразу, забыв обо всём при виде Северги. А в дверях показалась хорошенькая светловолосая девочка лет шести-семи. Увидев Владычицу, она застыла на пороге. Дамрад, поднимаясь из-за стола, протянула к ней руки:
   — А это что за прелесть? — с улыбкой замурлыкала она. — Это что за чудо сладкое? Иди ко мне, малышка, не бойся... Ну же, подойди.
   Обманчивая приветливость околдовывала, оплетала цепкими чарами, и девочка, заворожённая змеиными кольцами этого голоса, приблизилась. Государыня подхватила её на руки и чмокнула в щёчку. Переводя взгляд с девочки на Темань и обратно, она проговорила:
   — Как две капли воды... Вырастешь такой же обворожительной, как твоя сестрица. — И добавила, вздохнув: — Жаль, безумно жаль. Вместо того, чтобы растить и воспитывать тебя, милое дитя, твоя матушка погрязла во всех этих... нехороших делах. Не тем она занималась, не тем. Ну... Беги на своё место, кушай.
   Она отпустила Ирмрид, и та уселась рядом со своим отцом. После первого блюда Дамрад сказала:
   — У меня душа болит за это дитя. Я приняла решение установить для неё пособие по потере кормилицы, которое будет выплачиваться ей до достижения ею совершеннолетия. Много выделить не смогу, расходы государственной казны и так велики, но бедствовать девочка не будет.
   — Государыня, мы от всей души благодарны тебе, — подал голос Ремингер, отец девочки. — У нас с Треймом имеется свой доход, так что Ирмрид и так не бедствовала бы. Но и твоя доброта лишней не будет. Ещё раз благодарим.
   Матушка обеспечила своих мужей скромными должностями, и те, в отличие от отца Темани, от службы не отлынивали и жалованье своё получали не даром. И этому доходу в ближайшее время предстояло стать единственным в семье: все деньги осуждённой матушки, согласно закону, уходили государству, а мужьям оставался только этот огромный дом. Его можно было продать и перебраться в маленький особнячок, а вырученных средств хватило бы на несколько лет сытой, почти роскошной жизни.
   — Притеснений вам не будет, обещаю, — сказала Дамрад. — Можете не бояться ни за свои жизни, ни за доходы. За вами никакой вины не обнаружено, поэтому и причин вас преследовать у нас нет. Преступников и врагов государства я караю безжалостно, но невинные страдать не должны. В том, как я полагаю, и состоит суть справедливости.
   — Ты, безусловно, мудрейшая и справедливейшая из правительниц, государыня, — почтительно поклонился Ремингер. — Суровая, следует признать... Но без строгости не будет и порядка.
   — Верно, — усмехнулась Владычица, щупальцами своего пристально-зачаровывающего взгляда оплетая его душу и как бы проверяя на искренность. — Я рада, что мои подданные это осознают.
   Ремингер с Треймом не поднимали глаз на повелительницу, держались покорно, верноподданически. А что оставалось устрашённым супругам казнённой преступницы? Жестокая правительница обходилась с ними ещё вполне милостиво, и им не приходилось бояться за старших дочерей и младшенькую, которой предстояло расти без матушки.
   — Всё это вызывает во мне печаль, — проговорила Дамрад, осушая кубок вина. — Так бездарно окончить жизнь, так позорно... Такое горе для родных.
   Темань улучала каждую возможность, чтобы приложиться к горячительному. Кроме вина стояла на столе и куда более крепкая хлебная вода, и она, дабы быстрее ощутить приятное тепло и успокоительный, лечащий душу хмелёк, хлопнула пару жгучих чарочек. Обычно она предпочитала лёгкие и сладкие напитки, но сейчас приходилось спешить. Северга, заметив, строго нахмурилась.
   — Милая, не увлекайся.
   До конца обеда Темань не смела больше прикоснуться к напиткам. Вместе с лёгким хмелем по жилам струился жгучий стыд. Но душа бунтовала: почему Северге можно было расслабляться у камина и «приговаривать» целый кувшинчик, а ей — не более одной чарки в день? Впрочем, Северга в последнее время почти не пила при ней, словно бы не желая вгонять её в соблазн. А соблазн был велик... Хмель грел сердце, раскрепощал думы, и они летели на крыльях, а не ползли по земле. Творческая мысль работала, неслась, появлялась глубина, точность образов, яркость, необычность... Темань воспаряла над обыденным, а перечитывая потом написанное, удивлялась силе своего слога и зрелости суждений. Опасность существовала, да. Подстёгивая таким образом творческий полёт, можно было втянуться и пропустить ту роковую грань, за которой расцвет сменяется упадком. Такова была цена у работы на «волшебном топливе» — высокая и губительная. И самое печальное — когда она кого-нибудь останавливала?..
   После обеда Северга откланялась.
   — Благодарю за гостеприимство, государыня. С твоего позволения, нам с супругой пора.
   — Скорее уж, это твою восхитительную спутницу жизни следует благодарить, потому что это её дом. — Дамрад остановилась перед Теманью, пронзая её цепким, вонзающимся в сердце острыми крючками взглядом. — Мне жаль расставаться с тобой. Пообещай мне, что я увижу тебя снова, прекраснейшая из прекрасных.
   Темань пробормотала какие-то учтивые слова, и они с Севергой сели в повозку. Прильнув к плечу супруги, Темань растворялась в её жёсткой силе, которая, несмотря на всю свою неуютность и колкость, держала её на плаву, как крепкая, надёжная рука. По дороге она задремала, и ей снилась матушка за решёткой — но не в тюремном тряпье и с бритой головой, а такая, какою Темань её всегда знала. Она умоляла матушку не уходить, но та говорила: «Мне пора, дитя моё», — и целовала её сквозь холодные прутья разделяющей их преграды снова и снова. «Матушка, ты бросилась в эти заговоры, потому что я от тебя уехала? — спрашивала Темань. — Потому что я тебя покинула?» Матушка только смотрела на неё печально и ласково, уходя в светлую дверь.
   Темань проснулась, горячо рыдая в зажимающую рот собственную ладонь. За оконцем повозки расстилалась ночная тьма. Они ехали где-то вне времени и пространства, и пальцы Северги смахивали с её щёк слёзы.
   — Ну, ну, крошка... Я с тобой.
   — Это я виновата, — выдыхала Темань жаркими, отчаянными толчками невыносимую боль. — Мне не следовало оставлять матушку...
   Вздох Северги коснулся её лба.
   — Ни в чём ты не виновата, девочка. Уж ты-то — точно ни в чём.
  

*

   На первой же остановке в отделении Извозного Двора Северга отправила короткое письмо в Верхнюю Геницу.
   «Здравствуй, тётя Беня! Всё кончено, Рамут в безопасности, охрану можно снимать. У меня всё в порядке. Письмо сразу же по прочтении сожги, чтобы дочь не увидела. Северга».
   Навья не знала, что письмо это сперва попало в руки Рамут, которая жадно ждала хоть весточки, хоть знака от матушки. Догадавшись, на какое «дело» Северга так спешила, уезжая от неё, Рамут заплакала. Её чувствительная к боли душа рвалась на части. Вытерев слёзы, она осторожно отклеила сломанную печать, растопила её и повторно налила на бумагу — будто так и было. И тётушка Бенеда, не обратив внимания на мелкие следы этой уловки, со спокойной совестью сожгла письмо, думая, что девушка ни о чём не догадывается. Но Рамут знала всё. И всё равно любила и ждала матушку всем сердцем, всей душой.
   Темань пребывала в скорби и носила чёрный с головы до ног наряд. Она надолго выпала из светской жизни, не посещала встреч, не ходила в гости; Северга не наблюдала дома подозрительной убыли в запасах горячительного, но от жены частенько вечерами попахивало хмельным, да и язык заплетался. При этом она клятвенно уверяла Севергу, что не пила ни капли. Враньё в глаза и отрицание очевидного выводило навью из себя, но у неё всё же не хватало духу вытряхивать из Темани правду: при малейшем проявлении жёсткости жена начинала рыдать и биться в припадке.
   — Оставь меня в покое! — заламывая руки, кричала она. — У меня горе... Как ты можешь! Впрочем, какое тебе дело до меня... Ты меня никогда не любила...
   В гости жена не ходила, домашних запасов не трогала — значит, оставалась только одна возможность доступа к выпивке. Северге пришлось взять на службе однодневный отгул, чтобы проследить за Теманью. Догадка подтвердилась: супруга покупала хмельное в кабаке на вынос. Делала она это, набросив на шляпу наголовье плаща и завязав нижнюю половину лица шёлковым чёрным платком — ни дать ни взять разбойница. Стыдилась, значит, и боялась, как бы кто-нибудь из знакомых не застал её за этим неприглядным занятием. Она уронила изящную, оправленную в золото фляжечку, когда Северга преградила ей дорогу. Темань ахнула и отшатнулась, а навья подобрала булькающий сосуд, открутила пробку и понюхала. В нос ей резко ударило запахом хлебной воды.
   — А говорила, что не любишь жгучую гадость, — усмехнулась Северга.
   Переход Темани на более крепкое зелье был понятен: лёгкое вино нужно было пить долго и в больших количествах, чтобы захмелеть, а она как-то успевала быстренько наклюкаться по дороге от кабака до дома.
   — Как я низко пала, — пробормотала супруга, картинно растирая пальцами виски. — Какой позор...
   — Хорошо, что ты это хотя бы понимаешь. — Северга убрала фляжку в карман, взяла жену под руку. — Удивительно, как тебя со службы ещё не... попросили.
   — Я на своём служебном месте не имею никаких нареканий, — кашлянув и заносчиво вздёрнув голову, заявила Темань.
   — Но перегарчиком-то попахивает, детка, — вздохнула Северга. — Не стыдно перед посетителями и начальством?
   Темань заслонилась ладонью, забормотала что-то неразборчиво сквозь слёзы.
   — Ладно, пошли домой. — Северга мягко подтолкнула жену, направляя вперёд. — Шагай, шагай.
   По дороге они застряли: жена уцепилась за прутья ограды городского сада и принялась плакать.
   — Дорогая, ну, пойдём, — тянула её Северга. — Прохожие уже смотрят, прекрати это представление.
   — Никто на нас не смотрит, никому я не нужна, — прорыдала Темань. И, на мгновение перестав плакать, прищурила мокрые ресницы: — Представление?! Как ты можешь! У меня горе... — И тут же снова разразилась слезами.
   Кое-как оторвав жену от ограды, Северга повела её под руку дальше, но прошли они немного: следующая заминка случилась у каменных ворот. Прислонившись к ним спиной, Темань опять зарыдала в ладони.
   — Да что такое! — теряя терпение, воскликнула навья. — Беда мне с тобой... Хоть на руках тебя неси. — И прибавила, найдя это единственным выходом: — Наверно, придётся так и сделать, а то мы, чувствую, никогда домой не придём.
   На руках у Северги Темань понемногу успокоилась, обняв её за плечи. Переступив порог, Северга велела дому приготовить холодную купель и бултыхнула жену в воду прямо в одежде. Та с визгом забарахталась, поднимая брызги. Погрузившись с головой, она вынырнула и принялась отфыркиваться.
   — Вот так, приходи в себя, — процедила Северга.
   Спустя короткое время Темань дрожала с мокрыми волосами, кутаясь в плед и прихлёбывая горячий отвар тэи у камина.
   — Ну что мне с тобой делать, а? — Северга грела над огнём тёплые носки, чтоб надеть на озябшие босые ступни супруги, упиравшиеся в подушечку на полу. — Нет, дорогая, так не пойдёт. Вот что я тебе скажу: если не возьмёшь себя в руки, спать мы будем раздельно. К пьянчугам меня, знаешь ли, не тянет.
   — Ах, мне сейчас вообще не до этого! — сморщилась Темань.
   — Сейчас не до этого — потом захочешь. — Носки прогрелись, и Северга, опустившись на колено, напялила их Темани на ноги, а сверху обула домашние войлочные туфли. — Имей в виду, крошка: пьянство ещё никого не украшало. Очень скоро твоё милое личико опухнет и перестанет быть милым. Со службы попросят, а в твоём драгоценном высшем свете будут судачить о тебе — словом, позора не оберёшься. Ну а я... Я, детка, с тобой возиться не буду. Да и не смогу, скорее всего: Дамрад новый поход готовит, через месяц-другой нас опять под боевые стяги — и вперёд, левой-правой...
   Темань вздрогнула, вскинула тревожно распахнувшиеся глаза на Севергу.
   — Опять на войну? Да когда же это кончится...
   — Пока Дамрад жива — никогда, — хмыкнула навья-воин. — Она, видно, мечтает стать Владычицей всея Нави. Мировое господство Длани засело у неё в голове.
   — И до каких пор ты будешь во всём этом участвовать? — Темань допила отвар и поставила дрожащей рукой чашку.
   Северга пожала плечами.
   — Тоже — пока я жива. И пока мне денежки платят. Работа у меня такая, золотце моё: воевать там, куда пошлют. Ничего другого я не умею. А насчёт выпивки... Я в детстве на своего батюшку насмотрелась — вот так! — Навья чиркнула пальцем по горлу. — Как только матушка к камням своим ушла навсегда, я его тут же из дома выперла, согласно завещанию. Так что смотри у меня: если увижу, что ты на дно опускаешься, нянчиться с тобой, тащить и спасать не буду. Всё в твоих руках, крошка. Думай, как быть.
   Губы Темани задрожали, скривившись, глаза наполнились слезами.
   — Тебе именно сейчас надо всё это говорить? Когда мне так... трудно?
   — А когда ещё, дорогая? — В голосе Северги звенела заиндевевшая сталь, взгляд сверлил жену пристально и сурово. — Я уважаю твоё горе, но то, как ты пытаешься его топить на дне фляжки, меня не радует, мягко говоря. Приглядывать за тобой мне осталось недолго, на войну скоро отправят... Не знаю, что ты тут будешь вытворять одна. И эта неизвестность мне тоже приятных чувств не дарит.
   — Ничего я не буду вытворять, — нервно и обиженно вытирая слёзы, сказала Темань. — Ты так говоришь, будто я уже конченная пьяница... Я держу себя в руках и меру знаю!
   — Ты — из тех, кто эту меру быстро теряет, — покачала головой Северга. — Тебе надо держаться от выпивки подальше, пойми это. Просто — подальше.
   — Хорошо, я буду держаться подальше! — раздражённо огрызнулась Темань.
   — Посмотрим.
   На том воспитательная беседа и закончилась. Северга отнесла супругу в постель — прямо в носках и пледе, укутала одеялом. Лето кончилось, повеяло сырой промозглостью и холодом; в Верхней Генице сейчас, наверно, было красиво, а вот в городе осень давила своей серостью. Ночами улицы озарялись серебристым светом зданий, но сквозь пелену дождя и тумана он казался размытым и мерклым.
   — О, великий дух Маруши! — вздохнула Темань, ёжась под одеялом. — Когда я перестану мёрзнуть в этом холодном доме?
   Пристыжённая, она стала воздерживаться от хмельного, как будто действительно усовестившись и взяв себя в руки. По вечерам от неё больше не пахло, зато ночи стали тревожными: Темань часто металась, стонала во сне, а порой и просыпалась с криком. Прижавшись к Северге, она подолгу дрожала и роняла слёзы. Ей снилась казнь, отрубленная голова её матушки и палач.
   — Он так смотрел на меня, — шептала она с застывшими от пережитого во сне ужаса глазами, нахохлившись и прильнув к плечу навьи. — Видела б ты его... Он такой страшный! У меня просто всё нутро леденело от его взгляда. Почему он на меня смотрел? Хотел намекнуть, что я — следующая?
   «Волновался за тебя. Хотел лишь убедиться, что ты не упадёшь там, в толпе», — мысленно ответила Северга, а вслух только вздохнула, коснувшись дыханием лба супруги.
   — А потом мне стало дурно... Мне было так плохо! — Темань зажмурилась, вновь переживая всё случившееся на площади. — А когда я очнулась, он держал меня на руках! В его объятиях было так страшно, так холодно! Я думала, что он несёт меня на помост, чтобы отрубить голову и мне...
   — Он только вынес тебя из толпы, чтоб тебя не затоптали, — проронила Северга.
   — А ты откуда знаешь? Тебя ведь не было там, ты не стояла рядом, не подхватила меня! — встрепенулась Темань, нервными пальцами цепляясь за рубашку Северги.
   — Мне Дамрад рассказала, — вздохнула навья. — Прости, милая. Я, вообще-то, думала, что ты осталась в гостинице, поэтому даже не подозревала, что ты на площади, пока не услышала твой крик... Но, увы, я стояла слишком далеко от тебя, чтобы немедленно помочь. А потом тебя увезла Владычица. Я, конечно, бросилась следом, но меня к тебе не пустила охрана Дамрад — сказали, что ты спишь и тебя нельзя тревожить. Пришлось ждать почти целые сутки.
   Темань содрогнулась, будто вспомнив что-то неприятное.
   — Не говори мне о ней... Она страшнее того палача. — Из глубины её глаз поднималось тёмное, горькое облако боли и ужаса, а слова срывались с губ отрывисто, сипло, устало. — Матушка была смелая... А я — нет. Я боюсь стаи шавок. И угождаю ей. Живу по её законам. Я — раб. И мыслю как раб. Мне в этих рамках удобно. Я привыкла. И боюсь что-то менять. Законы... Правила. Они описывают всё, предписывают, что и как делать, что думать, что говорить. Облегчают жизнь. Но ты уже не свободен... И уже — не ты. Я хотела бы написать об этом... Но знаю, что нельзя. Это — то, о чём нужно писать, о чём нужно кричать! Но... Я никогда не осмелюсь. Потому что я трусливый раб. И им останусь. Я буду писать «про страсти» и дела сердечные. — Рот Темани растянулся в горькой улыбке-оскале. — «Не думай, не говори, не пиши» — эти заповеди следует исполнять, чтобы остаться в живых. Ну, а если думаешь, говоришь и пишешь, не удивляйся, если кончишь жизнь на плахе.
   Сны о казни повторялись через ночь, и от рассказов о палаче на сердце у Северги становилось всё тяжелее. Темани не давало покоя, почему палач вынес её, лишившуюся чувств, из толпы, почему так смотрел на неё, и навье, знавшей ответы на эти вопросы, с каждым днём было всё труднее слушать с сочувственным видом, утешать и успокаивать жену. А однажды Темань проснулась без крика, но в её глазах застыло страшное, леденящее потрясение — такое, что даже у видавшей всякое Северги по лопаткам пробежал мороз. Супруга ничего не сказала, просто отвернулась, сжалась под одеялом в комочек и так пролежала до утра. Не было сна и у Северги, и в четыре часа она поднялась, ополоснулась в купели, оделась и велела дому подавать завтрак — более ранний, чем обычно.
   К столу вышла Темань, по своему обыкновению, кутаясь в плед. Походка у неё была странная, шаркающая: она подволакивала ноги, словно у неё не осталось сил их переставлять. Вперив в пространство перед собой неподвижный взор, она села, но ни к чему на столе не притрагивалась.
   — Что, крошка? Опять палач снился? — Северга налила чашку отвара, поставила перед супругой.
   Темань долго не размыкала болезненно-серых, сухих губ. Когда она подняла на Севергу взгляд, ту накрыло тягостным, холодным чувством: это конец.
   — Сегодня ночью я вспомнила его глаза, — сказала Темань хрипло. — Когда он держал меня в объятиях, я посмотрела на него... На нём была маска, только одни глаза видны. Я никак не могла их вспомнить, мне будто что-то не давало, а сегодня я увидела их как никогда ясно. Это были твои глаза, Северга.
   Конец наставал неумолимо, катился горным обвалом, снежной лавиной. Северга молча принимала его на свои плечи, держа спину прямой, а губы сжатыми.
   — Это какой-то бред, я больна, — роняла Темань усталые, измученные слова. — Я сошла с ума. Тебя не было рядом... Не было на площади... Почему тебя не было? Я искала, искала тебя в толпе...
   — Ты искала меня не там. — Северга поднялась из-за стола и подошла к окну, к которому лип осенний предрассветный мрак. Туман затянул улицу, и отделка домов светилась сквозь него тускло и холодно.
   Ужас струился из глаз Темани слезами, подбородок трясся.
   — Не там-м? — промычали её помертвевшие губы. — Ты... ты...
   Северга повернулась от окна лицом к супруге, расставила ноги и сжала перед собой руки на воображаемой рукояти меча — так она стояла на помосте. Темань трясло всё сильнее, она ловила ртом воздух, захлёбываясь им.
   — Ты... ты...
   — Да, ты правильно поняла. — Слова слетали с губ Северги коротко, сухо, мёртво. — Палач — перед тобой, детка. Без маски.
   Из груди Темани вырвался резкий крик, и она застыла, закрыв лицо ладонями. Когда её пальцы медленно сползли вниз, к подбородку, в глазах сверкала безумная, отчаянная догадка.
   — Она приказала тебе! Дамрад заставила тебя! Будь она проклята... Она... Она говорила мне, что ей ничего не стоит отправить на плаху любого... Она приказала, и ты не посмела ослушаться приказа... Вот почему палач смотрел на меня.. Ты смотрела! Вот почему он вынес меня... Почему я не узнала твои руки? Я должна была почувствовать... Но я тогда ничего, совсем ничего не чувствовала и не понимала... Даже запахи пропали... Всё пропало.
   Скажи навья сейчас: «Да, мне приказали», — и Темань поверила бы. Жена сама хваталась за это, как утопающая, отвергая сердцем страшную правду, но больше Северга не могла носить в себе ложь.
   — Нет, я сделала это не по велению Дамрад. — Поза ждущего палача сковала её, как ледяной панцирь, только губы шевелились. — Мне жаль это говорить, милая, но твоя матушка подослала к моей дочери наёмных убийц. Они должны были ещё и изнасиловать Рамут перед смертью, но, к счастью, не успели причинить ей вреда. Полагаю, это была месть. Холодная, отсроченная. За то, что я забрала тебя. Мне удалось выпытать у них, как выглядела пославшая их госпожа, и они описали твою матушку. Имени они не знали, но описали чётко — ни с кем не спутаешь. В Берменавну я приехала, чтобы расквитаться с госпожой Раннвирд, но её уже взяли под стражу. Дамрад сказала, что у них загвоздка с палачом, и я вызвалась исполнить его обязанности. Я хотела покарать госпожу Раннвирд своей рукой — за то, что она хотела сделать с Рамут, а потому не могла упустить такой возможности. Но это оказалось труднее, чем я думала... Потому что пришлось делать это у тебя на глазах. Когда ты упала, я не могла не броситься к тебе. Я знала, что, возможно, выдам себя, но иначе не могла. Я не могла позволить толпе топтать тебя.
   Темань слушала, с каждым словом бледнея всё более. Сначала её грудь вздымалась тяжело, втягивая воздух, потом понемногу дыхание успокаивалось, пока супруга не застыла совсем, будто изваяние, олицетворяющее собой потрясение и горе. Она не рыдала, не билась в припадке, и это было страшнее, чем шумное выражение чувств. Уж лучше бы она кричала, подумалось Северге, чем смотрела такими неподвижными, остекленевшими глазами.
   Наконец губы Темани шевельнулись.
   — Ты убийца, — сипло слетело с них. — Никогда тебя не прощу.
   Северга была внутренне готова к этому, но сердце всё равно облилось леденящей тоской.
   — Твоя мать была виновна — как в подготовке переворота, так и в попытке убить Рамут, — сказала она. — Я не убийца, милая, а только палач. Исполнитель приговора. Я не нуждаюсь в твоём прощении, потому что неправой себя не чувствую. Я поступила так, как считала справедливым. А как со всем этим быть дальше... Решать тебе. Я приму любой твой выбор.
   Выбора пришлось ждать весь день: не в силах оставаться дома, Северга отправилась на службу раньше на полчаса. Душа, смиряясь с потерей Темани, превращалась в глыбу льда; впрочем, самое главное сокровище оставалось с ней, пусть и далёкое, и не всегда досягаемое. Северга была рада есть из его рук плоды медового дерева, задыхаться в судорожно-пылких объятиях и тонуть в чистой глубине синих глаз.
   Дом встретил её привычным звоном, вешалка приняла вещи.
   «Госпожа Северга, госпожа Темань заболела. Я вызвал к ней врача. Госпожа врач нас посетила и оставила руководство по уходу за больной».
   Болезни были редким явлением у навиев, и врачи в основном занимались родовспоможением и оказывали помощь при тяжёлых телесных повреждениях: пришивали назад отделённые части тела, обрабатывали обширные раны. Северга поспешила в спальню, где и нашла Темань сжавшейся под одеялом в комочек. Супругу тряс страшный озноб, глаза ввалились, окружённые мертвенными тенями, а дыхание вырывалось мелкое, дрожащее, страдальческое.
   На столике у кровати лежал листок с указаниями от врача.
  
   «Многоув. г-жа Северга!
   Прибыв по вызову, я произвела осмотр твоей супруги. Мною установлено следующее: г-жу Темань сразил так называемый озноб горя; сей недуг относится к разряду душевно-телесных и возникает при глубоком горе или потрясении у лиц впечатлительных и чувствительных. Сия болезнь длится, смотря по значительности потрясения, от десяти дней до месяца и носит изнуряющее течение, истощая телесные силы. Особых лекарств от неё не существует, следует лишь кормить болящего жидкой пищей и давать тёплое и горячее питьё, тепло укрывать и поддерживать телесную чистоту. Чаще всего болящий остаётся в сознании, но в тяжких случаях может его утрачивать. Смертельные случаи редки, но бывают при особо тяжёлом течении болезни, когда силы полностью истощатся. Болящему необходим постоянный, круглосуточный уход! Настоятельно советую нанять сиделку, поскольку нет уверенности, что твоя супруга сможет сама отдавать распоряжения дому. Я, к сожалению, не смогу постоянно находиться при г-же Темани, имею возможность лишь навещать её раз в день и проверять состояние её здоровья.
   С уважением,
   Вудгирд, мастер врачебных наук».
  
   Северга склонилась, касаясь пальцами жарко пылающего лба жены. У той только веки дрогнули, но глаз она не открыла. Сердце повисло мучительно тяжёлой глыбой, лицо тоже застыло каменной маской; навья коснулась губами горячих век Темани и шепнула:
   — Милая, я не прошу у тебя прощения. Я поступила жестоко, но, по моему убеждению, верно. Не я, но дела твоей матушки стали источником твоей душевной боли. Я лишь осуществила наказание. Ты поправишься, сладкая. Всё будет хорошо.
   С этими словами она прильнула к сухим губам Темани коротким поцелуем и поправила ей одеяло.
   Супруга пребывала в состоянии бредового полузабытья. Всякий раз, когда сквозь её приоткрывшиеся веки прорезался мутный взгляд, а с губ срывался стон, Северга подходила и молча целовала её. Так прошла первая бессонная ночь.
   Никакую сиделку нанимать Северга не стала. Она знала, кто мог помочь, но для этого ей требовалось перевезти больную супругу в Верхнюю Геницу. Задача предстояла не из простых. Для начала Северге пришлось отпрашиваться у начальства.
   — Какая поездка? Со дня на день приказ о выступлении войск поступит, весь личный состав обязан быть на месте! — упёрся было Вертверд. — Догонять, что ли, потом своих будешь?
   — Разберусь как-нибудь, господин пятисотенный, — сказала Северга. — Пойми ты: это моя жена. И она больна.
   — Ай! — раздражённо взмахнул рукой Вертверд. — Воину холостым надо быть: одни хлопоты с этими супругами...
   Он поупирался, но потом сдался и всё-таки отпустил её. Северга заказала повозку повышенного удобства — с одним лежачим местом и двумя сидячими. Чтоб кормить жену в дороге мясным отваром и давать горячее питьё, она купила два сосуда с завинчивающимися крышками, состоявшие из внутренней колбы и внешнего кожуха, меж которыми была прокладка из хмари. Горячее в колбе очень долго не остывало, а холодное не нагревалось.
   Погрузив на крышу повозки дорожный ящик с одеждой и бельём для супруги, Северга вынесла её саму из дома — дрожащую от озноба, в тёплой ночной шапочке и рубашке, толстых носках и шерстяных чулках. Начал крапать дождик, и навья, пересекая дворик, с шага перешла на бег.
   — Ох уж этот гадкий дождик, засранец такой, — приговаривала она, укладывая Темань в дорожную постель. — Чуть не промочил мою крошку, да? Ничего, успели...
   — Куда... ты... меня... — слетел с губ Темани шелестящий шёпот-стон. — Не на... не надо... пусти...
   Укутав её пуховым одеялом, Северга склонилась и шепнула в ответ:
   — Туда, где тебе помогут. Ничего не бойся.
   — Ненавижу... те... бя...
   — Придётся тебе меня потерпеть ещё самую малость, милая, — усмехнулась навья, устраиваясь на сиденье рядом. — Не волнуйся, всего несколько дней. Потом я сразу — на войну, и ты свою ненавистную тварь опять долго не увидишь. А если тебе повезёт и эту гадину ухлопают наконец, то и никогда.
   И Северга подмигнула. Колкие слова Темани даже не ранили — так, слабенько тыкались в сердце носиком больного зверька, возбуждая острую, щемяще-нежную жалость; в ответ на них хотелось лишь целовать её и горько отшучиваться.
   — Скорее бы тебя... убили... — Темань отвернула голову, измученно закрыв глаза.
   — Это уж как получится, радость моя. Но я передам противнику твоё пожелание. — Северга высунулась в окошко и велела носильщикам: — Трогайте!
   Под ровное покачивание повозки Темань забылась дремотой, но даже во сне её тело постоянно мучила дрожь. Северга после бессонной ночи тоже начала клевать носом, а разбудили её стоны жены. Темань мотала головой по подушке и бормотала:
   — Пить...
   — Сейчас, — встрепенулась навья. — Сейчас дам, детка.
   Она открыла сосуд с отваром тэи, налила полчашки, приподняла голову Темани и поднесла питьё к её рту.
   — Тихонько, горячий.
   Для отправления нужды под лежанкой стояло судно, для поддержания чистоты имелся запас воды, мыло и полотенца. На остановках Северга выплёскивала прокисшие и остывшие отвары и покупала свежие: то и другое можно было раздобыть если не при отделениях Извозного Двора, так в харчевнях. В харчевнях всё было более свежим, и навья старалась по возможности пополнять запасы там. Темань тряслась: дрожали и веки, и губы, поблёскивали белки закатывающихся глаз. Когда она засыпала, Северга тоже старалась вздремнуть сидя, а пробуждалась чутко вместе с женой, чтобы дать ей какой-либо из отваров. Потом — подложить Темани судно, подмыть её, снова укутать одеялом, да не просто так, а плотно, чтоб ни в одну щёлочку не дуло... Северга будто вернулась в прошлое, когда ей приходилось возиться с грудной Рамут. Кроме озноба Темань мучила головная боль, от которой она порой со слезами кусала уголок подушки.
   В Верхнюю Геницу они прибыли в холодной утренней мгле. Лес уже утратил свою осеннюю красу, листва почти вся опала, оставив ветки мрачными и голыми, но воздух был полон чудесной, бодрящей, ядрёной свежести. Темань будто чуяла зябкий туман и тряслась ещё сильнее.
   — Ничего, сейчас переберёмся в тёплую спальню, — сказала Северга. — Мы на месте, милая.
   Семейство Бенеды собиралось сесть за завтрак, когда навья постучалась в дом. Открыл ей Гудмо — стройный, изящно-мускулистый молодой красавец с огромными зелёными глазами и копной упругих кудрей.
   — Матушка! — услышала Северга родной голосок и вздрогнула всем сердцем.
   И снова — сногсшибательное, жаркое кольцо объятий. Рамут повисла на её шее, и навья, приподняв дочь, чуточку её покружила.
   — Здравствуй. — Северга крепко поцеловала Рамут в лоб. — Здравствуй, красавица. И я рада тебя видеть.
   — Что-то ты рано, и трёх месяцев с прошлого приезда не миновало... — К Северге подошла хозяйка дома, протягивая ручищу.
   Обменявшись с Бенедой рукопожатием, Северга сказала:
   — Я не в отпуск, тёть Беня. И не одна... Привезла кое-кого на лечение. Свободная спальня есть?
   — Есть, куда ж денется. — Заслышав о лечении, Бенеда сразу деловито подобралась, вышла к повозке. — Кто там у тебя?
   — Жена, — коротко ответила Северга, открывая дверцу. — У неё озноб горя. Мне на войну со дня на день, а на незнакомую сиделку её оставлять не хочу. Можно, она у вас побудет?
   — Оставляй, чего ж, — отозвалась костоправка. — Это ты её, хворую, дальней дорогой везла? Хлопотно...
   — Что поделать. — Северга бережно, вместе с одеялом, взяла Темань на руки и достала из повозки. — Врач написала, что от десяти дней до месяца болеть будет.
   — Полный месяц проваляется, — лишь глянув Темани в осунувшееся, мертвенное лицо, предрекла знахарка. — А что за горе-то у неё?
   — Попозже скажу.
   Рамут, провожая взглядом навью с завёрнутой в одеяло женщиной на руках, стала настороженной, натянутой, как струнка. Губы сжала — вылитая Северга. Прильнув к дверному косяку, она смотрела, как навья укладывала больную в постель. Выпрямившись, Северга заглянула в напряжённо-пристальные, потемневшие глаза дочери.
   — Детка, это моя жена. Её зовут Темань. Никому, кроме тебя с тётушкой, я её доверить не могу. Вы мне — самые родные. И она... так уж вышло, что тоже не чужая.
   А Бенеда уже хлебосольно звала навью за стол:
   — Пошли, дорогуша, позавтракай с нами... В дороге-то, поди, и не ела толком. И ребятушек зови, пусть тоже подкрепятся.
   Носильщики начали отказываться — мол, время, расписание, но костоправка и слышать не желала отказа:
   — Идите, говорю вам! Всё свеженькое, домашнее! Когда вы в последний раз такое ели, а? Небось, жрёте что попало и где попало... Давайте, подкрепите силы! Быстрей бежать будете!
   В итоге и дюжие носильщики не избежали общей участи быть накормленными. Северга хоть и действительно в дороге перекусывала от случая к случаю, но особого голода не чувствовала: его перебивала гулкая, до тошноты подкашивающая ноги усталость. Больше всего сейчас хотелось упасть в домашнюю постель и отоспаться, но ей предстояла обратная дорога. А потом — приказ, война.
   После завтрака они с Рамут прощались у колодца, под облетевшим медовым деревом. Его голые ветви раскинулись над их головами, и сквозь них просвечивало хмурое, затянутое беспросветным маревом туч небо. Макша пряталась за их пологом — не отличишь утро от ночи. Взяв лицо дочери в свои ладони и щекоча его дыханием, Северга шептала:
   — Ни врачам, ни сиделкам не доверяю. Лишь на тебя одну уповаю, лишь тебе верю, целительница моя, волшебница моя. Ты уж пригляди за Теманью, детка, ладно?
   Руки Рамут поднялись и обвились вокруг шеи Северги, навья прижала дочь к себе. Издалека они были похожи на влюблённую пару — переплетённую в объятиях, с лицами, сблизившимися в одном миге от поцелуя.
   — Хорошо, матушка, я сделаю всё, чтобы твоя супруга скорее выздоровела, — сказала девушка с кроткой улыбкой.
   Северга уткнулась лбом в её лоб.
   — Умница моя. Благодарю тебя.
   Лица «влюблённых» всё-таки слились в поцелуе. Лишь на близком расстоянии видно было, что он — целомудренный.
   У повозки Северга простилась с Бенедой и дала ей пару наставлений напоследок.
   — И ещё, тёть Беня... Когда Темани станет лучше, с выпивкой вы тут поосторожнее, ладно? Не храните в открытом доступе. Держать в узде её надо с этим делом.
   — Мда... И часто она у тебя в кувшинчик заглядывает? — хмыкнула костоправка.
   — Есть у неё такая слабость, но стараюсь ограничивать, как могу, — вздохнула Северга. — Пить можно, только если есть стальная воля. Воля, чтобы останавливаться. А она... Утончённая, образованная, но воли — никакой. Нельзя ей это. Уж последи, тётушка.
   — Ладно. Буду иметь в виду, — кивнула Бенеда. И спросила: — А что стряслось-то всё-таки? Что за горе её подкосило?
   Северга сквозь усталый прищур смотрела в туманную горную даль. Сказать, не сказать? Наверно, всё-таки надо.
   — Тётушка, Темань — дочь той гадины, которая подослала к Рамут убийц. Думаю, она сделала это в отместку за то, что я дочурку у неё забрала. Так вышло, что ввязалась она в заговор против Дамрад, и её схватили. Суд устроили и смертный приговор вынесли живо, в считанные дни. Ну, а мне подвернулась возможность поработать палачом, и я её не упустила. Не хотела я, чтоб Темань об этом узнала... Но она узнала.
   Северга смолкла. Осенний холод застревал в горле, а туман наполнял душу сырой промозглой тоской.
   — Ну, вот видишь, к чему месть-то приводит? — с горечью покачала головой Бенеда. — Обязательно, что ль, тебе в палачи было записываться?
   — Тёть Беня, пойми, я должна была эту тварь... своей рукой! За Рамут. — Северга стиснула у своего лица кулак и оскалилась, с ожесточённым удовлетворением вспоминая тяжесть меча и размашистую, твёрдую силу удара. — И чтоб она знала, за какое преступление её казнят.
   — Да какая разница, чьей рукой! — устало поморщилась Бенеда.
   — Есть разница, тётушка, есть. — Северга разжала кулак, вздохнув.
   — И из-за вот этой разницы должна теперь хворать твоя супруга! — Бенеда проткнула воздух перед лицом Северги указательным пальцем.
   — У каждого своя правда, тёть Беня. Не сможет со мной жить больше — пусть идёт, держать не стану. — Северга вскочила в повозку, закрыла дверцу, выглянула в оконце. — Ладно, поехала я. Благодарю вас обеих за всё — и тебя, и Рамут.
   Она оплатила поездку в повозке с лежачим местом в оба конца, а поэтому по дороге в Дьярден отсыпалась на постели Темани. Закрывая глаза, она видела перед собой бледное лицо жены на подушке, обрамлённое кружевом ночной шапочки, и в груди начинало пронзительно, по-осеннему тоскливо щемить.
   Северга успела точнёхонько к приказу. Она хотела оставить дома письмо для Темани, но уже некогда было писать его: трубили общий сбор.
   Рамут, приподняв голову Темани с подушки, подносила к её губам чашку отвара тэи, а Северга, уже в боевом облачении и шлеме-черепе, зычно рыкнула:
   — Сотня! Бегом!
   Войско, продвигаясь по осенней распутице, бежало по слою хмари. Смертная, гнетущая тоска раскинулась вокруг: осенняя грязь, побуревшая трава, жутко нависший мрачный полог туч, скрученных огромными завитками.
   Бенеда на руках отнесла дрожащую Темань в баню, чтобы хорошенько вымыть с душистым отваром, а Северга врубалась с мечом в бурлящий серый водоворот облачённых в доспехи тел. Она прыгала по лесенкам из хмари, и казалось, будто она скачет по головам противника. Стрела вонзилась в неприкрытую часть бедра, но навью это не остановило. Она с рыком выдернула её и заткнула рану сгустком хмари.
   Рамут, склонившись над больной и поглаживая её по кружевной ночной шапочке, тихонько мурлыкала колыбельную, а Северга, воздев сияющий холодным светом клинок к волнистой перине туч, изрыгала клыкастой пастью рёв:
   — Сотня! Вперёд, засранцы!
   И войско мчалось лавиной — чешуйчато-стальным потоком, ощетинившимся мечами и копьями. Навья, с клинком в грозно занесённой руке и в развевающемся чёрными крыльями плаще, катилась над головами воинов на сгустке хмари — чудовище-убийца с ледяным взором в прорезях устрашающего рогатого шлема. Она вселяла боевой дух в своих воинов и сеяла страх во вражеских сердцах. Ни жена, ни дочь не видели её такой — и не должны были видеть. Нет, не осилить Темани книги о войне: никакое писательское воображение не могло воссоздать во всех красках эту грохочущую бойню, передать весь её бешеный рёв и гибельную удаль, проникнуть в её сочащееся кровью нутро и оседлать стальную волну её клыкастой ярости.
   Северга не убереглась — получила сильный удар хмарью в голову и открытые переломы обеих ног. Валяясь в шатре-лечебнице среди других раненых, она плыла на волнах тошноты. Едва очухавшись после тяжёлого сотрясения, навья тут же попала в зубы боли, которая рвала и грызла зажатые в деревянные шины ноги. Боль свивалась перед глазами красно-чёрными завитками, повторяя рисунок туч, а снежное покрывало вокруг шатра было плотно утоптано и пестрело алыми пятнами.
   — Сотенный Северга! Кто тут Северга? — выкрикнул кто-то, заглянув внутрь.
   Навья смогла только приподнять стянутые засохшей кровью пальцы: голос не слушался, горло слиплось. В руку ей вложили письмо.
   — Тебе! Квакай! («Квакай» — в том же смысле, что «танцуй» при получении письма. Прим. авт.)
   — Иди и отымей драмаука в зад, — прохрипела навья доставщику почты. Это была плохая благодарность: почтовые гонцы, доставляя письма в действующее войско, зачастую подвергали свои жизни опасности, почти как сами воины. Устыдившись, Северга добавила: — Ква-ква. Не обижайся, дружище. Благодарю.
   — Не за что, — усмехнулся гонец.
   Строчки двоились в глазах, мелкие изящные буковки издевательски сливались в сплошную вязь. Почерк Темани был, наверное, безупречен для чтения у камина, в хорошо освещённой гостиной, но затуманенные болью глаза Северги в сумраке шатра смогли только разобрать в самом конце: «Целую тебя». Эти слова тронули сердце тёплой лапкой, и ледяные цепи, сковывавшие его, лопнули.
   — И я тебя целую, крошка, — сипло прошептала навья, прижимая к сухим губам эту строчку. — Я попозже прочитаю, ладно? Когда полегчает...
   Она прижала хрусткие листки к груди и закрыла глаза.
   Прочесть письмо она смогла только спустя сутки, когда боль унялась. Повреждённая плоть уже схватилась заживлением, кости срастались. Кроваво-бурыми пальцами Северга снова развернула листки.
  
   «Здравствуй, Северга!
   Я надеюсь, ты жива и здорова, и у тебя всё хорошо. Моя болезнь уже совсем прошла, я чувствую себя прекрасно — насколько прекрасно может чувствовать себя тот, кому разорвали душу и сердце в клочья... Но не будем о грустном.
   Я пробыла в Верхней Генице два месяца. Я влюбилась в горы! Это такая величественная красота, такая тишина, такой мудрый покой! Он наводит на новые, совсем иные мысли, даже чувствовать начинаешь иначе, и всё пережитое предстаёт в совершенно ином свете. И себя, и окружающих начинаешь воспринимать и оценивать по-другому. Хочу сразу же сказать о тётушке Бене. Это такая своеобразная личность! Знаешь, сперва я её ужасно боялась. Она показалась мне грубой и неотёсанной, но сейчас я понимаю, что даже грубость эта целительна по-своему для души. Она чище и лучше, чем иная светская вежливость, лицемерная и льстивая насквозь. А тут всё без прикрас, как есть. Внешность у сельской целительницы тоже весьма впечатляющая. У неё на щеках — такая жуткая, неопрятная растительность, ей совершенно необходимо бриться, но она, похоже, считает это своей неотразимой и неотъемлемой чертой. Пожалуй, в чём-то она права: без этой звериной гривы-полубороды она будет уже не та. (Смеюсь). И ещё: я ни разу не видела, чтобы у женщины было столько мужей! Впрочем, в этом случае такое количество супругов, наверное, оправдано: у г-жи Бенеды очень большое хозяйство, которое требует забот и рабочих рук.
   Сельский быт для меня показался поначалу очень непривычным. Встают здесь все очень рано, и мне поневоле приходилось придерживаться того же распорядка, потому что завтрак отдельно мне никто подавать не обеспокоился бы. Дом — простой, неодушевлённый, поэтому все хозяйственные дела выполняются вручную. Это очень утомительно, но здесь привыкли к этому. Пища, пожалуй, простовата и грубовата, но и в этом я вскоре почувствовала некую первозданную прелесть. Впрочем, я долго не могла привыкнуть к тому, что здесь очень мало употребляется соли. Блюда солят едва-едва и совсем не используют ярких, пряных приправ, только травы с мягким, едва уловимым при готовке запахом. Тётушка Беня любит иногда крепко выпить, но мне совсем ничего не позволялось в этом отношении. Пояснялось это тем, что мне после болезни хмельное нельзя, но я подозреваю, что без твоей заботы тут не обошлось. Впрочем, ты можешь не беспокоиться: тяги к горячительному я почти не чувствую, просто не вижу смысла и не ощущаю необходимости дурманить себе разум. Бывает, кольнёт иногда иголочка соблазна, но я быстро его перебарываю.
   Ещё со мной произошла весьма неприятная вещь: после болезни у меня начали совершенно неукротимо и безостановочно сыпаться волосы. Г-жа Бенеда сказала, что это оттого, что недуг высосал из тела все силы, и оно сбрасывает всё ненужное, отмершее. Спасать эти «мёртвые лохмы», по её мнению, уже не имело смысла, и она начисто соскоблила остатки моих бедных волосиков бритвой — чтобы росли новые. Представляешь меня с блестящим и гладким черепом? Ужасное зрелище. Утешало только то, что я тут же начала применять мазь с желтками яиц драмаука, от которой, как утверждается, волосы растут вчетверо быстрее. Это утверждение вполне правдиво. Сейчас, когда я пишу эти строчки, мои волосы ещё довольно короткие, но они покрывают голову пышной шапочкой и естественным образом вьются — никаких щипцов не требуется.
   И ещё несколько слов... Я должна признать, Северга, свою ужасающую, вопиющую неправоту и ещё раз попросить у тебя прощения. Рамут — светлейшее, чистое создание, которое просто невозможно не любить! При своей юности она исполнена какой-то природной, мягкой мудрости, и мне казалось, что её глаза видят меня насквозь. Не только мои кости, что является следствием её целительского дара, но и душу — все помыслы, порывы и движения чувств. И взгляд этот не обременяет, не пугает; он немного смущает, но при этом обладает исцеляющей, тёплой и светлой силой. В чертах её прекрасного личика я узнавала тебя, и оттого мне хотелось покрывать его поцелуями бесконечно, но я ни разу не посмела этого сделать: я недостойна этого счастья и этой высокой чести. Просто находясь рядом с нею, я будто бы оттаяла, согрелась, вышла из ледяного панциря — снова гибкая, живая и тёплая, и многие вещи мне увиделись под другим углом. Одно присутствие Рамут настраивало на любовь ко всем живым существам, на примирение и прощение! Глядя в эти бездонно-синие очи, было невозможно долее испытывать гнев, обиду и ненависть: эти чувства становились ненужными, глупыми и смешными, они просто растворялись в той всеохватывающей любви, которая наполняла меня.
   И, поверь, у меня кровь леденеет в жилах при мысли о том, что кто-то мог пожелать этому удивительному созданию смерти, а то, что этим «кем-то» была, возможно, моя матушка, повергает меня в безграничную скорбь. Я пребывала в большом смятении после рассказа г-жи Бенеды о том, что здесь произошло — о нападении на Рамут. Признаюсь, я долго отказывалась верить в то, что моя матушка могла послать убийц, чтобы они надругались над твоей дочерью и лишили её жизни... Это просто не укладывается ни в голове, ни в душе! Матушка способна на такое злодеяние?! «Нет, просто быть того не может, — думала я, — она совсем не такая!» А может, я просто плохо знала её? Сказать по правде, её смерть на плахе очистила для меня её образ от всей возможной скверны, он стал для меня неприкосновенен и священен; тот, кто борется за свободу своей родной земли, не может быть мстительным убийцей... Но знаешь, любая борьба предполагает жестокость. В замыслы заговорщиков входило убийство, а возможно, даже и не одно, а много — целое кровопролитие. Кровь влечёт за собой новую кровь, насилие притягивает насилие, и всё это катится, как снежный ком, и нет конца страданиям и смертям. Здесь, в этих горах, рядом с Рамут, на меня снизошло некое новое мировоззрение, в котором нет места всему этому. Я говорю «нет» насилию и мщению, гордыне и ослепляющему гневу — всему тому, что заставляет нас причинять окружающим боль. В том числе и тем, кто нам дорог.
   Я не жду от тебя ответа на моё письмо. Я наговорила тебе много злых, жестоких слов, но их произносила не я, а моя боль, моя ревность, моя слепота. Встреча с Рамут помогла мне по-новому осознать многое. Среди всего — также и то, что в твоём сердце мне, возможно, и в самом деле нет места, потому что оно совершенно естественным и правильным образом отдано твоей дочери. Этой милой и светлой кудеснице можно и нужно быть преданным только целиком и полностью. Ты права, называя её единственной: только такой она и может быть для полюбившего её. Знаешь, мне кажется, я созрела, чтобы стать матерью. Возможно, тогда я смогу понять тебя лучше. Впрочем, меня пока смущает, что для этого в наши с тобой отношения пришлось бы впускать мужчину. Нет, я не питаю к ним отвращения, но единожды ощутив твоё прикосновение, другого уже не желаешь и невольно сравниваешь всех с тобой. Тебе нет равных, Северга. Тебе все проигрывают. А что касается материнства и привлечения мужчины... Как всё это осуществить, к каким последствиям это приведёт и какие обязательства за собой повлечёт? Эти вопросы меня покуда весьма озадачивают и смущают.
   Да хранит тебя удача на поле боя, пусть гибель и вражеское оружие обходят тебя стороной. Надеюсь тебя когда-нибудь вновь увидеть. Целую тебя.

Твоя супруга Темань».

  
   Эти строки писала жена, но наполнял их незабываемый, спасительный свет глаз Рамут. Он струился прямо в грудь Северги, когда она прижимала к себе смятые листки, и её суровые губы тронула впервые удавшаяся ей нежная улыбка. Она обычно либо хищно скалилась, либо холодно усмехалась, либо клыкасто хохотала, а тонкое полотно нежности не выдерживало, рвалось на её жёстких устах. Рамут пообещала, что сделает всё для скорейшего исцеления Темани, и Северга полагала, что речь шла об исцелении телесном. Она и предположить не могла, что её родная синеокая волшебница станет для её супруги врачевательницей души.
  
   Часть 5. Зверь
  
   У Дамрад почти не было военных неудач. Длань установила своё господство в десяти крупных землях и пятнадцати мелких княжествах; одни были обложены данью, другие теперь управлялись наместницами Владычицы. О ней ходила поговорка: «Большие страны Дамрад кушает на обед, средние — на завтрак, а мелкими закусывает чарочку хлебной воды». Бывало, она вела даже по две-три войны одновременно. Первой страной, которая дала Длани сокрушительный отпор, стало Соединённое Княжество Великого Брегейна и Северной Имерии. По своей площади оно приближалось к Длани, а численностью населения даже превосходило её. Хорошо обученное, многочисленное войско устроило Дамрад весьма «радушный» приём, и в первых же боях дланцы понесли большие потери. Продвижение внутрь страны давалось ценой огромной крови как со стороны захватчиков, так и брегейнцев с имерийцами. Северга в этом изнурительном походе была много раз ранена, но всё время выкарабкивалась и продолжала службу. За раны ей начислялись вознаграждения, но этих денег она не держала в руках: они сразу отправлялись в Дьярден, Темани. Наверное, по количеству денежных переводов жена уже могла подсчитывать, сколько раз проливалась кровь Северги. Должно быть, не очень весело ей было их получать... Иногда вдогонку к этим деньгам Северга отправляла короткие послания.
   «Здравствуй, Темань. Знаю, что тревожишься, поэтому спешу успокоить: я жива и снова в строю. Поход тяжёлый, мы терпим неудачи. Отступление было бы правильным выходом, но Владычица пока упорствует. Постараюсь при удобной возможности присылать о себе вести. Целую тебя, красавица моя сладкая».
   Пару-тройку ласковых слов она старалась прибавлять хотя бы в конце.
   Отпуск воинам полагался либо раз в год, либо после нескольких ранений подряд: тяжёлых надо было получить три, средней тяжести — шесть и лёгких — двенадцать. У Северги за этот поход уже было два тяжёлых, четыре средних и одиннадцать лёгких; по совокупности на отпуск набиралось более чем достаточно, но домой ей не давали съездить: «Ты нужна здесь». «Нужна так нужна», — терпеливо соглашалась навья и продолжала воевать. Однако вскоре её шарахнуло третьим тяжёлым, при котором она потеряла до двух третей объёма крови; потерю пришлось замещать хмарью — только это и спасло Северге жизнь. После этого случая она сказала:
   — Либо давайте мне отпуск, либо я буду жаловаться самой Владычице на нарушение моих прав. У меня есть награды лично от неё, так что к моим словам она прислушается.
   Но жаловаться не пришлось: вышел приказ об отступлении. Впервые Дамрад признавала своё поражение. Это решение далось, наверняка, болезненно для её самолюбия, но на полях сражений полегла уже почти половина её воинов, и Владычица понимала, что в этой изматывающей кровопролитной войне она могла лишиться своего войска совсем. А тут ещё Соединённое Княжество позвало на помощь двух своих союзников, и решение об отступлении стало единственным выходом.
   Это был последний крупный поход Дамрад перед войной с Белыми горами. Владычица уже давно обратила свой взор на Явь, время от времени засылая туда разведку, но теперь решила больше не растрачивать силы, а напротив, копить их, дабы хорошенько подготовиться к этому, без сомнения, исполинскому по своему размаху броску — в другой мир. Был объявлен усиленный набор в военные школы, а все боевые действия за границами Длани прекратились. Соседи воинственной и неугомонной Дамрад вздохнули с облегчением, а Северга получила наконец свой долгожданный, выстраданный и заработанный кровью отпуск.
   Обычно в каждом из походов Северга улучала возможность «попробовать на вкус» нескольких девиц. Это было исключительно плотское желание: Темань находилась далеко, а чувственный голод требовал утоления. Особенно навья любила соблазнять девственниц, ей нравилось быть у них первой. Ледяной взгляд светлых пронзительных глаз, хлёсткая и суровая красота лица, которую не только не портил, но и даже своеобразно оттенял шрам, животная сила, властный голос, прекрасное тело и воинское облачение — всё это действовало сокрушительно и победоносно не только на юных неопытных прелестниц, но и более зрелые, находящиеся в расцвете своей красоты женщины, бывало, падали жертвами её обаяния. Многие из них состояли в браке, и им хотелось испытать что-то новенькое. Времени на долгие ухаживания не было, и Северга с дамами не церемонилась. К тем, кого её грубый и прямой напор отталкивал и пугал, Северга меняла подход: то пускала в ход ласку, то принимала загадочно-угрюмый вид сурового воина с израненной душой. На последнее прекрасные сударыни клевали даже охотнее: проникнувшись сочувствием к волку-одиночке, барышня сама не замечала, как оказывалась в постели. В основном Северга искала подруг на ночь в пути через уже подвластные Длани земли, потому что вражеская дама могла и укусить, и по морде съездить. Такую брать пришлось бы силой, а насилие Севергу редко возбуждало — гораздо слаще, когда женщина отдавалась сама. Правда, иногда зверь в ней сходил с ума и жаждал «завалить» какую-нибудь красавицу против её воли, но чем ближе Северга находилась к дому и к Рамут, тем реже и слабее были такие вспышки.
   Последний, окончившийся отступлением поход совершенно не давал времени на поиск сладострастных приключений, и в промежутках между боями и ранениями Северга мечтала только об одном: просто отоспаться. Вернее, мечты её располагались в таком порядке: отоспаться, полежать в купели, прилечь с женщиной. Ну, или стоя, прижав её к стенке. Или повернув задом. Любым способом, лишь бы только была красивая: к дурнушкам Севергу не тянуло. Во всём этом не было никакого участия сердца, а запах телесных измен уходил с водой и мылом, не оставляя ни в душе, ни в совести, ни в памяти никаких следов. Навья не запоминала ни лиц, ни имён — так же, как не помнила, что ела на обед месяц назад. Темань? Нет, Темань не была для неё такой «пищей». Она не могла дать имени этому чувству; просто если б жены вдруг не стало, вместе с нею умерла бы и какая-то часть Северги — весомая, значительная часть. И осталась бы душа-калека... Кривая, хромая и в шрамах.
   Сейчас навье хотелось, в первую очередь, покоя, а покой ей дарила только Рамут. Погода между тем колдовала и шептала: подкралась весна, развеялись тучи, и скупые лучи Макши ласкали душистый наряд деревьев. Войны разливались кровавым половодьем, люди умирали, рушились государства — а весна приходила всегда, и ей не было дела до всей этой возни. В повозке Северга отчаянно клевала носом, но сидячая дрёма не давала полноценного отдыха — так, жалкое подобие. Усталость давила похмельем, а на форменных штанах пришлось перешить застёжку в сторону уменьшения обхвата талии: вымотала навью эта война, выжала все соки. Давно за один поход на душе и теле не добавлялось столько новых шрамов... Из её сотни живыми остались двадцать девять воинов, погибли её приятель Сидериг и пятисотенный Вертверд. Много товарищей полегло.
   Только волшебница Рамут могла исцелить всё это.
   Северга прибыла в Верхнюю Геницу в самый разгар какого-то праздника. Средоточием веселья была усадьба Бенеды: во дворе, прямо под открытым небом, ели и пили гости. Островки застолья были, впрочем, разбросаны и чуть далее, ибо всем места во дворе не хватило. Подгулявшая, довольная, исполненная необычайного благодушия Бенеда сидела с молодым красавцем на коленях; его белокурая грива волнисто струилась по плечам и спине великолепным шёлковым руном, тонкие передние косицы были украшены бирюзовыми подвесками. Сперва Северга не поняла, что изменилось в облике костоправки, но, приглядевшись, хмыкнула: Бенеда рассталась-таки со своими знаменитыми бакенбардами и щеголяла теперь гладкими щеками. От этого её образ вмиг потерял добрую половину той грозной, дикой, звериной внушительности, от которой мурашки бежали по коже. Побрившаяся Бенеда как-то разом подобрела и смягчилась.
   — Здравствуй, гостья дорогая, — поприветствовала она Севергу. — Свадьба нынче у меня... Этого вот красавчика в мужья взяла. Ну, не чудо ли?
   С этими словами костоправка любовно шлёпнула по упругому, подтянутому заду белокурого чуда, наполовину свисавшему с её колена.
   — Я смотрю, в честь праздника ты решилась на изменения в своём облике, тёть Беня, — усмехнулась Северга.
   — Да вот этот голубчик меня и подбил красу мою сбрить, — хмыкнула Бенеда, одной рукой поглаживая щёки, а другой тиская и прижимая нового мужа к себе. — Мол, так ему меня целовать приятнее, видите ли. А щетина у меня растёт быстро, едри её в хвост! Так что я его в первую брачную ночь-то поисцарапаю — ох, поисцарапаю! Злая щетина, кусачая! Ам! — И Бенеда страстно щёлкнула зубами около лица своего нового избранника, издала глубокий грудной смешок. И добавила: — Нет, обратно отращивать буду. Побаловала и хватит! Брр... Аж не по себе — будто чего-то не хватает.
   — Госпожа, ну ты ведь с гладкими щёчками такая добрая, такая славная, м? — ворковал молодой супруг.
   — Ты на лицо-то не смотри, добрая я ему! — сурово нахмурила тяжёлые брови костоправка. — Собратьев своих по несчастью порасспроси, какая я «добрая»! — И опять рявкнула, резко стиснув красивого парня в объятиях, а потом по-волчьи оскалилась и зарычала, собрав складками нос. — Что? Страшно?
   — Нет! — звучно, мягко рассмеялся супруг, чмокнув её в выбритую щёку.
   — Да что ты будешь делать! Не хочет бояться, и всё! — с шутливой обескураженностью воскликнула Бенеда.
   Звали белокурое чудо Верглафом, и было ему от роду восемнадцать лет. А тремя месяцами ранее Бенеда отдала в законный брак своего младшенького, своего любимца — кудрявого красавчика Гудмо, вот от тоски-то по нему (а также и для восполнения числа рабочих рук в хозяйстве) и взяла нового мужа.
   — Ох, отдала моего сынулю, кудряшечку мою, — пьяненько сокрушалась костоправка. — Тоскую, плачу, вою! Как дело было-то: госпожа тут к нам приехала зимой — дочурке своей хребет повреждённый лечить. Богатая, земли у неё и поместье... Приветливая такая, обходительная. Пока я, значит, дочкой её занималась, этот вертихвост кучерявый ей выпить-закусить поднёс, то да сё... Как увидала она его — так глазки и загорелись. У неё уж два мужа есть, сынков трое и дочки две; та, которую она привезла — младшенькая. Я-то думала, может, она дочке мужа подыскивает... Нет, оказалось — себе взять хочет моего охламона. Давай его обхаживать... И «хороший мой», и «голубчик», и «дружок», и так его, и эдак, и за ручку, и под ручку, и прогуляться, и разговорчики... А он и уши развесил. Я ей: «Госпожа, он же деревенщина неотёсанный! Взяла б кого-то из своего круга». А она — я, мол, сама его и обтешу, и научу, ограню, так сказать, самородок этот чудесный. Охота ей, видать, с мужем-сынком повозиться... Ну, госпожа-то, по всему, хорошая, добрая... Червоточину-то — её б сразу видно было. Отдала младшенького моего... Скучаю вот теперь! Эх...
   И Бенеда лихо влила в себя чарку неразбавленной настойки, крякнула и «закусила» сочными губами Верглафа.
   А на пороге дома показалась Темань — в чёрном облегающем кафтане с задними фалдами до пят и чёрных полусапожках. Прежнюю длину волос она восстановила с помощью яичной мази, и на её украшенной жемчужными шпильками причёске красовалась маленькая треуголочка с алмазной брошью и белыми перьями. Шрамы она, как всегда, прятала под высоким воротником и шейным платком. Она спустилась с крылечка и величаво поплыла к Северге, не сводя с неё сверкающего взора — красивая как никогда.
   — Здравствуй, милая. Не ждала тебя здесь увидеть, — проговорила навья, когда супруга поравнялась с нею.
   — Здравствуй, Северга. А я тоже в отпуске, — улыбнулась та. — У меня теперь новая работа, знаешь ли... Подалась в новостной листок. Колонку светской жизни веду, в основном... В другие разделы тоже пробую писать.
   Соприкосновение их рук сказало всё, чего они не могли сказать друг другу вслух при гостях. Рука Темани говорила: «Я ждала тебя, боялась за тебя... Эти твои деньги за ранения были просто пыткой для меня!.. Каждое извещение о переводе я подавала в окошко размытым от моих слёз. Я не потратила из этих денег ничего. Я просто не могла их тратить, зная, что они — плата за твою кровь. Я считала каждый день разлуки, вычёркивала его, а новые дни приходили пустыми — опять без тебя. Я следила за военными новостями; о тебе там не было, конечно, ни слова, но я пыталась прочесть между строк — где ты, что с тобой...»
   Рука Северги, смахивая пальцами слезу со щеки жены, ответила: «Прости за эти извещения. Знаю, тебе было непросто их получать. Но таков порядок. Это была тяжёлая война. Так туго нам пришлось, пожалуй, впервые. Мои раны ещё немного ноют к изменению погоды, но это скоро пройдёт, крошка. Главное — я вижу тебя здоровой. И прекрасной».
   Темань приехала сюда, как и Северга, отдыхать душой, и помогали ей в этом горы и Рамут, которую она искренне полюбила. Её было не узнать: от холодного яда ревности не осталось и следа, в её глазах сияли новые истины, новые мысли, и эта новая Темань Севергу поначалу слегка настораживала. Исчезла картинность и склонность к переигрыванию, в облике жены проступала мягкая, искренняя простота. Впрочем, порой в глубине её глаз мерцала какая-то пронзительная горечь.
   — Иногда я жалею, что перешла на новую работу, — усмехнулась она. — Я горела желанием что-то изменить в этом издании, внести какую-то свежую струю... Ага, как же, позволят мне. Ты не представляешь, насколько там все боятся сказать хотя бы одно слово, не восхваляющее Владычицу!.. Беспристрастная и уж тем более отрицательная оценка — под запретом. Смеяться можно только над отдельными господами, выставившими себя в глупом виде, но показывать в неприглядном и смешном свете власть — ни в коем разе. Все просто трясутся над каждой статьёй, перечитывают, перепроверяют — не сказано ли чего-нибудь крамольного в сторону Дамрад. Знаешь, это просто угнетает. Своё мнение иметь нельзя, надо выражать только «одобренное и правильное». Поэтому я и ушла в светскую колонку... Но меня скоро и оттуда попросят, потому что моё перо, оказывается, слишком едкое для них. Господа и госпожи, по которым оно проходится, обижаются и заваливают издание возмущёнными письмами с просьбами уволить «эту борзописаку» — так они меня зовут. А я всего лишь пишу правду про этих напыщенных лицемерных зазнаек.
   И Темань горьковато, остро рассмеялась, блеснув в глазах колкими искорками. Северга усмехнулась:
   — Значит, ты у нас теперь гроза стаи шавок? Клеймишь её с печатных страниц?
   — Боюсь, недолго мне ею оставаться! — Темань отвесила шутовской поклон.
   — Язычок у тебя и правда может быть весьма... опасным, — молвила Северга.
   Эхо прошлого вторглось в праздник терпкой, приглушённой болью. Улыбка Темани растаяла, сменившись печалью, но тут же её взгляд тепло заискрился, устремившись в сторону колодца:
   — А смотри-ка, кто там жаждет с тобой поздороваться! Кто-то очень, очень соскучившийся!
   Северга глянула и замерла, сражённая: медовое дерево усыпало снегом своих лепестков ошеломительную городскую красавицу. Густой чёрный шёлк волос венчал её головку короной, часть прядей сбегала тугими локонами на плечи, а маленькая шляпка с задорно торчащим пёрышком сверкала крупной брошью. Тёмно-синий, открытый на груди кафтан позволял любоваться её длинной шеей, на которой дорого и царственно сверкало сапфировое ожерелье... Приблизившись, Северга узнала его: это был её подарок. Тяжёлые драгоценные серьги из того же набора покачивались в ушках этой юной щеголихи. Естественная, дикая красота была укрощена, туго затянута в изящный наряд, припудрена и подрумянена, роскошные брови — подправлены и чуть «прополоты» пинцетом.
   — Позволь узнать твоё имя, прекрасная незнакомка. — Остановившись перед этим странно-великолепным, не вписывающимся в сельскую картину чудом, Северга с шутливой учтивостью прищёлкнула каблуками.
   — Матушка, ты что? Это же я! — рассмеялась в ответ красавица голосом Рамут.
   — Прости, госпожа, твой голос мне знаком, вот только не могу припомнить, где я его могла слышать. — Северга чуть поклонилась, приподнимая шляпу.
   — Я ведь говорила тёте Темани, что она перестаралась, наряжая меня! — очаровательно смутилась «незнакомка». — В кого она меня превратила! Родная матушка меня не узнаёт!
   Поработала Темань над образом Рамут и впрямь основательно, превратив её в блистательную госпожу — владычицу умов и сердец, звезду светских приёмов. Вот только блистать пока этой красотке было особо негде и не перед кем. Здешние холостяки — парни «на выданье» — просто боялись её: слишком хороша! А их матушки побаивались тётушки Бенеды: к ней с брачным предложением для её воспитанницы просто так не подкатишь. Рамут была особенной девушкой, за сельской простотой в ней крылось какое-то нездешнее, величавое достоинство, которое требовало к себе такой же особенной пары. Не находилось среди местных жениха (или женихов) ей под стать.
   — Ты обворожительна, детка. — Северга с молчаливой, неулыбчивой нежностью любовалась дочерью. — У меня дыхание перехватило при виде тебя. Во вкусе Темани не откажешь, ей удалось придать тебе городской лоск.
   — Она мне кучу нарядов привезла! — со смехом сказала Рамут. — Вот только ходить мне во всём этом некуда.
   — Ну, бывают же у вас тут праздники какие-то иногда, разве нет? Можно там щегольнуть, — усмехнулась Северга.
   — Да ну! — махнула рукой девушка. — Я во всех этих тряпках смотрюсь глупо.
   — Не глупо, Рамут, что ты. — Северга мягко завладела рукой дочери, затянутой в шёлк перчатки, и сжала с тонким, как светлая боль, восхищением. — Ты головокружительно красивая. Но беда в том, что... слишком красивая для этих мест.
   — Нет, матушка, это не я, а эти места слишком прекрасны, — задумчиво проговорила девушка. — Этим горам всё равно, во что я одета. Они видят моё сердце и душу, их не обманешь внешним блеском.
   В этом была вся Рамут. В том и состояла её спокойная, неподдельная прелесть и мудрость, которая столь властно и нежно приводила Севергу на грань тихого, молчаливого преклонения. А дочь со всей своей страстной, жадной лаской повисла на её шее, стиснув в объятиях, и тут же раздался треск ткани: лопнул шов под мышкой. Покрой кафтана оказался слишком тесен для этого щедрого наотмашь выражения чувств. Рамут расхохоталась, сверкая белыми ровными зубками.
   — Да ну его в пень, этот лоск! К драмаукам такой наряд, который мне даже толком не даёт обнять тебя!
   — Боюсь, драмауки его тоже носить не станут, — со смешком ответила навья.
   — Твоя правда! — И Рамут потянулась к ней лицом.
   Северга крепко поцеловала её — опять без улыбки и с пронзительным взглядом, но по-другому у неё не получалось. Чувство, которое было больше, чем что-либо на свете, стирало всякий намёк на легкомысленность, требуя глубокого и серьёзного поклонения.
   Праздник оделся звенящим покрывалом музыки. В этих местах жили ещё старинные танцы, на смену которым в городах уже пришли новые — более стремительные, летящие, суетливые. Здесь, на лоне природы, земля и небо сами подсказывали эти плавно-величавые движения; когда множество пар танцевали одновременно, двигаясь в такт, зрелище было завораживающим. В одних танцах женщины приглашали мужчин, в других — наоборот. В одной из плясок женщина могла выбрать нескольких мужчин и танцевать, окружённая ими, как серединка цветка. Танец так и назывался — «блёрм» (цветок). Темань, до мозга костей современная, внезапно обнаружила хорошее знание старинных движений; в блёрме она окружила себя отборными красавцами. Северга в этом деле была не сильна, но поддалась чарам лёгкого хмелька и настойчивой руке жены. Отяжелевшая от выпитого Бенеда отсиживалась за столом, как ни тянул, как ни уговаривал её юный Верглаф.
   — Иди, мой сладкий, пляши, коль охота... Мне это ваше кривлянье уже не к лицу, — отмахнулась целительница. И тут же пригрозила, сверкнув глазами: — Да смотри мне!.. Увижу, что кому-то глазки строишь — отведаешь моего кнута!
   Одна пляска перетекала в другую, и навья как-то потеряла из виду дочь. Рамут подпирала спиной дерево, на все приглашения отвечая отказом; то ли она загрустила, то ли устала — Северга не могла издали понять. А между тем заиграли свадебный танец — для Бенеды с Верглафом, но виновники торжества не пришли насчёт него к согласию. Бенеда была увлечена дружеской беседой с кувшином и чарочкой, а молодожён стоял около супруги, безуспешно теребя её за плечо.
   — Госпожа... Ну, пошли! Наш же танец!
   И дотеребился: подвыпившая костоправка сграбастала его к себе на колени и принялась целовать взасос. Получалось глупо: музыка играла, но танцевать было некому.
   — Дорогая, я оставлю тебя ненадолго, — сказала Северга Темани.
   И ноги, и сердце сами влекли её к Рамут, пригорюнившейся под деревом. С каждым шагом в груди становилось всё жарче, а под конец всё нутро дрожало струной. На несколько мгновений Северга замерла перед Рамут в безупречном воинском приветствии.
   — Разреши пригласить тебя.
   Изумление распахнуло глаза дочери.
   — Но это же танец молодожёнов, матушка...
   — А молодожёны заняты кое-чем другим и танцевать не собираются, — усмехнулась навья, бросив взгляд в сторону стола. — Не пропадать же музыке! Пойдём, детка.
   И Рамут отделилась от дерева, вложив руку в ладонь Северги. Они вышли на середину пустой лужайки, приковав к себе множество пар глаз, и заскользили в одном долгом полёте. Когда их соединённые в танце руки размыкались, нить взгляда удерживала их вместе и притягивала обратно друг к другу. И вдруг по какому-то волшебству скромно и негромко звучащее любительское исполнение разлилось величественным громом оркестра, а под ногами вместо травы раскинулось льдисто-зеркальное сияние гладкого пола огромного дворцового зала. Крылья музыки распахнулись и понесли их, сцепленных взглядом и незримой, но неразрывной нитью между сердцами; ноги ступали по облакам, по звёздам, по радужным мостам, и весь мир замер, чтобы не мешать, не спугнуть, не потревожить это единение. Мир нёс этот танец на руках, существуя только для него... Не осталось никого и ничего — только полёт среди звёзд и связующая нить взглядов и сердец. Только рука в руке, только бережное касание ладони, только жаркий восторг стеснённого в груди дыхания и шаги по чёрному бархату вечности. Каждый шаг высекался в веках и в памяти бессмертным следом, складываясь в письмена — в три самых главных, самых нужных и нежных слова.
   Они вернулись на землю — на сельскую свадьбу, и блистательный зал снова стал лужайкой среди цветущих деревьев. Грудь Рамут вздымалась, глаза сияли отблеском звёздной вечности, в которой они только что побывали, а все вокруг смотрели на них, разинув рты.
   — Благодарю за танец, детка. — Северга коснулась губами пальцев дочери.
   — У меня что-то в горле пересохло, — возбуждённо сверкая взором и задыхаясь, засмеялась Рамут.
   — Ну, пойдём, промочим его.
   Они подошли к главному столу. Бенеда воззрилась на них подёрнутым пеленой хмеля взглядом, в котором искорками отражались проблески изумления.
   — Ну вы, дорогуши мои, и отжарили! — протянула она. — Взяли и украли у нас свадебный танец!
   — А по-моему, тёть Беня, кто-то был очень сильно занят, — усмехнулась Северга, ища на столе что-нибудь не хмельное для утоления жажды Рамут. — И танец оказался бесхозным — попросту брошенным.
   — Чешуя драмаука мне в... ухо, — икнула Бенеда, блестя стекленеющим взглядом. — Дали вы жару, однако! Показали всем, как надо плясать!
   Темань, по ищущим движениям Северги прочтя её намерения, сама налила чашку ягодного морса и протянула девушке. Её взор был задумчиво-заторможен, словно на её глазах произошло какое-то потрясшее её до глубины души действо. Рамут жадными глотками выпила всё до капли и улыбнулась влажными губами.
   — Не-ет, родные мои, нет уж, никто ничего не бросал бесхозного! — вдруг зашевелилась Бенеда, поднимаясь со своего места. Чтобы не упасть, ей приходилось держаться за край стола. — А ну-ка, дружочек, — поманила она молодого мужа пальцем, — пошли, попляшем... Я, может, тоже так хочу!
   Впрочем, плясунья из неё была уже никакая, и старшие мужья увели новобрачную с праздника под белы рученьки — спать. Бенеда шатко шагала, повинуясь их заботливым рукам, но на миг приостановилась, мутно щурясь и прицеливаясь, а потом не очень уверенно ткнула пальцем в Верглафа (видимо, он двоился у неё в глазах):
   — Ты!.. Не расслабляйся, малыш. Если ты думаешь, что брачная ночь... ик!.. отменяется, то тут ты крупно неправ. Всё будет. Отдохну вот только чуточку...
   Свадьба гуляла и гудела до позднего вечера. Распорядителем застолья остался Дуннгар; когда сытые и пьяные гости начали понемногу расползаться, он привлёк молодожёна к уборке стола.
   — Эй, малец... Давай, не сиди сложа руки, будто в гостях. В нашей семье так заведено: кто не работает, тот не ест! Шевели задницей, собирай тарелки в корзины. Мыть на речку пойдём, дома этакую гору посуды нам не осилить.
   Рамут, не привыкшая сидеть без дела, тоже принялась помогать с уборкой, но Дуннгар её отстранил:
   — А ты отдыхай, душенька. Вон, с матушкой лучше поговори, не видались уж сколько вы с нею...
   Темань, по-прежнему с потрясённо-задумчивым взором, растянула губы в улыбке и сказала:
   — Я, пожалуй, пойду спать.
   Она ушла в дом, и Северга с Рамут остались вдвоём — слушать отголоски и впитывать в вечернем сумраке послевкусие танца. Им в этом помогал снегопад лепестков, темнеющий небосвод и полный тонкой и пронзительной свежести воздух. В глазах Рамут разливалось смутное томление множества невысказанных слов, но они были слишком остры, слишком громки и тревожны для этого вечера, поэтому она сжимала губы, но взгляд пел и плакал — тоской?.. нежностью?.. Одной весне было известно.
   — Ты всё-таки надела мой подарок. — Северга тронула серёжку в ухе дочери, и она качнулась, блеснув синей искрой. — Я рада видеть его на тебе.
   Пальцы Рамут коснулись щеки навьи.
   — Ты как будто усталая, матушка.
   — Есть немного, детка. Ничего, отдохну. — Северга поймала её руку, сжала.
   — Ты вся израненная... Я чувствую твою боль. Было много боли. И много крови ты потеряла. — Ресницы Рамут затрепетали, смыкаясь, лицо озарил внутренний свет мучительного сострадания.
   — Снова угадала. — Навья боялась раскрыться душой сильнее, чтобы дочь не утонула в кровавом потоке. — Почти всю. Хмарью только и спаслась.
   — Ты пахнешь смертью... Много, много смертей вокруг тебя, — простонала девушка, сдвигая брови.
   — Потери моей сотни — семьдесят один воин. Всё, детка, не надо больше. Не погружайся в это. — Северга коснулась плеч Рамут, и та прильнула к её груди, мелко дрожа. — Я с тобой. Я жива... каким-то чудом. Твоим, наверно.
   — Я каждый день посылала тебе силы, — прошептала Рамут, зябко и устало ёжась. — И несла все потери вместе с тобой. Когда из тебя вылилось много крови, у меня она хлынула горлом и носом. Никто не мог ничего понять, потому что ран не было.
   Навья содрогнулась от сладко-острой боли, полоснувшей по сердцу горячим ножом, притиснула дочь к себе изо всех сил и вжалась губами в лоб.
   — Не надо, Рамут. Не чувствуй меня так... сильно. Прошу тебя.
   — Я не могу иначе, матушка.
   — Можешь. Ты не должна делить всё это со мной. Это слишком тяжело.
   «Даже боюсь себе представить, как ты почувствуешь мою смерть», — вертелось на языке, но Северга зажала и задушила эти слова зубами.
   — Иди спать, детка. Завтра увидимся.
   Северга не сразу пошла в дом, сперва окунулась в ледяные струи речной воды. Баня — как-нибудь потом: у Дуннгара и его «собратьев по несчастью» и так было дел невпроворот с уборкой. Горные реки навья любила, потому что они походили на неё своим нравом — таким же суровым и неуживчивым. Речка Одрейн текла по каменистому руслу, мелкая, но порожистая и сердитая; местами она смягчала свой бурливый ток, расправляясь и растекаясь с почти равнинным спокойствием. Сильным течением пловца могло унести и ударить о камни, а потому для купания следовало выбирать тихие заводи. Северга поплескалась в таком заливчике, посидела на каменной глыбе, дрожа и скользя взглядом по тёмному, зубчатому частоколу леса и вершинам гор, озарённым последними холодными лучами Макши. Обсохнув и одевшись, она отправилась к супруге.
   Темань не спала — сидела в постели в обнимку с подушкой, погружённая в своё задумчивое потрясение. Северга пыталась припомнить, как давно у жены была эта привычка — отгораживаться подушкой, будто защищаясь ею от причиняющего боль мира. Рамут тоже так делала с детства.
   — Знаешь, одно дело — где-то отдалённо, отстранённо, глубоко в душе понимать и принимать это, и совсем иное — увидеть своими глазами вблизи, живое и настоящее, — проговорила Темань, не поднимая на Севергу взгляда — заторможенно-стеклянного, словно слепого.
   — О чём ты? — Северга сняла кафтан, бережно повесила на спинку стула.
   — Ты знаешь, о чём. — Уголки губ Темани тронул горьковатый излом улыбки. — Когда вы танцевали, мир существовал только для вас двоих... И музыка, и земля, и весна, и небо. Всё! Все были лишними на вашем празднике... И я тоже. Когда ты привезла меня сюда выздоравливать, я увидела твою дочь, узнала её близко. И поняла, что твоя любовь к ней — это нечто, что сильнее тебя... Сильнее и больше всего на свете. Мне этого не победить... Да и не нужно побеждать, с нею по-иному быть не может, это просто такой закон бытия: «Рамут» равняется «любовь». Для тебя всегда будет существовать только она, во веки веков. И мне никогда не сравняться с нею... Не подняться, не дотянуться в твоём сердце до неё. Вряд ли мне вообще есть там место. Я всегда буду проигравшей. Я это понимаю и принимаю. — Голос Темани соскользнул в измученно дрожащий шёпот: — Но это так горько...
   По её щекам катились слёзы, просачиваясь сквозь сомкнутые мокрые ресницы. Северга присела рядом, смахнула пальцами тёплые ручейки, ощущая душой груз усталой грусти.
   — Милая... Здесь нет проигравших и победителей. Это не борьба, не война. Знаешь, я не привыкла давать чувствам названия. Так они и живут во мне — безымянными. Рамут — это моя жизнь. Не станет её — и я умру тут же, немедленно. Ты... Я не знаю, крошка, что будет, если я потеряю тебя. Но ты — часть меня. И если эту часть забрать, я останусь калекой. Всё, что я могу тебе дать, я даю. Всё, что в моих силах и возможностях. Это — правда, такая, как она есть. Не знаю, утешит она тебя или огорчит, но другой у меня нет, а обманывать тебя я не могу и не буду.
   Они словно встретились после вековой разлуки — два разных мира, в которых за это время произошло много войн и потрясений. Много боли было пережито, и она стлалась горьким туманом над весенними полями. Отличия между этими мирами резали, точно клинок, кололи шипами, не давая слиться беспрепятственно в единое целое — миры ранились друг о друга, вздрагивая и стискивая зубы, но не могли расстаться, и ладонь прижималась к ладони, а глаза смотрели в глаза.
   — Я просто не могу без тебя, — прошептал один мир другому. — Это сильнее меня. Это больше, чем что-либо на свете.
   Пальцы переплелись, лоб уткнулся в лоб.
   — Я не могу обещать, что смогу всегда быть с тобой, крошка. Смерть однажды разлучит нас. Но если уж мы прошли через всё это и не стали врагами — это кое-чего стоит.
   Губы слились — осторожно, медленно, будто бы проверяя: все ли чувства на месте? Не затерялось ли что-то между войнами, встрясками, в суете и боли? Не переродилось ли, не ушло ли безвозвратно? Чтобы понять это, требовалось время и более глубокое проникновение — не только дорожки поцелуев по коже, обжигающее дыхание и сладкая нежность. Соединивший Севергу с Теманью жгут плотной хмари раскалялся от текущих по нему сгустков бешено-сладкого, с горчинкой боли, наслаждения. С приоткрытых губ Темани был готов сорваться стон, озарённое страдальческим упоением лицо блестело от слёз, а губы Северги почти касались её уст. Прерывисто-острое дыхание смешивалось, вырывалось в такт толчкам, ослепительная вершина приближалась, но обе сдерживали крик: они были не дома. Темань закусила руку, а Северга сдавленно рычала сквозь стиснутые зубы. Вспышка захлестнула их, и они утопили крик в поцелуе — до сцепления клыками, до прикушенных губ, до судорог в челюстях. Они восстанавливали дыхание, спускаясь с вершины; поцелуй-укус оставил алые солёные следы, и Северга нежно зализывала их с согревающей, извиняющейся лаской.
   А с потолка слышались неистовые мерные звуки — рёв, повизгивание, рык и стук. Северга с Теманью замерли, слушая. Над ними располагалась спальня костоправки, и сейчас там, вне всяких сомнений, проходила первая брачная ночь — и весьма страстная. И, похоже, новобрачных не очень-то заботило, что их могут слышать. Рык принадлежал Бенеде, а повизгивал Верглаф.
   — Во тётя Беня наяривает, — прошептала Северга. — Я не устаю поражаться ей: столько выпить за столом и после этого — проспаться и ещё что-то смочь! Зверь, просто зверь...
   Кряк! Что-то резко грохнуло и стукнуло, и звуки стихли. Северга с Теманью одновременно фыркнули и затряслись от смеха, уткнувшись друг в друга.
   — Этот звук я не спутаю ни с чем, — сдавленно просипела Северга.
   — Почему ножки у кроватей такие хлипкие? — вторила ей Темань. — Надо же учитывать все возможные нагрузки...
   Утром в доме слышался стук молотка: Дуннгар с Ремером чинили пострадавшую во имя любви мебель. Бенеда отправилась в баню — ополоснуться прохладной водой, а её новый супруг вышел к завтраку смущённый. Один из мужей костоправки, хитроглазый, коренастый и улыбчивый Дольгерд, присвистнул одобрительно-развязно и шлёпнул парня по заду, вогнав его в пунцовый румянец.
   — Живой остался? Молодец, крепкие у тебя орехи!
   Костоправка перед завтраком опохмелилась одной чарочкой, не более: предстоял рабочий день. Её щёки снова сияли гладкостью, и она, усевшись на своё место, постучала себе пальцем по правой.
   — Ну-ка, малыш, давай, — подмигнула она Верглафу. — Сам просил — целуй теперь.
   Молодожён склонился и чмокнул супругу, а та так ущипнула его за зад, что тот подпрыгнул и опять залился отчаянным румянцем.
   — Сладкий мой, — осклабилась Бенеда, издав страстно-томный рык.
   На работу она своего «сладкого» погнала в первый же день после свадьбы: отшумел праздник, начались будни. Темани хотелось прокатиться верхом: в прошлый раз она немного обучилась держаться в седле.
   — Едем с нами, Рамут, — предложила Северга.
   Дочь согласилась не сразу — что-то сковывало её. Впрочем, вскоре они уже скакали втроём: Северга — на вороном Громе, Темань — на пегой кобыле Милашке, а Рамут взяла себе игреневого молодого Огонька. Лучше всех был, конечно, Пепел, но на нём уехала по делам сама Бенеда. В седле девушка была великолепна: встречный ветер надувал парусом её рубашку, трепал толстую чёрную косу, а пряжка её широкого кожаного пояса сверкала в утренних лучах. Темани не повезло с Милашкой: лошадь оказалась с норовом, не хотела слушаться — то останавливалась, то начинала скакать как бешеная.
   — Она меня сбросит! — нервничала Темань, натягивая поводья и всеми силами стараясь удержаться в седле.
   — Ну, пересядь на моего, он спокойный, — предложила Северга.
   Но Гром был слишком «большой и страшный», а вот молодой жеребец Рамут показался Темани лучше и покладистее, и она попросила девушку поменяться с нею.
   — Что ж, изволь, — пожала плечами Рамут, спешиваясь и отдавая поводья Темани. — Но дело часто бывает не в коне, а в седоке. Ежели зверь почует слабину, нетвёрдую руку — пиши пропало, слушаться не будет.
   Стоило ей только сесть на Милашку, как норовистая кобылка стала будто шёлковая, а у Темани возникли трудности и с Огоньком: совершенно послушный в руках Рамут, со сменой всадницы и он начал шалить, беря пример с Милашки.
   — Похоже, действительно, дело в седоке, — усмехнулась Северга.
   У неё самой загвоздок с лошадьми никогда не возникало: животные чуяли её власть. У Темани то ли воли не хватало, то ли она заражала коня своей нервозностью — как бы то ни было, самой ей никак не удавалось справиться с Огоньком, и Рамут, подъехав, взяла жеребца под уздцы. Тот, едва почуяв её руку, сразу угомонился.
   — Спокойно, спокойно, — сказала Рамут Темани. — Он чует твоё настроение. Не бойся и не дёргайся сама — и конь не будет дёргаться. Ему твёрдость нужна и ласка. Ты хозяйка, а не он. Он должен это чуять.
   Рядом с Рамут успокаивались не только животные. Вскоре Темань начала чувствовать себя увереннее и даже получать удовольствие от поездки. А Севергу грело то, что они обе рядом — и даже вроде как ладят друг с другом. Лошади пощипывали травку, а впереди открывался головокружительный вид на горную долину — неохватный, привольный простор, который и взором не объять, и душой не впитать... Да, этим горам было всё равно, во что они одеты: под немыми взглядами седых вершин нутро становилось открытой книгой. Северга протянула руки к дочери и жене.
   — Идите сюда, девочки.
   Рамут прильнула с одной стороны, Темань — с другой, и навья, стоя на скалистой круче и глядя в горную даль, обняла обеих за плечи.
   У супруги с непривычки после долгой прогулки верхом разболелось всё тело. Бенеда прописала ей горячую баню, а Северга вечером основательно размяла её руками. Темань блаженно стонала и вскрикивала; за дверью послушать — так можно было подумать, что они занялись кое-чем погорячее... До этого, впрочем, дело не дошло: Темань сморило, и она уснула с устало-счастливой улыбкой на губах.
   На ночном небе сияла завораживающая россыпь звёзд — глубокая, бездонная. Сладкой свежестью веял ветерок, шелестя в кроне медового дерева, весенний наряд которого источал пьянящее облако аромата. Мысли летели к Рамут, посадившей его. Губы навьи оставались суровыми, но внутренняя улыбка согревала сердце. Эта ночь была создана для свиданий, поцелуев и любовных речей.
   — И тебе не спится, матушка?
   Рамут, кутаясь в короткую шерстяную накидку, подошла к колодцу.
   — Я в твои годы спала как убитая, — усмехнулась Северга. — Это сейчас только порой бессонница стала одолевать. Битвы снятся, кровь, кишки... Ты-то чего полуночничаешь?
   — Есть о чём подумать, — вздохнула Рамут.
   Северге хотелось прижать её к себе, укутать своими объятиями. Что могло беспокоить и снедать эту юную душу?
   — И какие же думы гонят от тебя сон? — спросила она.
   — Да так... Всякое. — Рамут приблизилась, прильнула к Северге тёплым доверчивым комочком. — Тётя Темань говорит, что ты её не любишь.
   В её глазах отражалась звёздная бесконечность. В очертаниях пухлого, свежего и яркого рта было что-то детское, удивлённое, а вот эти очи разверзались какой-то вселенской глубиной.
   — Она так сказала тебе? — Северга укутала дочь полами своего плаща, и та уютно устроилась у её груди.
   — Да. Знаешь, я заметила: ты боишься произносить вслух слова о любви, — вздохнула Рамут. — Ты никогда никому не говоришь «я люблю тебя».
   — Мне почему-то кажется, что если я скажу это, я больше никогда не смогу воевать, — призналась Северга. Этим звёздным очам можно было доверить все тайны, и признание само выскользнуло из приоткрытой души. — На войне надо убивать... А я просто не смогу. И что мне прикажешь делать? Я ж ничего больше не умею в жизни. Война — моё ремесло.
   Рамут ласково потёрлась носом о подбородок навьи.
   — Ты можешь молчать, матушка, твои глаза могут не выражать нежности, но твои дела говорят сами за себя. Твоя забота... Твоё стремление защитить и спасти тех, кто тебе дорог. Тот, кто имеет сердце, увидит и почувствует твою любовь, даже если ты будешь отрицать её и называть ненавистью.
   — И откуда ты только взялась такая умная? — Губы Северги насмешливо приподнялись уголком, но душой она тонула в ночных чарах, погружаясь в глаза дочери. — Всё-то ты видишь, всё знаешь...
   — Видеть нетрудно, — улыбнулась Рамут. — Было бы сердце зрячим.
   Они помолчали немного в звёздной тишине, слушая шелест ветра. Цветы медового дерева источали сладкий запах, более всего напоминавший Северге запах девичьей невинности. Наконец Рамут нарушила молчание.
   — Матушка... Я хотела тебя спросить... или, вернее, попросить.
   Это было похоже на начало разговора о письме, в котором Северга сообщала о своей свадьбе: дочь так же стеснялась, мялась и прятала взгляд. Выдавливая из себя слова, она проговорила:
   — Я просто больше не знаю, кому довериться... Тётя Бенеда... она не поймёт. Тётю Темань я просить об этом не могу — не знаю, как она к этому отнесётся. В общем... Это насчёт предпочтений в постели.
   — Слушаю тебя, детка. — Северга настороженно ловила каждое её слово, кожей ощущая холодок.
   — Я... В общем, я долго думала, к кому меня больше влечёт: к мужчинам или к... — Рамут спотыкалась, сильно волнуясь, и даже в ночном сумраке было видно, как её щёки покрываются плитами румянца. — Или к своему полу. К парням я отвращения не чувствую; думаю, я смогла бы иметь мужа. А вот когда думаю... кхм... о женщинах, я... Мне кажется, они мне тоже... кхм. Нравятся. Но я не уверена. А как проверить это, даже не знаю. Матушка, я хотела тебя попросить... Наверно, просьба странная.
   Лицо Рамут приближалось — с широко распахнутыми, полными звёздных отблесков глазами и приоткрытыми губами.
   — Поцелуй меня, — вместе с прерывистым, взволнованным дыханием сорвалось с её уст. — Но не как матушка, а... А как женщина, которая любит женщин. Я хочу проверить... что я почувствую.
   Целовать эти юные, спелые губки Северга почла бы за счастье, если бы они не принадлежали её дочери. Чёрный волк-страж вздыбил шерсть на загривке и предупреждающе оскалился: Рамут шла по той же опасной тропинке, что и Темань когда-то.
   — Не проси меня об этом, — приглушённо и хрипло прорычала Северга, чувствуя, как зверь в ней напрягает мышцы и готовится к прыжку.
   Ледяные пальцы дрожи плясали по её спине и плечам, а грудь наполнялась раскалённой яростью. Она разжала объятия и отстранилась, но дочь обвила её шею жарким кольцом рук.
   — Но у меня нет никого ближе тебя, матушка. — Дыхание Рамут касалось губ навьи, а в глазах вместе со звёздным светом плескались и страх, и любопытство. — Никого, кто понял бы меня правильно. Тётя Беня — она... не такая. А тётя Темань мне не так близка, как ты. А кого ещё попросить, я не знаю.
   Её соблазнительный в своей сладкой непорочности ротик приближался, приводя зверя в слепящее, исступлённое бешенство. Приподняв верхнюю губу, Северга процедила сквозь обнажившиеся клыки:
   — Рамут, остановись. Или я за себя не ручаюсь.
   Как в своё время и Темань, Рамут не услышала предупреждения, и Северга ощутила на своих губах робкий влажный поцелуй. Будь это чужая девица, а не родная кровь, навья с наслаждением впустила бы эту сладкую прелесть и обучила бы её целоваться во всех тонкостях; та встреча в пути с тёзкой дочери была пророческой, вспыхнула мысль. Северга не хотела выпускать зверя на единственную и ненаглядную хозяйку своего сердца, она всеми силами пыталась его удержать, но он вырвался сам.
   — Ай!
   Вскрикнув, Рамут от удара не устояла и упала на траву. На её щеке темнели две кровавые царапины — следы от удлинённых яростью когтей, а Северга глухо, угрожающе и хрипло рычала с тяжко вздымающейся грудью и застланным алой пеленой взором. Рамут тронула царапины, взглянула на окровавленные подушечки трясущихся пальцев, и из её груди вырвалось рыдание. Вскочив, она бросилась прочь от Северги.
   Навья не видела, куда скрылась дочь: она присела на край колодца, переводя дух и успокаивая чёрного зверя-стража. А потом её удушающим скорбным пологом накрыло осознание того, что она наделала: она подняла руку на свою маленькую девочку, выстраданную и обожаемую, она ударила ту, кому хранило верность её сердце. Этот удар мог перечеркнуть всё, разбить вдребезги и убить наповал — и больше никогда Рамут не прильнёт доверчиво, не потрётся носиком и не обнимет так сладостно за шею. Навье довелось испытать немало объятий, но эти были самыми прекрасными, самыми дорогими и нужными. Без них теряло смысл всё, оставался лишь мёртвый костяк мрачного, беспросветного мира.
   Дрожащими руками Северга достала из колодца ведро холодной воды и окунула в него голову, встряхнулась и издала громовой рёв. Ручейки воды струились по лицу, намокшие брови набрякли каплями, а грудь втягивала ночной воздух, чтобы остудить скорбный жар сердца. Земля качалась под ногами, но Северга брела по следу дочери: нужно было её найти и спасти хоть что-то — каплю любви, крупицу доверия.
   Она нашла Рамут в дровяном сарае: та сидела, прислонившись спиной к поленнице и обхватив колени руками. Её сотрясали неукротимые рыдания.
   — Рамут, — позвала Северга, не узнавая своего осипшего голоса.
   Дочь вздрогнула и забилась ещё дальше в угол, продолжая рыдать.
   — Рамут, встань и повернись ко мне, я должна видеть твои глаза. — Северга пронзала взглядом мрак сарая, в котором еле различала очертания фигуры дочери, сжавшейся горестно и беззащитно.
   Девушка не пошевелилась, только ещё горше плакала. Зверь ещё не улёгся совсем, он раскидывал мохнатыми лапами все чувства и мысли, и Северга, находясь в его яростной власти, рявкнула:
   — Встать!
   Это было неправильно и жестоко, но сработало: Рамут, цепляясь за поленья и роняя их, кое-как поднялась на ноги. Северга медленно приблизилась и осторожно, но крепко сжала её трясущиеся плечи.
   — Детка... Прости меня, — проговорила она с усталым, хриплым надломом, и зверь ещё тяжело дышал и скалился в ней, заставляя верхнюю губу дёргаться. — Мы не должны переступать эту грань. Нельзя её переступать! Владычица Дамрад может, а я — нет. Ты — самое прекрасное, самое чистое в моей жизни, и никому не дозволено осквернять это чистое ни словом, ни делом, ни намёком. Даже тебе самой.
   Рамут вздрагивала сильно, судорожно, заглатывая воздух и давясь им. Северга сжимала её плечи, медленно привлекая к себе.
   — Прости меня, — продолжала она сиплым полушёпотом. — Это... больное место. Когда кто-то попадает в него, я теряю над собой власть и становлюсь зверем. Я пыталась тебя предупредить, но ты не услышала... И зверь вырвался. Он напугал тебя... Ты ненавидишь меня? Я чудовище в твоих глазах? Да, это я, детка. Я — такая. Поэтому я и не хотела, чтобы ты слишком сильно любила меня. Потому что я — опасный зверь-убийца. И могу тебя ранить.
   Расстояние меж ними сокращалось. Северга со всей бережностью собирала осколки своего сокровища, сгребала в кучку и притягивала к себе. Чем их склеить, она пока не знала, просто скользила пальцами по коже Рамут, касаясь её мокрых щёк и грея их своим дыханием.
   — Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — шептала она, шевеля губами около ушка дочери. — Я сделаю всё, только скажи. Если ты считаешь, что зверь должен умереть за то, что он сделал, он пойдёт и примет смерть, не дрогнув. Это просто. Всего лишь не надеть доспехи в бой — и всё, меня нет. Нет чудовища, которое посмело поднять на тебя руку.
   Рыдания снова прорвались бурным потоком, но теперь уже по другой причине, и Северга чуть не задохнулась в объятиях Рамут, неистово стиснувших её шею.
   — Нет, матушка, нет! Только не умирай...
   Севергу шатало, будто под шквалистым ветром: это Рамут качала её, обнимая так, что рёбра трещали. А девица-то сильная вымахала, подумалось навье. В зверином облике — без сомнения, красотка-волчица с чёрной лоснящейся шерстью, длинными стройными лапами и завораживающе синими глазами. В росте дочь лишь немного уступала Северге. Навья придушенно крякнула — это у неё вырвалось вместо смешка.
   — Детка, мне даже доспехи снимать не придётся — ты меня сама прямо сейчас задушишь, — прохрипела она. И добавила с осипшей, сдавленной нежностью: — Но зверь будет рад умереть не на поле боя, а в твоих объятиях. Самая сладкая смерть.
   — Матушка, скажи те слова, которые ты так боишься произносить, — ослабляя хватку и всматриваясь сквозь мрак Северге в глаза, всхлипнула Рамут. — Скажи их мне! Это всё, о чём я прошу!
   Северга зажмурилась и зарычала, проводя ладонью по лицу.
   — Когда ты родилась, я хотела назвать тебя «мучительницей», а не «выстраданной»... Надо было так и сделать, но твой отец меня переубедил. Что ж ты делаешь-то со мной, а? То зверя дразнишь, то душу наизнанку выворачиваешь...
   Сердце навьи зябко вздрогнуло: удушающе-крепкие, но такие желанные и спасительные объятия разжались, Рамут печально и замкнуто отвернулась и прислонилась к дверному косяку, озарённая светом звёзд.
   — Тогда я не прощу тебя...
   Она неумолимо ускользала под полог ночного неба с воронкой, и Северге хотелось выть, рвать, метать. Она швырнула в стенку сарая полено, топнула ногой, саданула кулаком по дверному косяку.
   — Рамут! — вскричала она вслед.
   В её охрипшем голосе прозвучала мольба, обречённость, нежная тоска и пронзительно-печальное обожание. Девушка остановилась и обернулась — грустная, с полными звёздного ожидания глазами. Северга приблизилась, сдавшаяся, поникшая головой и готовая на всё, лишь бы снова увидеть улыбку дочери и встретить грудью ураганные объятия.
   «Я. Люблю. Тебя», — ласково подсказывало медовое дерево у колодца.
   «Я. Люблю. Тебя», — умоляюще шептали, отражаясь в ведре с водой, звёзды.
   «Я. Люблю. Тебя», — с надеждой мерцала росой трава.
   Легко им было говорить! А Северга будто стояла на краю туманной пропасти, собираясь прыгнуть вниз. Но глаза Рамут ждали, и зверь с отчаянной, предсмертной сладостью в душе исполнил их приказ — прыгнул.
   — Я люблю тебя, — тихо проронила Северга. — И это больше, чем весь мир... Больше, чем что-либо на свете.
   Зверь не разбился о дно пропасти: руки любимой хозяйки не дали ему погибнуть — подхватили и крепко стиснули. Прильнув щекой к щеке Северги, Рамут прошептала:
   — И я тебя люблю, матушка. Прости меня, пожалуйста... Я сделала глупость, рассердив тебя. — И добавила со вздохом: — Ну вот, теперь ты не сможешь воевать...
   — Мне уже всё равно. — Северга закрыла глаза, ощущая щекой нежность кожи Рамут и прижимая дочь к себе. Осколочки склеивались, она чувствовала это тёплой щекоткой в груди. — Ты, Рамут, только ты одна, единственная. Лишь ты в моём сердце.
   Та, не размыкая объятий и глядя на Севергу торжественно и серьёзно, произнесла:
   — Я тоже обещаю не любить никого сильнее, чем тебя, матушка. Моё сердце принадлежит только тебе.
   — Нет, детка... — Навья вздохнула, прильнув губами к её лбу. — У меня уж так получилось и по-другому быть не может. Но ты ничего мне за это не должна. Более того, ты своё сердечко вольна отдать кому угодно. Ты свободна в этом.
   — И у меня не может быть по-другому! — воскликнула Рамут.
   Северга усмехнулась над её юной пылкостью.
   — У тебя ещё всё может быть. Какие твои годы... — И добавила, устало смежив веки и касаясь щекой виска дочери: — Бурная выдалась ночка... Кому-то, кажется, сейчас лучше пойти и всё-таки поспать.
   Рамут раскинула руки в стороны, словно приглашая звёздное небо упасть в её объятия.
   — О, я не хочу, не могу спать! Посмотри, как ярко светят звёзды... Как пьянит воздух! Как загадочно молчат горы... В такую ночь хочется думать о чём угодно, только не о сне!
   Северга задумчиво прищурилась, вскинув взгляд к звёздному шатру.
   — Пожалуй, ты права. Спать в такую дивную ночь — просто преступление. Хорошо, детка. Эта ночь — твоя. Пусть будет так, как ты захочешь. Как ты прикажешь. — Последние слова навья дохнула на ушко Рамут, приблизившись к ней сзади.
   Рамут с шальной и хмельной, звёздно-искристой улыбкой принялась раздеваться. Сначала Северга нахмурилась, а потом кровь толкнулась в виски жарким осознанием: та хотела перекинуться. Зов зверя, бег зверя, дух зверя. И пальцы навьи тоже принялись расстёгивать пуговицы.
   Две чёрные волчицы мчались вперёд: одна — со шрамом на морде и холодно-стальными глазами, мощная и широкогрудая, а вторая — стройная, изящная, с прекрасными сапфирами ясных очей. Сперва они бежали наперегонки, но поняли, что в быстроте не уступают друг другу. И тогда они просто стали наслаждаться скоростью, своей силой и песней ветра в ушах.
   Перед ними открылось озерцо: зеркало воды отражало ночную мерцающую бездну. Волчицы заскользили по тонкой плёнке хмари, оплетая друг друга прыжками, обвивая хвостами — они будто танцевали. Это было продолжение того танца на свадьбе Бенеды, только в волчьем обличье.
   Они спрыгнули на берег, и изящная волчица чуть пригнула голову и прогнулась на передних лапах — приглашала к игре. Волчица со шрамом приглашение приняла, и они сцепились в шутливой схватке, толкая друг друга, покусывая и катаясь по траве. Мать оказалась внизу, а дочь торжествующе стояла над ней — красивая, длинноногая победительница. Но вместо того чтобы утверждать своё превосходство, она лизнула «противницу» в нос. А та, извернувшись змеёй, прыгнула и повалила синеглазую красавицу, придавила её собой, вырвав победу.
   «Матушка, так не честно! Я же уже победила!» — Синеглазка стучала хвостом о землю, сучила лапами и трепыхалась. Но прижимали её крепко.
   «Не теряй бдительности, детка. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним». — И победительница лизнула проигравшую в уголок пасти.
   Дальше была уже не борьба, а тёплая истома единения душ. Они лежали рядом, тёрлись мордами, и сапфировые глаза сузились в ласковые, полные довольства и нежности щёлочки.
   «Какая же ты у меня красавица, Рамут. Даже когда ты волк, ты всё равно самая красивая на свете девочка. А я — чудовище».
   Стальные глаза не умели быть нежными. Зверь-убийца был холоден, свиреп и страшен своим обликом, его пересечённая шрамом горбоносая морда отталкивала и пугала: плоский, приплюснутый лоб, леденящий душу взгляд из-под низко нависающих бровей, а челюсти — смертоносное, жуткое в своём совершенстве орудие для убийства. Синеглазая волчица немного смутилась и пригнулась, положив голову между лап.
   «Не бойся меня, детка. Этот зверь не причинит тебе зла. А если посмеет обидеть тебя, сам себе вынесет смертный приговор».
   «Я не боюсь, матушка. Я люблю тебя... И это больше, чем что-либо на свете».
   «Ты — моя, Рамут. И я — твоя».
   Все самые жаркие, самые страстные ночи любви, проведённые ею в объятиях женщин, Северга была готова швырнуть в обмен на эту ночь — без колебаний и сомнений, радостно и легко. Она стоила того — и даже больше. Этот бег, эта пляска по хмари над звёздной бездной озера и эти три слова, отпущенные из сердца на свободу — всё это стоило целой жизни, брошенной на плаху, под меч палача, или отданной в кровавом месиве боя. Умирать можно было хоть завтра: счастье свершилось, и счастливее, чем сейчас, Северга уже стать не могла.
   Держали её, заставляя цепляться за жизнь, лишь объятия Рамут: «Нет, матушка, нет! Только не умирай...»
   Вернулись они домой уже под утро. Одежда лежала там, где они её оставили. Взяв лицо дочери в свои ладони и касаясь её лба губами, Северга прошептала со смешком:
   — Давно я не совершала таких безумств... На сон времени уже нет, но я не жалею.
   Темань, распаренная в бане и промятая руками Северги, благополучно проспала всю ночь, даже не заметив отсутствия супруги; когда навья тихонько забралась под одеяло, она только сонно застонала. Спать оставалось каких-нибудь полчаса — час, но Северга не чувствовала ни гнетущей тяжести век, ни усталой дрожи в теле. Глаза оставались свежими и ясными, а душа и разум — бодрыми.
   Видно, задремать ей всё-таки удалось: душа поплавком выскочила из сонной дымки на поверхность яви. В дверь кто-то настойчиво и всполошённо стучал.
   — Матушка! Матушка, проснись... Тётя Бенеда очень сердится...
   Северга вскочила, будто и не спала ни мгновения, и принялась быстро, по-военному, одеваться. Пробудившаяся Темань зевала, потягивалась и сонно спрашивала:
   — Кто там? Что случилось? Что такое?..
   Через мгновение Северга была уже за дверью. К ней прильнула испуганная, смертельно бледная Рамут.
   — Матушка... Тётя Беня на тебя очень сердится! Я... Она узнала, что ты меня ударила. Я бросила рубашку в корзину с бельём для стирки, а там оказались пятна крови с тех царапин... Я, наверно, схватилась за воротничок пальцами. Свиглаф, когда разбирал бельё, увидел и показал ей. Она стала меня спрашивать, откуда кровь, где я поранилась... Я пыталась соврать что-то, мол, когда катались верхом, зацепилась за ветку... Но тётю нельзя обмануть, она враньё чует. Пришлось сказать правду... Я только не стала говорить, почему ты это сделала. Сказала просто, что рассердила тебя.
   — Это неважно. — Северга успокоительно гладила дочь по плечам, чувствуя её мелкую дрожь. — Не волнуйся, детка. Всё будет хорошо. Иди к себе.
   Сами царапины уже зажили со свойственной для навиев быстротой, на щеке Рамут остались только едва заметные розовые полоски новой кожи, но и они были достаточной уликой. Северга, внутренне собранная до каменной твёрдости, спокойно вышла к колодцу, чтобы умыться свежей холодной водой. Звёздные россыпи растаяли на светлеющем рассветном небе, и ветерок бодрящим дуновением обнимал мокрое лицо навьи.
   — Вот ты где, дорогуша...
   Бенеда стояла в нескольких шагах, грозно насупленная, и засучивала рукава рубашки. За поясом у неё чернел свёрнутый кнут.
   — Я сама никогда не поднимала руку на Рамут и тебе не позволю, хоть ты и мать, — прорычала костоправка. — Этого не было, нет и никогда не будет в моём доме!
   Северга, не дрогнув лицом, скинула форменный кафтан, опустилась на колени и закатала рубашку на спине.
   — Секи меня, тёть Беня, — сказала она спокойно и покорно. — Кнут — это самое меньшее, что я заслуживаю за это.
   — И высеку, — процедила сквозь оскаленные клыки знахарка.
   Кнут свистнул в воздухе и жарко вытянул навью по спине наискосок. Северга не крикнула, только сцепила зубы.
   — Тётушка! Что ты делаешь?! Не надо! — вспорол утреннюю тишину отчаянный голос Рамут.
   — А ты не лезь! — рявкнула на неё Бенеда.
   — Матушка... Матушка!
   Упав на колени перед Севергой, Рамут рыдала и гладила дрожащими пальцами её лицо. Жгучие удары хлёстко свистели, и от каждого дочь вздрагивала всем телом. Северга могла только улыбаться ей страшным, кривым оскалом, впитывая это истерзанное сострадание; не столь болезненна была сама пляска кнута по спине, сколь рвали ей сердце слёзы и боль Рамут.
   — Ничего, детка, ничего... Я получаю по заслугам, — проскрежетала зубами навья. — Так надо, родная.
   Взмах — свист — удар — алая полоса на коже... Но боль уже не чувствовалась: спина была словно замороженная. Северга терпела без крика, принимая наказание, а вместо неё вскрикивала и содрогалась Рамут, не переставая рыдать — словно это её били. Сердце навьи облилось жарким, отчаянно-нежным осознанием: «Девочка ведь чувствует всё! Бенеда сечёт и её вместе со мной!»
   Нового удара не последовало: рука Северги, развернувшейся к Бенеде лицом, перехватила кнут и намотала на кулак. Сцепив зубы, навья поднялась на ноги, и расправившаяся рубашка прилипла к окровавленной, иссечённой крест-накрест спине.
   — Довольно, тётя Беня. Я это заслужила, но Рамут — нет.
   А девушка, склонившись вперёд и уткнувшись лбом в землю, тряслась от сильных, разрывавших ей грудь рыданий. Хоть её и не касался кнут, но под её рубашкой на спине проступала кровь — точно так же, как у Северги. Вот почему навья вдруг перестала чувствовать боль: Рамут забирала всё себе. Почему она не сжала кулак и не сказала: «Твоя боль у меня — вот здесь»? Может, была слишком потрясена, и у неё не получилось... Зверь-убийца с рёвом взвился на дыбы, и Северга вырвала у Бенеды кнут, отшвырнув его в сторону. Но на кого бросаться, кого рвать зубами за боль дочери, чудовищный волк не знал. Если уж на то пошло, то ему следовало отгрызть лапу самому себе — ту самую, которая поднялась на Рамут. Он сам был виноват во всём. Теперь — не только в том ударе, но и в этой порке, которую заслужил он, — он, а не Рамут, не его самоотверженная, любящая девочка.
   Бенеда сперва застыла в немом потрясении, а потом бросилась к девушке:
   — Красавица моя! Доченька! Что ж ты... Ах ты... Зачем же ты...
   Рамут, рыдая, вздрагивала так, будто кнут продолжал охаживать её по спине. Отталкивая руки Бенеды, она крикнула:
   — Не трогай меня! Я тебя не прощу, тётушка! Ты жестокая... Я не держу на матушку зла, я сама виновата, что рассердила её! Не прощу тебя... Я не останусь в этом доме! — И девушка, повиснув на шее Северги, с рыданием выдохнула: — Забери меня отсюда, матушка, возьми с собой...
   — Что тут происходит? — раздался голос Темани.
   В отличие от Северги, быстро одеваться она не умела, а потому вышла во двор только сейчас. Увидев на спине супруги кровь, Темань ахнула и побелела до синевы под глазами.
   — Северга... Тётушка Беня... Что это такое? Что случилось?! — бормотала она со слезами.
   — Меня слегка высекли, дорогая, — усмехнулась навья. — За дело, конечно. А вот Рамут в стремлении меня защитить перестаралась.
   — Забери меня, матушка, — дрожала дочь, прижимаясь к Северге. — Возьми с собой, прошу тебя... Если не заберёшь, я всё равно сама уйду...
   На Бенеду было жалко смотреть: её лицо помертвело, как мраморная маска, и на щеках на месте сбритых бакенбард ярче проступила синева.
   — Рамут... Доченька, не покидай меня, — глухо пробормотала она. — Ты же моя радость, мой свет в окошке... Как же я без тебя?
   Но Рамут лишь тряслась и цеплялась за Севергу, и той пришлось на руках отнести её в комнату и уложить в постель. Всё ещё испуганная и заплаканная, но на удивление быстро взявшая себя в руки Темань принялась хлопотать около них обеих, обмывая кровь; на повязки она пустила две своих чистых рубашки, безжалостно разодрав их на полоски. У Северги на исхлёстанной спине во многих местах лопнула кожа, а у Рамут ран не оказалось. Откуда же тогда взялась эта алая телесная жидкость, Северга могла лишь догадываться. Ей вспомнился рассказ дочери о том, как кровь хлынула у неё горлом, когда навья получила одно из своих тяжёлых ранений с почти смертельной кровопотерей.
   — Детка, так нельзя, так не должно быть, — шептала она, склоняясь над Рамут и нежно запуская кончики пальцев в волосы над её лбом. — Зачем ты сделала это, девочка? Зачем взяла моё, заслуженное?
   — Потому что люблю тебя, — коснулся её губ усталый выдох. — И ты это не заслужила...
   Северга могла только уткнуться лбом в её лоб.
   — Я — заслужила, — вздохнула она. — А вот тебе перепало зря. Эта связь... Она бьёт по тебе слишком сильно. А если меня убьют, что будет с тобой?
   — Тогда мне будет незачем жить, — слетело с посеревших губ Рамут.
   — Нет! — рыкнула Северга, сжимая её лицо ладонями. — Не смей даже думать так. Для чего тебе дана жизнь, по-твоему? Чтобы жить! Даже когда меня не станет. — И добавила тише и нежнее, с усталой хрипотцой: — Переживать своих родителей — это естественно. Так со всеми бывает. И надо жить дальше. А от тёти Бени не уходи, не надо. Это будет ударом для неё. Ты дорога ей, очень дорога, детка.
   — Матушка... — Рамут тихо заплакала, и её руки, поднявшись тонкими плетьми лозы, обвили Севергу за плечи и шею. — Я так устала быть с тобой в разлуке... Я хочу быть с тобой всегда...
   — Если опять разразится война, разлука неизбежна, — вздохнула Северга, прижимая её к груди. — Хоть здесь ты будешь меня ждать, хоть там, в моём доме... Никакой разницы, если не считать того, что тебе будет ещё и неуютно у меня, детка. И холодно. Ты не привыкла жить в городе.
   — Я привыкну, я ко всему привыкну! — жарко шептала девушка, вцепившись в Севергу с отчаянной тоской. — Возьми меня с собой, прошу тебя! Или я сама к тебе сбегу всё равно!
   — Вот что мне с тобой делать, а? — Северга закрыла глаза, прильнув щекой к нежной щёчке дочери.
   Сейчас оставалось только переодеть Рамут в чистую рубашку и ласково успокаивать её. На пороге комнаты показалась Бенеда — растрёпанная, бледная, растерянная и совершенно разбитая потрясением. Опустившись около постели Рамут на колени, она гладила девушку по плечам, по голове, пыталась целовать руки, а когда та отняла их и отвернулась к стене, сжавшись калачиком, знахарка стала целовать ей косу.
   — Дитятко моё... Доченька! Не уходи, не оставляй меня, — сокрушённо бормотала Бенеда. — Прости меня... Прости, что так вышло. Не ждала я, не думала, что ты вот так... подставишься! Ни одного из этих ударов ты не заслужила, счастье моё!
   — И матушка не заслужила! — садясь и загораживаясь подушкой, сверкнула глазами Рамут. — Ей и без того хватает боли и ран на войне! После всего, что она вынесла... После всей крови, которую она пролила... Никто не должен бить её! Что произошло между нами — только наше, и никто не имеет права судить матушку — ни ты, ни я!
   — Ежели ты уйдёшь — умру с тоски, — только и смогла проронить Бенеда.
   Спотыкаясь и шатаясь, как пьяная, она ушла, а Рамут уткнулась в подушку, и её плечи затряслись. Темань присела рядом и принялась ласково её утешать; у неё это хорошо получалось — намного лучше, чем у Северги. Оставив дочь заботам супруги, Северга отправилась верхом в Раденвениц — заказывать повозку к воротам усадьбы. Много было вещей — тащить в город неудобно, а мужей и сыновей Бенеды Северге обременять не хотелось. Повозку пообещали выслать сегодня к полуночи.
   Обязанности хозяина пришлось взять на себя старшему мужу Бенеды, Дуннгару: костоправка с горя напилась в дровяном сарае. Пришлось её там и оставить, потому что при попытке отвести её в постель она начинала буянить и драться.
   Рамут не выходила из своей комнаты даже к столу. Темань принесла ей обед, но девушка ни к чему не притронулась.
   — Тебе не жалко тётю Беню? — Северга присела рядом, пытаясь заставить её съесть хоть ложку каши и растёртых отварных земняков с солёными овощами. — Она тебя очень любит. Да родная ведь она тебе... По сути, она выполняла мои обязанности и заменяла меня.
   — Тебя мне никто не заменит, матушка! — Рамут вжалась Северге в плечо, вздрагивая и всхлипывая. И прошептала обжигающим эхом той звёздной ночи: — Ты, только ты одна, единственная...
   — И ты оставишь её в таком горе? Не знаю, как ты, а у меня сердце в клочья рвётся. — Северга сдержала тяжёлый вздох, который распирал грудь при мысли о лежащей в сарае костоправке. Никогда ещё навья не видела её в таком состоянии.
   Рамут заплакала ещё горше. Видно, сердце у неё тоже обливалось кровью, но решение она уже приняла.
   — Милочка, ты хотя бы не уезжай от тётушки со словами «не прощу тебя», — вздохнула Темань, нежно обнимая девушку за плечи и смахивая тонкими пальцами слёзы с её щёк. — Это очень, очень жестоко — оставлять её с такой тяжестью на душе. Поверь, я знаю, о чём говорю.
   Северга удержала на лице каменную маску, но глухая боль из их с Теманью прошлого поднялась, заворочалась разбуженным зверем. Увы, разговаривать с Бенедой сейчас было бесполезно: она напилась просто вдрызг, мертвецки. К ней и подходить-то никто не решался, ибо даже в таком состоянии она не утрачивала своей дикой звериной силы — дралась, не разбирая, кто перед ней.
   — Я оставлю ей письмо, — решила Рамут. — Только я не знаю, как всё это сказать... Слова все куда-то разбежались... И ком в горле.
   — Я помогу тебе выразить твои мысли, моя дорогая, — сказала Темань.
   Уж в чём в чём, а в этом она была сильна, следовало отдать ей должное. Прохаживаясь по комнате, она диктовала, а Рамут прилежно поскрипывала пером. У них вышло длинное, примирительно-проникновенное письмо, призванное смягчить боль расставания и убедить Бенеду хотя бы в том, что Рамут её неизменно любит и не держит обиды.
   — Это лучше, чем уезжать молча. Тётушке всё равно будет тяжело, но так она хотя бы будет знать, что между вами всё по-прежнему, и груз на её сердце хоть немного, но облегчится. Поверь, моя милая, это очень, очень важно. А часто это имеет решающее значение. — Темань взяла листки, пробежала по строчкам глазами и кивнула, удовлетворённая написанным.
   Рамут так ничего и не съела за весь день. Темань находилась с ней неотлучно, а Северга только заглядывала время от времени, бродя по окрестностям в мрачном расположении духа. Ей самой хотелось напиться, но позволить себе расклеиться сейчас она не могла. С одного бока сердце грела нежная радость — теперь она сможет видеть Рамут каждый день, целовать её утром и перед отходом ко сну, а с другого терзала ледяная печаль и тревога. До волчьего воя было жаль Бенеду, да и мысли о будущем ворочались тёмными осенними тучами: каково будет Рамут в городе — без любимых гор?
   Повозка прибыла даже немного раньше обещанного — в половине двенадцатого. Пока сыновья Бенеды помогали грузить вещи, Рамут обводила вокруг себя тоскующим, влажно сверкающим взором. Северга, сжимая её руки, тихо спросила:
   — Ты уверена, детка? Не пожалеешь ли ты о своём решении? Я-то буду безмерно счастлива видеть тебя рядом постоянно, но будешь ли счастлива ты? Ты здесь выросла, это твой дом. Город — это не твоя среда.
   — Я буду счастлива везде, где рядом ты, матушка, — сказала Рамут с тяжелой дрожью слёз в голосе.
   Когда пришло время садиться в повозку, над усадьбой раздался громовой рёв тоскующего зверя:
   — Рамут!
   Это кричала хмельная Бенеда. То ли ей кто-то сказал, то ли она сама почувствовала отъезд... Рамут затрясло, по лицу градом хлынули слёзы, и она зажала рукой растянувшийся в немом вопле рот. Впитывая неукротимую дрожь её тела своими объятиями, Северга сипло проговорила:
   — Я не могу увозить тебя, детка. Это выше моих сил.
   Дочь неистово стиснула её, прильнула в исступлённом порыве единения, сильная даже в своём горе.
   — Я не могу без тебя, матушка... Это больше, чем что-либо на свете... — Девушка покрывала поцелуями всё лицо Северги, её дыхание судорожно рвалось и билось раненой птицей.
   Навья поймала её губы своими, подхватила на руки и отнесла в повозку. Темань уже ждала внутри — с бледным скорбным лицом, не вытирая медленно катившихся слёз.
   — Трогайте, — кратко и глухо бросила Северга носильщикам, усадив Рамут и вскочив в повозку.
   Дрожь продолжала трясти Рамут, не давая её плечам расслабиться ни на миг. Северга сперва полагала, что это — от слёз и разбушевавшихся чувств, но на подъезде к Раденвеницу стало ясно, что всё намного серьёзнее. Пощупав лоб девушки, Темань охнула:
   — Северга, она вся горит... Она больна!
   Рамут бил озноб — без сомнения, озноб горя. Недуг схватил её в свои лапы быстро, скрутил мощно и беспощадно. Припоминая, Северга понимала: начался он ещё там, в усадьбе, когда дочь услышала крик Бенеды и задрожала всем телом. Сейчас, через каких-то три часа езды, она уже падала на плечо Темани в бредовом забытьё.
   — Иди-ка на моё место, а я сяду с ней, — сказала навья жене, поддерживая Рамут.
   Дочь бессознательно льнула к ней и цеплялась, будто утопающая. Северга хотела укутать её своим плащом, но у теплолюбивой и предусмотрительной Темани было с собой кое-что получше — толстое шерстяное одеяло. В него Рамут и завернули, под ноги ей подставили платяные дорожные ящики, а сверху — узлы для мягкости. Места в повозке не хватало, чтоб устроить Рамут лёжа, можно было лишь обеспечить её ногам вытянутое положение — с одного сиденья на противоположное. В Раденвениц они прибыли в четвёртом часу утра, и Северга сразу побежала на поиски горячих отваров — тэи и мясного. Удалось раздобыть тот и другой. Впрочем, мясной Темань сразу забраковала, сказав, что он как-то подозрительно пахнет. Северга понюхала: вроде ничего, кислятиной не несло. Но рисковать не стала, дав дочери только отвар тэи.
   На следующей остановке Рамут немного пришла в себя, открыв глаза. Северга на руках отнесла её в уборную в отделении Извозного Двора.
   — Давай, детка, не стесняйся... Что естественно, то не безобразно.
   В чане нашлась горячая вода, и Северга бережно обмыла Рамут ниже пояса. Та мучительно краснела, но навья шептала ей на ушко:
   — Ничего, моя сладкая. Когда-то ты была совсем кроха, и я делала всё это каждый день. Мыла тебя, вытирала твою попку... Просто представь, что ты маленькая. Доверься мне, матушка с тобой. Всё будет хорошо.
   На следующей остановке сердобольный начальник отделения предложил им пересесть из обычной повозки в удобную — со спальным местом. За удобство, конечно, пришлось доплатить — как и за постель с пуховым одеялом. Её предварительно прогрели бутылками с горячей водой и только потом уложили Рамут. Темань безошибочно выудила из узла (как она помнила, где у неё что лежит?!) тёплые шерстяные носки и надела девушке. Она сидела у её ног, а место у изголовья дочери бессменно занимала Северга.
   Темань сморило, и она прикорнула, поникнув головой на изножье постели. Привалившись к подушке дочери, Северга смотрела на супругу с усталым теплом под сердцем. Эта совместная забота о Рамут сближала, соединяя их незримыми новыми узами. Темань озябла во сне, и Северга укутала её сложенным вдвое шерстяным одеялом.
   Весенняя ночь дышала тревогой и холодом — опять бессонная. Северга уже сбилась со счёту, которая подряд — то ли третья, то ли четвёртая... Всё перепуталось, слилось в одну мучительно длинную ленту дороги. Голова сама клонилась на подушку, рядом с головой дочери; как Темань когда-то, Рамут дрожала под одеялом, и Северга была готова отдать всю свою кровь до капли, всё тепло своего тела, всё своё дыхание, чтобы согреть её.
   Отдать всё, повернуть время вспять, исправить то, что уже исправить нельзя.
   Снег лепестков превратился в обычный — хрусткий, белый и холодный. Он скрипел под ногами, а от мороза смерзались ноздри. Доспехи ледяным панцирем сковывали грудь. Маленькая девочка расчищала заметённое за ночь крыльцо, а потом захотела пить: пересохло в горле от жаркой работы. Проворно достав ведро воды из колодца, она уже хотела зачерпнуть ковшиком, но увидела Севергу.
   Дочка не узнала её, испугалась. Далеко не все взрослые выдерживали взгляд навьи, а девочка уж тем более обмерла, вжавшись в каменную кладку колодезной стенки. Северга выпила несколько глотков воды.
   — Не поздороваешься? («Хоть словечко мне скажи, козявочка моя... Ну же, не обмирай!»)
   У Рамут всё слиплось в горле, и она выдавила, жмурясь под ледяным взором страшного воина:
   — Здр... Здравствуй, господин.
   — «Господин»... — Кривая усмешка морозно-стылых, неподатливых губ. — Совсем, что ли, не узнаёшь? («Ну неужели твоё сердечко тебе ничего не подсказывает? Когда тебе было три годика, я приезжала к вам. И тётя Беня, наверняка, рассказывала тебе про меня...»)
   Если взять её на руки — узнает или ещё больше испугается? А может, так лучше? Пусть лучше боится, чем любит. Не больно будет терять. Гырдан правильно поступил — не навещал её вообще, чтоб не привязывалась. «Ты совсем о ней не думаешь?» — спросила однажды Северга. «Стараюсь не думать, — ответил он. — Если я буду думать о ней, я проложу между нами связь, мостик, по которому однажды и её мысли побегут в мою сторону. И тогда я не выдержу, брошусь к ней. И всё, пиши пропало. Если её ручонки хоть раз обнимут мою шею — это конец. Я буду принадлежать не битве, а ей. Я уже не смогу сражаться так же яростно, не жалея жизни, я буду беречь себя ради неё, я стану слабаком. Скоро меня не станет, старушка. Чую задницей, недолго мне осталось топтать землю. Ей будет легче пережить мою смерть, если мы никогда не увидимся. Того, кто никогда не был живым перед её глазами, легче отпустить. Мой тебе совет: не навещай её. А если всё-таки навестишь, не касайся её, не обнимай, не ласкай. Не сближайся». «Тебе легко говорить, — скривилась Северга. — Ты не кормил её грудью шесть месяцев. Не купал её, не укладывал спать, не гладил её маленькое пузико, когда у неё колики. Она ни разу не написала на тебя. И не разу не срыгнула тебе на плечо. И не цеплялась ручкой за твой палец. Она не была у тебя в брюхе, Гырдан! И не стучала тебе изнутри по почкам своими крошечными кулачками. Всё, что ты сделал — это вставил своего дружка в меня».
   А Гырдан, глядя на неё льдинками своих бесстыже-насмешливых глаз, протянул: «Мда-а, старушка... А советы-то мои опоздали. Ты у нас уже пропащая. Сердце твоё — уже в ручонках этой маленькой красотки навсегда. Не обижайся, детка, но ты уже не воин».
   «Да пошёл ты!» — рассердилась тогда Северга.
   С той поры она всем доказывала, что она — воин и больше никто. И себе — тоже. Как ей казалось, успешно.
   Но Рамут дрожала. Это не мороз пробрался к ней под одежду, это озноб горя сотрясал её тельце, и Северга должна была спасти её. Если она сейчас не возьмёт её на руки, не будет этой звёздной ночи, этого волчьего бега и звериной пляски. Не будет этих трёх мучительно-страшных и таких сладких слов. Прошлое, настоящее, будущее — всё сошлось в одной точке, единое и неразделимое, легко перетекающее одно в другое. Подхватив Рамут, Северга коснулась дыханием её щёчки.
   — Открой глаза. Посмотри на меня. («Больше всего я боюсь, что тебе придётся меня хоронить, малышка. Но это — такая же неизбежность, как эти три слова. Рано или поздно ты вытянула бы их из меня: зверь-убийца в твоих руках всегда превращается в щеночка. Я хотела бы уберечь тебя от боли, но, видно, уже не получится. Вот такая цена у этих слов, милая».)
   Рамут тряслась — то ли от озноба, то ли от страха, а может, от того и другого вместе.
   — Не убивай меня, господин, прошу тебя...
   Чтобы спасти её, нужно было сказать другие слова — не те, которые Северга сказала тогда. Их было очень трудно произносить: суровые губы не гнулись, полотно нежности рвалось — свадебный наряд уже не сшить, но перевязать раны — сойдёт.
   — Козявочка... Я — твоя мама. Как я могу убить тебя, о чём ты говоришь! Я думала, что нам лучше не видеться, но... Я по тебе соскучилась. Не могу без тебя.
   Как порой дождь может идти при лучах небесного светила, так и у Рамут рыдания мешались со смехом — с каким-то недетским исступлением, надломленным и усталым, но светлым. Так не могла смеяться десятилетняя девочка; из её глаз лились слёзы нынешней Рамут — той, что лежала сейчас в повозке, охваченная недугом.
   — Матушка... Я так ждала этих слов. Мне так плохо сейчас... Так холодно!
   Да, прошлое и настоящее слились, и плод их слияния Северга прижимала к себе — дрожащий, обнимающий её за шею, заплаканный и измученный.
   — Прижмись ко мне, — шепнула она. — Я согрею тебя. Прошу тебя, поправляйся. Ты нужна мне... Нужна, как никто на свете!
   Она внесла её в дом. Дуннгар растапливал камин, присев на корточки.
   — Здравствуй, Северга, — поприветствовал он, поднимаясь. — В отпуск?
   — Нет, у меня дело поважнее, — сказала навья, подходя с дочкой к креслу.
   Она сняла выстуженные морозом доспехи, чтобы Рамут могла прильнуть к живой и тёплой груди. Но этого тепла было мало, и навья попросила мужа Бенеды подкинуть дров в камин. Тот выполнил её просьбу, но поленья отчего-то не разгорались.
   — Старина, ты что, раздувать огонь не умеешь? — досадливо и раздражённо бросила Северга. — Рамут надо срочно согреть — не видишь, её трясёт?
   А Дуннгар улыбнулся хитровато-загадочно.
   — Так ведь огниво-то у тебя, госпожа Северга. — И он постучал себе пальцем по груди — напротив сердца.
   Всё происходило со сказочной причудливостью сна и ощутимым, осязаемым правдоподобием яви. Северга поднесла к своей груди ладонь, и оттуда к ней в горсть выскочила колючая, горячая искорка — непоседливый лучистый шарик. Рамут с улыбкой тронула его пальчиком, ойкнула.
   — Жжётся...
   Упав на поленья, шарик заставил их затрещать и вспыхнуть с такой силой, что Северга с дочкой даже подались назад от жаркого дыхания огня. Рамут, прильнув щекой к лицу навьи, блаженно жмурилась и уже не дрожала, а Северга, обнимая её хрупкие плечики, не верила своему счастью. Неужели недуг прошёл?
   Глаза Северги открылись навстречу поднимающимся ресницам Рамут. Их головы лежали на одной подушке; навья, видно, задремала, прикорнув на изголовье дочери. За окошками повозки брезжил рассвет, а в ногах у Рамут скрючилась Темань, укутанная свёрнутым одеялом. Во сне она его бессознательно придерживала рукой, чтоб не соскальзывало.
   — Доброе утро, матушка, — прошептала Рамут с улыбкой, кроткой, как сама заря.
   — Доброе утро, милая. — Северга села прямо, размяла затёкшую шею и только после этого заметила, что дочь больше не трясётся. Корка тревоги на сердце покрылась трещинками, сквозь которые сладко и тепло заструилась радость. — Девочка, как ты? Тебе лучше?
   — Лучше, матушка.
   Рамут повернулась на бок, не сводя с Северги ласкового взгляда, от которого навья впадала в глуповато-нежное, хмельное состояние. Зверь по-щенячьи радовался и своими прыжками разносил повозку в щепки. А Рамут, выпростав руку из-под одеяла, коснулась груди Северги:
   — Огниво у тебя в сердце.
   Самая короткая продолжительность озноба горя насчитывала в среднем десять дней, но Рамут справилась с недугом за пять. На пятый день пути у неё остались лишь слабость и головокружение, и из повозки Северга выносила её на руках — закутанную в одеяло, хотя дочь больше и не мёрзла. Но навья перестраховывалась. В самой тёплой из гостевых комнат она водворила Рамут в постель, укрыла и велела дому приготовить для неё чашку свежего отвара тэи и завтрак — молочную кашу и сырные лепёшечки. На мясной пище она решила не настаивать. Себе и Темани она заказала открытые пирожки с мелко рубленной смесью мяса и крутых яиц, посыпанные тёртым сыром.
   — Дом, — сказала она. — Запиши Рамут не как гостью, а как жильца. Это моя дочка, теперь она будет жить с нами.
   «Слушаюсь, госпожа Северга. Госпожа Рамут, добро пожаловать».
   Рамут была потрясена способностями одушевлённого дома-слуги.
   — Как-то немного неуютно, — смущённо улыбаясь, сказала она. — Как будто кто-то всё время наблюдает...
   — Пусть тебя это не беспокоит, — усмехнулась Северга. — У дома нет зрения в обычном смысле. Наше местоположение в комнатах он определяет другими способами. Так что, — добавила она, подмигнув, — можешь раздеваться смело, никто за тобой не подсматривает. А если тебе что-то понадобится, просто попроси: «Дом, сделай то-то и то-то». И всё.
   Кусочек масла золотисто таял в тарелочке с кашей, отвар янтарно дымился в чашке, а Северга, упиваясь тихим счастьем, не могла отвести от Рамут глаз — сидела на краю постели и смотрела, как дочь ест. Та улыбалась, прятала глаза и жевала всё более вяло — словом, опять смущалась.
   — Да, я знаю, у меня такой взгляд, что кусок в горле застревает, — вздохнула навья. — Кушай, детка, не буду тебе мешать. Как доешь, просто прикажи дому убрать столик с посудой. И отдыхай, ты ещё слаба.
   Поцеловав Рамут в макушку, она сама отправилась за стол, где её ждала Темань. Супруга уже успела переодеться из дорожного в домашнее.
   — И всё-таки, что между вами произошло? — спросила она, когда они заканчивали завтракать. — Что Рамут должна была сделать, чтобы довести тебя до белого каления?
   Успокоившийся было зверь-убийца заворочался внутри, заворчал, приподнимая губу и показывая клыки.
   — Не будем об этом, дорогая, — сухо сказала навья. — А то ты тоже преуспеешь в доведении меня до этого состояния. Лучше не ищи новой встречи со зверем. В прошлую, мне помнится, вы не очень поладили.
   — Как скажешь. — Темань вежливо улыбнулась и чуть кивнула, колко и нервно блеснув разом похолодевшими глазами. — Нарываться — опасно, это я хорошо усвоила.
   — Вот и умница. — Северга, смягчая острый угол, чмокнула супругу в щёку и поднялась из-за стола. — Всё, что меня беспокоит сейчас — как устроить Рамут. Она уже не дитя, ей нужно либо учиться, либо работать. Думаю, она предпочла бы второе, но боюсь, чиновничьи препоны не дадут ей заняться врачеванием в городе. На эту деятельность нужно разрешение, а без свидетельства об образовании его не получишь.
   — У меня есть кое-какие связи, — подумав, молвила Темань. — Но не уверена, что удастся всё провернуть. Не исключено, что Рамут придётся учиться, чтоб соответствовать требованиям закона.
  
  
   Часть 6. Помощник по особым поручениям
  
   Возможность уладить вопрос с разрешением на врачебную работу за определённую сумму была, но Рамут сама не пожелала прибегать к нечестным путям. Всякая кривда претила её чистой душе, а учиться она любила, и деньги, которые Северга была готова пустить на взятку, пошли на оплату её учёбы в Высшей врачебной школе города Дьярдена. Рамут решила осваивать сразу два направления врачевательной науки — родовспоможение и хирургию, общую и костную. Было в этой школе и отделение военных лекарей, но туда брали в основном мужчин: для женщин война считалась в Нави слишком грязным и неподобающим делом. Неугомонная и жадная до наук Рамут хотела сунуться и туда, но Северга сделала всё, чтобы её от этого отговорить.
   — Детка, я не понаслышке знаю, что такое война, — сказала она. — Нечего тебе там делать, уж поверь мне. Записавшись на это отделение, ты станешь военнообязанной. И в случае чего тебя могут призвать. Ты представляешь себе, что такое быть военным лекарем? Боюсь, что слишком смутно. А вот я, когда валялась со своими бессчётными ранами, повидала этих ребят немало. Они подвергают свои жизни опасности наравне с воинами. И их тоже могут убить, хоть и существует на войне неписанный закон — врачей не трогать, даже вражеских. Но законы законами, а на деле бывает всякое. Они тоже гибнут. Я не хочу для тебя такой судьбы. Кто угодно, только не ты!
   Всю свою отчаянную нежность, весь страх за дочь, всю свою страсть, которая была больше, чем что-либо на свете, Северга вкладывала в эти слова, сжимая плечи Рамут и пронзая её испытующе-стальным взором. Ответом ей стала ясноокая, ласковая улыбка и крепкие, пьянящие объятия.
   — Сокровище моё, — прошептала навья, закрывая глаза и растворяясь сердцем и душой в этих объятиях. — Не суйся в кровавое месиво, прошу тебя. Я запрещаю тебе это, слышишь? Если с тобой что-то случится, я умру. Тут же. Ты для меня — всё. Этот проклятый мир не стоит ни одной капельки твоей крови. Если в нём не станет тебя, моя жизнь будет кончена.
   Щёчка Рамут прильнула к её лицу, а объятия стали ещё крепче, и Северга сладко задыхалась в них, гладя чёрный шёлк волос дочери.
   — Я тебя тоже очень-очень люблю, матушка, — согрел ей ухо нежный шёпот.
   Жажда Рамут объять необъятное удивляла преподавателей. Они сомневались, сможет ли она, выросшая в деревне и получившая самое скромное домашнее образование, осилить такое количество дисциплин высшего учебного заведения, учась сразу на двух отделениях. Они не знали, что эта ученица уже почти всё постигла на деле под руководством тётушки Бенеды, а также обладала необыкновенным даром видеть тело насквозь, ломать кости, ставить их на место и сращивать, не касаясь больного и пальцем. Практические навыки ей оставалось только соединить с теорией, и она обнаружила в ходе учёбы ещё одну яркую способность — невероятную, бездонную память. Лишь пробежав глазами страницу учебника, она запоминала её наизусть. Но это была не тупая зубрёжка, Рамут усваивала всё осознанно, а в некоторых вопросах даже осмеливалась спорить со светилами врачевания, написавшими эти учебники, доказывая, что кое-где они ошибаются. Это юное дарование, не признающее ничьих авторитетов, стало настоящей головной болью для наставниц. На третьем году обучения Рамут осмелилась изложить собственные взгляды в довольно объёмной работе, озаглавленной «Некоторые заблуждения современной врачебной науки». Работу не пропустили в печать, а саму Рамут едва не исключили. Получение разрешения на врачевание было под угрозой, и Темань уговаривала девушку:
   — Ну не спорь ты с ними! Зачем тебе это? Вот окончишь школу, получишь свидетельство — тогда и вороти всё, что хочешь.
   — Тётя Темань, у меня просто нутро не выносит заучивать как непреложную истину то, что на самом деле ошибочно! — горячилась Рамут.
   А Северга втайне гордилась дочерью, видя в ней своё отражение и продолжение. Страсть, бунт, упрямство — всё это было близко, знакомо и родственно её сердцу, её собственному нутру и нраву. «Моя кровь», — думала она, с нежностью глядя на Рамут, и светлое торжество единения возгоралось в ней к самым небесам — большее, чем что-либо на свете.
   — Ты умница, детка, — сказала она. — Но пока ты не получила свидетельство об образовании, будь всё-таки поосторожнее. Не спеши, всему своё время. Ты заткнёшь всех этих закосневших «светил» за пояс обязательно! Непременно сотрёшь в порошок, я не сомневаюсь ни мгновения. Твоей светлой головке всё по силам. Но пока ты ещё птенчик. Вот окрепнут крылышки — тогда и полетишь. И подымешься выше всех. Но помни: птица, которая летит выше всех — одинокая. За всё приходится платить, милая.
   Дамрад не вела войн с соседями, наращивая силы и готовясь к большому походу на Явь, и Северга снова несла службу дома. Темань вставала утром не раньше восьми, а Рамут и в городе оставалась ранней пташкой. Она запросто поднималась в полпятого, освещая утренний сумрак сиянием своих глаз и улыбки. Совместный завтрак с нею и неизменный поцелуй перед выходом из дома стал для Северги такой же необходимостью, как купель, дыхание, пища, но она не могла не видеть, что Рамут тоскует по местам, ставшим для неё родными, и по семье, в которой она выросла. Бросаясь в учёбу с головой, она пыталась глушить эту тоску, но печальная искорка мерцала в её глазах даже при улыбке. В первый год она написала в Верхнюю Геницу несколько писем, но ответов не последовало.
   — Почему тётя Беня не отвечает? — изводилась Рамут. — А если с ней что-то случилось? А вдруг она... умерла?
   «Умру от тоски по тебе», — эти прощальные слова Бенеды, должно быть, сейчас резали её хуже острого ножа.
   — Детка, не накручивай себя, — успокаивала Северга дочь. — Если б с тётушкой что-то случилось, нас бы уже давно оповестили. Она ещё нас всех переживёт.
   Но это молчание доводило Рамут до слёз, что вкупе с напряжённой учёбой могло привести её на грань новой болезни. Не в силах больше смотреть на это, Северга сама написала в Верхнюю Геницу, но не Бенеде, а её старшему мужу, Дуннгару.
  
   «Дружище Дуннгар, — писала она, — если можешь, черкни пару слов. Как там тётя Беня? Жива, здорова ли? Рамут очень переживает из-за её молчания. Расставание было тяжёлым и для неё, и по дороге в город она у нас заболела ознобом горя. К счастью, с недугом она справилась быстро, но сейчас держится из последних сил. Если тётушка обижена, пусть не отвечает, если не хочет. Нам важно лишь знать, что с нею всё в порядке».
  
   Вскоре пришёл ответ от Дуннгара.
  
   «Многоуважаемая г-жа Северга! Дорогая душенька Рамут!
   Наша драгоценная супруга г-жа Бенеда жива, вполне здорова и бодра. Вкалывает, как проклятая, несмотря на то, что по благословению богини нашей пребывает на сносях: Верглаф, новенький наш, постарался. Но дома её не удержишь, сами знаете. Так что обидами себя изводить некогда ей. А что не отвечали на письма, за то просим великодушно простить нас! Пусть дражайшая голубушка Рамут не переживает и ни в коем разе не болеет. Здоровья ей крепкого, сил и ума цепкого для учёбы. Скучаем мы все тут по ней, шлём привет и поклон».
  
   Рамут тихо роняла слёзы облегчения на подушку, прижимая письмо к груди.
   — Ну, вот видишь, ничего с тётушкой не случилось плохого, — молвила Северга, поглаживая её по волосам. — Всё хорошо. Вон, даже пополнение в семействе ждут... Так что зря ты себя изводила, детка.
   А уже спустя два дня после получения этого письма, поздним дождливым вечером дом оповестил их о прибытии гостьи. Рамут, напившаяся на ночь успокоительных капель, даже не проснулась от звона, и Северга, набросив плащ, вышла в сырой полумрак двора. Из повозки неуклюже выкарабкивалась сама Бенеда — в свободном, мешковато сидящем кафтане. Его полы распахнулись, открыв огромный живот под складками просторной рубашки.
   — Тётя Беня! — вскричала Северга, подскакивая и подавая ей руку. — Зачем же ты ехала — на сносях-то? Написала бы...
   Бенеда, пыхтя и отдуваясь, вылезла. И сразу, без приветствий и предисловий, спросила:
   — Где Рамут? Что с ней?
   — Так дома, в постели, где ж ей быть ещё в такой час! — ответила навья, с улыбкой любуясь округлившейся, необъятной Бенедой, даже в своём глубоком «интересном положении» не утратившей звериной неуёмной силы и напора. Лохматые бакенбарды снова топорщились на угрюмо-встревоженном лице костоправки. Северга живо представила себе, как вся семья отговаривала её от поездки, но если тётушка Бенеда что-то решила, остановить её не мог никто. Даже готовое вот-вот родиться дитя.
   Пришлось проводить её в дом. Шагала Бенеда вразвалочку, но споро, от поддержки отказалась:
   — Чай, не хворая я, сама ходить могу покуда.
   Остановившись на пороге комнаты Рамут, она долго смотрела на спящую девушку, а потом шумно выдохнула с облегчением. Северга испытала укол совести: зря она обмолвилась в письме о болезни дочери — это, наверно, и заставило Бенеду сорваться в город, к ней. Но откуда ж навье было знать, что тётушка — в ожидании очередного отпрыска?
   — Дитятко ты моё, — вздохнула костоправка, присаживаясь на край постели и склоняясь над Рамут.
   Глаза девушки открылись и несколько мгновений смотрели на гостью, медленно наполняясь слезами, а потом Рамут села и порывисто, судорожно обняла Бенеду.
   — Тётя Беня... — заплакала она.
   — Чего ревёшь-то? — Зычно-грудной, сильный голос костоправки дрожал от глубинного волнения. — Чего сопли-то развела?.. Ну-ка, перестань! Перестань, кому сказала... А то я сейчас сама с тобой зареву!..
   Глаза у неё и правда увлажнились и усиленно моргали: гладя племянницу по голове, знахарка старалась удержать слёзы.
   — Прости меня, тётя Беня, — всхлипывала Рамут, уткнувшись тётушке куда-то в шею.
   — Всё, всё. — Костоправка успокоительно похлопывала её по лопатке. — Прощать нечего, дитятко. Кто я, чтоб держать тебя? Вольна ты жить где хочешь и с кем хочешь. Тем более, не с чужими людьми — с матушкой родной. — И, подцепив пальцем подбородок Рамут, спросила с усмешкой: — Учишься тут, что ли?
   — Да, тётушка, — вытирая слёзы, улыбнулась девушка. — Тут без этого никак. Если хочешь врачеванием заниматься — предъяви бумажку, что ты этому учен. Да не у кого-нибудь, а во врачебной школе.
   — Придумают же в городах мороку! — хмыкнула знахарка. — Я как-то всю жизнь без бумажек обхожусь — и ничего. Никто ничего не проверяет, хоть и знают обо мне многие.
   — Ну, сёла редко проверяют, а в городе с этим строго, — вздохнула Рамут. И спросила с робкой улыбкой: — Можно потрогать?
   — Да трогай, гладь, — усмехнулась Бенеда, прикладывая её руку к своему животу. — Верглафова работа. Всё надеюсь девку родить... А ежели опять мальчонка будет — ну, я не знаю тогда!.. Не судьба, значит.
   — Ой, тётя Беня, зачем же ты ехала в такую даль! — покачала головой Рамут. — Тяжело же...
   Бенеда взяла её лицо в свои ладони и чмокнула в обе щеки.
   — А чтоб ты, родная, меня своими глазами увидала — живую и здоровую. И ничего не придумывала себе, глупостей всяких в голову не вбивала. И не вздумай мне хворать тут!.. Поняла? Не вздумай.
   Рамут бросила укоризненный взгляд на Севергу и обняла тётушкин живот. На пороге тем временем показалась Темань — в шёлковом домашнем халате, но с уложенными волосами, припудренная и в украшениях. Увидев обнявшихся Рамут и Бенеду, она растрогалась до слёз.
   — Ох, тётушка Беня, тебе надо скорее устраиваться на отдых! — захлопотала она вокруг беременной знахарки. — Ехать в такую даль на таком сроке — это безумие! Разве можно так?
   — Ничего, ничего, — прокряхтела Бенеда. — Мне б только как-нибудь помыться...
   — Нет ничего проще! Дом, приготовь тёплую купель и чистые полотенца! — велела Темань.
   Как и Рамут в своё время, костоправка подивилась такому обслуживанию со стороны чудо-дома.
   — Ну у вас тут и чудеса! — качала она головой. — Это что, вот сюда залезать надобно? — Она показала на мраморную купель, полную воды с душистой мыльной пеной и благовонной солью.
   — Именно так, тётушка, — засмеялась Рамут. — Я тоже привыкнуть долго не могла, но оказалось, что жить в таком доме очень удобно! Он сам всё делает: и стирает, и готовит, и посуду моет, и обед подаёт, и сам себя убирает.
   — Мда... Час от часу не легче, — пробормотала Бенеда.
   После омовения знахарка переоделась в чистое и улеглась в постель. Она покряхтывала и морщилась, и Рамут встревожилась:
   — Что такое, тётя Беня? Схватки?
   — Да так, ноет слегка — может, с дороги... Ничего, родная, не беспокойся. Может, и ложная тревога. У меня уж было такое дней семь назад. — Костоправка долго не могла угнездиться, проваливаясь в перину. — Ух, мягко-то как... Непривычно. А у меня поясница, будь она неладна, побаливает...
   — Ну, не на полу же тебе ложиться, тётушка! — Темань заботливо укрывала знахарку одеялом. — Спокойной тебе ночи и сладких снов!
   — И тебе, дорогуша. — Бенеда откинулась наконец на подушку. И, поманив к себе пальцем Рамут, шёпотом спросила: — А где у вас тут... Ну... это... Нужник? Я так, на всякий случай...
   — Рядом с купальной комнатой, — улыбнулась девушка.
   Но тревога оказалась не ложной. Не успели все в доме улечься, как из гостевой спальни послышались громкие стоны и рык. Все бросились туда — кто в чём: Северга на ходу натягивала штаны и рубашку, Темань куталась в халат, не попадая в рукава, а Рамут, как оказалось, вообще не раздевалась. Видно, своим чутьём она предугадывала, что ночь выдастся бессонная.
   — Кажись, и впрямь рожаю я, — прорычала костоправка сквозь звериный оскал. — Где у вас тут можно устроиться-то? Кроватку жалко, кровища сейчас будет... Или тюфячок хоть какой соломенный подстелить... А то перину потом только сжечь и останется.
   Тюфяков не нашлось, но Рамут придумала выход: устроить тётушку в купели, подложив ей под спину подушки и усадив на свёрнутые в несколько слоёв полотенца. Едва усевшись, Бенеда взревела и загнула такое многоэтажное нечто, что даже самому пятисотенному Вертверду не снилось. Был бы жив — восхитился бы. Темань сперва покраснела, а потом начала бледнеть — видно, при мысли о предстоящей «кровище». Бенеда зыркнула на неё.
   — Чего посерела, как глиста? Топай-ка отсюда, пока в обморок не хлопнулась. — И добавила, обращаясь к Рамут и показывая на её дорогую рубашку: — Кружавчики-то сними, сейчас ведь с головы до ног уделаешься...
   Рамут переоделась в свои простые вещи, привезённые из Верхней Геницы, и закрылась с тётушкой в купальной комнате.
   Ни о каком сне, конечно же, не могло быть и речи. Из купальной то и дело доносился хриплый, низкий рёв, будто там билось в смертельных муках какое-то огромное чудовище. Темань сидела на постели бледная и грызла ногти.
   — Может, стоит вызвать врача? — дрожащим голосом проговорила она.
   — Справятся, — уверенно кивнула Северга. — Тётушка сама всю жизнь роды принимает, а Рамут — её ученица, уже почти готовый врач.
   Бенеда тем временем так заревела, что стёкла в доме вздрогнули, а в глазах Темани студнем задрожал ужас. Северга усмехнулась:
   — Всё ещё хочешь стать матерью?
   — Уже не уверена, — пробормотала супруга.
   Навьи обычно рожали быстро, управляясь за два-три часа, но дело уже шло к утру, а в купальной что-то застопорилось. Костоправка перестала не только рычать, но и стонать, а между тем крика младенца не было слышно. Наконец показалась Рамут — сосредоточенно-бледная, с высоким, как звонкая струна, напряжением в широко распахнутых, застывших глазах.
   — Тётя Беня не может разродиться, — сказала она. — Мне придётся делать разрез. Матушка, помоги немного, ладно?
   — Я в твоём распоряжении. Говори, что делать. — Навья поднялась, закатывая рукава.
   Темань осталась в спальне нервничать в одиночестве, а Северга с Рамут вошли к измученной роженице. Глаза Бенеды ввалились, словно у умирающей, осенённые усталыми тенями, пряди волос липли к покрытому испариной лбу. Впрочем, в тёмных зрачках у неё по-прежнему горел неукротимый, неугасимый огонёк, колюче-звериный и упрямый. Она не собиралась сдаваться.
   — Застряли мы, — проскрежетала она зубами. — Схваток нет... Дольше ждать нельзя, будешь резать, Рамут... Ничего другого не остаётся. Вот только внушение на меня не действует, в том-то и беда... Придётся так.
   «Так» — то есть, без обезболивания, в полном сознании бороться с клыкастым зверем-врагом, терзающим тело. Кто был на это способен? Какой силой нужно было обладать, какой выдержкой и волей к жизни, чтоб вытерпеть такое? Рамут так побелела, что Северга уже хотела бросаться к ней и ловить в объятия, но девушка устояла, лишь закусив губу и глядя неподвижно перед собой потемневшими глазами, полными ужаса и решимости. Бенеда похлопала её по руке.
   — Ну-ну... Ничего, дитятко, я сдюжу. Выпила б хмельного, да нельзя. Ты, — обратилась она к Северге, — принеси деревяшку какую-нибудь или что у вас там есть — в зубы мне вложить. И держать меня будешь.
   Деревяшки не нашлось, Северга толсто обмотала носовыми платками столовый нож. Рамут тем временем развернула мягкий чехол с инструментами и ополаскивала хлебной водой скальпель и ножницы, бросила в чарку нить с иглой. Тем же напитком она обмыла Бенеде низ живота и свои руки до локтей. Поднеся лезвие к телу, она на миг закрыла глаза.
   — Тётушка... Я не знаю, смогу ли, — пробормотала она сипло. — Мне проще принять роды у десяти незнакомых женщин подряд, чем у тебя... вот так...
   — Ты знай режь, доченька, а как боль побороть — это моя забота, — подбодрила её Бенеда. — Давай... Всё, как я тебя учила. Ты всё знаешь, всё умеешь.
   Она кивнула Северге, и та вложила ей в рот обмотанный тканью нож, а потом крепко обхватила костоправку, придерживая её под мышками. Тёмные брови Рамут сосредоточенно сдвинулись, резко выделяясь на бледном лице, но рука её не дрожала, когда она повела холодно блестящим лезвием первый надрез. Лёгкое, плавное движение по коже — и капли крови выступили алыми бусинами. Лезвие углублялось в ткани, осторожно рассекало жёлтую жировую прослойку, мышцы. Должно быть, девушка сейчас каким-то образом отключала свою восприимчивость к чужой боли, потому что иначе просто упала бы без чувств. Зато Северга чувствовала всё — по каменному напряжению тела Бенеды, по её загнанно-сиплому дыханию. Крик мог напугать Рамут, лишить её руку твёрдости, и костоправка не издавала ни звука, только закусывала нож, зажмуривала глаза и откидывала голову Северге на плечо.
   Края раны Рамут сразу обкладывала кусочками хмари, чтобы унимать кровотечение и уменьшать боль. Вскрыв брюшную полость, она добралась до матки и сделала надрез в ней, точно так же обложив его хмарью, а излившуюся в рану кровь промокала полотенцами. Последних рядом с нею на столике лежала целая стопка, а использованные падали одно за другим на пол. Северга закрыла глаза и просто дышала вместе с Бенедой.
   Когда она их открыла, в руках у Рамут уже пищал младенец. Улыбаясь трясущимися губами, девушка показывала его Бенеде. Та, взглянув, разжала зубы и уронила нож себе на грудь.
   — Опять парень... Да что ж за наказание... — И прибавила сипло, с надтреснутым отголоском ласки: — Здоровячок... Ну, всё... Молодец, доченька... Отделяй послед и шей.
   Мальчик был крупным, с тёмной головкой и таким же пушком по всему телу. Рамут перевязала и отрезала пуповину, отнесла малыша на туалетный столик и очистила ему ротик и носик, а Северга вернула Бенеде в зубы нож. Тот оказался погнутым в двух местах — вот с какой силой стискивали его мощные челюсти костоправки. Нужно было быть могучим зверем, как она, чтобы вынести всё это, ни разу не потеряв сознания.
   Швы были наложены образцово, опрятно, стежочек к стежку. Для лучшего заживления и уменьшения боли под брюшную стенку Рамут впустила несколько пузырьков хмари, и они вместе с Севергой начали поднимать Бенеду. Та зарычала:
   — Своими ногами дойду, не надрывайтесь!.. Не вывалится из меня ничего, зашито хорошо. Малого не купать! Обтереть только слегка...
   Мать с новорождённым были водворены в постель. Морщась, Бенеда держала кроху у груди и властно распоряжалась, куда и как ей подложить подушки, что подать, где взять. Одёжку для младенца она предусмотрительно захватила с собой, предвидя любое развитие событий.
   — Молодец, что тут скажешь, — крякнула она, устраиваясь удобнее и ойкая от боли в ране, частично снимаемой хмарью. — Всё сделала как надо, не придерёшься. Чему учить-то её в этой школе, не знаю... Работать ей уже надо, так не дадут ведь крючкотворы-чиновники.
   Рамут обморочно-слабо улыбалась: похвала от Бенеды была для неё значимее, чем высший балл от преподавателей. Смыв кровь и переодевшись в чистую рубашку, она шепнула Северге:
   — Матушка... Я сейчас, кажется, потеряю сознание. Как-нибудь уведи меня от тёти Бени, чтоб не волновать.
   Как Бенеда своей невероятной звериной мощью сладила с тяжёлым противником — болью, так и Рамут проявляла чудеса выверенного до мгновения самообладания. Незримые, натянутые до предела струнки нервов, на которых она держалась во время извлечения младенца, лопались — выдержки хватило только до двери. Едва дверь прикрылась, как Рамут обмякла в руках Северги. Но от костоправки ничего не укрылось.
   — Что там? Что такое? — раздался её хрипловато-встревоженный голос. — Рамут!
   — Лежи, тётя Беня! Всё в порядке, — крикнула ей Северга, подхватывая дочь на руки. — Я сейчас!
   У неё самой подрагивали и подкашивались ноги, будто это не Бенеде, а ей самой только что вскрывали живот без обезболивания. Рот пересох, нутро ёкало, и до скрежета зубов хотелось надраться в лоскуты. Сквозь этот сумасшедший комок дрожи пробивался тёплый лучик гордости, восхищения и уважения: какая же Рамут умница!.. Расклеилась чуть-чуть напоследок, но это было простительно. Безумная мысль горячо впилась под сердце: уж не брала ли Рамут часть боли себе?.. Нет, вряд ли. Тогда её руки не смогли бы двигаться так твёрдо и умело, с такой хладнокровной точностью и искусством.
   Неся Рамут в её спальню, по дороге Северга чуть не столкнулась с Теманью. Та, зажимая себе рот, пущенной стрелой вылетела из купальной: видно, дом ещё не успел убрать все кровавые следы. Супруга метнулась в уборную, и через мгновение оттуда донеслись звуки рвоты. Да, весёлая ночка выдалась.
   Когда Рамут пришла в себя, Северга почти силой влила в неё чарку хлебной воды и поцеловала.
   — Молодчина, — прошептала она, держа её медленно розовеющее лицо в своих ладонях. — Ты просто молодчина, детка. Всё, отдыхай теперь.
   Она вернулась к Бенеде. Та, полулёжа на подушках, покачивала у груди сына, а тот даже не думал кричать — только позёвывал.
   — Как ты, тёть Беня? — спросила Северга, присаживаясь рядом. — Уж прости, что так вышло. Не надо мне было тебя тревожить, писать о том, что Рамут болела у нас. Но я ж не знала, что ты...
   — Да ладно тебе, — поморщилась костоправка. — Все живы-здоровы. Охламон, вон, новый прибыл. — Усталый взгляд Бенеды, устремлённый на маленького, мерцал сквозь ласковый прищур. — Нет чтоб в батюшку своего уродиться, беленьким, так он в меня пошёл. Ну, ладно... Какой уж есть.
   Бенеда прогостила у них два дня, оправляясь после родов. Её сынуля-крепыш оказался молчуном, и дом ни разу не огласился пронзительным детским воплем. Малыш только покряхтывал и попискивал, давая знать, что голоден или намочил пелёнки. Купальня уже сверкала безупречной чистотой и пахла благовониями, но Темань ещё долго не могла туда зайти: ей мерещились кровавые полотенца на полу и детское место в ведёрке — синюшная сосудистая лепёшка с белым шнуром обрезанной пуповины.
   В обратный путь Северга заказала для Бенеды повозку повышенного удобства — для женщин с маленькими детьми, оснащённую кроваткой для младенца и спальным местом для матери. Обслуживали такую повозку носильщики, обученные особо плавному бегу. Стоило это удовольствие вдвое дороже обычной повозки, в которой прижимистая в денежных тратах Бенеда приехала сюда.
   После этого визита Рамут с тётушкой обменивались письмами без молчания с какой-либо из сторон. В год получалось по пять-шесть писем.
   Рамут искала любые возможности подрабатывать — служила помощницей у разных врачей. Свои особенные способности она поначалу старалась не выставлять напоказ, но их, как и шило в мешке, нельзя было утаить: в некоторых случаях их просто приходилось пускать в ход. Преподаватели недолюбливали её за отличающиеся от общепринятых взгляды, а работающие врачи, напротив, стремились заполучить её в помощницы: больные к ней тянулись, и она повышала выручку своих наставниц, сама получая при этом лишь небольшую долю. Эта работа считалась частью её учёбы, и основной «доход» шёл ей в виде драгоценного опыта.
   Однако ей удалось таким образом накопить на оплату одного года обучения на дополнительном направлении — военно-врачебном. Второй год тайком оплатила Темань, а на третий и последний Темань и Рамут скинулись в складчину. Исключительные способности к учёбе позволили девушке успешно пройти в эти три года полный пятилетний курс. Об этом Северга узнала лишь из её свидетельства о врачебном образовании, в котором значилось, какими подвидами лечебной деятельности Рамут могла заниматься.
   — Я ведь просила тебя туда не соваться. — Держа в руке долгожданную бумагу, Северга вонзала в дочь клинок тяжёлой, холодяще-тревожной боли, грузом опустившейся ей на сердце.
   — Матушка, так я смогу быть рядом с тобой и на войне, — лучисто сияя обезоруживающе-ясным взором, улыбнулась Рамут. — Если тебя ранят в бою, не исключено, что я буду лечить тебя.
   — Тебе. Там. Нечего. Делать! — чеканя каждое слово с льдисто-стальным звоном, рыкнула Северга. — Понятно?
   — Нет, матушка, непонятно. — Рамут, не сводя с неё этого светлого, непобедимого взгляда, приблизилась вплотную. — Если ты забыла или не заметила, я уже совершеннолетняя и могу сама выбирать, что мне делать в жизни. Если снова будет война, я не стану отсиживаться. Призовут полевым врачом — пойду. — И добавила, смягчая решительный и твёрдый звон в голосе самозабвенной нежностью: — За тобой!
   Северге оставалось только яростно, отчаянно рявкнуть: впервые глаза дочери не опускались под её взглядом — более того, они побеждали его своей сиятельной силой. А тем временем в гостиной показалась супруга.
   — Дорогая, поздравляю тебя с этим знаменательным событием! — с чарующей улыбкой сказала она, целуя Рамут в обе щеки.
   — А с тобой я ещё поговорю, — глухо прорычала Северга. Грозный хрипловатый рокот в её горле не предвещал ничего хорошего.
   — О чём это ты? — изогнула Темань изящную тёмно-золотистую бровь.
   — А то ты не знаешь, — прошипела навья, ткнув пальцем в одну из строчек свидетельства, где чёрным по белому значилось: «Военный врач». — Ты помогала ей оплачивать это, не уведомив меня!
   — Дорогая, девочка должна сама выбирать свой путь, а наш долг — поддерживать любой её выбор, а не делать его за неё, — молвила Темань сдержанно, но твёрдо.
   Быть бы ссоре, но Рамут применила запрещённый приём — встала вплотную и закинула тёплое кольцо объятий на шею Северги, одновременно беря в сладкий плен нежной слабости её сердце.
   — Матушка, такое событие было бы неплохо отметить, — лукаво улыбнулась она. — Предлагаю пойти в кабак и напиться.
   — Мне на службу вставать в треклятую рань, — буркнула навья. Зверь терял волю с каждым синеоким мигом, с каждым взмахом ресниц Рамут, становясь ручным и укрощённым. — Не может быть и речи.
   — Ну, — пожала плечами Рамут, — тогда я и одна схожу. Там сегодня наши ребята гуляют. Гудеть будут всю ночь, так что к завтраку, боюсь, ждать меня не придётся.
   — Ни на какие пьянки-гулянки ты ходить не будешь, — нахмурилась Северга. — Ещё не хватало!
   Темань тоже не одобряла этот способ празднования; по её мнению, гораздо лучше было посидеть за столом дома, пропустив чарочку-другую, раз уж Рамут так хотелось выпить горячительного. От Северги не укрылся блеск предвкушения в глазах супруги, и она процедила сквозь стиснутые клыки:
   — Хорошо, я схожу с тобой, но ровно в полночь мы пойдём домой.
   Будущие военные врачи гуляли с размахом, занимая несколько отдельных больших столов. Рамут, единственную девушку на направлении, они приветствовали вставанием; компания за каждым столом звала её к себе, и Рамут рассмеялась, не в силах сделать выбор. На неё посыпались поцелуи — в ручку и в щёчку; с развязанных горячительным языков срывались слова с намёками на грани приличия.
   — Кхм, полегче с этим, ребятушки, — пресекла эти поползновения Северга, становясь за плечом у дочери.
   — Прости, а ты кто? — захохотали поддатые выпускники. — Её ухажёр?
   — Я, с вашего позволения, Северга, сотенный офицер войска Её Величества Владычицы Дамрад и мать вот этой юной госпожи, — сурово представилась навья. — Если замечу малейшее неуважение к ней — полетите отсюда вверх тормашками и без зубов. Это я обещаю.
   — Ого! — вскричали однокашники её дочери. — Рамут, вот так матушка у тебя! Почтём за честь лечить её на поле боя!
   За общий стол Северга не села: тогда ей пришлось бы вливаться в разговор, а хмельной трёп этих юнцов не представлял для неё интереса. Весь вечер она сидела у стойки и цедила один-единственный стакан хлебной воды со льдом, приглядывая за Рамут. К навье прицепился какой-то пьяный забияка — дескать, она заняла его место, и никакие разумные доводы на него не действовали. Северга, не стесняясь в выражениях, указала ему направление, по которому ему следовало пойти сегодня.
   — Поединок! Немедля! — оскорблённо вскукарекнул тот, вытаскивая саблю.
   Поймав испуганный взгляд Рамут, Северга ободряюще подмигнула, а в следующее мгновение любитель подраться уже без памяти валялся у стены вверх ногами, снесённый мощным ударом хмарью.
   — Ну и хватит с тебя, — хмыкнула навья, допив остатки разбавленной талым льдом хлебной воды на дне своего стакана.
   — И это было правильно, господа! — пьяненько воскликнул кто-то из выпускников, вскинув вверх палец. — Выпьем за это! Госпожа Северга, за тебя!
   Раз уж тост провозглашался в её честь, навья вынуждена была подойти к столу и с поклоном опрокинуть чарочку вместе со всеми.
   В полночь она отволокла икающую Рамут к заранее заказанной повозке, закинув её руку себе на плечо. На сиденье дочь провалилась в беспамятство, а Северга хмуро размышляла о том, как добиться того, чтобы Рамут в случае войны не призвали. Устав и военные законы навья знала назубок; покопавшись в памяти, она извлекла на свет положение об освобождении от службы для женщин с несовершеннолетними детьми — одним и более, до достижения ими соответствующего возраста. Сама Северга, родив Рамут, освобождением так и не воспользовалась. Впрочем, в разные годы это положение то отменяли, то вновь возвращали.
   Нужно было побыстрее подыскивать Рамут мужа. «Да уж, задачка, — кусала губы Северга, обнимая и поддерживая спящую у неё на плече дочь. — Легче сказать, чем сделать...» Навязывать девочке брак? От мысли об этом в груди всё каменело, а брови нависали угрюмой тенью. А между тем из повозки Рамут пришлось выносить на руках: ту совсем укачало и развезло, и она впала в глубокое хмельное забытьё.
   Впрочем, вопрос решился сам собой: брачное предложение пришло уже спустя месяц от Владычицы Дамрад. Она приглашала Севергу с Рамут в свой дворец на смотрины жениха.
   «Поверь, дорогая Северга, из всех возможных соискателей руки твоей дочери этот — достойнейший», — писала государыня.
   Рамут в это время только начала самостоятельное обслуживание нуждающихся в помощи. В городе её уже хорошо знали со времён её подработки помощницей врача, и вызовы поступали не так уж редко, как это обычно случалось у начинающих лекарей. На воротах дома висела табличка, и каждый день кто-нибудь звонил, а порой и среди ночи дом докладывал:
   «Госпожа Рамут, к тебе пришли по поводу лечения».
   Вскочив с постели, Рамут быстро одевалась, хватала свой чемоданчик с инструментами и снадобьями и садилась в ждущую у ворот повозку посетителя. Можно сказать, она была нарасхват. Чаще всего её звали на роды, но порой попадалась и работа для её способностей костоправки. Несколько раз ей довелось пришивать отрубленные в поединках руки и ноги и заштопывать вспоротые животы, а младшему сыну градоначальницы она приживила на место отхваченный в драке нос, причём очень тонко, без шрама. Плату сразу после исполнения работы от этого молодого забияки, «золотого мальчика», она получила возмутительно маленькую, но несколько дней спустя ей прислали кошелёк с деньгами, живые цветы в горшке, дорогое вино и коробку пирожных — благодарность от матушки драчуна.
   — Но я не хочу сейчас обзаводиться мужем! — воскликнула Рамут, норовисто вскидывая подбородок. — Я хотела подождать ещё несколько лет, пока мой заработок не станет более-менее сносным и постоянным, а уж потом...
   — Детка, я всё понимаю и рассуждаю примерно так же, но... «Хочу — не хочу» — это не те слова, которые уместны в данном случае, — вздохнула Северга. — Если за дело берётся Владычица, существует только одно слово — «надо». Надо ехать, милая. Ты не расстраивайся заранее... Кто знает, может, он тебе и понравится.
   В приглашении упоминалась и супруга Северги, но Темань и слышать не желала о том, чтобы ехать к Дамрад.
   — Нет, ни за что, — передёрнула она плечами. — Я не хочу встречаться с ней, меня от неё ужас берёт!
   — Дорогая, приглашение от Владычицы равняется вызову в приказном порядке. — Северга скользнула ладонями по зябко поёжившимся плечам жены.
   — Мне всё равно, чему оно там равняется. Езжайте вдвоём, я не поеду. — И Темань, нервно сбросив руки Северги, вышла.
   Новый щегольской кафтан — чёрный, с золотыми пуговицами, бархатными лацканами и отворотами рукавов — сидел на красавице Рамут безупречно; свою единственную драгоценность, сапфировое ожерелье с серьгами, она везла с собой в шкатулке, опасаясь надевать в дороге. Светлые брюки цвета отвара тэи с молоком украшали пышные шёлковые банты у колен, а жемчужно-серые полусапожки совпадали оттенком с перчатками. Одета Рамут была со всем возможным городским лоском, вот только счастливого света это её глазам не прибавляло.
   Дворец Белая Скала встретил их вычурным мраморным холодом своих огромных покоев — последнее творение зодческого гения Вороми. Леденящим, трепетным касанием он задевал нервы Северги, будя воспоминания о матери. Рамут озиралась с благоговейным любопытством во взоре и приоткрытым от восхищения ртом.
   По величавым изгибам лестницы к ним спускалась Дамрад в белом наряде. Волосы серебристо и свободно струились по её плечам и спине, спускаясь ниже пояса, лишь две передних пряди были изящно заведены назад и схвачены на затылке усыпанным алмазами гребнем. Волна холода катилась впереди неё, ледяными стрелами разбрасывались её сверкающие глаза, а каблуки цокали, словно морозные молоточки. Когда Владычице оставалось несколько ступенек, Северга образцово вытянулась в воинском приветствии, а Рамут, словно охваченная оцепенением, застыла столбом с остекленевшим взглядом. Это была вопиющая непочтительность, но Северга уже не могла помочь или подсказать: до кивка государыни полагалось держать стойку и хранить молчание. Дамрад же не сводила своего сковывающего душу морозом взора с девушки. Учитывая особенную страсть повелительницы к красивым женщинам, Рамут сейчас находилась в самом средоточии её опасного, бритвенно-острого внимания.
   — Дитя моё, что с тобой? — засмеялась государыня оскольчато-звонко и, не дождавшись от Рамут поклона, пощёлкала перед её лицом пальцами. — Отомри же!
   Рамут вздрогнула и согнулась в запоздалом поклоне, а Дамрад поцеловала её в лоб, ещё раз окинув тягуче-ласковым, сладострастно мерцающим взором.
   — Дивное создание! Просто дивное, — проговорила она, приветственным кивком позволяя Северге встать вольно. И мурлыкнула с ядовито-медовой улыбкой: — М-м... Признаюсь откровенно, мимо такой девушки я и сама не прошла бы... Но у нас для неё есть иное предложение. Впрочем, об этом чуть позже. Ты, кажется, под впечатлением от дворца, моя дорогая? — Дамрад окинула взглядом необъятное, тоскливо-гулкое пространство парадного зала. — Это — творение даровитых рук твоей бабушки. Хочешь на неё взглянуть? Идём, я покажу тебе.
   Рамут с Севергой оставалось только следовать за государыней к месту последнего упокоения знаменитой зодчей. В тихой, сумрачной нише застыло в каменном плену стены изваяние женской фигуры; мраморный лик был исполнен неземного покоя, а сквозь щели сомкнутых век просачивался далёкий, зачаровывающий свет. Тем же светом мерцали жилки на скрещенных руках.
   — Это Воромь, дитя моё, — негромко, но с торжественной отчётливостью сказала Дамрад, беря Рамут под руку и подводя поближе. — Матушка Северги. Дар её был столь велик, что и по сей день во всей Длани не сыщется равных ей. Да и во всей Нави, думаю.
   Они постояли немного в благоговейном молчании. Северга, созерцая навеки окаменевшее лицо матери, вновь ощущала сердцем призрачное томление скорби. Всё-таки этот дворец слишком цеплял нервы, он подавлял каким-то немыслимым сочетанием монументального величия, художественной вычурности, холодного пространства и одинокой тоски, звенящей в каждом мраморном изгибе, в каждой колонне, в каждой балясине перил. Это была лебединая песнь матушки — песнь-памятник, песнь — вызов небу, крик тоскующей души.
   — Это чудесно, что вы приехали, но я не вижу прелестной Темани, — заметила вдруг Дамрад. — Отчего она не прибыла?
   — Государыня, моя супруга почувствовала себя нездоровой, — пришлось соврать Северге, дабы хоть как-то оправдать отказ жены ехать к повелительнице. — Она передаёт свои глубочайшие извинения.
   — Что ж, мне не остаётся ничего иного, как только с сожалением и огорчением принять их, — молвила Владычица. И добавила с жутковатым, горьковато-морозным мраком в глазах: — Но сдаётся мне, что под нездоровьем кроются иные причины. Просто твоя несравненная супруга почему-то не хочет меня видеть, и это меня весьма печалит. Заслужить её неприязнь — несчастье для меня, ибо я питаю к ней лишь искреннее восхищение, и видеть её здесь сегодня почла бы за великую радость. Ну что ж, — подытожила она, переходя с грустно-задумчивого тона на сдержанно-сухой и деловой. — Очень жаль. Перейдём к делу, ради которого я вас и пригласила.
   Эта проницательность пробирала мурашками и леденила душу. Северга не нашла, что ответить, а Дамрад знаком велела им с Рамут следовать за ней.
   В просторной, неуютной гостиной с высокими стрельчатыми окнами и огромным камином (впрочем, определение «неуютный» подходило ко всему дворцу) их ожидал светловолосый мужчина в чёрном. Он сидел в кресле, глядя на огонь, а при появлении Дамрад с гостьями поднялся на ноги и замер в позе почтительного внимания, как бы говорившей без слов: «Я к вашим услугам». Северга сразу узнала его: это был Вук, помощник Её Величества по особым поручениям, посвящавший навью под помостом для казни в тонкости работы палача.
   Но вот странность: в его глазах, показавшихся Северге в прошлую встречу такими же холодными, как у неё самой, при виде Рамут проступило мечтательное восхищение, словно он стоял на пороге влюблённости. Темань с присущей ей склонностью к красивым выражениям сказала бы, что он был в одном взмахе ресниц от этого глуповато-счастливого, сладкого состояния души.
   — Ну вот, собственно, и наш соискатель, — сказала Дамрад, останавливаясь рядом с Вуком и окидывая его хозяйским взором. — Прошу любить и жаловать, как говорится. Зовут его Вук, и он служит у меня помощником по особым поручениям. Весьма ответственная должность — и недурно оплачиваемая, к слову, если вас беспокоит вопрос благосостояния будущей семьи. Он не будет сидеть на шее у супруги, напротив — сможет сам прокормить и её, и деток, если таковая необходимость возникнет.
   Вук поклонился Северге и отдельно — Рамут, сопроводив свой поклон светлой и открытой улыбкой. Эта улыбка ворвалась неожиданным лучом в сумрачное пространство гостиной, осветив его тёплыми бликами, мягко толкнулась в душу Северге и изумила её. Нет, что-то здесь было определённо не то. Внешне — всё тот же Вук, один в один, но в его глазах проступало нечто новое и странное. И это странное почему-то нравилось Северге. Она не могла дать этому названия, но с удивлением понимала, что оно некоторым образом родственно самой Рамут. И доказательством стала ответная улыбка, озарившая лицо дочери и сделавшая его поистине прекрасным. Жених и невеста стояли и улыбались друг другу, словно забыв о существовании Северги и Дамрад. Владычица хитро подмигнула навье:
   — Ты тоже замечаешь? Кажется, между этими двоими уже что-то происходит, да?
   Вук будто опомнился и стёр улыбку, и её отражение тут же угасло и на лице Рамут. Мелькнувшая было искорка спряталась, и в комнате как будто стало темнее и холоднее.
   — Почему твой выбор пал именно на нас, государыня? — спросила Северга, пытаясь понять, какие чувства вдруг заворочались в ней, разбуженные этой искоркой.
   Дамрад кивнула Вуку.
   — Расскажи сам.
   — Слушаюсь, Владычица, — поклонился тот. — По долгу своей службы мне доводилось встречаться с госпожой Севергой. Тот же долг обязывал меня узнать о ней основные сведения — в том числе и то, что у неё есть дочь по имени Рамут. Я сперва не придал этому значения, но потом те же служебные дела занесли меня в Высшую врачебную школу Дьярдена. И там я увидел её. — «Её» он произнёс ласково и смело, вскинув искрящийся взгляд на девушку, и тут же с некоторым смущением поправил себя: — То есть, госпожу Рамут. Она меня не видела, так как была занята беседой. Я узнал, кто она... Когда государыня завела речь о моём браке и спросила, не имею ли я сам кого-нибудь на примете, я без колебаний назвал её имя.
   — Ну, а я ответила, что против выбора Вука не имею возражений, — закончила Дамрад. — Теперь дело за малым — выяснить, как к этому относится наша дорогая Рамут. Но мне кажется, её взгляд и улыбка сами всё за неё сказали, м-м? — И Владычица многозначительно двинула бровью.
   — Мне... Мне нужно подумать, — смущённо запнувшись, пролепетала девушка.
   — Конечно, подумай, взвесь все за и против, — кивнула Дамрад. — В качестве одного из доводов «за» я приведу неплохое приданое: золото в количестве пяти сундуков и большой особняк в столице со всей обстановкой.
   — В столице? — нахмурилась Рамут. — То есть, я должна буду покинуть Дьярден?
   — Видишь ли, дорогая, я хотела бы, чтобы Вук остался при мне — то есть, на своей нынешней должности. Я очень ценю его как моего слугу и слугу государства, а потому не хочу терять. Иными словами, это моё обязательное условие. — Поцокивая каблуками, Дамрад прошлась вокруг девушки, смахнула незримую пылинку с её плеча.
   — Государыня, боюсь, мне будет трудно освоиться на новом месте, — проговорила Рамут слегка дрогнувшим, приглушённым голосом. В ней боролись робость перед Владычицей и её собственная воля. — Я ещё не очень давно служу врачом, но в Дьярдене уже заработала кое-какое имя. Меня многие знают и обращаются ко мне. А в столице... кто я буду такая? Придётся начинать всё с нуля.
   — Милая моя, если ты толковый врач, доброе имя ты сможешь заработать всегда и везде, — медоточиво улыбнулась Владычица, обхаживая её кругом и приближая подкрашенные губы почти к самому её уху. — На это, конечно, потребуется некоторое время, но оно стоит того. Став столичным врачом, ты сможешь зарабатывать совсем другие деньги. Если тебя волнует, на что вы будете жить, пока ты осваиваешься и завоёвываешь доверие здешних жителей, то об этом можешь не беспокоиться: как уже было сказано, Вук придёт к тебе не с пустыми руками, а с приданым и собственным доходом. Он у нас отнюдь не бездельник, а большой трудяга. И денежки свои получает не зря.
   С этими словами Дамрад похлопала своего помощника по плечу.
   — Благодарю за высокую оценку моих скромных усилий, Великая Госпожа, — чуть поклонился тот.
   — Хорошо, государыня, с этими доводами я согласна, — тихо молвила Рамут. — Время, упорство и трудолюбие помогут мне добиться положения на новом месте. Но... Мне очень не хотелось бы разлучаться с матушкой. Ведь если я уеду, видеться нам будет трудно.
   Глаза Дамрад заблестели и сузились до мерцающих щёлочек, а уголки губ тронула нехорошая улыбочка, от которой Северга вздрогнула, ощутив жаркий толчок в груди: там ворочался, просыпаясь, зверь-убийца.
   — Ах, вот оно что, — промурлыкала Дамрад, кивая. — Понимаю, понимаю... Кому, как не мне, понять!
   Её палец скользнул сперва по плечу Рамут, а потом чиркнул, будто огниво, по парадному наплечнику Северги. Тяжёлая пелена ярости накрывала навью, кровь кипела и стучала в висках, а сердце превратилось в пылающий кусок угля, и она вынуждена была прилагать невероятные усилия, дабы удержать зверя в узде. Это было просто проклятие какое-то. Сколько ей ещё придётся защищать её хрустально-чистое сокровище от посягательств и домыслов?
   — Что ж, это тоже не очень сложно и вполне решаемо, — приподняла Владычица один уголок губ и одну бровь, встав у Рамут за плечом и выстрелив оттуда в Севергу дразнящим зверя взглядом. — Всего-то нужно перевести твою матушку на службу сюда. Ну, а заодно можем и повысить её — в качестве подарка на твою свадьбу. Как насчёт новых наплечников, Северга? Ты проявила себя как выдающийся воин, и я думаю, тебе уже по плечу стать военачальником старшего звена.
   — Великая Госпожа, я благодарю тебя за оказанное доверие, но на высокой руководящей должности мне будет не по себе. — Северга всеми силами старалась говорить, а не рычать, а также сдерживать пульсирующую дрожь сжатых кулаков, но голос её всё же хрипло подрагивал. — Не потому что не разбираюсь в этом — я знаю всю эту кухню изнутри и службу пятисотенного потянула бы при необходимости. Просто водить в бой сотню мне привычнее, это моё место, на котором я себя чувствую... ну, как рыба в воде. И лучше будет, если я на нём останусь.
   — Дорогая моя Северга, на привычном месте всегда удобнее, разумеется. — Дамрад подошла к навье и вкрадчиво-ласково взяла под локоть. — Но не задержалась ли ты на нём? Подскажи, сколько уже лет ты носишь наплечники сотенного?
   — Двадцать лет, Великая Госпожа, — ответила Северга, а зверь от прикосновения руки Владычицы хрипел и бешено топорщил шерсть на загривке.
   — Ну вот! — Государыня подцепила пальцем бахрому наплечника, покрутила Северге пуговицу. — Наша дорогая Рамут, перебравшись из вашего захолустного Дьярдена в Ингильтвену, повысит свой уровень, давай-ка и ты вместе с нею осваивай новые высоты. Расти надо над собой, моя дорогая, совершенствоваться. Да, высокий пост — высокая ответственность. А как ты думала? Но я более чем уверена, что ты справишься. Если тебе дорог твой дом, то можно переехать в столицу вместе с ним — для этого потребуются усилия всего одного зодчего и дюжины рабочих. Всё будет устроено наилучшим образом и не доставит тебе никаких хлопот, я всё возьму на себя. Поверьте, дорогие мои, непреодолимых препятствий нет, всё можно решить и всё уладить.
   А Вук опять затеял игру во взгляды и улыбки, и пожалуйста — Рамут снова растаяла, на её щеках вспрыгнули ласковые ямочки, а глаза заблестели.
   — Ну... Если всё можно уладить — и матушку перевести, и даже дом сюда переправить, то... — начала она неуверенно, то и дело поглядывая на жениха. Вук ободряюще улыбнулся, и девушка закончила: — То я, наверно, согласна.
   — Ну, вот и замечательно! — Дамрад торжествующе соединила их руки, вся сияя довольством.
   Зверь дышал, роняя пенную слюну; ему нужно было выбросить свою ярость на свободу, иначе его сердце просто не выдерживало, готовое лопнуть, как переспелый плод. На Дамрад он своё бешенство обрушить не мог, поэтому вперил тяжёлый взгляд в Вука и прорычал хрипло:
   — Погоди-ка, Владычица, разреши мне устроить своё испытание жениху.
   — Изволь, — ответила Дамрад, двинув бровью. — И что же это за испытание?
   — Для него потребуется просторное помещение и парочка мечей. — Северга приблизилась к Вуку вплотную и как бы случайно задела его плечом.
   Это был вызов, и Вук его уловил, но не струсил, не отвёл смелого и ясного взгляда. Покачнувшись от толчка, он посторонился и снова сверкнул широкой улыбкой.
   — Хочешь в бою моей силы попытать, госпожа? Изволь! Готов с превеликой радостью, — сказал он.
   — Хм, как любопытно! — молвила Дамрад заинтересованно. — Зрелище обещает быть захватывающим! Зрелища я люблю. Что ж, пожалуйте в оружейную палату: там и места достаточно, и клинки любых видов к вашим услугам.
   Губы Рамут испуганно задрожали, она в миротворческом порыве шагнула навстречу Северге, пытаясь встать между нею и Вуком.
   — Матушка, Вук... Не надо, прошу вас.
   — Не бойся, милая Рамут, — ласково сказал жених. — Мы с твоей матушкой просто шутим.
   — Я бы не сказала, что шучу, — процедила Северга. Но, не выдержав умоляющего взгляда дочери, добавила мягче: — Детка, смертоубийства не будет, обещаю.
   Оружейная палата раскинулась вширь и ввысь необъятным, мраморно-зябким пространством, полным отблесков стали. Оружие всех видов висело на стенах и сверкало у колонн на подставках, а пустые доспехи казались призрачными фигурами убитых воинов.
   — Неплохое собрание, правда? — Дамрад прошлась вдоль стены с мечами и кинжалами, окидывая богатства взором, в котором отражался морозный, безжалостно-стальной отсвет. — Выбирайте то, что вам по руке.
   Северга вынула из подставки средней длины меч, не слишком тяжёлый, на вид острый и прочный. Зеркальный блик холодно пробежал по клинку, когда навья вынула его из ножен.
   — Ну, красавчик, защищайся, — усмехнулась она.
   Вук длинным тяжом из хмари захватил на стене меч и притянул его к себе — лихой приём, но на многое повидавшую Севергу он впечатления не произвёл.
   — Кого ты хочешь удивить, приятель? — холодно оскалилась она. — Я такой петлёй тебя за шею подвешу.
   — Ну, надо же мне перед невестой покрасоваться, — белозубо и незлобиво рассмеялся Вук. — Тебя, может, и не удивит, но девушек впечатляет.
   Навье мерещилось в нём что-то от Гырдана, как ни странно. Тот тоже был хлёсток на язык — мог и над собой посмеяться, и Севергу дружески поддеть. Но зверь жаждал проверить на прочность этого синеглазого пройдоху, и навья с рыком бросилась в бой. Зазвенели клинки; Вук отбивал удары с силой и умением опытного воина, но в его движениях чувствовалось уважение и какая-то подкупающая прямота и искренность. Он не юлил, не делал обманных выпадов, был честен и предсказуем. Впрочем, он, скорее, благородно и грамотно позволял угадывать и просчитывать свои действия. Он сдержанно и хладнокровно вёл не смертельный, а показательный поединок, и Северга это тоже оценила.
   — Ты сражаешься не как гражданский, — заметила она, отступая после отбитого Вуком удара. — Ты был воином?
   — Кем я только не был в жизни, — ответил тот, отсалютовав мечом.
   Северга выхватила из ножен свою саблю:
   — Усложняем задачу.
   Вук не растерялся и петлёй из хмари сорвал со стены второй меч; на сей раз это красивое движение было оправдано: Северга мчалась на него с двумя клинками сразу. Скорость поединка тоже возросла вдвое, удары сливались в один сплошной лязг, сыпались искры, противники крутились, вертелись и скакали по хмаревым лесенкам. Непосвящённому и слепому к хмари наблюдателю показалось бы, что они бьются, летая в воздухе.
   — Мне это померещилось, или ты какой-то другой? — Северга сделала сальто, зацепившись рукой за хмаревую петлю, и подсекла мечом ноги Вука.
   Тот ловко увернулся, и его ступни остались целыми. Голубые глаза излучали светлую, иномирную силу, тёплую и полную достоинства.
   — Возможно, — сказал он.
   Северга обладала не только наблюдательностью и хорошей памятью на лица, но и чутким ухом на голоса. «Возможно» прозвучало выше, мягче, светлее и как-то моложе, что ли... Это был совсем другой Вук, не тот, который давал ей наставления перед казнью. Или, может, она тогда его плохо разглядела? Освещение-то под помостом было не ахти...
   Перекувырнувшись в воздухе и приземлившись на пол, она припала на колено и отбила удар Вука скрещенными клинками, закрутилась в бешеном вращении и нанесла несколько сокрушительных ударов подряд, точно лопастями мельницы. У противника подвернулась нога, и он упал. Северга приставила острие меча к его горлу.
   — Всё, приятель, бой окончен, ты убит. Но в целом было недурно.
   Она помогла Вуку подняться, убрала саблю в ножны, а меч вернула на место. Объятия Рамут тут же горячо сомкнулись на её шее:
   — Матушка...
   — Великолепно, великолепно! — хлопая в ладоши, воскликнула Дамрад. — Благодарю, потешили вы меня отменно! Вы оба блистательны. — И мурлыкнула обольстительно-сладко, скользнув пальцем по щеке прильнувшей к Северге Рамут: — Милая, ты зря так испугалась. Видишь, никто не пострадал, всё в порядке. Твоя матушка и будущий супруг вовсе не собирались убивать друг друга. Это была небольшая проверка. Разведка боем, так сказать.
   Северга и сама не знала, зачем ей был нужен этот бой. Сбросить напряжение и ярость? Вероятно. Зверь как будто немного выдохся и свернулся клубком, но одним глазом ещё поглядывал, в любой миг готовый снова подняться. А ещё она получше рассмотрела будущего зятя, и он ей понравился со второго взгляда больше, чем в тот раз. Ничто так не раскрывает личность во всей красе, как поединок, и Северга осталась приятно удивлена увиденным.
   Потом был обед и развлекательное зрелище — пляски красивых девушек и наложников Владычицы. Северге было не особенно интересно смотреть на мускулистые, лоснящиеся мужские тела, извивавшиеся перед нею, её глаз больше привлекали девицы с гибкими фигурками, едва прикрытыми откровенными нарядами. Среди них по-особому выделялась красотка Санда; её чёрно-серебристое танцевальное облачение состояло из верхней и нижней части, а живот оставался голым. Отплясывала наследница престола так, что просто глаз не отвести — срамота и красота. Если б к её вихляющим бёдрам привязать метлу, подумалось Северге, она вымела бы весь пол в трапезной палате дочиста. Дочь Дамрад сладострастно извивалась, обжигая гостей роковым блеском очей, а навье вспоминались неторопливо-чинные, старинные пляски на свадьбе Бенеды... И танец с Рамут, нёсший их на радужных крыльях в звёздную бесконечность.
   Бешеная пляска похоти кончилась, и её сменил один из тех старых медленных танцев. Девушки в уже пристойных, пышно-складчатых нарядах закружились по залу с изящными, гибкими молодыми навиями.
   — Разреши тебя пригласить, милая Рамут, — поклонился Вук.
   Он увлёк её на середину трапезной, а прочие пары образовали около них круг. Танцевали жених с невестой красиво и слаженно, будто всю жизнь вот так кружились, отрабатывая движения. Ноги Рамут не плясали — они порхали, а Вук придерживал её за талию бережно и почтительно, но уверенно — твёрдой, но ласковой рукой. Наблюдая за дочерью в объятиях мужчины, Северга ловила себя на ревнивом жжении под сердцем, но она была готова на всё, лишь бы война никогда не коснулась Рамут, не обожгла и не покалечила тело и душу.
   Поймав испытующе-многозначительный взгляд Дамрад, Северга вновь ощутила в себе тяжёлое дыхание зверя: на коленях у Владычицы устроилась её обожаемая дочурка. Государыня играла с её длинными чёрными косицами-змеями, ласкала подушечками пальцев гладкую кожу открытых плеч, и намёки ядовитыми иглами вонзались зверю под кожу, заставляя его хрипеть в удушающем бешенстве. Северга влила в себя огромный бокал хлебной воды и со всего размаху разнесла его об пол на тысячу хрустальных брызг.
   — Пусть это будет меньшим из зол, которое встретится на твоём пути, детка, — хрипло проговорила она, вперив взгляд в подошедшую Рамут. — И пусть твоё сердце никогда не разобьётся, как этот кубок.
   Её примером заразились все, и в течение некоторого времени вокруг только и слышалось, что «дзинь-дзинь-дзинь». В заключение сама Дамрад, выпив до дна, разбила свой кубок.
   — Счастья будущим супругам, — произнесла она.
   Видно, ей нравилось злить зверя. Пользуясь своей властью, она то давала ему вздохнуть, то опять всаживала иглы под шкуру, а напоследок просто обварила его кипящей смолой. Рамут и Северге отвели одну гостевую спальню на двоих — с одной широкой кроватью. Навья попыталась потребовать либо раздельные комнаты, либо одну, но с двумя кроватями, но ей сказали, что таково распоряжение Владычицы. А сама государыня уже ушла отдыхать.
   — Издевательство, — прорычала Северга, срывая с себя в спальне саблю и сбрасывая сапоги. — Готова спорить, она нарочно это делает!
   — О чём ты, матушка? — Рамут раздевалась задумчиво и неторопливо, бережно складывая и вешая одежду на стул. Из дорожного узелка она достала ночную рубашку и шапочку.
   — Да о том! — Северга присосалась к горлышку фляжки, зажмурилась от хмельного огня в горле. — Она хочет, чтобы мы переступили грань. Ну ничего, мы ей этого удовольствия не доставим.
   Навья хотела улечься на пол, но не тут-то было: тот оказался таким ледяным, что спать на нём, подстелив лишь плащ, не представлялось возможным. Холод, которым он дышал, наполнял всю спальню, превращая её в зимний промёрзший склеп.
   — Матушка, ну, как-нибудь уместимся на одной кровати, — вздохнула Рамут, ёжась. — Что-то холодно очень...
   Северга вынула саблю из ножен и положила на постель, разделив её пополам.
   — Там твоя половина, а тут моя, — сказала она. — Одеяло возьми себе, я плащом укроюсь.
   — Как-то... страшновато. — Рамут косилась на оружие, отодвигаясь от него подальше к краю.
   — Не бойся, лезвие смотрит в мою сторону, — сказала Северга. — Не порежешься. Это знак целомудрия.
   Лечь пришлось в одежде, сняв только кафтан и обувь. Рамут в ночнушке и шапочке закуталась в одеяло и прошептала:
   — Спокойной ночи, матушка.
   — Спокойной ночи, детка, — отозвалась Северга.
   Впрочем, вскоре стало ясно, что никакой спокойной ночи не предвидится. В спальне стало так холодно, что дыхание вырывалось седым паром из их ноздрей, будто они лежали зимой на стылой земле под открытым небом. Вода в кувшине на прикроватном столике быстро подёрнулась ледком. Одеяло оказалось довольно тонким, и Северга услышала слева стук зубов дочери.
   — Проклятье, — прошипела навья. И обратилась к творению рук своей матушки: — Дворец! Ну, хватит уже издеваться! Я — ладно, мне и на снегу доводилось спать, но девочку хоть не морозь!
   Никакого ответа от дворца не последовало. Рамут тряслась от холода по другую сторону сабли, а Северга мучительно пыталась придумать выход. Ничего не приходило в голову иного, как только согреть дочь теплом своего тела.
   — Рамут, — тихонько позвала навья. — Иди сюда. Прижмись ко мне, так будет теплее.
   Она убрала из постели саблю, но черта целомудрия оставалась — незримая, охраняемая зверем. Рамут придвинулась и робко прильнула к Северге под одеялом, но та шепнула:
   — Крепче, детка. Как можно крепче.
   У самой Северги горел внутри комочек хмельного тепла — от хлебной воды, а у Рамут руки и ноги стали совсем как ледышки. Навья грела дыханием пальцы дочери.
   — Дыши под одеяло, — посоветовала она.
   Но одеяло, мало того что тонкое, так ещё и оказалось коротковатым — на голову уже не натянуть, только ноги спрятать, укрывшись по плечи. Они попробовали перекинуться в волков, но Дворец на эту хитрость ответил усилением мороза, который даже в зверином облике терпеть было тяжело — пожалуй, ещё тяжелее, чем тот более лёгкий холод, терзавший их человеческие тела. Вода в кувшине застыла совсем, и сосуд треснул. Возможности у Дворца были, похоже, не ограничены ничем; в его морозильных складах запасы еды могли храниться десятилетиями. Северга с Рамут перекинулись обратно в людей, и мороз смягчился. Как видно, цель у всего этого была определённая — заставить их льнуть друг к другу.
   — Просто издевательство, — шёпотом прорычала Северга. — И самое поганое — то, что жаловаться нельзя. Дамрад лучше не злить. Вот такое у нашей Владычицы гостеприимство. И ничего требовать мы не имеем права, мы тут в гостях... Что хозяйка предоставила, тем и изволь довольствоваться.
   — Это, наверно, тоже какое-то... испытание. — Рамут холодным носиком уткнулась навье в шею.
   Северга прижимала её к себе, отдавая каждую каплю тепла. Так крепко она, наверно, не обнимала ни одну женщину после бурной ночи любви — руками и ногами, всем телом. Если б навья могла, она сама превратилась бы в одеяло, чтобы укутать Рамут собой.
   — Ну, как ты? Теплее тебе хоть немного?
   — Да, матушка... Ноги только мёрзнут очень...
   — Ты носков шерстяных с собой не взяла?
   — Нет...
   Откуда ж дочери было знать, что им предстоит попасть в такой переплёт? Конечно, тёплых носков она из дома не захватила, и Северге пришлось укутать ей ноги своим свёрнутым плащом. Не тем, которым она когда-то укрыла десятилетнюю Рамут у камина в Верхней Генице — тот уж сносился давно, но тоже плотным и чёрным, из добротной, хорошо сохранявшей тепло шерсти. За каждый колкий и неуютный взгляд, за каждое сурово сказанное слово Северга сейчас просила прощения у той девочки, стараясь защитить её своим телом от наползающего со всех сторон мороза.
   — Ну что? Согрелись ножки?
   — Немного... Благодарю тебя, матушка. Тебе самой не холодно?
   — Ничего, детка. Я к холоду вынослива. На войне всякое доводилось пережить. И в снегу спала — жива как-то осталась и ничего не отморозила. Нас в школе головорезов, знаешь, как закаляли? Ух, тебе и не снилось такое... Вот где было издевательство над живой плотью!.. По сравнению с этим мы сейчас с тобой в роскошных условиях. Ну, давай, попробуй всё-таки поспать, что ли. Если получится.
   — Ты такая горячая, матушка... — Руки Рамут обхватывали Севергу судорожно и плотно, дыхание щекотало шею.
   — Вот и грейся. Спи. Я с тобой.
   Холод давил, манил закрыть глаза и провалиться в смертельное, чёрное Ничто, уснуть и больше не просыпаться никогда, но Северга не уходила на глубину, чутко держась у поверхности. Она следила, чтоб одеяло не сползало, чтоб плащ укутывал Рамут ноги шерстяным коконом; если дочь начинала сильно дрожать, Северга тут же просыпалась и искала, что и где поправить, какую щёлочку устранить. Так они и промучились, пока под утро вдруг не согрелись. Может, это в спальне потеплело, а может, тело просто приспособилось, но Северга не спешила отпускать Рамут из объятий: мало ли, какие неожиданности их могли ещё подстерегать.
   Впрочем, никаких «испытаний» больше не последовало. Утром в спальню влетел столик с завтраком и встал на постель.
   «Доброе утро, уважаемые гости», — поприветствовал их дворец.
   — С уважаемыми гостями так не обращаются, — выплеснула ему свою злость Северга, наливая дочери чашку горячего отвара тэи и намазывая для неё масло на лепёшечки. — Ты гад и засранец. И сам знаешь об этом.
   «Прошу прощения, сударыня».
   Северга пощупала нос Рамут — тёплый. Ноги тоже согрелись.
   — Давай, поешь.
   Девушка тёрла слипающиеся глаза. Под утро она так сладко уснула, пригревшись, но этот завтрак в постель её некстати разбудил. Северге хотелось расцеловать эти с трудом просыпающиеся глазки, но она сдержала нежность: все ласковые порывы отравляло и делало неуместными воспоминание о Дамрад с Сандой на коленях. Навья только налила тонкой струйкой в чашку дочери сливки. Рамут с благодарной улыбкой взяла отвар и сделала глоточек, впилась белыми зубами в лепёшечку. Северга сердито поглощала хрустящие тонкие полоски грудинного мяса, окуная их в сладковато-пряную подливку, негодующе уплетала яйца всмятку и безжалостно уничтожала жареный сыр. Голод не на шутку разыгрался: после долгой борьбы с холодом тело требовало подкрепления сил. Лепёшечки и масло она оставляла дочери, а та не притрагивалась к мясу и яйцам, съела только немного сыра, зато выпила две чашки отвара со сливками. Ещё на столике обнаружился сладкий подарок — пирожное в коробочке с сердечками и золотой надписью со смыслом: «Для двоих».
   — Я не сластёна, — хмыкнула навья. — Ты будешь?
   Рамут отрицательно качнула головой: она тоже не была любительницей сладостей, в Верхней Генице такого и не ели никогда. В городе она к нежно обожаемым Теманью пирожным так и не пристрастилась. В этом они с Севергой были похожи.
   — Ну, вот пусть Владычица со своей дочуркой его и делят пополам, — заключила навья, сыто отвалившись на подушки. Она окинула взглядом пустую посуду на столике и вдруг ощутила укол совести: — Ты наелась, детка? А то я почти всё сожрала и не подавилась. Оголодала что-то.
   — Я сыта, матушка, не беспокойся, — улыбнулась Рамут. — Утром я почти никогда не хочу есть.
   — Я помню, — усмехнулась Северга. — Вечно приходится тебя заставлять... Надо утром кушать как следует, надо. Тебе как учёному врачу должно быть это известно.
   — М-м... Благодарю тебя за неустанную заботу, — проворковала Рамут, чмокая навью в щёку.
   Проклятая Дамрад... Теперь даже нежность дочери будоражила зверя, больно задевала его натянутые струнами нервы и ещё не зажившую после вчерашнего шкуру, и навья непроизвольно дёрнула губой, обнажая клыки.
   — Что, матушка? — В глазах Рамут проступило недоумение.
   Конечно, она ни в чём не была виновата и не заслужила оскала в ответ на свою ласку.
   — Ничего, всё хорошо. — Северга, исправляясь, прижала к губам её согревшуюся руку, вскользь коснулась щеки тыльной стороной пальцев.
   Владычица приняла их в парадном приёмном зале, восседая на троне с огромной, вытянутой к потолку спинкой. Сегодня она красовалась в великолепном мундире главнокомандующего, к которому полагалась строгая причёска — зачёсанные назад и убранные в гладкий узел волосы. Рядом на ступеньках стоял Вук.
   — Доброе утро, дорогие мои, — ухмыльнулась Дамрад. — Как спалось?
   Она ещё спрашивала!.. Размазать бы то пирожное по её морозно-красивому, жестокому лицу, но Северга могла только заковать себя в суровый панцирь воинского приветствия. Рамут уже не растерялась и поклонилась вовремя. Дамрад кивнула, и Северга разомкнула ноги, встав вольно.
   — Благодарю за необычайно тёплый приём, государыня, — со стальным звоном отчеканила она, выделив голосом слово «тёплый».
   Владычица расхохоталась, показав острые клыки. Смех её прозвучал торжествующе и издевательски, раскатившись по залу зубастыми зверьками — шерстяными комочками со злыми глазками.
   — Ну, простите мне мою маленькую шалость, — сказала она. — Считайте, что это тоже было... своего рода испытание на прочность. Я заглажу свою вину всеми возможными способами, обещаю! Сейчас я предлагаю поподробнее обсудить будущую свадьбу и все сопутствующие дела, потом отобедать, ну а после вы вольны поступить по своему усмотрению. Если хотите, можете погостить ещё немного, а можете отбывать домой. Вас доставят на моей повозке самые быстрые носильщики в Длани.
   Дом, в котором предстояло поселиться будущим супругам, представлял собой изысканный трёхэтажный особняк, отделанный светящимся камнем, огромный и просторный, с множеством богато обставленных комнат и небольшим садом со скамеечками и тенистыми дорожками. Во дворе бил фонтан, а из окон открывался вид на столицу. Дом располагался на холме, и город раскидывался перед ним во всём своём беломраморном, холодном богатстве. Вдалеке ледяной глыбой виднелся дворец Белая Скала; туда Вуку предстояло ходить на свою службу, а порой и разъезжать по всей Длани, исполняя поручения Великой Госпожи. Очень занятой супруг доставался Рамут, но это и к лучшему, подумалось Северге. Пусть лучше носится, взмыленный, по служебным делам, чем сидит дома и кормит-поит ораву приятелей, как когда-то её бездельник-отец.
   Потом они выбрали место для дома Северги — в другой, нижней части города, ближе к окраинам: там была не такая плотная застройка.
   — Ну, вот здесь, к примеру, можно втиснуть ваш дорогой уютный домик, — сказала Дамрад. — С зодчим и рабочими я договорюсь, скоро они прибудут к вам, чтобы сделать все необходимые замеры. Вам это не будет стоить ничего, все расходы я беру на себя.
   Дом предстояло переправить из Дьярдена и поставить на заранее подготовленный фундамент. Разбирать его для этого не требовалось: в дар зодчего входила огромная подъёмная сила, позволявшая ему ворочать каменные глыбы, не касаясь их руками.
   — А как же быть с Теманью? — задумалась Северга. — Ей ведь тоже придётся, как и Рамут, начинать всё с начала на новом месте.
   — Ни о чём не беспокойся, — заверила её Владычица. — Нерешаемых вопросов для меня не существует. Чем у нас твоя изумительная супруга занимается?
   — Она пишет книги и ведёт колонку светской жизни в новостном листке, — сказала навья.
   — Ну так в чём беда? Здесь для неё работы — непочатый край! — усмехнулась Дамрад. — Пусть выбирает любое место, любую должность, пусть только покажет своим прелестным пальчиком — и место тотчас будет принадлежать ей, даю слово Владычицы. Здесь её ждёт настоящая жизнь и настоящий высший свет! Это — столица, а не ваш Дьярден.
   Приказ о повышении Северги Владычица подписала в тот же день, и домой навья ехала уже в новом мундире с наплечниками пятисотенного. Всё на ней было новым — от пышной шляпы с белоснежной опушкой до зеркально сверкающих сапогов и перчаток с алмазными пуговицами. Роскошная повозка, обитая изнутри алым бархатом, неслась с быстротой мысли, а Рамут, убаюканная её плавным ходом, дремала на мягком сиденье, склонив голову Северге на плечо. Приоткрыв сонные глаза, она нежно улыбнулась.
   — Ты моя и я твоя, матушка, — прошептала она. — Так будет всегда.
   Вот так и уладился вопрос с мужем, а всё остальное для Северги не имело значения. Лишь бы Дамрад не двинулась в свой поход на Явь в ближайшие пару лет, и Рамут успела родить. Навья так и сказала Вуку с глазу на глаз перед отъездом: «Не тяните с детьми. Понял, красавчик?» А тот ответил, лучисто сверкнув своей обезоруживающей улыбкой: «Так точно, госпожа!»
  
   Часть 7. Одна тетрадь на двоих. Убить чудовище
  
   Повозка мчалась по весенней распутице, но бездорожье носильщикам не было помехой: слой хмари делал их бег быстрым и плавным, а ноги не пачкались. Земля освобождалась из-под ледяной корки; блестящие ручьи, вязкая грязь, мутная талая вода — всё как всегда. Тревожный дух весны свежим дыханием касался лба Рамут, высунувшейся из оконца, и сушил её мокрые от слёз ресницы.
   Повозка была удобной — для женщин с детьми. В детской кроватке спала младшая дочка, Минушь, а Драгона, сидя на постели, прильнула к окошку, как заворожённая. Её даже занимать и развлекать в пути ничем не приходилось: виды за окном были для неё лучшим развлечением. Как прилипла — так и не отрывалась всю дорогу от прямоугольного застеклённого отверстия над спальным местом. Едва просыпалась — и сразу к окошку, чтобы посмотреть, где они ехали сейчас. Виды, впрочем, были довольно однообразные, весенне-слякотные, но для Драгоны это не делало их менее интересными.
   — Мам, смотри! Деревья! Деревья! — восклицала она время от времени. — А вон кустики! Речка!
   Деревья — вроде бы такие же, как в общественном городском саду и вместе с тем — совсем не такие. И кусты другие, и небо совершенно иное, огромное и широкое. И снег — тающий, превратившийся в смёрзшуюся корку. И Макша — удивительно яркая! Такая яркая, что свербело в носу чихательной щекоткой — будто жучок в ноздрю заполз. Или, может быть, яркой она казалась просто оттого, что зимой — долго, целую вечность — она пряталась за тучами, а тут вдруг выглянула и как давай топить этот надоевший снег! Светило было таким же, как всегда, просто Драгона по нему соскучилась. И с удовольствием чихала. Для её коротенькой жизни зима казалась чем-то нескончаемым, давящим и громадным, как глыбы городских домов. Но теперь ей, похоже, пришёл конец.
   Рамут ехала с дочками в Верхнюю Геницу. То и дело на её глаза наворачивалась мучительная пелена слёз при мысли о муже... Ах, если бы матушка была здесь! Но Северга находилась на каком-то опасном разведывательном задании в другом мире — в Яви.
   «Ты не можешь мне помочь, родная. Потому что, как бы ты ни пыталась, ты меня не любишь...»
   В горле стоял ком, а под сердцем надрывалась струнка боли. И того, чьи слова сейчас гулким эхом отдавались в груди, звали совсем не Вук.
  

*

   «Он чем-то напомнил мне твоего отца», — сказала матушка, и Рамут всей душой, всем сердцем ухватилась за эти слова.
   Она ехала в столицу на встречу с женихом с тяжестью на сердце, размышляя, как всё это некстати, не вовремя; она только начала работать и ещё не встала крепко на ноги, а ей уже навязывали мужа. Каким он будет? Трудягой, как мужья тётушки Бенеды, или, быть может, лентяем и щёголем? В городе ей часто встречались именно такие. Они стремились найти супругу и жить у неё на содержании припеваючи. Сынок градоначальницы, которому Рамут успешно пришила подчистую отрубленный в поединке нос, жил и развлекался за счёт баловавшей его матушки, а потом, без сомнения, собирался перебраться на шею супруги и вести примерно такой же образ жизни. Нос Рамут ему сделала хорошо, применив свои целительские способности — впоследствии даже шрам должен был полностью рассосаться, не нанеся урона красоте его смазливого личика, столь важной для него: ему ж ещё будущей супруге предстояло понравиться. В качестве оплаты за эту тонкую работу он бросил ей какую-то нищенскую подачку — так мало она не получала, даже подрабатывая помощницей врача. Парень просто не понимал, что шрам исчезнет позже, он хотел немедленного чуда, а потому разозлился и разразился воплями, увидев себя в зеркале. Он так голосил и трясся, что Рамут пришлось прекратить припадок пощёчиной, после чего извиниться и дать воды с успокоительными каплями. Парень ушёл в гневе и слезах, швырнув несколько монет — хватило бы только один раз поесть и выпить в каком-нибудь недорогом заведении. Потом, правда, госпожа градоначальница попыталась загладить это — цветком, дорогущим вином, пирожными и тугим кошельком, на содержимое которого можно было жить около месяца: шрам рассосался и конечный результат стал виден. Сладости Рамут отдала Темани, вино они с матушкой «приговорили» вечером у камина (сей напиток Северга не любила, но первый серьёзный заработок дочери не могла не отпраздновать), а пышный розово-белый цветок в горшке поселился на подоконнике. «Дом, поливать», — распорядилась Рамут. Девушка хмурила в повозке брови, думая о том, что ей, молодому врачу с пока ещё небольшим заработком, было не по карману содержать такой «подарочек» в виде муженька-лоботряса. Цветок-то достаточно просто поливать, а вот на какие шиши кормить и одевать это чудо в перьях? Не потянуть ей таких расходов... Кого собиралась предложить ей Владычица? Если вот такого красавчика, но баловня и бездельника, то это станет для неё просто неподъёмной обузой.
   Но деньги — ещё полбеды. Владычицу не беспокоило, будет ли Рамут испытывать к этому незнакомцу хоть какие-то чувства, она просто хотела всучить его ей: хочешь — люби, а хочешь — мучайся. Оттого-то девушка, щегольски одетая, с сапфировым ожерельем и серьгами в шкатулочке, и огорчала родительницу своим мрачным, несчастным лицом, когда они ехали в Ингильтвену. Впрочем, для себя она давно решила, что никакие брачные узы не смогут перевесить в её сердце любви к матушке.
   Рамут ожидала увидеть кого-то вроде этого маменькиного сынка, которому она восстановила нос, но навстречу ей поднялся из кресла ясноглазый мужчина — как ей показалось, ещё молодой, но уже приближающийся к зрелым годам. Его тёмно-золотые волосы тепло блестели в отсвете огромного камина, а глаза были какого-то нездешнего оттенка — очень светлые, мягкие, как летний полдень. Он был старше её — и годами, и жизненным опытом. Этот опыт читался в его взгляде — лучистом, проникающем в душу и мягко берущем сердце на тёплую ладонь. Одет он был полностью в чёрное; наряд его смотрелся бы мрачно, если бы не... он сам. Никакая чернота не могла затмить свет его улыбки и восхищённо-ласковых глаз.
   Рамут лишь раз взглянула в них — и пропала в их согревающей, какой-то родной синеве. Он как будто знал её прежде и давно ждал, а она не могла припомнить, где могла его видеть.
   «Милая Рамут», — обратился он к ней, и когда он так говорил, слёзы светлыми иголочками подступали к её глазам. Никто и никогда не касался её души так просто, так мягко и бережно, с таким восхищением.
   Он защищал её от ледяного, страшного дыхания Дамрад, рядом с ним она обретала смелость говорить с ней и даже возражать. Он просто стоял рядом, а её окутывало тепло камина, струилось по жилам и отогревало её испуганный, загнанный в грудь голос. Они ещё не касались друг друга, но Рамут чувствовала его ладонь — на своём сердце. «Не бойся, — говорил его взгляд. — Ничего и никого. Я с тобой и не позволю никому тебя обидеть».
   Он сказал, что видел её во врачебной школе, а Рамут не могла вспомнить, встречала ли его там, но почему-то верила. Она поверила сразу — в каждое его слово, в каждую улыбку. Но у неё не укладывалось в голове, что такой, как он, мог быть доверенным слугой Дамрад: её холод и его тепло были слишком разными — из разных миров. Они выросли под разными небесными светилами и просто не могли так близко сойтись. Что он делал здесь? Ради какой цели служил этой страшной женщине?
   Она почувствовала его тепло, а он ответил ей взглядом: «Я тоже тебя чувствую. Ты — самая прекрасная».
   Он был из другого мира, и Рамут ощутила отголоски его родины. Яркий свет, слепяще-лучистый, и огромное поле — колышущийся ковёр цветов. Белые цветочки с жёлтыми серединками... Он протягивал к ней руки и звал туда с собой, и Рамут не могла не шагнуть следом. Они упали вместе на этот ковёр, и жаркие лучи обнимали их. Тёплая земля пела под ними, травы горьковато пахли. Рамут не могла разомкнуть век: слишком яркий мир, слишком ослепительное небо — чистое, без воронок... Она поняла, что за оттенок у его глаз. Они были цвета этого неба.
   Ей почему-то всё время хотелось плакать, но слёзы мешались со смехом. Странный, рвущий душу сплав — предчувствие какой-то боли в грядущем... Рамут стояла, зажмурившись, в лучах этого необычайно яркого светила — не Макши — и смеялась-плакала, раскинув руки крыльями. А он обнимал её сзади и шептал что-то на незнакомом языке. Что-то ласковое, она это чувствовала сердцем. Сердцем, которое уже знало: будет боль. Но Рамут шагнула навстречу судьбе.
   — Я согласна, — сказала она.
   Его глаза сияли ей в ответ: «Я счастлив!» И не было радости теплее и слаще, чем видеть его счастливым, потому что он уже пережил много боли. За его плечами реяли призраки потерь и какая-то вечная, неисцелимая тоска. И Рамут, не раздумывая, шагнула ему навстречу, чтобы вылечить эту тоску. Она ещё не знала, сможет справиться или нет, но жаждала вступить в бой и отвоевать его счастье у прошлого. Он благодарил её взглядом, в котором мерцала ночная печаль: «Тебе не победить, милая Рамут».
   Она не хотела верить, что борьба обречена на поражение. Нет, слишком прекрасно было это поле, пусть свет и слепил глаза, и ей хотелось увидеть этот жаркий и яркий мир воочию.
   Но там будет боль, и это она тоже знала. Но она должна была хотя бы попытаться. А вдруг в чёрном пологе этой обречённости всё-таки светилась крошечная прореха, сквозь которую пробьётся луч спасения?
   «Ты — необыкновенная», — улыбались ей его глаза, даже когда губы были сурово сомкнуты.
   «Я помогу тебе, я обязательно верну тебе счастье», — стучало её сердце.
   Он придерживал его биение рукой, устало закрыв глаза.
   «Нет, милая. Ты — искорка света на моём пути... последняя. Ты — светлый воин, ты боец, но тебе не победить это. Но я счастлив, что встретил тебя. И буду счастлив назвать тебя любимой. Нам обоим будет больно, но я не в силах отказаться от тебя. Ты — мой глоток воздуха».
   Это был её долг — долг целительницы, спасительницы. Она сделала всё, чтобы поставить на ноги матушку, приложила все усилия, чтобы пролить свет в душу Темани, а сейчас наставало время для очередной битвы, перед неизбежностью которой у неё холодело под коленями, как на краю пропасти. Битва была неотвратима, как смерть, и она дышала мраком страшных, останавливающих сердце потерь. Кто даст ей силы, кто выкует для неё доспехи? Рамут не знала, но вложила свою руку в ладонь Вука, когда он пригласил её на танец.
   Этот танец не мог сравниться с тем, «украденным» свадебным танцем, не мог затмить его, но дополнял его и помогал лететь, как одно крыло помогает второму. Битва началась.
   Когда они ехали домой, на матушке был новый мундир и наплечники, а доспехов Рамут не видел никто, но она уже облачилась в них.
   — Знаешь, он чем-то напомнил мне твоего отца, — усмехнулась матушка. — Что-то есть в нём... такое.
   Какое — она и сама не могла толком сказать, но сердце Рамут ёкнуло давней болью, от которой она, десятилетняя, рвала зубами подушку, услышав: «Нет его больше. Убили его». Её не было рядом с отцом, и смерть забрала его — она не смогла его спасти... Сейчас она была должна — обязана! — сделать всё, чтобы исправить это. Душа Вука сказала ей, что битва уже проиграна, но она вступала в неё, чтобы изменить это. Разбить неизбежность жаром своего сердца, сделать невероятное, объединить два мира, вдохнуть запах тех цветов и ощутить тепло той земли, не теряя при этом всего того, что она впитала и чему научилась здесь.
   Именно поэтому Рамут и решилась оставить Дьярден, где она как врач уже была на хорошем счету, и начать всё сначала в столице. Перевод для матушки она просто выпросила: Дамрад почему-то хотела этого брака и легко согласилась... А может, она согласилась по другой причине, от которой матушка скалилась и еле сдерживала рык, а потом положила между собой и Рамут обнажённую саблю, когда им пришлось спать в одной постели. Впрочем, причины Дамрад не имели значения. Рамут чётко прощупывала в сердце лишь свои и только за ними следовала.
   Они приехали домой поздно вечером. Темань только что вернулась с какого-то светского приёма и собиралась сесть за написание новой заметки в свою колонку, но, заслышав звон дома, спешно бросилась их встречать — прямо с пером за ухом.
   — Ну, что? Я уж и не чаяла дождаться вас живыми...
   — А что так? — усмехнулась Северга, снимая шляпу и стягивая перчатки. — Не на войну же мы отбывали, а только к Владычице.
   — На войну — не так страшно, поверь, — молвила Темань, и уголки её губ горько и неприязненно дёрнулись.
   — Всё в порядке, дорогая. — Матушка поцеловала супругу в щёку.
   А Темань, зоркая на предмет нарядов, сразу приметила изменения в облачении матушки: и шляпа пышнее, и мундир другой, а сапоги — ослепнуть можно. И перчаток с алмазными пуговицами матушка раньше не носила... Всмотревшись в наплечники, она заулыбалась:
   — Если не ошибаюсь, госпожа пятисотенный офицер?
   — Так точно, — прищёлкнула матушка каблуками. Но получилось у неё как-то немного устало, горьковато-шутливо.
   — Это надо обмыть! — воскликнула Темань. И добавила со смешком: — Дорогая, ты разрешишь мне махнуть две чарочки вместо одной?
   — Погоди, это ещё не все новости, — сказала матушка.
   Она села к камину и выпила чарку хлебной воды без закуски, зажмурилась на несколько мгновений. Темань переводила встревоженно-недоумевающий взгляд с неё на Рамут и обратно.
   — Да что такое-то? Рамут, это как-то связано с этим женихом?
   Рамут замялась, а матушка как раз собралась с мыслями для ответа.
   — В целом, да. В мужья Рамут достаётся помощник Её Величества по особым поручениям... Вук. Признаюсь, я ожидала худшего, но он недурён. Но Дамрад поставила условие: со службы он не уходит и остаётся в столице, а Рамут переезжает к нему. Ну и... Так уж вышло, что меня тоже переводят служить в Ингильтвену.
   Лицо Темани вытянулось маской каменного напряжения, резче проступили скулы, глаза колко сверкнули.
   — То есть как — переводят?.. Ты уезжаешь?
   Северга протянула к ней руку.
   — Иди сюда.
   Темань, натянутая стрункой, шагнула к креслу, и матушка сжала её пальцы.
   — Не я, а мы, милая. Ты — моя жена, не будешь же ты жить отдельно... Мы переезжаем вместе с нашим домом, его переправят рабочие с зодчим. Местечко, куда его поставить, мы уже присмотрели. Насчёт работы для тебя — считай, что тоже всё улажено. Выберешь по своему вкусу — и должность твоя, Владычица дала слово. Начинать всё сначала на новом месте — непросто, но... так уж вышло. Я не просила о повышении, Дамрад сама настояла.
   Темань медленно опустилась в соседнее кресло с таким выражением, будто завтра её должны взять под стражу, а вскоре казнить. Не спрашивая разрешения, она налила себе полную чарку хлебной воды и залпом вылила в себя, а следом — вторую. Северга придержала её за руку.
   — Эй, эй, сладкая... Полегче.
   — Я хочу напиться, — подрагивая и шевеля посеревшими губами, еле слышно пробормотала Темань. — В хлам. В... В полную... жопу.
   — Я думала, ты и слов-то таких не знаешь, — усмехнулась матушка. И устало пошутила: — Ты в каком обществе вращаешься в последнее время? Наверно, не в таком уж высшем, судя по выражениям... Нет уж, прости. Не надо этого делать, тебе нельзя пить, моя родная.
   — Да мне плевать! — пронзительно вскрикнула Темань, зажмурившись и вскинув руки, словно бы для удара по подлокотникам, но не ударила, а лишь вцепилась — так, что костяшки побелели. Её трясло мелкой дрожью.
   Её крик отозвался звоном в ушах у Рамут, а матушка только сурово и ожесточённо сжала челюсти до желваков. Поднявшись на ноги, она остановилась перед супругой.
   — Дорогая, встань, — сказала она.
   Рамут хорошо знала этот подчёркнуто спокойный тон, в котором раскинулась снежная равнина. Это был приказ первой степени. До второй — и это Рамут тоже знала по своему опыту — дотягивать не следовало. Темань, всецело погружённая в свою нервную тряску, не повиновалась.
   — Встань! — резко лопнула морозно-стальная струна — вторая степень.
   Темань вздрогнула всем телом, испуганно побледнев, и поднялась. Теперь у неё тряслось всё: и губы, и пальцы, и слёзы на глазах. Она ждала, очевидно, пощёчины, но матушка раскрыла ей объятия.
   — Иди ко мне, — сказала она уже другим, оттаявшим голосом, не оставлявшим сомнений в её намерениях.
   Темань бросилась ей на грудь так, будто это были их последние объятия в жизни. Рыдающее дыхание срывалось с её губ, из-под зажмуренных век просачивались слёзы, а матушка поглаживала её по спине, приговаривая:
   — Ну, ну... Всё, всё.
   — Я не хочу... Пожалуйста, только не туда, не к Дамрад, — дрожа, шептала Темань. — Я боюсь её, я очень боюсь... Добром это не кончится!
   «Просто твоя несравненная супруга почему-то не хочет меня видеть», — эхом отдались слова Владычицы в ушах Рамут.
   — Она спрашивала обо мне? Спрашивала, почему я не приехала по её приглашению? — Плечи и шея Темани напряглись так, что ямки под ключицами провалились, будто у истощённой, а глаза стали совсем затравленными, несчастными.
   Матушка, поглаживая её, пыталась эти напряжённые плечи расслабить, унять дрожь. Рамут думала, что она сейчас солжёт во имя успокоения супруги, но матушка проронила:
   — Да, спрашивала. Мне пришлось соврать, что ты нездорова. Владычица сказала, что огорчена... Крошка, она ничего тебе не сделает, не бойся. Всё будет хорошо.
   Она произнесла это приглушённо и твёрдо, но сама, похоже, не очень верила в свои слова. Темань снова вцепилась в неё, бледная, словно перед казнью.
   — Ты бессильна, Северга, мы все бессильны... Она может уничтожить тебя, меня, Рамут... Кого угодно! Так же, как она сделала это с моей матушкой. Северга... Пожалуйста, разреши мне напиться... Или давай напьёмся вместе. Мне страшно!..
   Матушка обняла её, поглаживая и покачивая, будто ребёнка, поцеловала в ухо.
   — Нет, милая. Напиваться мы не будем. И бояться тоже.
   Позже Рамут заглянула в рабочий кабинет Темани: та сидела за письменным столом и что-то строчила, устало подпирая ладонью лоб. Перо застопорилось вдруг, и Темань начала нервно черкать написанное, а потом и вовсе скомкала листок тонкими пальцами с холеными коготками. Швырнув комок в корзину, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
   — Не могу работать, — глухо проговорила она. — Мне заметку в утренний выпуск сдавать, а я совсем ничего не соображаю. И слова как будто разучилась в предложения составлять.
   Рамут присела около стола и просто смотрела на Темань с улыбкой. Хотелось взять её на руки, как дитя, и качать, качать, пока она не заснёт... Хотелось пригладить эти встрёпанные нервы, разгладить несчастные морщинки между жалобно приподнятыми бровями. Темань как-то разом осунулась, будто после долгого голодания.
   — Мне не дают покоя слова... Дамрад. — Имя Владычицы она произнесла с натугой, точно оно застревало у неё в горле, цепляясь острыми краями. — Что она ещё сказала насчёт моего отсутствия? Твоя матушка явно не всё мне говорит — не хочет, наверно, ещё больше расстраивать... Хотя куда уж больше. Меня всё это просто подкосило. Рамут! Ты была там и слышала. Что она говорила? Мне нужно знать, понимаешь? Чтобы быть готовой... — Темань вперила в девушку тревожно-измученный, умоляющий взгляд.
   Рамут тоже не хотелось точно передавать всё сказанное Владычицей: нервы Темани и без того дрожали на предельном натяжении.
   — Ну... Жаль, что ты не приехала... И что ей очень хотелось тебя увидеть, — ответила она. — Что-то в таком духе, я точно не помню.
   «Она знает, что ты её боишься», — этим словам Рамут не дала сорваться со своего языка.
   — И это всё? — Темань рвала листок бумаги на мелкие клочки дрожащими пальцами, и напряжение опять затаилось в тени её надключичных ямок. Её шея была открыта, и старые шрамы белыми полосами пересекали изящное горло.
   Рамут накрыла её холодную руку своей, тёплой.
   — Я правда уже не помню, тётя Темань. Это было в самом начале нашей встречи, потом Владычица представила нам с матушкой Вука, была долгая беседа... Потом ещё много всего. То, о чём ты спрашиваешь, как-то затерялось во всей этой куче... впечатлений. Я помню лишь смутно.
   Темань с долгим усталым вздохом снова откинулась в кресле, взяла новый листок и принялась выводить на нём каракули.
   — Я не могла поехать, — качая головой и испепеляя листок взглядом, проговорила она. — У меня при одной мысли о ней всё нутро каменеет и мертвеет. Я бы просто упала там замертво. Я не могла, просто не могла. И она наверняка запомнила это... И может ещё припомнить мне!
   — Тётя Темань, не накручивай себя, — вздохнула Рамут. — Я не думаю, что это такое уж великое преступление, за которое надо жестоко карать.
   Взгляд Темани зажёгся горькими, болезненными искорками.
   — Я дочь преступницы, понимаешь? Моя матушка — заговорщица! И кончила свою жизнь на плахе. Дамрад... — Темань опять споткнулась на этом имени, — обещала, что членов её семьи преследовать не будет, но... От неё можно ждать всего. Поэтому я должна сидеть тихо и не высовываться. И подальше от Владычицы. Чтоб она забыла обо мне! Но она, похоже, не хочет забывать. И этот переезд... У меня такое чувство, что это — начало конца. Впрочем, ладно, — оборвала она себя, встряхивая волосами. — Довольно об этом. Рамут, послушай, у меня маленькая просьба... — Темань растянула губы в улыбке, заискивающе гладя руку девушки. — Твоя матушка ограничила меня в хмельном, дом не выдаёт мне больше одной чарки в день и держит закрытым винный погреб. До сегодняшнего дня я не думала о выпивке и не хотела её. Я думала, это ушло в прошлое, но жизнь, как видишь, опять толкает меня на эту тропинку. Не могла бы ты принести мне бутылочку вина? Мне очень нужно... Просто чтобы успокоиться. Мне надо работать, а я не могу расслабиться. Хлебной воды не надо, она слишком крепкая, я быстро напьюсь, а мне необходимо только немного ослабить этот тугой узел. Я просто... дышать не могу. Вот здесь всё стоит. — И Темань поднесла скрюченные пальцы к горлу, будто пыталась достать оттуда незримый комок.
   Эта просьба легла печальной тяжестью на плечи Рамут. Она мягко высвободила руку.
   — Тётя Темань, не надо. С этим шутки плохи. Не проси меня, я не стану помогать тебе губить себя.
   — Мне просто надо чуть-чуть расслабиться! — плаксиво вскричала Темань, стукнув кулаками по столу и уронив голову на руки.
   — Иди к матушке, — шепнула Рамут с улыбкой. — Пусть она тебя обнимет.
   — Она уже спит, — простонала Темань. — Это не поможет... Мне нужно сосредоточиться и что-нибудь написать! Мне надо работать! Я должна что-то из себя выдавить к завтрашнему утру! В восемь придёт посыльный забирать статью в набор, а я что ему сдам? Пустые листки?! Или вот это?! — Темань достала из корзины смятый черновик, швырнула в угол.
   — Ты так шумишь, сладкая, что тут даже если и захочешь — не уснёшь. — На пороге кабинета показалась матушка — в длинном подпоясанном халате, надетом поверх рубашки с шейным платком. — Пойдём-ка и в самом деле в кроватку, м? Выдавливать из себя можно только... сама понимаешь, что. Утром пораньше встанешь и на свежую голову за час управишься. Пошли.
   — Северга, я должна работать сейчас... Утром я не успею! — Темань упиралась, сопротивляясь рукам, которые ласково, но твёрдо вынимали её из кресла.
   — Всё ты успеешь, ты у нас умница. — Матушка подхватила супругу на руки и понесла прочь из кабинета. В дверях она обернулась и подмигнула Рамут. — И ты иди отдыхать, детка. Спокойной ночи.
   Дни потекли в обычном порядке, Рамут снова окунулась в работу. За день она получала три-четыре вызова, ночами тоже случалось работать. Женщины как будто все сговорились рожать именно в тёмное время суток, а врачом хотели видеть непременно Рамут. Что ж, сама виновата: расклеила по городу рекламу своих услуг. «Г-жа Рамут, врач. Безболезненные роды, обработка ран, наложение швов с полным рассасыванием шрамов, устранение лицевых повреждений с сохранением внешности, лечение переломов, вывихов и костных изъянов, полное восстановление подвижности после перелома позвоночного столба. Безлекарственное обезболивание». Темань тоже в меру сил помогла, на светских приёмах распространяя визитки Рамут. Скоро её дела непременно пошли бы в гору, но теперь приходилось всё бросать.
   Приехала женщина-зодчий с рабочими — для замеров. Сероглазая, щуплого телосложения, со строгой причёской и в скромном коричневом кафтане, госпожа Леглит совершенно не производила внушительного впечатления. Просто не верилось, что она была способна в одиночку поднять большую каменную постройку. Однако работала она быстро: каких-нибудь полчаса — и она уже набросала чертёж дома в разрезе со всеми размерами. Спускалась она и в погреб, и в подвал, осматривала всё и опять чертила, рисовала, записывала колонки цифр и одной лишь ей понятных обозначений. Матушка осведомилась:
   — Всё будет точно? Дом встанет на место?
   Госпожа Леглит, неразговорчивая и угрюмоватая, с вечно сведёнными тёмными бровями и остреньким лицом, хмыкнула.
   — Сударыня, я как раз этим и занимаюсь... Забочусь о том, чтобы дом сел на новый фундамент, как на родной. Не изволь беспокоиться, всё встанет точно. Погреб будем делать такой же или желаешь расширить? Возможность есть.
   — Да ни к чему расширять, наверно, — подумав, ответила матушка.
   — Хорошо, оставляем такой же, — промычала себе под нос женщина-зодчий, что-то записывая. — Водоснабжение и водоотвод уже будут проложены, останется только подсоединить дом после установки. Ну, а в городскую сеть одушевлённых домов он впишется сам, и вы сразу же сможете заказывать доставку еды, вызывать повозку и пользоваться прочими услугами, требующими связи дома с городскими учреждениями обслуживания.
   — А примерно в какие сроки всё будет готово? — спросила матушка. — Меня через месяц переводят на службу в столицу, и если вопрос с домом подвиснет...
   — В течение месяца всё будет сделано. Даже раньше. — Госпожа Леглит что-то считала, и из-под её карандаша вылетали стройные столбики цифр. — Наша работа уже оплачена Её Величеством.
   Чем ближе был день переезда, тем сильнее нервничала Темань. Она уволилась из новостного листка, сказав:
   — Всё равно я ни о чём не могу думать. Даже работа опротивела. Люди опротивели, всё опротивело. Такое чувство, что жизнь кончилась.
   Она не то что раскисла — разваливалась на части. Раздобыв в кабаке горячительное на вынос, она выпила всё на улице, но не рассчитала — перебрала до потери сознания. Матушка была на службе, а Рамут как раз вернулась с очередных родов и ополаскивалась в купели, когда раздался звон, и дом доложил:
   «Госпожа, прибыли представители охраны общественного покоя».
   Встревоженная, Рамут поспешно набросила халат и спустилась в переднюю. На крыльце мялся страж порядка, блестя пуговицами чёрного мундира.
   — Сударыня, доброго вечера... — козырнул он. — Госпожа Темань здесь проживает?
   — Здесь, но её сейчас нет дома, — ответила Рамут, чувствуя леденящее дыхание тревоги. И спросила глухо: — Что случилось?
   — Дык... А дома её нету, потому что она некоторым образом... это самое... имела несчастье упасть без чувств на улице, находясь в... э-э... как это ни прискорбно, нетрезвом состоянии.
   Страж докладывал смущённо, словно произошедшее вызывало у него искреннее и глубокое сожаление.
   — За решётку-то её сажать — ну никак... рука не поднялась. Госпожа — такая уважаемая, такая... Кхм... Красивая. Ну, нельзя её было к этим всем засранцам — э-э, то есть, прошу прощения, нарушителям порядка — засовывать. Подумали сперва, что дурно с нею сделалось от нездоровья какого, а приподняли — пахнет... нетрезво так. Ну, и решили домой её доставить. Карточка вот у неё из кармана выпала. — Страж мял в пальцах визитку Темани. — Может, беда у неё какая, раз она так... кхм... набраться изволила. Да если ещё и за решётку загреметь... Неудобство может выйти. Не к лицу госпоже в этакие-то переплёты попадать.
   У ворот стояла повозка, из которой второй страж выносил на руках бесчувственную Темань — в испачканной одежде, без шляпы, растрёпанную и с синяком под глазом. Расстроенной до леденящей дрожи Рамут оставалось только поблагодарить стражей, отнесшихся к Темани с такой чуткостью и пониманием, а саму незадачливую пьянчужку переодеть в чистое и уложить в постель. Судя по обширным мокрым пятнам на одежде, та валялась в какой-то грязной луже.
   Пришлось обо всём рассказать вернувшейся со службы матушке. Слушала она молча, и с каждым словом её лицо суровело и каменело. Склонившись над спящей Теманью, она тяжело вздохнула. Ужинать она не стала, только выпила у камина чашку отвара тэи, влив в неё полчарки хлебной воды — согреть нутро. Долго сидела, устало заслонив лицо рукой.
   — Матушка... — Рамут тронула её за плечо. — Ну, может, всё-таки съешь что-нибудь?
   — Не хочется, детка. — Северга щурилась, будто от головной боли. Вздохнула: — Хуже всего то, что я не могу её ни ругать, ни отчитывать. Помочь и успокоить — тоже. Я не знаю, что нам с нею делать. У неё есть причины бояться Дамрад, и чем меньше расстояние между ними, тем этот страх будет сильнее. Скажи мне, Рамут, что я должна была сделать, когда Владычица вызвала нас к себе? Как поступить? Отказаться? Отвергнуть повышение, порвать подписанный приказ?
   — Это я, наверно, виновата. — Осознание накрыло Рамут, как выстуженный морозом панцирь, сковало ей грудь. — Если б я не сказала, что не хочу расставаться с тобой...
   Матушка вяло взмахнула пальцами, поморщилась.
   — Не надо, не вини себя ни в чём. Этот приказ был готов ещё до нашего с тобой приезда, там число стояло — не день подписания, а день составления. Так что... Ты тут ни при чём, девочка. Всё уже было решено. Слушай... А ты как-нибудь своим внушением не можешь ей в мозги втемяшить, что пить хмельное — плохо? Ну, или сделать так, чтоб она к нему испытывала отвращение? Чтоб её от него рвало, к примеру?
   — Я попробую, матушка, но не знаю, получится ли у меня, — сказала Рамут. — Я ничего подобного никогда не делала.
   Как назло, ночью её опять вызвали на роды, и домой она вернулась только в семь утра — вымотанная до слабости в ногах и зябкой дрожи нервов. Матушка уже ушла на службу, а Темань, подавленная и болезненно бледная, пила в постели отвар тэи. Её тусклый, мутновато-усталый, как осеннее небо, взгляд выражал обречённость. Синяк уже сходил, осталась лишь небольшая желтизна с носовой стороны глазницы.
   — Ты где приложиться-то так умудрилась? — Рамут присела рядом, осматривая остатки фингала.
   — Не помню... Ударилась, наверно, обо что-то. О столб, кажется. — Чашка нервно звякала о блюдце в руках у Темани. — Ну, не в драке же я его получила, в самом деле! Я кулаками не машу... и не умею.
   Слушая рассказ Рамут о том, как её вчера доставили домой заботливые стражи порядка, она прикладывала к щекам пальцы и загнанно шептала: «Какой позор... Как низко я пала...» Однако предложение о внушении она сразу отвергла.
   — Нет, я не позволю ничего делать с моими мозгами. Даже из лучших побуждений. А уж если ты раньше этим не занималась, то тем более. Чем это может кончиться — неизвестно. Может, я вообще с ума сойду после этого...
   Рамут оставалось только мягко успокаивать Темань — точно так же, как тогда, во время её болезни. Ничего особенного она не делала, просто сидела рядом, пропуская меж пальцев прядки её золотых волос, и веки Темани постепенно наливались тяжестью, а ресницы трепетали, готовые сомкнуться. Ничего внушать молодая целительница не пыталась, просто старалась снять это нервное напряжение, от которого у супруги её матушки твердела шея и углублялись ямки под ключицами. «Она пьёт от страха и беспокойства. Может быть, если она успокоится и расслабится, то и пить ей не захочется», — рассуждала про себя Рамут.
   Темань задремала, и Рамут ещё некоторое время побыла с ней, мысленно развеивая незримое облако тревоги вокруг неё. Усталость одолевала её саму, и Рамут решила, что хоть пару часов отдыха стоило попытаться выкроить. Не тратя времени на купель, она упала в постель и провалилась в крепкий сон.
   Вздремнуть удалось не более часа: Рамут поднял звонок дома, оповещавший о новом посетителе. Ощущение было такое, будто острый крюк подцепил её за рёбра и выдернул из зыбкой и вязкой трясины. Несколько мгновений Рамут приходила в себя, попутно обнаружив, что легла спать не раздеваясь. Одежда помялась, конечно, но она могла встретить больного незамедлительно. Наскоро приведя в порядок волосы, Рамут устремилась по лестнице вниз.
   Её помощь требовалась очередной жертве поединка. Бледного и забрызганного кровью, трясущегося златокудрого красавчика вели под руки двое его пьяных приятелей.
   — Госпожа врач... Ик! Пришей ему, пожалуйста, руку!
   Запястье пострадавшего было перетянуто ремнём, а отрубленная кисть торчала у него из кармана. Рамут устало поморщилась: эти праздные забияки не вызывали у неё ничего, кроме глухого раздражения, но лечить она была обязана всех обратившихся без исключения.
   — Проходите в кабинет. Сюда, пожалуйста, — пригласила она учтиво.
   Приятели, выписывая ногами кренделя, кое-как помогли златокудрому бедолаге вскарабкаться на операционное кресло.
   — Держись, старик, — подбадривали они его. — Сейчас тебе госпожа врач всё пришьёт...
   — Выйдите за дверь, — холодно велела Рамут. — И ждите в гостиной.
   Пострадавший, едва оказавшись в кресле, блеванул на пол: как и его дружки, он был изрядно пьян. Рамут с каменным лицом велела дому убрать за ним, а сама принялась готовить всё необходимое для пришивания руки.
   — Святая печёнка Махруд, как больно!
   Рамут сделала обезболивание, и пострадавший затих с остекленевшим взглядом. Наложив тонкую плёнку хмари на срез запястья для остановки крови, она взялась за дело. Недосып сказывался гулом в голове, наползал звенящим колпаком, но Рамут было не впервой так работать. Сосредотачиваться она умела.
   Способность навиев к восстановлению после повреждений была столь велика, что не требовалась даже большая тщательность при соединении тканей. Нервы и кости Рамут сращивала своим целительским воздействием, крупные сосуды схватывала парой-тройкой стежков, а сеть мелких должна была заново вырасти сама. Кисть между тем оживала: мертвенная бледность уходила, уступая место здоровому цвету. Убедившись, что кровообращение в конечности восстановилось, Рамут наложила последние швы на кожу и немного пошлифовала будущий рубец пальцами, чтобы он рассосался без следа, после чего покрыла руку плёнкой хмари и наложила гипсовую повязку. Сняв увеличительные окуляры, она опустилась в изнеможении на стул. Щелчок пальцами — и оцепенение обезболивания покинуло тело больного.
   — Готово, — сказала Рамут дуэлянту, похлопывая его по бледноватым щекам. — Повязку не трогать. Через сутки — ко мне, будем снимать.
   Денег ни у самого пострадавшего, ни у его друзей с собой не оказалось: видно, всё пропили-прогуляли.
   — Хорошо, счёт за лечение я вышлю на дом, — вздохнула Рамут. — Назови место своего проживания, любезнейший.
   Счета обычно оплачивались либо супругами, либо матушками этих бездельников. Свернув и запечатав бумагу, Рамут вложила её в щель домашнего почтового ящика и отдала распоряжение:
   — Дом, отправить.
   «Будет сделано, госпожа».
   Счёт ушёл по письмоводу в городское почтовое отделение. Нетрезвого пострадавшего после обезболивания окончательно развезло, и Рамут пришлось вызывать для него повозку. Дружки, пошатываясь, рассыпались в благодарностях, а целительница про себя думала не без досады о том, что придётся, пожалуй, завтра самой навещать этого шалопая, чтобы снять гипс. Сейчас он вряд ли что-то услышал и запомнил.
   Вечером у матушки состоялся серьёзный разговор с супругой. Огонь потрескивал в камине, отражаясь угрюмо-колючими искорками в её льдисто-светлых глазах, отвар тэи янтарно золотился в чашках.
   — Дорогая, если в тебе сохранилась хоть капля достоинства, ты больше не будешь так поступать.
   Сквозь спокойствие снежной равнины в голосе матушки морозной звёздочкой звенела усталая печаль. Темань потирала круговыми движениями виски, уставившись застывшим, безжизненным взором на пламя.
   — Я уже не знаю, что от меня осталось, — пепельно-горестным, севшим голосом пробормотала она. — Иногда мне кажется, что меня уже нет.
   — Милая... — начала матушка.
   — Нет, Северга, не надо. — Темань измученно зажмурила глаза, накрывая сомкнутые веки дрожащими пальцами. — Не утруждайся успокаивать меня и обнадёживать. Заверения в том, что всё будет хорошо, звучат глупо и жалко. Ничего хорошего впереди не предвидится. У меня вот здесь ледяной ком предчувствия какой-то беды. — Ладонь Темани легла на грудь, зарывшись в кружева.
   Лицо матушки застыло, сурово заострилось, под сведёнными в одну тёмную линию бровями залегла мрачная тень, а складки у губ обозначились резко и горько. Она не могла ничем утешить Темань, не находила для неё ободряющих слов.
   — Ладно, пошли спать, — только и смогла она проронить. — Поживём — увидим.
   Предчувствие беды поселилось в доме призраком с большими тревожными глазами, который таился в каждом углу, дышал тоской и осенней бесприютностью. Темань больше не напивалась, но целыми днями просиживала в кабинете за рабочим столом, ударившись в сочинение стихов. Нервные, скачущие строчки были исполнены тягучей безысходности и безнадёги, из них таращила свои пустые глазницы смерть. Комкая листки, Темань швыряла их в корзину, запускала тонкие, беспокойные пальцы себе в волосы и подолгу сидела за столом с застывшим взглядом. Оттаяв, снова принималась строчить, грызла перо, расхаживала по комнате... А порой, возвращаясь с очередного вызова, Рамут заставала её плачущей, с неубранными волосами, беспорядочно распущенными по плечам и спине. Неугомонная жажда помогать страждущим заставляла целительницу забывать усталость и бросаться к ней на выручку. Её чудотворные руки мяли плечи Темани, чуткие пальцы рвали густые леденящие нити незримой паутины, окутавшей голову матушкиной супруги: так Рамут чувствовала эту тоску. Слёзы Темани высыхали, она грустно и благодарно улыбалась, пила отвар тэи — чашку за чашкой, со сливками и без. И снова строчила и строчила без конца. Свои стихи она называла унылой слякотью, а однажды сгребла листки в кучу и швырнула в камин. Матушка склонилась над нею, плачущей в кресле, поцеловала в золотистую макушку.
   — Ну, зачем же ты так? Писала, писала — и вот, здрасьте вам...
   — Ничего светлого и прекрасного в моём бумагомарательстве нет, — надломленно и устало ответила Темань, зябко и угловато поводя плечами. — Никакой художественной ценности, одна тоска и нытьё. Туда им и дорога...
   Рамут было некогда тосковать, вызовы шли один за другим: отрубленные конечности, расквашенные лица, вспоротые животы и бессчётные роженицы. Для каждой из этих женщин радость материнства была больше, чем что-либо на свете; у первородящих в глазах плескался страх и боль, будто они переживали нечто, чего не случалось до них ни с кем и никогда. И они не могли понять, почему Рамут так невозмутимо, непробиваемо и непоколебимо спокойна, будто увенчанная снежной мудростью гора. Ответ был прост: её, видевшую таинство деторождения не одну сотню раз, уже ничто не могло впечатлить. Каждые четвёртые роды приходилось завершать разрезом; свою сноровку в этой операции Рамут отточила до совершенства, а особый способ обезболивания женщинам очень нравился. Довольные мамочки советовали Рамут своим подругам и знакомым как «чудо-врача, которая забирает всю боль в кулак».
   Наконец настал день переезда. Госпожа Леглит с рабочими пришла рано утром; пока эти ребята отсоединяли трубы в подвале, женщина-зодчий не отказалась выпить чашечку отвара тэи с круглым сахарным печеньем.
   — Вы можете не покидать дом во время передвижения, есть и спать как обычно, — сказала она. — Дорога займёт не более пяти-шести дней.
   Во дворе рабочие соорудили из досок что-то вроде плота, на который водрузили две огромные ёмкости — цилиндрические баллоны размером с небольшую комнату. Помост прикрепили к стене дома.
   — Это переносное устройство водоснабжения замкнутого вида, — пояснила госпожа Леглит. — Оно предназначено для использования домами во время передвижения на большие расстояния. Из одной ёмкости вы будете потреблять воду для своих нужд, а во вторую будет сливаться отработанная. Пройдя через несколько очистителей, она снова поступит в начальную ёмкость. Насчёт чистоты не беспокойтесь — кристальная. Парни будут следить за работой очистителей и поддерживать качество вашей воды на должном уровне. Всё необходимое для этого у нас есть.
   Очистители были встроены в трубу, соединявшую ёмкости, а в качестве фильтров в них использовалась сгущённая хмарь. Задача рабочих состояла в своевременной их замене и очистке на протяжение всего переезда. Одушевлённый дом успешно подключился к водяному устройству, испытал насосы — всё работало исправно. В кладовке-охладителе хранился недельный запас пищи — можно было отправляться в путь.
   — Готово, госпожа Леглит, — сказал заглянувший в дом рабочий. — Можешь подымать дом.
   Это было впечатляющее зрелище. Женщина-зодчий, с виду совсем не казавшаяся могучей, встала на дорожке перед домом, и её лицо стало сосредоточенно-замкнутым, брови нахмурились, веки сомкнулись. Рамут, наблюдавшая в окно за её действиями, услышала какой-то треск и хруст, и пол дрогнул у неё под ногами. Руки госпожи Леглит сделали рубящее движение по горизонтали, и Темань от громкого «крак!» вздрогнула и охнула.
   — Не пугайтесь, это дом отделился от фундамента, — успокоила госпожа Леглит, вскакивая на крыльцо.
   Стоя на крыльце с непроницаемым лицом, она легонько взмахнула руками вверх, и дом действительно начал подниматься. Темань боязливо зажмурилась, вжавшись в кресло, а Рамут с матушкой с любопытством наблюдали, как земля удалялась, а соседние дома уходили вниз. Помост с водяными ёмкостями, поддерживаемый подушкой из хмари, двигался на том же уровне.
   — Милая, ну что ты там съёжилась? — усмехнулась Северга, оборачиваясь к оробевшей супруге. — Подойди, глянь в окошко: мы летим!
   — Нет, я не встану из этого кресла, пока мы не окажемся на земле, — пробормотала та, бледная от страха.
   — Трусиха, — хмыкнула матушка.
   Они летели над городом. Дом плыл со скоростью повозки с носильщиками, и его движение отличалось ровным, нешатким ходом: можно было спокойно ступать по полу, не опасаясь крена. Госпожа Леглит, подложив подушечку, сидела на ступеньках и задумчиво глядела вдаль. Казалось, будто она просто любуется видами, но на самом деле неулыбчивая женщина-зодчий в строгом коричнево-сером наряде сосредоточенно управляла полётом дома. Стояли тёплые осенние деньки, и входная дверь оставалась открытой. Рамут захотелось ощутить полёт вплотную, чтобы ветер трепал волосы и гладил лицо, и она остановилась в дверном проёме.
   — Я не помешаю, если присяду рядом? — спросила она у госпожи Леглит.
   — Ничуть, — коротко проронила та.
   — Осторожно, не упади! — встрепенулась Темань в своём кресле.
   Рамут только засмеялась. Выросшая среди гор, высоты она не боялась, а потому наслаждалась щекочущим, будоражащим чувством полёта, сидя на ступеньках рядом с Леглит и подставляя лицо мягким струям встречного воздуха. Матушка остановилась у них за спинами.
   — Я много чего в жизни повидала, но прямо в доме ещё не доводилось путешествовать, — проговорила она.
   Они летели уже за пределами города: внизу серела лента дороги. Госпожа Леглит время от времени сверялась с картой, а предложенный ей полдник съела, не отрываясь от управления. Она придерживалась проложенных дорог, не поддаваясь соблазну срезать путь, дабы не сбиться с курса.
   Дом опускался на землю, только когда госпоже Леглит требовалось посетить уборную или поспать. Для сна ей хватало трёх часов.
   Темань в первый день и правда не вставала с кресла очень долго — сидела, вцепившись в подлокотники. Она смогла только выпить пару чашек отвара тэи и съесть несколько печений. Матушка подтрунивала над ней:
   — Ничего, по нужде захочешь — встанешь.
   Темань лишь возмущённо таращила глаза от её грубоватых шуток, но Северга оказалась права: когда Темани потребовалось в уборную, встать всё-таки пришлось. Сперва она очень осторожно приподнялась и долго стояла в таком скрюченном положении, боясь оторвать руки от подлокотников, и вид у неё при этом был несчастный и испуганный.
   — Смотри, не сделай со страху все дела прямо тут, — ухмыльнулась матушка.
   — Ах, прекрати свои неприличные шуточки! — поморщилась Темань, пробуя разжать руки и отпустить кресло.
   Движение дома было почти незаметным, если не смотреть в окно. Пол не накренялся под ногами, и Темань, медленно выпрямившись во весь рост, сделала первый неуверенный шажок. Её взгляд упал в окно, за которым плыл лесок, и тут же Темань зашаталась.
   — Ах, у меня кружится голова!
   Северга откровенно потешалась над ней, покатываясь со смеху, а Рамут, сострадая её мучениям, подошла и поддержала Темань под руку.
   — Не бойся, — сказала она. — Представь, что мы просто едем в огромной повозке.
   — Повозку несут носильщики, — прошептала Темань, жмурясь и вцепившись в руку Рамут судорожной хваткой. — А дом летит... сам по себе! Мой разум не может этого постичь.
   Она стояла в уморительной позе — на полусогнутых ногах, с далеко отставленным задом, плотно зажмурив глаза. Матушка беззлобно похохатывала, наблюдая за полётом у окна.
   — Не смешно, Северга! — плаксиво простонала Темань.
   — Хватит уже трястись, дурочка, — хмыкнула матушка.
   Сжалившись, она просто подхватила супругу на руки и отнесла туда, куда той было надобно.
   Они пообедали и поужинали в обычном порядке. На ночь госпожа Леглит опустила дом на землю — среди луга, у обочины дороги. Рабочие разместились на ночлег в гостевых спальнях, а Темань наконец вздохнула свободно, ощутив себя на твёрдой почве.
   В постели Рамут думала о предстоящей свадьбе, о будущей жизни в Ингильтвене, о Вуке. Его глаза напоминали об ослепительно-голубом небе того, другого мира, откуда он был родом, и у Рамут сладко щемило в груди от удивительной чистоты этого небосвода. Это чувство чем-то напоминало полёт — такое же щекотное и будоражащее. Иногда её мысли, беспорядочно блуждая, переключались на госпожу Леглит; сквозь замкнутость, сухость и строгость в её облике всё же проступало что-то приятное. Женщина-зодчий нравилась Рамут своей увлечённостью и преданностью работе, своё дело она явно знала превосходно и отдавала ему всю себя.
   Леглит вся словно бы состояла из углов — от твёрдых, острых черт лица до сухощавой, подтянутой фигуры, но то мягкое спокойствие и уверенность, с которыми она управляла домом, передавались даже нервной Темани, и понемногу страх падения у матушкиной супруги прошёл. Она выкарабкалась из состояния испуганно сжатого комочка и начала оказывать Леглит всяческие знаки заботы и гостеприимства: то подносила чашечку отвара тэи, то беспокоилась о том, не утомилась ли женщина-зодчий, и не пора ли сделать привал. Как-то проснувшись ночью, Рамут услышала голоса: Темань и Леглит беседовали. Супруга матушки растягивала свой единственный бокал вина, разрешённый ей в сутки, а управительница «воздушного судна» пила отвар: во время выполнения своих обязанностей она от горячительного воздерживалась. Разговор шёл о какой-то книге — о её достоинствах и недостатках, об идеях и вопросах, затронутых в ней. Леглит в своих рассуждениях проявляла глубину и проницательность ума, в каждом её высказывании отражался широкий кругозор и учёность, и в глазах Темани сияло нескрываемое удовольствие. Она нашла достойную собеседницу — утончённую, образованную, умную.
   — Ох, что-то заболтались мы, — со смешком молвила Темань, поблёскивая в глубине глаз тёплыми отсветами каминного пламени. — Уже второй час ночи, а я легкомысленно отнимаю время у твоего отдыха!
   — Беседуя с тобой, госпожа Темань, я и так отдыхаю, — молвила женщина-зодчий в ответ с учтивым кивком. — Приятный и содержательный разговор — чем не отдохновение?
   — На разговоры тоже затрачиваются силы. И ничто их так не восстанавливает, как сон. — Темань поднялась на ноги, глядя на Леглит с лёгкой, чарующе-ласковой улыбкой.
   Она была сама собой — впервые с того дня, когда прозвучало тревожащее известие о переезде. Стоило ей забыться, расслабиться — и её изящное, обволакивающее, голубоглазое и золотоволосое очарование пробудилось, подняло голову и раскрылось, точно цветок. И оно свершило маленькое чудо: также встав со своего кресла, серьёзная и хмурая Леглит улыбнулась в ответ. Улыбка очень красила её лицо, озаряла отблеском мягкого обаяния, да что там — просто преображала весь облик трудолюбивой, собранной и строгой женщины-зодчего. Ярким лучом она высветила ранее невидимое взгляду, а именно — то, что Леглит была в целом весьма недурна собой, просто привычка к каменно-суровому выражению набрасывала холодную тень на её лицо, омрачая его и лишая привлекательности.
   — Я могла бы беседовать с тобой бесконечно, госпожа Темань, — сказала она с поклоном. — Но ты права: отдых действительно необходим. Прежде всего — тебе. А я себя не чувствую особенно уставшей и уступаю лишь потому, что в сне нуждаешься ты.
   На этом они и распрощались, разойдясь по постелям. Матушка в это время, приняв на грудь кувшинчик хлебной воды, крепко спала. Её саму не особенно радовал ни этот переезд, ни повышение по службе; она словно бы принимала это как неизбежное зло, как навязанную ей правительницей Длани обузу. Ради чего она терпела это и заключала сделку с собственным несгибаемым, цельным, строптивым «я»? Ответ был очевиден: ради неё, ради Рамут — чтобы не разлучаться с нею. По словам Северги, наплечники пятисотенного ей были «как волку второй хвост», она отлично себя чувствовала в своём предыдущем чине, но раз уж вся эта затея со свадьбой так обернулась, ничего не поделаешь. Угнетённое настроение Темани не прибавляло ей радости, и она, не зная, как утешить супругу, сама пребывала в мрачном расположении духа. Ограничивая Темань в горячительном, она обычно и сама старалась не злоупотреблять в присутствии супруги, но тут у неё внутри что-то дрогнуло, и на протяжение всей дороги Северга изрядно налегала на хмельное. По её признанию, оно помогало ей уснуть.
   А Темань как будто действительно взяла себя в руки. Даже вредный пример Северги не сбивал её с пути истинного, и она ни разу не попросила у Рамут тайком бутылочку — видимо, держала лицо в присутствии женщины-зодчего. Северга в их с Леглит беседах почти не участвовала, больше слушала, да и то вполуха, хмуро и рассеянно, окутанная мрачным облаком своих мыслей. Леглит обмолвилась, что училась основам зодчества по учебнику, написанному Воромью, и только это вызвало в глазах матушки некоторое оживление. Рамут показалось, что Северге было приятно это услышать.
   Склонившись однажды над матушкой, лежавшей на постели во власти хмельной дрёмы, девушка ощущала сердцем тревожный холодок сомнения: а нужно ли это всё? Правильно ли, если все от этого решения не особенно-то счастливы?.. Тоскливым эхом неизбежность гулко отдавалась в груди: назад уже не повернуть. Приказ о переводе матушки в столицу подписан, приготовления к свадьбе шли полным ходом... А кроме того, Рамут не могла подвести Вука. Она не могла предать мечту о ярком мире с голубым небом и бесконечными полями бело-жёлтых цветов. Долг целительницы звал её в битву за душу Вука; будущий супруг сказал, что всё уже предрешено, всё давно проиграно, но Рамут не помышляла о том, чтобы сдаться заранее, даже не попытавшись. В эти странные, по-осеннему бесприютные, тягуче-тревожные дни она понимала ясно, как никогда ранее: вот для чего она была рождена. Изменить неизбежное, победить непобедимое.
   — О чём задумалась, детка?
   Матушка, пробудившись, глядела на неё из-под тяжело набрякших, усталых век. Душа Рамут отозвалась нежным, острым беспокойством: под силу ли матушке то, что на неё возлагали? Она казалась утомлённой, выдохшейся, придавленной незримой тяжестью... Какой-то постаревшей даже. Снесёт ли она новое бремя? В порыве сострадания Рамут коснулась ладонями матушкиных щёк, ласково склоняясь над нею.
   — Я должна это сделать. Должна его спасти, — прошептала она, выплёскивая тёплый, влажно-солёный ком своих чувств. — В нём есть какая-то боль, матушка. И я должна попытаться эту боль исцелить. Вук... он не совсем такой, каким кажется на первый взгляд. В нём — живая, страдающая душа. Он не верит в то, что я могу ему помочь, но я считаю иначе. Он не зря потянулся ко мне! Не зря наши с ним пути пересеклись! И я должна сделать всё... Всё, что в моих силах. Всё возможное... И невозможное тоже.
   — Ты всё делаешь верно, милая. — Усталая полуулыбка тронула суровые губы матушки, а жёсткие пальцы в ответ на ласку Рамут коснулись её щеки. — Хоть я и пытаюсь оградить тебя от военной стези, но в душе ты — боец, как и я. Не думай о том, победишь ты или проиграешь. Просто делай то, что велит тебе сердце. Иногда вера творит чудеса.
   Две тёплые слезинки упали из глаз улыбающейся Рамут на матушкины щёки.
   — Матушка... Я знаю, ты делаешь всё ради меня... Я тебя никогда не покину, никогда не забуду. Ты — моя, а я — твоя, помнишь? — Губы шевелились вблизи губ, дыхание смешивалось, ласкающие пальцы встречались и вздрагивали, сталкиваясь. — Так будет всегда, вечно! Никто не сможет затмить в моём сердце тебя!
   В жарком сердечном порыве, охватившем душу яркой вспышкой, Рамут покрывала лицо матушки исступлёнными поцелуями, а та, приподнявшись на локте, отвечала ей тем же. Дыхание Северги горьковато отдавало хмельным, но для Рамут это не имело значения. Она и сама будто опьянела от чувств.
   — Я люблю тебя, — шептала матушка, пригибая голову Рамут к себе и вжимаясь жёсткими губами в её щёки, лоб, брови. — Я уже не боюсь говорить это, ты отучила меня бояться, укротила зверя, и он теперь — твой ручной щеночек... Я люблю тебя, детка. Только ты, ты одна, моя единственная... Люблю тебя...
   Рамут, купаясь в этих быстрых, щекотно дышащих «люблю», плакала и смеялась, получала поцелуи и сама целовала в ответ. А в дверях спальни, прислонившись к косяку, стояла Темань.
   — Кхм... Простите, я, наверно, не вовремя, — проговорила она. — Я лягу в гостевой спальне.
   Неестественно прямая, точно аршин проглотила, матушкина супруга развернулась и ушла. Северга зарылась лицом в волосы Рамут, рыкнула.
   — Как меня бесит это её кривлянье и показушная ревность! Дура... Иного слова не могу подобрать. Учёная, образованная, но — дура.
   Рамут вздохнула, уткнулась в её лоб своим.
   — Матушка... Просто скажи хоть раз и ей, что любишь.
   Дом стоял на земле, пока госпожа Леглит давала себе небольшой отдых — сидела в библиотеке с книгой и чашкой душистого отвара тэи. При появлении Рамут она собралась было учтиво встать, но та, присев в другое кресло, с улыбкой махнула рукой: сиди, мол. На весь дом раздался громовой рёв Северги:
   — Темань! Какая, к драмаукам, гостевая спальня?! Ты моя жена, и твоё место — в моей постели!
   Та что-то отвечала ей невнятно и плаксиво-нервно, но вскоре воцарилась тишина. Женщина-зодчий, озадаченно пошевелив бровями и отставив в сторону пустую чашку, закрыла книгу.
   — Кхм... Мне это показалось, или многоуважаемая хозяйка дома грубовато обращается со своей супругой? — молвила она.
   — Не обращай внимания, госпожа Леглит, — улыбнулась Рамут. — Такая уж у них любовь.
   Они прибыли в столицу на шестую ночь путешествия. Моросил осенний дождь, и госпожа Леглит, стоя на крыльце, куталась в плащ с поднятым наголовьем. Из-под низко надвинутых полей шляпы она всматривалась в излучающие прохладно-молочный свет улицы. Перед Рамут раскинулся огромный город, озарённый ночным сиянием, и сердце холодило дыхание неизвестности. Как примет её столица? Уж наверняка не с распростёртыми объятиями. Придётся завоёвывать доверие этой своенравной, пресыщенной красавицы, изобиловавшей величественными зданиями, исполинскими статуями и множеством великолепных, разбитых с изысканной правильностью общественных садов. Вот где раздолье для приятных прогулок! Город пересекала петлёй холодно блестящая излучина реки; по огороженной набережной прохаживались жители — Рамут видела свысока крошечные фигурки.
   — Ну, вот мы и почти на месте, — пробормотала себе под нос госпожа Леглит задумчиво.
   — Ингильтвена — твой родной город? — полюбопытствовала Рамут.
   — Нет, я родилась далеко от столицы, в маленьком городке, похожем на Дьярден, — ответила женщина-зодчий. — А учиться приехала сюда. Выучилась, осталась работать. Возможности для раскрытия себя тут большие — гораздо шире, чем в окраинных городишках. Но и крутиться надо: Ингильтвена не принимает ленивцев и небокоптителей, любящих поваляться в постели полдня. Тут или работаешь на пределе своих сил, или окажешься на дне жизни. Впрочем, как и везде, наверно... Просто столица — более жестокая, не прощает ошибок и расхлябанности. Процветают в ней те, у кого есть ум и деловая хватка. Но, думаю, ты не из неудачниц. Тебе понравится здесь.
   — Не знаю, — поёжилась Рамут, тоже запахнув плащ поплотнее. — Я выросла в деревне, а в городе мне неуютно. Но, как и тебя, учёба и работа увели меня далеко от родной усадьбы. А в столицу я перебираюсь из-за свадьбы — к будущему мужу.
   — Поздравляю с этим счастливым событием, — проронила Леглит с кратким поклоном-кивком. — А я из-за своей работы вряд ли когда-нибудь обзаведусь семьёй... Дело отнимает все силы и время.
   — А если влюбишься? — улыбнулась Рамут.
   Леглит стрельнула взглядом из-под вскинувшихся ресниц. В глубине её зрачков зажглась беспокойная искорка, словно Рамут задела в её душе какую-то потаённую струнку. Погасив её нарочито сосредоточенным прищуром, женщина-зодчий хмыкнула:
   — Если это и случится, то, скорее всего, как-нибудь... нелепо. И ничем хорошим не кончится. — И оборвала себя: — Ну, полно, ни к чему думать об этом. Мы уже приближаемся к новому «месту жительства» вашего дома.
   Матушке с Теманью предстояло поселиться на тихой окраине, чем-то похожей на Дьярден. Ничто здесь не напоминало о том, что это спокойное захолустье — тоже часть столицы. Особняки стояли далеко друг от друга, окружённые небольшими садами, а на свободном участке зиял навстречу небу новый фундамент, выполненный по точным меркам. Дом завис над ним, и госпожа Леглит соскочила с крыльца. Рабочие перекрыли трубы и отсоединили передвижное водоснабжение, быстро покрыли фундамент скрепляющим раствором, и женщина-зодчий ловко и точно посадила дом. Рамут почувствовала лишь краткую дрожь пола под ногами да услышала лёгкое звяканье чашки о блюдце: дом встал на своё место.
   — Милочка, пусть твоя матушка с супругой поднимутся с постели, им нужно присутствовать при завершающей части работ. И подписать акт сдачи-приёмки, — обратилась Леглит к Рамут.
   Темань, как все нервные натуры, проснулась мгновенно, едва ощутив толчок при опускании дома на каменное основание. Когда Рамут поднялась наверх, она уже выходила из спальни, затягивая пояс халата. Севергу пришлось тормошить и расталкивать.
   — Уже всё? Приехали? — хрустнув шейными позвонками, спросила она спросонок.
   — Да, сейчас ведутся завершающие работы, — сообщила Рамут. — Тебе с тётей Теманью надо подписать бумагу.
   Матушка оделась и вышла. Леглит показала ей едва заметный шов — место соединения дома с фундаментом; также они осмотрели подвал, после чего матушка поставила подпись в знак того, что нареканий к качеству выполнения работ у неё нет. Дом успешно подключился к сети одушевлённых домов Ингильтвены, и его можно было считать полностью «прижившимся» на новом месте. Темань, ёжась во дворе на осеннем ветру, смотрела в тёмное небо с воронкой. Оно отражалось в её глазах тревожной бездной.
   — Госпожа Темань...
   Леглит подошла к ней, чтобы попрощаться. Золотоволосая матушкина супруга сморгнула из взгляда грустную растерянность и подарила женщине-зодчему обворожительную улыбку.
   — Было приятно познакомиться с тобой, любезная Леглит, — молвила она, с поклоном подавая ей руку. — Мы несказанно благодарны тебе за проделанную тобой работу. Не откажись отужинать с нами! Впрочем, нам ещё предстоит освоиться тут... На это уйдёт некоторое время. Как насчёт будущего вторника?
   — Хм... — Леглит озадаченно тронула подбородок, чуть улыбнулась. — Благодарю за приглашение. Думаю, я смогу. Но если что-то не получится, я заранее сообщу.
   Она задержала руку Темани в своей несколько дольше необходимого, будто замешкавшись, и в её глазах проступило задумчивое восхищение. Матушка, словно не заметив этого, обменялась с женщиной-зодчим рукопожатием и заверила, что будет рада видеть её за своим столом. Кажется, она в память о своей родительнице питала ко всем зодчим особое отношение.
   Несколько дней прошли в суете и хлопотах новоселья. Матушка вступала в новую должность, Темань знакомилась с новыми соседями, то приглашая их на чашечку отвара, то нанося ответные визиты. Рамут, не желая оставаться праздной, сразу же принялась прощупывать почву насчёт работы. Конечно, следовало заявить о себе. Первым делом она посетила врачебное общество Ингильтвены, располагавшееся на первом этаже большого конторского здания в деловом центре города. Общество располагало несколькими помещениями: научной библиотекой, залом для лекций, хирургическими залами, приёмным покоем для больных (с отдельным крыльцом), а также клубом для отдыха. Проходя мимо последнего, Рамут в открытую дверь увидела расположившихся в креслах женщин-врачей, которые проводили время за неспешной беседой и втягиванием дыма курительной смеси. В Дьярдене Рамут только слышала об этом зелье: в их с матушкой маленьком городе достать его было невозможно. Кашлянув от царапанья в горле, Рамут привлекла к себе внимание рослой сероглазой госпожи, выделявшейся среди остальных чувственно-красивым, волевым лицом и звучным бархатистым голосом. Сидела она, закинув одну длинную ногу на другую, и голенище её щегольского сапога блестело, покачиваясь. Пальцами правой руки она нетерпеливо барабанила по подлокотнику — видно, спешила куда-то или просто не любила подолгу сидеть без дела. Безупречно накрахмаленное кружево рукавов и воротника сияло свежестью утреннего инея, а пепельно-русые волосы падали мягкими волнами на её плечи. Красота её не была жеманно-слащавой — она дышала силой, решительностью, жаждой деятельности. Смутившись от пронзительно-умного, испытующего взгляда незнакомки, Рамут поприветствовала её кратким полупоклоном и поспешила дальше.
   — Госпожа, позволь представиться: меня зовут Мервинг. Можно узнать твоё имя и цель прихода? — осведомилась белокурая девушка-секретарь, поднимаясь из-за стола в уютном уголке, огороженном шкафами.
   — Меня зовут Рамут, я врач, — представилась молодая целительница. — Я только что приехала в Ингильтвену и хотела бы засвидетельствовать своё почтение этому Обществу и вступить в него. Ну, и оставить сведения о себе, если можно.
   — О, добро пожаловать, сударыня! — блеснула Мервинг молочно-белыми клыками в любезной улыбке. — В таком случае необходимо завести личное дело на тебя. У нас такой порядок. В дело заносятся личные сведения и врачебные достижения каждого члена Общества.
   Она достала из ящика шкафа большую чистую тетрадь с плотными корочками и записала на первой странице имя, место рождения и проживания Рамут.
   — Я вскоре сменю место жительства, — предупредила та. — Мне предстоит свадьба и переезд в новый дом.
   — Поздравляю, сударыня! — опять блеснула улыбкой секретарь. — Благодарю за предупреждение! Все изменения мы внесём своевременно, как только ты сама соизволишь о них сообщить.
   Секретарь внесла в дело учебное заведение, которое окончила Рамут, а также краткие сведения о её рабочем опыте в Дьярдене.
   — М-м, весьма солидно для молодого врача! — уважительно покивала она головой.
   Для вступления в Общество Рамут следовало заплатить небольшую сумму, а также уплачивать ежемесячные взносы. Размер зависел от опыта и заработка. Молодые врачи платили меньше, опытные и хорошо зарабатывающие — больше.
   — Я оповещу Общество о пополнении его рядов, — благодушно и приветливо поклонилась Мервинг. — В течение трёх-пяти дней мы отметим твоё вступление на общем собрании, и ты получишь ленточку — знак принадлежности к нашему союзу. Собрания проходят раз в семь дней, на них читаются доклады, лекции, происходит обмен опытом. Каждый член Общества должен выступить за год не менее семи раз. Посещение собраний обязательно для всех. Частые пропуски без уважительной причины будут расценены как неуважение к сотоварищам по науке. Ну, а заглядывать в наши стены можно в свободном порядке. Лучше, конечно, почаще, — Мервинг приподняла уголки хорошеньких розовых губ в маленькой улыбке. — Чтобы узнавать новости и поддерживать общение.
   Закончив дела с секретарём, Рамут задержалась у стойки с расписанием мероприятий Общества. Выполнено оно было изящным, чётким почерком с округлыми, крупными буквами. Доклады, лекции, защиты научных работ, показательные операции — на месяц вперёд.
   — Кхм, — раздалось вдруг у Рамут за спиной. — Доброго дня, сударыня!
   Обернувшись, она увидела тех самых женщин-врачей из курительной комнаты — во главе с представительной сероглазой незнакомкой в блестящих сапогах. Пропитанные горьковато-дурманящим запахом дыма, они приблизились к Рамут. Каждая носила на лацкане кафтана маленькую круглую брошь с тёмно-синей шёлковой ленточкой. Видимо, точно такую же предстояло получить и Рамут.
   — Сударыня! — обратилась к ней эта яркая, обаятельно улыбающаяся госпожа. — Ты поприветствовала нас и убежала куда-то, даже не дав нам возможности должным образом ответить! Позволь представиться: меня зовут Реттгирд.
   Не заметить её было невозможно: раскаты её сочного, звучного голоса отдавались под сводами потолка, серый кафтан с чёрными бархатными лацканами и золотыми пуговицами сидел на ней безупречно, а покрой брюк подчёркивал достоинства её длинных красивых ног. Черты её лица были благородно правильны, и даже довольно крупный нос с горбинкой не портил их. Реттгирд сразу затягивала собеседника в сети своих приветливых чар, и тот уже не мог оторвать взгляда от высокого, умного лба без единой морщинки, ямочки на подбородке и чёрных ресниц изумительной густоты. Рамут сразу поняла: перед ней, несомненно, яркая личность.
   — Здравствуйте, госпожа Реттгирд, здравия и вам, сударыни, — поклонилась она всем сразу. — Прошу прощения, что прошла мимо: я спешила записаться у секретаря. Моё имя — Рамут, я только что приехала из Дьярдена и намереваюсь остаться в столице. Буду очень рада, если уважаемое Общество примет меня в свои ряды.
   — В таком случае добро пожаловать! — в ответ поклонилась Реттгирд, окутывая Рамут мурашчатым теплом доброжелательно-любопытного взгляда. — Не откажись выкурить с нами по трубочке бакко.
   Рамут, никогда не пробовавшей этого зелья, было немного боязно брать в руки гладкое, зеркально отшлифованное курительное приспособление в виде чашечки с изогнутой полой трубкой. В чашечку помещалась щепоть бакко, поджигалась, а дым следовало втягивать через трубку в лёгкие. После первой затяжки Рамут закашлялась, и Реттгирд со смехом похлопала её по лопатке.
   — Ничего, ничего, это просто с непривычки. Дым бакко обладает многоступенчатым действием: сначала он расслабляет и успокаивает, затем дарит весёлое расположение духа, а потом необычайно проясняет ум и способствует сосредоточению. Здорово помогает взбодриться при недосыпе, а это, как ты знаешь, частое явление при нашей работе... Однако злоупотреблять курением не советую, это чревато перевозбуждением нервов и бессонницей. Употреблять бакко лучше не чаще одного раза в два-три дня, действия как раз хватает на этот промежуток.
   В груди Рамут разлилось немного саднящее тепло, а комната с лёгким звоном поплыла вокруг неё. Тело на пару мгновений потеряло устойчивость, но потом небольшая тяжесть наполнила руки и ноги, и Рамут ощутила себя словно прилипшей к своему месту. Госпожа Ульвен, рыжеволосая, с водянисто-голубыми выпуклыми глазами, добавила:
   — Да, и ещё: если собираешься обзаводиться ребёнком, за месяц до зачатия лучше начать воздерживаться от курения.
   Стоил один мешочек этой мелко растёртой сухой травы недёшево — на эти деньги можно было жить неделю. Продавался бакко только в Обществе и только его действительным членам. При вступлении каждый соискатель давал обещание не распространять его за пределами Общества и брать только для собственного потребления. За нарушение обещания могли и исключить из союза врачей.
   Затянувшись ещё несколько раз, Рамут ощутила то самое расслабление: тело мягко растекалось в кресле, а рассудок воспарил к чистым снежным вершинам. Казалось, начни сейчас рушиться крыша здания, Рамут не шевельнула бы и пальцем. Дымок согревал и развязывал язык, будто вино.
   — Расскажи немного о себе, Рамут, — предложила Реттгирд, снова закидывая одну ногу в блестящем сапоге на другую. — Очень любопытно узнать тебя поближе! Дьярден — это где? Никогда там не была.
   Рамут принялась обстоятельно рассказывать, где это, и Реттгирд слушала, кивая: «Да, да, я понимаю». Поведала молодая целительница и о своей жизни в Верхней Генице у тётушки-костоправки — бесхитростно и откровенно. При упоминании о народных целителях на лицах женщин-врачей появились усмешки, и только Реттгирд слушала уважительно и серьёзно, без предубеждения.
   — Мне не терпится увидеть воочию хотя бы одну из тех способностей, о которых ты заявляешь, любезная Рамут, — молвила она. — У нас в Обществе проводятся показательные операции. Думаю, ты могла бы проявить перед всеми нами, на что способна. Очень, очень любопытно.
   В её тоне Рамут не слышала и тени насмешливости и недоверия, а тепло от дыма бакко окутывало душу и тело приятной истомой. В сердце появилась какая-то светлая, искрящаяся лёгкость, и всё, что омрачало мысли Рамут, вдруг показалось незначительным и смешным. Волшебство серых глаз и ясной улыбки Реттгирд сплеталось с этой дурманной дымкой в колдовской узор, и Рамут блаженствовала. Замечательный сегодня день! Приятное общество сестёр по науке, уютная комната, дивная погода... Она непременно вольётся в союз врачей, заслужит уважение его членов и будет полезной тем, кто нуждается в помощи. Она будет много, очень много работать, находя в этом удовлетворение и радость. Это её призвание, её стезя — помогать, исцелять, спасать. Свадьба? Ну что ж... Ничего плохого в том, чтобы обзавестись мужем, нет. И Вуку она обязательно поможет, прольёт в его усталое сердце каплю счастья и лучик света. И матушка непременно станет ею гордиться, а Темань найдёт себе в столице применение, и всё у них будет хорошо.
   Рамут плыла на укачивающих волнах этих приятных, умиротворённых мыслей, выпуская изо рта струйки сизовато-седого дыма. Её — уже в который раз! — поздравили с будущим бракосочетанием, а когда узнали, что её избранник — помощник Её Величества по особым поручениям, смолкли на пару мгновений, впечатлённые.
   — Недурно для новичка в столице, — со смешком молвила Реттгирд.
   К слегка едкому, раздражающему лёгкие дурману бакко добавился греющий хмелёк от пары чарок хлебной воды с грибной закуской. Совершенно удачный день! Рамут уже совсем освоилась и чувствовала себя легко, смеялась шуткам и задавала вопросы без стеснения.
   — А я о прелестях сельской жизни только мечтаю, — сказала Реттгирд, щуря глаза с пушистыми ресницами и глядя вдаль сквозь дымную завесу. — Уехать бы в глушь, отдохнуть, порыбачить... Но я люблю этот город, проклятый и прекрасный одновременно. Он чарует, поглощает силы, высасывает душу. И цепляет на крючок вечной суеты, с которого не так-то легко соскочить.
   Реттгирд была потомственным врачом, продолжая семейный обычай. Будучи красивой, притягательной женщиной в самом расцвете, она, тем не менее, отклоняла все брачные предложения и сама не стремилась связать себя семейными узами. По её словам, ей и так было хорошо. Работа стояла на первом месте в её жизни, а что до плотских утех, то она их и без этой кутерьмы под названием «свадьба» могла найти. Остальные врачи тоже что-то о себе рассказывали, но Рамут, слушая, тут же забывала: Реттгирд забирала всё внимание, приковывала к себе все мысли, она царила и главенствовала в разговоре. Рассказы сестёр по науке она сопровождала шутливыми замечаниями, остроумными и не обидными, но порой довольно-таки ехидными. Присутствующих она хорошо знала и могла парой метких слов описать их личности. Никто с ней не пререкался, все лишь посмеивались. Беседа перешла с личных тем на научные. Рамут, как и подобало новичку, больше слушала, чем говорила. Реттгирд громила критикой новые статьи, представленные на прошлом собрании, и Рамут невольно ёжилась, представляя себя на месте авторов.
   — Погоди, дорогая Реттгирд, постой, — пытались не соглашаться собеседницы. — Кое в чём ты права, а кое-где цепляешься не по делу. Тебя хлебом не корми — дай поспорить!
   — И в чём же я, позвольте спросить, цепляюсь не по делу? — с озорным вызовом щурилась Реттгирд, блестя острыми искорками в глазах, и её лицо приобретало задорное, азартное выражение. — А ну-ка, ну-ка! С этого места — поподробнее!
   Спорщицей она и вправду была заядлой, цепкой и зубастой — легко не отделаешься. Рамут предстояло на церемонии вступления в Общество выступить с речью, в которую входил рассказ о себе и небольшой научный доклад; неотъемлемая часть последнего — вопросы к докладчику. Вот этой-то части Рамут и опасалась. Если Реттгирд будет «цепляться» с таким же жаром, какой она показывала сейчас... Быть беде! Впрочем, после пары затяжечек бакко Рамут вспомнила, что сама не из робкого десятка, и расслабилась в кресле, дружески улыбаясь своей будущей оппонентке. А та, взглянув на часы, воскликнула:
   — О, сударыни мои, уже два пополудни! Самое время отобедать. Да и о работе не следует забывать.
   Обед они вкусили прямо здесь — за одним из накрытых белыми скатертями столиков трапезного зала. Реттгирд ушла раньше всех, пожав руку Рамут с какой-то, как показалось девушке, особой сердечностью и многозначительным взглядом. Прочие собеседницы ещё оставались некоторое время за столом. От них Рамут узнала, что в лице этой красивой сероглазой госпожи имела честь познакомиться с молодым восходящим светилом врачебных кругов столицы и единственной в Ингильтвене обладательницей дара обезболивания при помощи внушения. Вернее, единственной она была до приезда Рамут.
   — Так что, любезная наша сестра по науке, готовься! — Рыжеволосая Ульвен развязно заиграла бровями. — Реттгирд этого так не оставит. А ещё будь осторожна: она тот ещё ходок!
   — В смысле? — слегка опешила Рамут.
   — По женщинам, — понизив голос, подмигнула Ульвен. — Особенно — по красивым, вроде тебя. Думаю, внушение она время от времени использует... кхм, не по врачебному назначению.
   От таких намёков Рамут стало вдруг жарко, по щекам разлился сухой огонь румянца, но почему-то она совсем не удивилась.
   Они уже собрались было разъезжаться по домам, когда в трапезный зал вошла секретарь. Выискав глазами Рамут, она снова улыбнулась ей розовыми губками.
   — Сударыни! — обратилась она к сидящим за столиком. — В приёмном покое ожидают двое больных с супругой. Срочно требуется хороший лицевой хирург.
   Рамут, не раздумывая ни мгновения, поднялась со своего места.
   — Я готова.
   — Второго возьму я, — сказала Ульвен. И подмигнула Рамут: — Говоришь, умеешь без шрамов? Вот и посмотрим, у кого работа выйдет тоньше!
   В просторном чистом зале с зеркально гладким полом и мягкими диванчиками помощи дожидались двое взъерошенных и потрёпанных забияк — супругов светловолосой, величавой госпожи в чёрном кафтане с белым шейным платком. Они подрались между собой, и в итоге у одного красовались кровавые следы когтей через всё лицо, а у второго вдобавок к фингалу под глазом и таким же глубоким царапинам было откушено ухо, а точнее, половинка ушной раковины. Последнюю супруга драчунов принесла завёрнутой в носовой платок и, брезгливо морщась, протянула врачам.
   — Сударыни, можно ли что-нибудь с этим сделать? Эти безобразники поцапались.
   Оба супруга были ещё молоды — совсем юнцы. Сидели они надувшись, как пойманные за проказами мальчишки, и не глядели друг на друга. Ульвен хмыкнула, окинув беглым оценивающим взглядом последствия потасовки.
   — Недурно поцапались!.. Рамут, ты кого берёшь?
   — Вот этого господина с откушенным ухом, — улыбнулась девушка.
   К её услугам была надраенная до блеска, белоснежная операционная комната, превосходный шовный материал и самые лучшие инструменты, какие ей только доводилось видеть. Пострадавших разместили на соседних креслах, а врачи вымыли руки и облачились в чистые халаты, фартуки и шапочки. Обоим больным Рамут сделала обезболивание своим привычным способом.
   — Впечатляет, — молвила Ульвен. — Реттгирд обычно долго над этим колдует, а ты — раз, и готово!
   Прислушавшись к себе, Рамут поняла, что пребывает после курения бакко в стадии ясности ума — звонкой, как хрусталь, и всеохватной, как небесный купол. Тёплая хмельная дымка улетучилась, мозг работал чётко, а пальцы были готовы к тончайшим движениям. Первым делом она принялась за ухо. Пришить его было парой пустяков. Подушечками пальцев молодая целительница прогладила шов, чтобы тот зажил без шрама, а тонкие нитки не требовалось вынимать: они поглощались тканями тела без следа. Затем она бережно и тщательно зашила глубокие борозды от когтей и точно так же погладила пальцами.
   Ульвен, работая над своим больным, время от времени поглядывала в сторону Рамут.
   — Значит, вот так — просто пальцами? И шрамов не останется?
   — Да, — кивнула девушка.
   — Слушай, сделай и моему так же, — подумав, попросила Ульвен. — А то ведь жалко парня, вся мордаха в рубцах будет...
   Рамут обработала своим лечебным воздействием наложенные ею швы, после чего они перевязали больных, подложив под бинты плёнку из хмари для лучшего заживления и снятия боли. Рамут вывела драчунов из состояния обезболивания, и они с Ульвен вернули их ожидавшей в приёмном покое супруге.
   — Пожалуйте завтра на снятие повязок, — сказала Ульвен, заполняя два счёта за лечение — на своё имя и на имя Рамут. — Личико не мочить, не чесать — в общем, не трогать никоим образом.
   — Да, госпожа врач, разумеется, — кивала супруга. — Твои указания будут выполнены в точности. А шрамы большие останутся?
   — Не должно остаться никаких, — ответила Ульвен, бросая взгляд на Рамут. — Сегодня к нам прибыла вот эта молодая госпожа, которая владеет искусством разглаживать рубцы. Вот завтра и увидим, действительно ли она такая мастерица.
   Увидев сумму, проставленную в счёте, Рамут придержала рукой челюсть, чтоб не отвалилась. Столько за одну несложную операцию она не получала никогда! В Дьярдене за эти деньги ей пришлось бы пахать недели две. Вот что значит — столица... Супруга двух забияк спокойно расплатилась по счетам, и в кошельке у Рамут брякнули звонкие монеты — её первый заработок в столице.
   — Если тебе ещё не сказали, то у нас в Обществе принято по очереди дежурить в приёмном покое, — сказала Ульвен. — Вообще больными могут заниматься любые врачи, которые в это время присутствуют здесь — как мы с тобой сейчас. Но на случай, если никого не окажется или все будут заняты, и существуют дежурные. Дежурства — по расписанию. Обычно — сутки, пару раз в месяц. После церемонии вступления тебя внесут в расписание.
   Только они с Рамут собрались по домам и уже вышли на крыльцо под хмурые лучи осенней Макши, как у ступеней остановилась повозка. Дверца распахнулась, и показалась испуганная молодая женщина с огромным животом. По её лицу градом катились слёзы.
   — Ой, ой, больно! — всхлипывала она. — Помогите!
   Подняться по ступенькам она уже не могла, и Рамут с Ульвен кинулись к ней. Сиденья повозки были забиты покупками из торговых лавок.
   — Ну, и куда это мы, позвольте спросить, потащились, сударыня? С этаким-то бременем! — с лёгким укором молвила Ульвен. — Коли на сносях пребываешь, мужа за покупками надо посылать!
   — Муж не купит то, что нам с малышом надо! — всхлипнула беременная. — Перепутает всё... Я лучше сама...
   — Ну, и на кой он тогда нужен, если всё сама? — проворчала Ульвен, подхватывая женщину под локоть.
   — Он хороший, — хныкала та. — Он пяточки мне чешет...
   — Ну, если пяточки чешет, тогда — да, — хмыкнула Ульвен. — Хоть на что-то годен.
   А беременная опять разразилась стонами. Она потянулась к Рамут: наверно, бессознательно ощутила к ней доверие.
   — Я рожаю, да?
   — Да, милочка. — Рамут с ласковым состраданием подхватила синеглазую красавицу с детски-пухлым ртом на руки.
   — Ну вот, а я только что забрала от портного новый кафтан для беременных! — с досадой поморщилась женщина.
   — А по срокам прикинуть не догадалась, голубушка? — усмехнулась Ульвен. — Ну ничего, следующее дитя понесёшь — ещё наденешь.
   — К тому времени его покрой уже устареет, — хныкнула беременная.
   — Ну, так новый сошьёшь, что за беда! — фыркнула Ульвен.
   Она была немного ворчлива: торопилась домой, к маленькой дочке. Рамут кивнула ей:
   — Ты езжай, я сама справлюсь.
   — Ладно, удачи, — улыбнулась Ульвен.
   У женщины оказался узкий таз, естественным путём она разродиться не могла, и Рамут, погрузив её в обезболивание, выполнила разрез. Достав из утробы двух младенцев вместо одного, она не удержалась от смеха:
   — Двойная радость, сударыня! У тебя близняшки. Мальчик и девочка. Если в самом скором времени вы с супругом не пойдёте за третьим, то плакал твой новый кафтанчик!..
   В общем, день выдался хлопотливый. Рамут отправилась в Общество врачей только для того, чтобы записаться и разузнать, что да как, а оказалась вовлечена в работу в первый же день. И дела всё время прибывали — то одно, то другое... Всюду требовались её целительные руки. Вошла она в эти стены около полудня, а выйти смогла только спустя восемь часов. Когда Рамут проходила мимо секретарского стола, Мервинг молвила с уважением и одобрением:
   — Ну, госпожа Рамут, ты и даёшь! Едва пришла, не успела ещё и ленточку получить — и сразу же трудиться! Вне всяких сомнений, Общество будет радо такому пополнению.
   Обменявшись с секретарём прощальными поклонами, Рамут отправилась домой. Повозки, надо сказать, всегда сновали около Общества в изобилии, развозя врачей, и трудностей с поисками средства передвижения у Рамут не возникло. Стоило ей поднять руку, как свободный экипаж оказался рядом с ней.
   — Куда едем, госпожа врач?..
   Рамут объяснила. Её домчали в мгновение ока; возле дома стояла роскошная, мерцающая золотыми узорами повозка с гербом, а щегольски одетые носильщики, устроившись внутри, развлекали себя игрой «задумай слово»: видно, гость сидел уже долго. И гость, судя по всему, не простой — высокопоставленный. Узнав герб Её Величества Дамрад, Рамут ощутила сердцем тревожный холодок.
   Дыхание этого холода захлестнуло её прямо с порога. Зверь с морозно-синими глазами, опасный и сильный, смотрел на неё, и волчья сущность Рамут невольно вздыбила шерсть внутри неё, а верхняя губа приподнялась в оскале. Человеческий облик был лишь внешней оболочкой гостя: Рамут чуяла в нём безжалостное чудовище со сгустком мрака вместо сердца. Каждая шерстинка её собственного «внутреннего волка» поднималась во враждебном напряжении, и девушка застыла на пороге гостиной.
   — Моя дорогая невеста, рад тебя видеть! Оказывается, вы уже несколько дней как приехали, а мне — ни слова, ни весточки! Я в возмущении, моя драгоценная госпожа!
   Синеглазый человекозверь, подойдя, почтительно облобызал руки Рамут, а она со сжавшимся в холодный комочек сердцем пролепетала:
   — Здравствуй, Вук. Прости, что не дали тебе знать о нашем прибытии. Было очень много дел в связи с переездом.
   Её язык еле ворочался, а душа обмерла, покрывшись инеем горестного недоумения: куда делся тот Вук, которого она видела во дворце Дамрад? Когда грустноватое затаённое тепло успело смениться мертвящим морозом? Внешне он нисколько не переменился: то же лицо, то же тёмное золото волос, тот же чёрный наряд, но глаза и голос... Стужей веял его взгляд, а голос звучал ниже и жёстче, гулкими и грозными, неприятно будоражащими раскатами. Осенняя буря грохотала в нём, и слышались отзвуки беспощадной, как далёкая битва, беды.
   Темань сидела у камина неестественно прямо, стиснув на коленях руки. В её неподвижных глазах застыл ледяной глазурью отблеск ужаса, словно всё самое страшное, что могло случиться с нею, уже обрушилось неистовой волной на её сердце. Было ли тому виной присутствие Вука или какое-то дурное известие? Пустые чашки на столике означали, что матушкина супруга оказала Вуку должное гостеприимство, но теперь она сидела в оцепенении, словно тот высосал из неё всю душу.
   — Тётя Темань! — Рамут, опасливо косясь на Вука, подошла к ней и тронула за плечо.
   Супруга матушки вздрогнула от прикосновения и вскинула на Рамут полный пульсирующего страха взгляд.
   — Где ты была так долго? — сдавленным, ломающимся голосом спросила она. — Господин Вук... Он ждёт уже два часа.
   — Прости, я задержалась в Обществе врачей. Думала, что только осмотрюсь там, запишусь и задам пару вопросов, а пришлось сразу же работать. — Рамут встала у кресла Темани, опасаясь поворачиваться к Вуку спиной: звериная настороженность превращала её в сжатую пружину.
   — Моя госпожа сколь прекрасна, столь же и трудолюбива, — сказал Вук, приближаясь мягкой поступью хищника.
   Даже в далёком детстве, встретив у зимнего колодца высокого воина с холодными глазами, Рамут так не обмирала. Ей, маленькой девочке, матушкин взгляд тогда казался самой страшной, невыносимой вещью на свете... Сейчас она видела перед собой гораздо более жуткое, опасное, непредсказуемое и непостижимое существо. Рамут искала в ледяной, как междумирье, бездне его взгляда ту усталую, но светлую душу, которая разговаривала без слов с её душой, и не находила. Яркий мир, бело-жёлтые цветы... Где это всё? Где ласковый шёпот трав, где незримое прикосновение тёплой ладони к сердцу? Всё исчезло, словно канув в тёмную бездонную прорубь. Неужели тогда ей всё пригрезилось, а сейчас перед нею предстала вся правда без прикрас? Или Вук оплёл её сладкими чарами, а теперь показал своё истинное лицо — а вернее, кровожадную звериную харю, наводящую ужас? Волчья морда клыкастой оскаленной маской проступала сквозь человеческие черты, делая красоту жёсткой, как холодный камень. Мороз бежал по коже от пронзительной, недоброй пригожести этого лица.
   — Я пришёл, чтобы сообщить тебе, что всё уже почти готово для нашей свадьбы, моя бесценная избранница, — сказал Вук, с отчётливым ледяным призвуком выговаривая каждое слово. — Торжество состоится через месяц во дворце Её Величества. Я принёс примерное описание церемонии. — Он развернул перед Рамут папку с исписанными листками. — Вот здесь изложен ход праздника. Просмотри и утверди его, а если желаешь, можешь внести свои предложения. Её Величество обязательно их рассмотрит.
   У него было вкрадчивое, подобострастное обхождение опытного царедворца, змеёй вползающее в душу, оплетающее клейкими тенётами витиеватой учтивости и лести. Мягко он стелил, но не окажется ли постель жёсткой? Рамут рассеянно скользила взглядом по строчкам, заполненным чётким, холодно красивым почерком, но суть читаемого ускользала от неё. Да не всё ли равно, что будет на этом торжестве? Вся эта навязанная роскошь давила на душу, как стальные кандалы. К чему это всё, если видение яркого мира с голубым чистым небом поглотил зловещий мрак? Рамут не могла взять в толк, отчего Вук так изменился, это ошеломило её и навалилось обездвиживающим недоумением. Какой Вук был настоящий — тот, с тёплой улыбкой, или этот — сладкоречивое чудовище с ледышкой в груди? Непонимание мучительно разрывало разум. Страницы с шелестом вздохнули и закрылись.
   — Вук, прости, день сегодня был насыщенный... Ужасно устала и решительно ничего не соображаю, — проронила Рамут, возвращая папку.
   Рука Вука мягко, но настойчиво надавила в противоположном направлении.
   — Ты можешь оставить это у себя, госпожа. Если я пришёл в неподходящее время, прошу меня простить. — В поклоне глаза Вука коротко зажглись морозными искорками. — Прочти, когда тебе будет удобно, а я приду за ответом позже. Но помни, что сделать это нужно к определённому сроку, потому что если ты захочешь что-нибудь изменить, это должно быть известно заблаговременно, а не в самый последний день.
   Вук стоял близко, но не касался Рамут, не пытался обнять или взять за руку. Он был безупречно учтив — чужой, холодный, непонятный.
   — Сколько у меня времени на размышления? — спросила Рамут, растерянно вертя в руках папку.
   — Будет замечательно, если ты примешь решение и поставишь подпись в течение пяти дней, моя несравненная госпожа, — ответил помощник Дамрад. — К этому сроку, если позволишь, я и приду за ответом. В котором часу тебе будет удобно меня принять? Чтобы и я не ждал понапрасну, и ты не была усталой и грустной...
   При последних словах кривоватое подобие улыбки тронуло твёрдые губы Вука, но в его взгляде по-прежнему блестел непроницаемый иней. Плечи Рамут невольно свело дрожью, будто от дуновения сквозняка по голой коже.
   — Я сама пока не знаю точно, чем и как я буду занята через пять дней, — проговорила она. — Я сейчас вступаю в Общество врачей, мне нужно подготовить доклад... Ума не приложу, как я успею и то, и другое. Но я постараюсь.
   — Если не успеешь, не страшно, — подумав мгновение, сказал Вук. — Два-три дня сверх названного срока не сделают погоды. Но не позднее, дражайшая владычица моего сердца! После вносить изменения будет уже слишком поздно. Тебя устроит, если я приду за ответом около семи утра? Ты ведь будешь ещё дома?
   Конечно, он тоже был весьма занятым господином, и точное время встречи имело для него значение. Если Рамут ещё толком не знала свой распорядок на ближайшие дни, то у Вука все дела были, безусловно, расписаны по часам.
   — Я постараюсь быть дома в это время, — вымученно согласилась девушка.
   — Ну, вот и прекрасно. — Вук взглянул на часы. — Ну что ж... Я бы почёл за огромное счастье лицезреть твою несравненную красоту и дальше, моя милая суженая, но мне пора на доклад к моей непосредственной начальнице. — С этими словами помощник Дамрад многозначительно двинул бровью и чуть поклонился. — Ты позволишь на прощание поцеловать тебя?
   Рамут внутренне сжалась, но отказать будущему супругу ей показалось неловко — равно как, впрочем, и принять этот поцелуй. Сухие губы Вука в высшей степени осторожно и почтительно коснулись рта Рамут; это странное лобзание лишь весьма отдалённо напоминало нежность жениха к невесте. Тот Вук, с которым Рамут разговаривала во дворце Владычицы, может быть, и смог бы поцеловать по-настоящему нежно... У этого же всё было сухим и холодным: и взгляд, и губы, и пожатие руки.
   После ухода Вука Темань не сразу смогла заговорить. Она долго смотрела в одну точку, и пламя камина отражалось в её пустом, остекленелом взоре. Дар речи к ней вернулся только после чашки отвара с добавленной туда половинкой стопки хлебной воды.
   — Он ужасен, дитя моё... Это чудовище! Прихвостень Дамрад... Я бы скорее умерла, чем вступила в брак с таким, как он! — дрожащим шёпотом выдохнула она. — Я боюсь, очень боюсь за тебя! И сделать ничего нельзя, невозможно отказаться...
   Рамут ничем не могла её утешить. Слова не подбирались, разлетевшись стайкой беспокойных птиц, онемевшая душа ныла и металась в недоумении. «Что это? Как это понимать?» — стучал в висках вопрос, назревая головной болью. Сейчас бы трубочку бакко, подумалось Рамут. Дым помог бы расслабиться... Но не ехать же на ночь глядя обратно в Общество!
   Вернулась со службы матушка, и Темань, всё ещё пребывавшая под тягостным впечатлением от посещения Вука, со слезами уткнулась ей в плечо.
   — Северга, это что-то страшное, это... Не знаю, что!.. Прошу тебя, давай уедем обратно, не надо этой проклятой свадьбы, не надо ничего!
   — Ты чего, сладкая? — Матушка приподняла её лицо за подбородок, заглянула в заплаканные глаза.
   — Он приходил к нам... Этот... Вук! — Темань измученно прильнула к ней, мелко дрожа.
   — И что? — нахмурилась Северга. — Что он тебе сделал?
   — Нет, ничего, — зажмурилась Темань. — Но ему и не нужно что-то делать... Достаточно просто посмотреть. Они с Дамрад — два сапога пара. Он ей под стать. Он просто кошмарен! И с таким чудовищем Рамут предстоит связать свою жизнь?! О... это невыносимо!
   — Ты чересчур впечатлительна, малышка. — Матушка слегка чмокнула супругу в волосы над лбом. — Я смотрела ему в глаза и даже испытала в поединке. Мне он не показался таким уж чудовищным.
   Темань, сославшись на дурное самочувствие, ушла в спальню, и Рамут с матушкой ужинали вдвоём.
   — Как твои дела на службе? — спросила Рамут.
   — Втягиваюсь понемногу, — кратко ответила Северга. — А у тебя как?
   Девушка рассказала о сегодняшнем дне — о своих первых шагах на поприще столичного врача. Услышав, что Рамут уже успела проявить себя и даже заработать первые деньги, Северга одобрительно кивнула.
   — Неплохое начало, детка. Ты умница. Вот видишь... А ты расстраивалась, что тяжело будет на новом месте. Такая дивная целительница, как ты, нигде не пропадёт и без работы не останется.
   По своему обыкновению, Северга пропустила пару чарочек у камина. Рамут сидела рядом, но хмельного не пила: и без того голова пухла и болела от роя тревожных мыслей.
   — Что-то Темань расклеилась опять, — задумчиво проронила матушка, теребя подбородок. — Вука испугалась... А чего он приходил-то?
   Рамут протянула ей папку, оставленную будущим супругом. Матушка полистала, привычно хмуря суровые брови.
   — Да, свадьба с размахом задумана... И что ты насчёт всего этого думаешь?
   — Не знаю, матушка, — вздохнула Рамут. — И насчёт самого Вука тоже не знаю... В нашу первую встречу он был другим... Не таким, как сегодня. Я не могу понять, почему. Или я обманулась тогда в своих впечатлениях, или... Ума не приложу, что всё это значит.
   — Другим? — Матушка плеснула себе ещё чарку, опрокинула в себя, закусила сыром. — Хм... Занятно, занятно.
   Свои мысли она оставила при себе — просто молча смотрела на пламя, поигрывая кубиками льда в чарке. Тяжёлая задумчивость пряталась в тенях под её насупленными бровями, залегла в суровых складках у губ, застыла тусклой холодной сталью в глазах, уставившихся в одну точку.
   — Запомни, детка, — вымолвила она наконец, под грузом своих раздумий медленно выговаривая слова, — если он посмеет тебя обидеть... или каким-то образом причинить вред... я не посмотрю на то, что он помощник Её Величества. Мой меч — его голова с плеч. Запомни это. Ты сильная девочка, тебе по плечу многое... Но если произойдёт что-то неприемлемое для тебя — не терпи молча, скажи мне. Я всё решу.
   Рамут содрогнулась, мурашки холодными колючками оцарапали тело. Жёсткая, ледяная и неумолимая решимость в низком, хрипловатом голосе матушки не оставляла никаких сомнений: она не шутит. Никоим образом. И её меч молниеносно сделает своё дело, если Северга сочтёт нужным его использовать. И ей плевать на последствия: зверь-убийца готов пожертвовать собой в любой миг. Опустившись на корточки у матушкиного кресла, Рамут взяла её крупную руку с сильными, огрубевшими пальцами и покрыла поцелуями. От прикосновения её мягких губ Северга вздрогнула и пружинисто напряглась, будто бы приходя в боевую готовность.
   — Нет, матушка, это не понадобится, — умоляюще прошептала Рамут. — Всё будет хорошо, не беспокойся.
   Матушка взяла её за подбородок и крепко поцеловала в губы — так же, как в далёком детстве, когда они прощались зимним звёздным утром на пороге дома тётушки Бенеды.
   — Не бойся, детка. Ничего и никого. За тебя есть кому постоять. Любой твой обидчик жестоко поплатится. Даже если это будет стоить мне жизни.
   — Матушка, твоя жизнь мне дороже всего на свете! — Рамут всхлипнула, обвивая её за шею судорожными объятиями.
   Она обрушила град поцелуев на эти жёсткие щёки с выпирающими скулами, быстро чмокала складки, неизгладимо залёгшие у рта от привычки свирепо его сжимать и скалиться в мгновения гнева. Ресницы матушки задрожали, глаза закрылись; она принимала от Рамут бурную ласку с выражением жаркой, еле обуздываемой страсти на лице. Её объятия сжались так, что дыхание девушки стеснилось в груди. Поцелуи Рамут пробудили в Северге исступлённое неистовство, с которым она сама принялась целовать дочь куда придётся — в лоб, в щёки, в губы, в шею. Лохматый зверь был готов впиться зубами, но не от ярости, а от обуревавших его чувств.
   — Рамут... Только ты, ты одна, единственная, — прорычала Северга.
   Они замерли в объятиях друг друга, щека к щеке. Сердце Рамут колотилось до боли, таяло, сладко обмирало. Эти матушкины приступы звериной страсти и пугали, и подхватывали на крылья бешеного восторга. За мгновение такого безудержного слияния Рамут отдала бы всю свою дальнейшую жизнь, всех мужей, детей, работу, славу, деньги, уважение — всё.
   — Ты — моя, а я — твоя, — прошептала она. — Так будет всегда. Вечно.
   Страстные искорки в глазах матушки медленно тускнели, волна буйства успокаивалась, зверь сворачивался усталым клубком. Поцелуй, которым она коснулась лба Рамут напоследок, был легче пухового пёрышка.
   — Моё сердце всегда будет принадлежать тебе одной, детка. Ничто на свете этого не изменит.
   Нервы Рамут были слишком взбудоражены, чтобы она смогла хорошо выспаться в эту ночь. Мысли мятежными птицами кружились около Вука, душа ёкала, схватывалась инеем страха и пульсировала тревогой. Рамут цеплялась за видение ослепительного неба и цветущего луга. Это не могло ей померещиться, такого она не видела даже во сне. Это была не Навь, а иной, мучительно притягательный мир. Значит, тот Вук, который окутал её теплом грустной обречённой улыбки, существовал на самом деле, только на сей раз отчего-то спрятался за эту ледяную маску. Да! Он носил маску, но зачем? Ответ осенил Рамут: конечно, чтобы скрыть свою истинную сущность от Дамрад. В первую их встречу Вук открылся ей, показал, кто он есть на самом деле, чтобы она знала правду и не боялась этой маски. Чтобы верила ему. Понимание этого заструилось по телу девушки, принося желанное умиротворение и спокойствие. А может быть, это было испытание? Он хотел напугать её, чтоб она не вступала в битву, которую он уже считает проигранной. Как бы то ни было, напугать её Вуку удалось, но лишь на время. Этот испуг не обездвиживал её, а напротив, лишь побуждал к действию — всё понять, разобраться до конца. И она обязательно сделает это... С этой мыслью Рамут и заснула.
   Заглянув утром в Общество врачей, она узнала точную дату своего вступления, а в клубе она встретила Ульвен.
   — О, наша даровитая сестра по науке! — поприветствовала её та. — А ты и впрямь чем-то этаким обладаешь... Помнишь тех драчунов? Я сняла им сегодня повязки... И что бы вы думали, сударыни? — Ульвен помолчала, окидывая торжествующим взглядом сидевших в комнате врачей. — Никаких шрамов! Швы рассосались полностью, безупречно гладкая кожа, словно они и не полосовали друг друга когтями. Ухо тоже прижилось отлично — целёхонькое, даже самого малюсенького рубчика не разглядеть. Поздравляю, любезная Рамут, это совершенно блестящая работа! Не буду говорить за всех, но лично я вижу такое впервые.
   Все присутствующие поднялись со своих мест, чтобы пожать Рамут руку. В перекрестье их любопытных взглядов молодая целительница смутилась до жара на щеках, и ей захотелось улизнуть как можно скорее. Не так сильна была в ней струнка тщеславия, чтоб постоянно выдерживать это пристальное разглядывание, словно она — какая-то диковинка. «Ослепительный самоцвет из глубинки» — такое определение дала ей Ульвен, добродушно посмеиваясь, но Рамут всё равно душила неловкость.
   — Простите, сударыни, я спешу, — с поклоном извинилась она. — Чтобы не ударить перед вами в грязь лицом на вступительном собрании, мне нужно поработать над моим докладом.
   — Давай, давай, — осклабилась в улыбке Ульвен. И шутливо предупредила: — Реттгирд уже точит на тебя зубы! Готовься к схватке!
   На подготовку доклада оставалось четыре дня, и Рамут с головой бросилась в работу. Она решила изложить некоторые свои взгляды на лицевую хирургию и родовспоможение. Она предлагала использовать хирургическое вмешательство не только в случае явных повреждений, но и просто для улучшения внешности по желанию заказчика, если он недоволен тем, чем его наделила природа. В качестве примера она описывала несколько разработанных ею способов исправления формы носа и челюсти. Во второй части доклада Рамут описывала признаки, по которым женщина нуждалась в разрешении от бремени путём разреза ещё до начала естественных родов. Такие операции проводились нечасто: известные к настоящему времени обезболивающие средства были вредными даже для взрослых, а на малыша уж и подавно могли действовать пагубно, в некоторых случаях приводя к остановке сердца. Без обезболивания же мало кто мог выдержать такое вмешательство (разве что такие могучие глыбы, как тётушка Бенеда). Вместо лекарств Рамут предлагала вводить в полость позвоночника сжиженную хмарь при помощи иглы. Хмарь не снимала болевые ощущения так же сильно, как дурманящие лекарства, но всё же весьма существенно уменьшала их в области раны, а при введении именно в спинной мозг могла на короткое время совсем отключить чувствительность ниже места прокола — Рамут обнаружила и доказала это своими собственными исследованиями. Она уже давно готовила статью об этом, а на вступительном собрании ей представлялась возможность обнародовать свои изыскания во врачебных кругах.
   Нервничала ли Рамут перед докладом? Пожалуй, да, но отнюдь не до заикания и дрожи в коленях. Возможность спора с Реттгирд её слегка будоражила, но это было жизнелюбивое волнение научного азарта, а не лишающий дара речи страх. Рамут чувствовала уверенность в своих силах и знаниях — достаточную, чтобы противостоять любому недоверчиво настроенному слушателю: сказывался опыт защиты «Некоторых заблуждений современной врачебной науки», пришедшихся не ко двору в преподавательской среде её родного учебного заведения. Суждения автора показались слишком новыми, бросающими вызов устоявшимся взглядам. Рамут сохранила эту работу и время от времени возвращалась к ней, дополняя и исправляя её, а между тем кое-какие высказанные в ней положения уже успели подтвердиться и стать общепринятыми. Впрочем, в целом этому труду ещё долго не грозило устаревание. Врачебная наука шла вперёд, но не так быстро, как хотелось бы.
   Усиленно работая над докладом, Рамут не упускала и возможности потрудиться в прекрасных хирургических залах Общества. Их сияющая чистота, простор, зеркальные полы, белые стены и высокие потолки с лепниной на кого-то могли навевать скуку и нервную дрожь, но Рамут нравилось. Здесь было всё самое лучшее: инструменты, мебель, лекарства, а также плеяда умных, знающих, опытных врачей. С Реттгирд за эти четыре дня она пересеклась всего пару раз; ей довелось видеть, как та применяет обезболивание внушением. Их способы мало различались, разве только Реттгирд тратила больше времени и усилий на введение больного в состояние нечувствительности. Лечила эта сероглазая обаятельная госпожа быстро, красиво и умело; она как бы раскрывала над больным незримые крылья, завладевала его жизнью, его дыханием, каждым ударом его сердца. Всё было под её зорким и властным присмотром. Если в руки Реттгирд попадала роженица, она и пикнуть не смела под зачаровывающим взглядом врача, а ребёнок выскакивал из неё, как пробка. Трудились в Обществе врачи старше и опытнее её, но имя госпожи Реттгирд гремело и раскатывалось, когда требовались смелые, решительные, безотлагательные действия — когда было по-настоящему туго.
   Рамут предпочитала делать своё дело незаметно. Её здесь ещё мало кто знал, разве что с огненноволосой Ульвен они успели сдружиться. Нрав у той был лёгкий, весёлый, пошутить она тоже любила, но, в отличие от Реттгирд, всегда обходилась без ехидства. Её супруг давал уроки музыки на дому; большого дохода ему это не приносило, но он занимался этим по призванию души. Они растили первого ребёнка — полуторагодовалую дочку.
   — Слушай, как тебе удаётся совмещать материнство и работу? — озадаченно спросила Рамут. — Мне семейные дела ещё только предстоят, и я совершенно не представляю себе, как это!
   — В первые полгода принимала только на дому, — поделилась Ульвен опытом. — В Общество выбиралась раз в неделю, чтоб хоть как-то не отстать от жизни... Дочура у нас покушать любит, кормить приходилось часто. Потом перевела её на сцеженное молоко и прикорм — с этим справляется и муж, когда меня дома нет. Ну, вот как-то так понемногу и вернулась опять в люди, — подытожила Ульвен со своим лёгким, приятным, курлычущим смешком. — На дому принимать больных — этого мало, этак можно замкнуться в себе и оказаться на обочине врачебной науки. Вся передовая жизнь — здесь, в Обществе.
   Побывала Рамут и у Ульвен в гостях. Они с супругом жили в небогатой части города, где узенькие и вытянутые семейные домики лепились вплотную друг к другу, стена к стене. На каждом фасаде помещалось в ширину только одно окно, а на каждом этаже — одна комната (изредка — две). Тем не менее, у каждого такого домика имелись два крошечных дворика — передний и задний. На этих пятачках земли мало что можно было разместить, но Ульвен с супругом умудрились соорудить что-то вроде уютного садика: одно деревце, два куста и скамейка — перед домом, а на заднем дворике стояли детские качели и стол со стульями — вероятно, чтобы наслаждаться трапезой на свежем воздухе. Огорожены такие дворики были весьма условными заборчиками.
   Едва переступив порог, Рамут увидела замечательную семейную картину: молодой господин в чёрной жилетке и белой рубашке с засученными рукавами гнался с тарелкой каши за прыгающей, как мячик, малышкой с рыжими пружинистыми кудряшками. Девочка с пронзительно-звонким хохотом улепётывала от отца, а тот, растрёпанный, с совершенно отчаянным выражением на лице, старался на бегу сунуть ей в рот ложку каши.
   — Ледрис, дитя моё, разве можно убегать от батюшки? Изволь скушать свой обед! — увещевал растрёпанный господин. Увидев Рамут, он рассеянно поприветствовал её: — Добрый день, сударыня! Прости, у нас тут кормление в самом разгаре.
   Ульвен поймала это очаровательное дитя, подхватила на руки и расцеловала в круглые щёчки.
   — Попалась! А где у моей крошки шейка? Сейчас как поцелую!
   Малышка визжала от щекотки, сверкая ярко-синими глазёнками. Только на руках у матери она смилостивилась и соизволила съесть несколько ложечек каши. Позже, за чашечкой отвара, супруг Ульвен (его звали Мелькер) со вздохом посетовал:
   — Всё было гораздо проще, когда она не ходила. Когда пошла... О, хлопот стало втрое больше!
   Жилище Ульвен и Мелькера было скромным: на первом этаже располагалась гостиная, использовавшаяся ещё и в качестве столовой, а также маленький врачебный кабинет Ульвен, на втором — зал для музицирования, а под самой крышей — супружеская спальня и детская. Все комнаты были небольшими, а на подвальном этаже дом занимался всеми хозяйственными делами — пусть и крошечный, но одушевлённый. Рамут даже стало совестно за тот роскошный особняк, почти дворец — подарок Дамрад им с Вуком на свадьбу.
   Мелькер, творчески рассеянный, слегка мечтательный, выглядел взъерошенным от возни с ребёнком. Он то и дело закатывал глаза и отдувался, как будто пребывал уже на последнем издыхании. Растопыривая нервные пальцы, он жаловался, что в таких условиях совершенно невозможно заниматься музыкой, но стоило дочурке вскарабкаться к нему на колени и обнять за шею своими пухлыми ручонками, как он тут же таял: на это синеглазое чудо с огненными кудряшками невозможно было сердиться. Ульвен любила припугнуть Мелькера в шутку, что приведёт второго мужа, а тот цокал языком и возводил глаза к потолку.
   — Дорогая, я бы с удовольствием потеснился, но куда? Давай смотреть на вещи трезво. Этот дом слишком мал. Второму супругу придётся отводить часть моего музыкального зала... А потом он захочет тоже стать отцом... Это уже пятеро жильцов. Нет, это решительно невозможно! Самое большее, что мы можем себе позволить сейчас — это ещё один ребёнок. И всё!
   — Ну, можно взять мужа из состоятельной семьи, — с озорной искоркой во взоре рассуждала Ульвен, а у самой губы дрожали в сдерживаемом смехе. — За ним дадут неплохое денежное приданое. Если добавить к нему деньги от продажи этого дома, хватит на жилище попросторнее.
   — Угу, конечно, мечтать не возбраняется, — иронически кивал Мелькер. — Вот только какая состоятельная семья отдаст своего сына молодому врачу? Они предпочитают знаться только со своим кругом.
   — Ну, не вечно же я буду молодым врачом! — Ульвен изогнула рыжую бровь, подначивая супруга. — Ещё разбогатею!
   — Повысишь со временем своё благосостояние — возможно, но не разбогатеешь настолько, чтобы поравняться с верхушкой, — назидательно вскинув палец, возразил Мелькер. — Нет, дорогая, богатый врач — это такая же несуразица, как «сладкая соль» или «горячий лёд». Что, многие женщины в твоём Обществе могут похвастаться двумя-тремя супругами?
   — Признайся, ты просто не хочешь, чтобы я брала второго мужа, вот и разводишь тут «трезвые рассуждения», — расплылась Ульвен в умильно-ласковой улыбке, ущипнув Мелькера за щёку. — Заранее ревнуешь, да, малыш? Ах ты, мой ревнивец!
   — Да! — воскликнул тот, смущаясь от этих нежностей. — Я не хочу делить тебя ни с кем... Ах, госпожа, оставь, что ты делаешь! Не при гостях! (Ульвен принялась тискать и чмокать мужа).
   Словом, молодая супружеская чета произвела на Рамут приятное впечатление. Мелькер был мил и прост, весь как на ладони: творческая личность, и этим всё сказано. (Впрочем, как показал разговор о втором муже, он не настолько витал в облаках, чтобы совсем не разбираться в житейских вопросах). У колен Ульвен прыгала синеокая рыженькая прелесть и просилась на ручки... О подобном тихом счастье Рамут могла мечтать и сама, но ей выпала иная доля — Вук. Странный, непостижимый, то манящий печальной улыбкой из глубины раненого сердца, то отталкивающе ледяной, чужой и страшный. Он принёс ей эту папку с планом свадебной церемонии, а Рамут за все четыре дня не нашла времени, чтобы туда заглянуть. Так она и лежала — большая, тяжёлая, с холодным переплётом из чёрной кожи. Впрочем, что греха таить: при желании Рамут могла бы выкроить полчаса на ознакомление, но в том-то и беда, что ей не хотелось даже прикасаться к этим страницам, исписанным безупречным почерком.
   Она предпочла отдать себя целиком работе и подготовке к вступлению в Общество. В назначенный день, одетая в чёрный кафтан с белым шейным платком, Рамут выступила в просторном зале для лекций. В горле чуть сохло от волнения, но голос не дрожал. На доске висели выполненные ею самой рисунки, изображавшие ход операций на лице и спинномозговое обезболивание, а на скамейках не было ни одного пустого места.
   — Обезболивать таким образом сами роды нецелесообразно да и неудобно, потому как хмарь снимает боль на непродолжительное время — около получаса. Но этого времени вполне хватит опытному врачу для выполнения разреза.
   Реттгирд, конечно, была в числе слушателей. Её серые глаза внимательно следили за Рамут, но выражение в них озадачивало девушку — мечтательно-задумчивое, почти ласковое. Когда настало время для вопросов, Рамут предвкушала словесную схватку, но Реттгирд молча сидела на своём месте, не сводя с докладчицы взора. Вопросы поступали от кого угодно, но только не от неё. Даже Ульвен задала парочку, а Реттгирд витала где-то в облаках. Когда Ульвен толкнула её локтем, она очнулась.
   — А? Простите, что? Я, кажется, задумалась.
   — У тебя есть вопросы? — усмехнулась Ульвен.
   Реттгирд поднялась. Все притихли — видно, ждали интересного спора. Рамут тоже приготовилась отражать удар, но то, что она услышала, повергло её в жаркое смущение.
   — У меня только один вопрос к уважаемой докладчице, — с сияющим взглядом и странной улыбкой сказала Реттгирд. — Что она делает сегодня вечером?
   По залу волной прибоя прокатился смех. Ульвен, хлопнув сестру по науке по плечу, хохотнула:
   — Да нет! Вопросы по существу доклада!
   — Я отчего-то уверена: всё, что произносят эти дивные уста, тоже в высшей степени прекрасно и умно, — всё так же мечтательно проговорила Реттгирд.
   Когда смешки в зале стихли, седовласая госпожа Хедельвейг, председательствовавшая на собрании, подвела итог. Доклад Рамут она назвала весьма интересным, а высказанные в нём идеи — достойными внимания. После доклада Рамут ждало ещё одно испытание — показательная операция. Для такого случая ей даже заранее подыскали больного с повреждением хребта и спинного мозга: Общество интересовали её необычные способности костоправки. По дороге в хирургический зал Ульвен шутливо ткнула Рамут в бок и шепнула:
   — Ловко ты умудрилась обезвредить самую острую на язык спорщицу в Обществе!
   Больной, навий средних лет, лежал на столе — желтовато-бледный, напуганный, с впалыми щеками и седоватой щетиной на подбородке. Рамут склонилась над ним и сказала с улыбкой:
   — Всё будет хорошо, не волнуйся. Смотри мне в середину ладони. Твоя боль у меня вот здесь!
   С этими словами она сжала кулак и встретилась взглядом с Реттгирд. Укола иглой больной не почувствовал — значит, обезболивание действовало. Рамут сделала всё, как обычно: сломала неправильно сросшиеся позвонки, восстановила спинной мозг и соединила кости снова. И всё это — не касаясь больного и пальцем. Как и всегда после такого лечения, она ощутила слабость и опустошённость; пол под ногами поплыл, но Рамут постаралась не показать вида. Она сжала босую ступню пострадавшего.
   — Что-нибудь чувствуешь? — спросила она.
   — Госпожа, ты касаешься моей ноги! — радостно воскликнул тот. — Я чувствую свои ноги снова! Пошевелить пока не могу, но уже чувствую!
   Среди наблюдателей прокатился изумлённый шепоток, а Рамут улыбнулась.
   — Пошевелить ими ты сможешь завтра. А пока ты должен лежать, чтобы хребет окончательно и прочно сросся. Спина может болеть некоторое время, но это ничего. Пройдёт. Скоро ты снова будешь ходить, как раньше.
   — Благодарю тебя, госпожа врач... Я уж и не надеялся...
   Тело наливалось тяжестью, голоса слышались будто сквозь подушку. Из последних сил Рамут давала врачам указания, как ставить этого больного на ноги — на случай, если у неё самой не будет времени им заниматься. Мышцы у него из-за долгой обездвиженности истощились, и предстояла большая работа по восстановлению способности ходить.
   Ей поднесли на бархатной подушечке круглую серебристую брошь с ленточкой — знак принадлежности к Обществу, и госпожа Хедельвейг, лично приколов её Рамут на грудь, пожала молодой целительнице руку.
   — Поздравляю, любезная Рамут, ты принята!
   За научной частью собрания следовало небольшое угощение: выпивка с лёгкой закуской и, разумеется, бакко. Стараясь скрыть свою слабость, Рамут опустилась в кресло и довольствовалась единственной чаркой вина с сырным печеньем. Выкурив трубочку, она поняла, что попала в мягкую ловушку уютного сиденья: встать уже не получалось. Всё расплывалось перед глазами, предметы таяли, проявляясь лишь смутными очертаниями, и Рамут думала только о том, как бы добраться домой.
   — Ты не ответила на мой вопрос. — Реттгирд опустилась в соседнее кресло, попыхивая трубкой.
   — О чём? — еле шевельнула Рамут сухими губами.
   — О том, что ты делаешь сегодня вечером. — Реттгирд не сводила с неё пристального взгляда, который вогнал бы Рамут в смущение, не будь она сейчас так обессилена.
   — Прости, но уже ничего. — Уголки губ весили, как две каменные плиты, но Рамут всё-таки приподняла их. — Я выложилась во время лечения, теперь мне нужно самой восстанавливать силы... А бакко меня доконал. Не следовало мне курить... Боюсь, я не смогу выйти из этого помещения на своих ногах. Вот такая неприятность со мной вышла...
   Комната пустилась в пляс: сильные руки Реттгирд подхватили Рамут и вынули из кресла.
   — Позволь мне помочь тебе, — коснулся её уха тёплый голос.
   Горьковато-дурманящая, душная завеса дыма бормотала сотнями голосов. Все вокруг пили, закусывали и увлечённо беседовали, даже не заметив, как Реттгирд вынесла Рамут из здания. Только Ульвен встревоженно выскочила следом на крыльцо:
   — Что случилось?
   — Рамут устала и плохо себя чувствует, — ответила Реттгирд. — Раз уж ты здесь, то поймай нам повозку, будь так любезна.
   Стемнело, небо дышало промозглым осенним холодом и предчувствием дождя. Первые капельки упали Рамут на щёки, а потом забарабанили по крыше повозки, в которую Реттгирд её бережно усадила. Ульвен хотела ехать с ними, но Реттгирд пожала ей руку и покачала головой.
   — Не стоит, оставайся.
   В повозке Рамут отчаянно пыталась собраться, чтобы не упасть всем телом на услужливо подставленное плечо, но сидеть прямо не получалось. Даже высвободить пальцы из мягкого, но настойчивого пожатия Реттгирд она уже не могла.
   — Ты израсходовала все силы на этого бедолагу... Такая самоотверженность сколь восхитительна, столь же и безрассудна. Так изматывать себя...
   Что прозвучало в этом голосе? Сострадание? Укоризна? Странная, неуместная, будоражащая душу ласка? Рамут уплывала на его волнах в дождливую тьму, полную влажного шороха и тихой дроби капель по крыше.
   — Я иначе не умею, — пробормотала она, борясь и безнадёжно проигрывая беспросветности слипшихся век. — А силы восстановятся.
   Кажется, к её руке прильнули губы.
   — Ты изумительна, Рамут. Ты достойна поклонения. Прости меня за эти речи, они не к месту, но я тоже иначе не умею. Если что-то или кто-то восхищает меня, я говорю об этом прямо.
   Рот Рамут силился промычать «не надо», но оказался намертво склеен. Она уже не чувствовала, как её выносили из повозки и укладывали в постель; из пустоты выныривал тревожным поплавком голос Темани. Последняя мысль проползла умирающей змейкой: а ведь завтра в семь утра придёт Вук за ответом. Проснуться хотя бы в шесть... Хотя бы бегло просмотреть эту треклятую папку.
   ...Сквозь мертвенное небытие к ней пробрались жёсткие ладони, которые пахли кровью, сталью, битвой, далёкой тревогой снежных равнин, горечью пожаров.
   — М-м, — простонала Рамут, прильнув щекой к одной из этих родных, гладящих её по лицу рук.
   — Что с тобой, детка?
   Матушка пришла со службы — значит, поспала Рамут совсем немного, но голос уже вернулся к ней, воскрес из пепла.
   — Вымоталась... Лечила больного, — прошелестели её усталые губы. — Матушка... Разбуди меня утром, когда будешь уходить.
   — Я ухожу в пять. Не рано ли? Может, лучше отдохнёшь как следует? — Дыхание Северги касалось лба Рамут, пальцы ворошили волосы, поглаживали прядки.
   — Нет, мне надо встать... Вук придёт за ответом... Я ещё ту свадебную папку не читала.
   Поцелуй мягко лёг на лоб Рамут.
   — Ничего, подождёт, сколько надо. Спи сладко, милая. Отдыхай хорошенько.
   Рамут не могла противиться сну: он накрыл её тяжёлым пуховым сугробом и придавил. Сквозь щель между одеялом и подушкой к ней пробивалась колыбельная без слов — просто мычание под нос, «м-м-м». Простая и суровая, одетая в мундир пятисотенного колыбельная.
   Рамут проснулась сама в шесть утра — вполне отдохнувшая, здоровая и полная сил, только голова слегка беспокоила тупой болью, словно с похмелья. Матушка даже не подумала её разбудить: видно, сочла, что дочери всё-таки лучше поспать лишний часок. И оказалась права. Сон восстановил силы, а купель с душистым мылом и сытный завтрак довершили лечение, смыв отголоски вчерашней слабости, будто тёплая волна. На всё это у Рамут ушло полчаса; допивая отвар тэи, она наконец снова открыла папку, которую обязалась прочесть и подписать.
   Свадебное празднество было расписано очень подробно: каждый шаг, каждое слово, каждое блюдо и каждый наряд. Прилагался список гостей, в который Рамут могла добавить по своему желанию до ста персон. Ей предстояло заполнить и вручить сто пригласительных карточек, лежавших тут же, в пухлом конверте меж страниц... Но кого приглашать? Врачей из Общества? Их там было намного больше сотни. Если позвать только сто, остальные могут обидеться. Впрочем, после некоторых раздумий Рамут решила вписать имена только тех, с кем успела хорошо познакомиться: Реттгирд, Ульвен, главу Общества — госпожу Хедельвейг и ещё пять-шесть врачей. Что-либо дополнять она не видела смысла, равно как и отменять. Всё, что ей оставалось — это вытерпеть сие торжество, нависшее над её душой, как разверстая пасть огромного огнедышащего чудовища.
   Дом оповестил звоном о приходе гостя. Вук был удручающе... нет, устрашающе точен: он переступил порог ровно в семь, как и обещал — ни мгновением позже. Рамут снова обдало дыханием мороза, поднимающим все волоски на теле, а каждый стук каблука о пол отзывался внутри гулким и тоскливым замиранием. Складки плаща веяли мраком и холодом осеннего ненастья, чёрные обсидиановые подвески на заплетённых в косицы передних прядях мерцали строго и траурно... От леденяще-любезной улыбки синеглазого зверя волчица внутри Рамут скалилась и топорщила шерсть на загривке, чуя неведомую опасность.
   — Доброе утро, моя прекрасная госпожа! — склонился Вук в приветствии.
   Рукой в чёрной шёлковой перчатке он сбросил наголовье плаща, и великолепная, вьющаяся крупными кольцами золотая грива приняла тёплые отблески каминного пламени. Косички качнулись и звякнули подвесками, когда он поклонился Рамут.
   — Здравствуй, Вук. Я прочла это. Никаких изменений и дополнений в ход праздника я не вношу, добавила только несколько гостей. — И Рамут протянула ему папку.
   Вук с поклоном принял её, взглянул на страницу с подписью и кивнул.
   — Прекрасно, моя госпожа! Благодарю, что нашла время. Слышал, твоё выступление в Обществе врачей имело успех, поздравляю. Кстати, как твоё самочувствие?
   Откуда он всё знал? Волна мурашек вновь дыханием сквозняка лизнула плечи Рамут. Впрочем, на то он и помощник Её Величества, чтобы быть осведомлённым обо всём, что творилось в землях Дамрад.
   — Благодарю, — проронила Рамут. — Уже в полном порядке.
   — Рад это слышать, — чуть приметно приподнял Вук уголки губ.
   Как ни трудно было находиться под пронзительно-морозным взором этих жутковатых, всезнающих и недобрых глаз, законы гостеприимства обязывали сидевшую за столом Рамут предложить ему чашечку отвара. Она надеялась, что её занятой жених откажется, но он неожиданно принял приглашение.
   — В прошлый раз я уделил тебе досадно мало времени, моя бесценная суженая. Прошу за это прощения и исправляюсь.
   Янтарные отблески пламени камина таяли в глубине чашки, из которой Вук отхлёбывал отвар, не снимая перчаток. Поверх чёрного шёлка сверкал перстень с камнем глубокого тёмно-красного цвета.
   — Как тебе столица, дорогая Рамут? — осведомился гость. — Если возникли какие-то затруднения — не стесняйся, я к твоим услугам.
   — Благодарю, всё прекрасно, — проронила девушка, избегая встречаться с ним взглядом. — В Обществе врачей меня приняли хорошо, и с работой, думаю, не будет никаких загвоздок.
   — Чудесно, — кивнул Вук, чуть дрогнув уголками пухлых, но твёрдо сложенных губ. — Я рад, что у тебя всё складывается удачно — особенно учитывая то, что тебе пришлось оставить уже налаженную врачебную деятельность в Дьярдене. Начинать на новом месте не всегда просто. Но я уверен, что ты прекрасно впишешься в столичное общество. В будущую пятницу у госпожи градоначальницы будет большой приём, и я на него зван; полагаю, это неплохая возможность и для тебя выйти в свет.
   — Большие сборища народу меня утомляют, если честно. — Голос Рамут прозвучал глуховато, а под сердцем будто подрагивала холодная стальная пружина. Присутствие Вука чёрной, гнетущей тучей нависало над ней, даже дышать становилось трудно.
   — Советую тебе не упускать случай, моя госпожа, — сказал Вук, белыми зубами раскусывая печенье. — Ты можешь завести полезные знакомства и продвинуть свои врачебные услуги среди самых знатных, состоятельных и знаменитых жителей города. Редко кому выпадает такая удача.
   Будущий супруг был прав: мало кому из новичков, только приехавших в столицу, доводилось так легко попасть в высший свет, а уж какая это была счастливая возможность для молодого врача поправить своё благосостояние! Как ни тяготило Рамут общество Вука, но отказываться от такого удобного случая было более чем неразумно. На поприще построения своей независимости следовало использовать все средства и предпринимать какие-то шаги, а не сидеть в углу и ждать, когда всё само приплывёт в руки.
   — Хорошо, — кивнула девушка. — Пожалуй, я загляну на сие собрание.
   — Вот и прекрасно, тогда я заеду за тобой в будущую пятницу в семь вечера, — сказал Вук, поднимаясь из-за стола. — А теперь, увы, вынужден снова тебя покинуть: дела зовут! Благодарю за гостеприимство, был счастлив увидеться с тобой.
   С этими словами Вук почтительно поцеловал обе руки Рамут и ушёл, унося с собой кожаную папку... Нет, не папку он унёс, а снял с груди Рамут тяжёлую каменную плиту, давившую на сердце леденящим грузом. Впрочем, большой радости это ей не прибавило, свадебное торжество по-прежнему маячило впереди тягостной необходимостью, но до него оставался ещё целый месяц — долгий и интересный. Это время Рамут могла посвятить работе и завоеванию своего места в этом огромном и красивом, но неприветливом и суетливом городе, пронизанном осенними промозглыми ветрами. Вспоминая Верхнюю Геницу и тётушку Бенеду, любимые горные просторы и тишину снежных вершин, молодая целительница только вздыхала.
   Рамут старалась не думать о свадьбе. В Обществе она посещала все мероприятия: собрания, лекции, защиты работ, показательные операции. Это было увлекательно и познавательно, а главное — вытесняло из головы все тревожные мысли. Много работала она и с больными, провела несколько родов через разрез, используя спинномозговое обезболивание и тем самым подтвердив на деле положения из своего вступительного доклада. Ульвен написала положительный отзыв об этом способе и зачитала его на очередном собрании. Дружба между нею и Рамут крепла.
   Выпала ей и парочка интересных случаев в области исправления повреждений лица. Она восстановила внешность после смачного удара большим камнем: там было не лицо, а кровавое месиво. Но Рамут справилась — поставила на место сломанные лицевые кости и залатала мягкие ткани, попутно придав очень крупному и горбатому носу пострадавшего более приемлемые размеры и изящные очертания. Ульвен вызвалась помогать, а заодно и поучиться; среди прочих сестёр по Обществу также нашлось немало желающих понаблюдать за этим напряжённым священнодействием. Волшебные пальцы Рамут стирали шрамы без следа, и после снятия повязок все были потрясены результатом. Лицо было почти как новое. Внешность пострадавшего, конечно, немного изменилась, но безобразной не была.
   — Прекрасная работа, любезная Рамут, — сказала Реттгирд. — Просто блестящая. Несмотря на твою молодость, нам есть чему у тебя поучиться.
   Из её уст не в пример чаще слышались суровые придирки, а похвала от неё была чем-то из ряда вон выходящим. Даже давая в целом хвалебный отзыв, Реттгирд находила, за что поругать, но в отношении Рамут до сих пор не сделала ни одного замечания. В её серых глазах сквозь дымку бакко сияли тёплые искорки, а когда осень вдруг блеснула погожим деньком, она пригласила молодую целительницу после обеда на прогулку в общественном саду.
   Они шагали по шуршащему ковру из листьев, дыша острой, грустноватой свежестью. Осенняя Макша висела в небе низко, касаясь лучами пепельных локонов Реттгирд и отражаясь в её прищуренных глазах острыми звёздочками. Беседа лилась непринуждённо, широким и мощным потоком: об интересных случаях в работе, новых статьях сестёр по науке, разнообразных научных вопросах. Даже если их мнения разнились, спор не разгорался буйным костром, а тёк плавно, последовательно, доброжелательно. Обеим нравилось «прощупывать» друг друга, отыскивать точки соприкосновения и даже в столкновении острыми, не стыкующимися выступами находя некое умственное удовольствие. Чудесная погода в осеннем саду способствовала хорошему настроению, а отголоски дыма бакко стлались мягкой, ласковой дорогой, подбрасывая уму нужные слова и придавая чувствам приятную округлость. Рамут рассказывала о своём детстве, о матушке, и Реттгирд слушала с неподдельным вниманием. Слушательницей она тоже умела быть — неравнодушной, серьёзно-сочувственной.
   Они прошли под ровно подстриженной вечнозелёной аркой, и лучи Макши бледными зайчиками перемешивались у них под ногами с опавшей листвой.
   — Я вижу, ты подружилась с Ульвен, — проговорила Реттгирд. — Она славная, приятная в общении, в этом следует отдать ей должное. Впрочем, как врач она... скажем так, весьма средних способностей. Но это моё сугубо личное мнение.
   — Она действительно очень славная, — сказала Рамут. И, вспомнив о рыженьком прыгучем создании по имение Ледрис, улыбнулась: — И дочурка у неё — само очарование.
   — А вот меня ты, как мне показалось, избегаешь... — Реттгирд, сняв перчатки, завладела руками Рамут.
   Прохладный ветер гнал и кружил хороводами листья, и они с сухим шорохом плясали, будто живые, по серой брусчатке дорожки. Рамут словно вернулась в детство — в то почти забытое состояние душевного трепета под взором матушки. Впрочем, взгляд Реттгирд не пугал, а вгонял её в жаркое смущение волнующим уколом в сердце.
   — Вовсе нет, не избегаю, — проронила девушка, едва дыша от саднящего стеснения в груди, словно после первой затяжки бакко. — Просто... так получается.
   Тёплые руки Реттгирд сжимали её пальцы мягко, но настойчиво, а ищущий, серьёзно-ласковый взор преследовал Рамут, заставляя её сердце сжиматься в комочек в уголке грудной клетки.
   — Мне хочется видеть тебя как можно чаще... Говорить с тобой — это всё равно что пить чистую ключевую воду. Ум и красота в тебе соединены в драгоценный сплав, который я мало в ком наблюдала в своей жизни. А когда ты смеёшься... Ну, улыбнись же!
   Реттгирд выпутывала улыбку Рамут из тенёт смущения, выманивала наружу, заглядывая в глаза, и уголки губ девушки невольно поползли вверх, а из груди вырвался тугой, как серебристая струнка, смешок. Реттгирд восхищённо воскликнула:
   — О, эти ямочки! Рамут, ты... Я даже слов не могу подобрать, прости. Они просто замирают у меня на языке. Когда ты выступала с докладом, я даже ничего спросить не смогла, потому что просто любовалась тобой самым глупым образом. Я слыву спорщицей, это правда; при желании я могу разнести в пух и прах кого угодно, но перед тобой я теряю эту прославленную хватку... Я сдаюсь, Рамут. Не знаю, что ты со мной сделала, но я сама себя не узнаю.
   — Реттгирд, довольно. Тебе, видно, нравится меня смущать! — Рамут высвободила руки, отвернулась и зашагала по дорожке, стараясь справиться с возбуждённым дыханием и прогнать улыбчивую судорогу лицевых мышц.
   Её сероглазая собеседница догнала её и преградила дорогу.
   — Рамут, прости меня! Я, должно быть, несу чушь, но это всё ты виновата. Когда я вижу тебя, я ничего не могу с собой поделать!
   Вдали, за частоколом древесных стволов, бесшумно промчалась чёрно-золотая повозка с гербом, повеяв на Рамут тягучей ночной тоской. Отрезвлённая и мгновенно озябшая, она утонула в каменной неподвижности. Кто там проехал, девушка не разглядела, конечно, но сердца холодным клинком коснулась неприятная догадка: неужели Вук? Так, всё, хватит. Зловещий жених мерещился ей уже на каждом углу.
   — Рамут... — Тихий, покаянный голос Реттгирд вывел её из оцепенения. — Я огорчила тебя своими глупыми неуместными речами? Прошу... нет, молю простить меня, если я брякнула что-нибудь лишнее.
   Рамут вскинула на неё взгляд, с отдохновением погружаясь в чары этого светлого и приятного лица. По сравнению с промелькнувшим чёрным призраком оно казалось ей спасительным, как костёр в морозной ночи.
   — Нет, Реттгирд, ты здесь ни при чём, я просто... — Рамут осеклась, зябко ёжась. — Так, померещилось. Пустяки, забудем.
   Да, она сама ввязалась в эту битву, замахнулась на победу, но даже не представляла себе, как это окажется тяжело. Что же будет дальше, если уже сейчас у неё подкашивались колени, а волчица внутри неё сжалась до размеров маленького щеночка, усталого и испуганного?
   — Тебя что-то беспокоит? Может быть, я могу помочь? — Реттгирд заглядывала Рамут в глаза с искренним участием.
   Рамут от собственного вздоха покрылась мурашками, улыбнулась грустно и нехотя.
   — Нет, всё хорошо.
   Реттгирд на несколько мгновений задумалась, потирая подбородок, а потом блеснула тёплыми искорками в глубине зрачков.
   — А не пропустить ли нам по чарочке, чтоб согреться и душой, и телом?
   Их гостеприимно приняло небольшое уютное заведение поблизости от сада. Не успели они переступить порог, как в окна заскрёбся дождик. Реттгирд улыбнулась:
   — Вовремя мы укрылись!..
   Желудок Рамут ещё переваривал сытный обед, съеденный в Обществе, а потому принял полную чарку хлебной воды мягко, как подушка, не давая хмелю резко ударить в голову. Больше девушка пить не стала, воздав должное превосходной закуске из отварных земняков свежего урожая с тонкими пластиками рассольного белого сыра. Сверху на всё это очень хорошо легла чашечка горячего отвара тэи, о которую Рамут согрела озябшие пальцы. Реттгирд попросила рассказать ещё что-нибудь о тётушке Бенеде, и девушка снова углубилась в приятные воспоминания.
   — Сколько же у неё мужей? — удивлённо приподняв брови, спросила Реттгирд.
   — Когда я уезжала, было восемь, — усмехнулась Рамут. — Сколько сейчас — не знаю. Может быть, ещё кого-то новенького взяла. Хозяйство-то большое, рабочие руки нужны всегда.
   Она поведала о том, как приехавшую в город тётю застигли роды и как она перенесла разрез без обезболивания.
   — Да, незаурядная личность! — качая головой, молвила сероглазая женщина-врач.
   — Ещё какая, — улыбнулась Рамут. Она отдыхала и оттаивала душой, вспоминая родной дом в Верхней Генице и его обитателей. — Тётя Беня всё время хочет родить дочку, но получаются только мальчики.
   А дождь тем временем разошёлся: на мостовых запузырились лужи, воздух наполнился сырым хлюпаньем. Чтоб не вымокнуть, они прямо из харчевни заказали повозку, но ожидание грозило затянуться на целый час.
   — Проще на улице поймать, — проворчала Реттгирд, выходя под козырёк крыльца.
   Рамут последовала за ней, кутаясь в плащ. Созерцать объятый дождливой стихией город им пришлось недолго: у ступеней остановилась та самая чёрно-золотая повозка с гербом на дверце. Могучие носильщики подставляли потокам небесной влаги широченные плечи в непромокаемых плащах, а рука в чёрной перчатке откинула занавеску на дверце, и Рамут с холодком в сердце увидела Вука.
   — Здравствуй, моя драгоценная госпожа! Какая непогода, не правда ли? А я ехал по делам и случайно увидел тебя... Присаживайся, подвезём тебя, куда скажешь.
   Случайно ли?.. Волчица насторожённо вздыбила шерсть, а вслух Рамут ответила:
   — Здравия и тебе, Вук. Благодарю, мы с Реттгирд уже заказали повозку, она вот-вот прибудет.
   — Пустое, моя дорогая! Зачем ждать, если я уже здесь и к твоим услугам? Садись. — Вук чуть заметно поклонился Реттгирд, та ответила ему суховато-вежливым кивком. — Сударыня, милости прошу! Присаживайся и ты. Доставим куда угодно в мгновение ока.
   Рамут неохотно согласилась, Реттгирд последовала за нею. В повозке как раз оставалось два свободных места: Вук ехал не один, а в обществе облачённой в чиновничий кафтан госпожи с широким и тонкогубым, высокомерно сложенным ртом. Судя по пышной отделке наплечников и высокого жёсткого воротника, незнакомка занимала важный пост. Вук представил её, но Рамут не запомнила ни имени, ни чина; она всё гадала, случайно жених здесь оказался или нет. Высокопоставленная госпожа поклонилась весьма условно, дотронувшись до шляпы рукой в белой перчатке.
   — Нам с Реттгирд нужно в Общество врачей, — сказала Рамут.
   — Я так и подумал, — улыбнулся Вук. Впрочем, и его улыбку можно было назвать условной: глаза оставались пронзительно-холодными, а уголки губ едва заметно приподнялись, неподатливые, словно каменные.
   Повозка мягко тронулась. Рамут одеревенела на своём месте и вжалась в спинку сиденья. В случайность появления будущего супруга ей не верилось. Что он хотел показать ей всем этим? Что знает каждый её шаг? Тень Дамрад вставала за его плечами грозным самодержавным призраком...
   Нет, она не будет дрожать, как Темань. Она спасёт этот ясный цветущий луг, не дав слепящему небесному светилу угаснуть в душе Вука. Битва так битва, нечего раскисать. Рамут жёстко сжала губы — совсем как матушка.
   Повозка мчалась под дождём, седоки молчали. Тишина висела вязкая, зудящая, звеня в ушах безмолвным мучительным криком и царапая острыми коготками душу. Одно хорошо — продолжалась поездка недолго, повозка остановилась у крыльца Общества, и гнетущее, как затянутое тучами небо, безмолвие закончилось. Вук вышел первым и почтительно распахнул дверцу перед Рамут.
   — Рад был увидеться с тобой, моя прекрасная суженая.
   Впечатление от этой встречи омрачало остаток рабочего дня Рамут, то и дело наползая пеленой сырого мрака и проглатывая гулкой чёрной пастью все мысли, все движения души. Усилием воли молодая целительница стряхивала с себя оцепенение, окунаясь в работу, и к вечеру тягостные чувства истончились, стали прозрачными и почти невесомыми. Лишь изредка под сердцем шевелился студенистый, неприятный комочек с холодными щупальцами.
   Погода была под стать её умонастроению: дождь шёл, то усиливаясь до пузырящегося на лужах ливня, то стихая до мелкой, липнущей к лицу мороси. Когда Рамут села в повозку, чтобы отбыть домой, следом за нею вскочила Реттгирд, на ходу застёгивая пуговицы светло-серых перчаток и поправляя такого же цвета шейный платок.
   — Ты не возражаешь, если я провожу тебя?
   Рамут немного удивилась, но возражать не стала. Некоторое время Реттгирд молчала, пожирая её испытующим взором.
   — Я, кажется, понимаю, что печалит и снедает тебя, — молвила она наконец. — Эта свадьба. Из-за неё ты хмуришься. Этот твой избранник... Он совершенно тебе не подходит, вы с ним будто из разных миров! Скажи, ты не по своей воле берёшь его в мужья? Тебя принуждают?
   Рамут хранила мрачное молчание, не зная, как распутать этот тяжёлый ком чувств и слов. Реттгирд со вздохом покачала головой, хмуря выразительные брови.
   — Это бред... Ты взрослая, самостоятельная и совершеннолетняя. Кто может тебя заставить? Ни твоя матушка, ни её супруга уже не должны иметь над тобой такой безоговорочной власти, ты не ребёнок. Это твоя жизнь, тебе и выбирать!
   — Владычица Дамрад уже выбрала, — еле разлепив пересохшие, неживые губы, устало проронила Рамут. — Но... всё не так просто, Реттгирд. Это трудно объяснить, но я должна это сделать. Я не могу тебе сейчас всего рассказать, прости.
   — Уж не знаю, узами какого долга ты связана, но всё это явно не делает тебя счастливой. — Глаза Реттгирд мерцали печальными звёздочками в сумраке повозки, когда по её лицу проползали полосы света, пробивавшегося в щель меж занавесками. — И мне невыносимо смотреть на это.
   — Так надо, — сквозь давящую тяжесть телесной и душевной усталости улыбнулась Рамут.
   Когда повозка остановилась возле дома, Реттгирд выскочила первой и открыла перед Рамут дверцу — точно так же, как это сделал днём Вук, но лицо её при этом не было холодной маской: в глазах мерцала грусть и искорки сдержанного возмущения. Повинуясь душевному порыву, Рамут пригласила её зайти на чашечку отвара.
   — Благодарю, — просияла улыбкой Реттгирд. — С удовольствием.
   Они успели как раз к ужину. За столом уже сидела гостья — госпожа Леглит; Рамут сперва удивилась, но потом вспомнила, что Темань приглашала её. Женщина-зодчий должна была прийти ещё в прошлый вторник, но, видно, не сложилось.
   Матушка, будучи в мундире, поднялась и прищёлкнула каблуками. Рамут представила их с Реттгирд друг другу, Леглит представилась гостье сама, а Темань познакомилась с нею в прошлый раз, когда та доставила обессилевшую Рамут домой. Дом подал дополнительные столовые приборы, все уселись, и ужин продолжился.
   Темань блаженствовала в обществе двух умных, тонких и образованных собеседниц. Реттгирд ответила на несколько вопросов о себе и своей работе, потом разговор с врачебных вопросов перешёл на прозу и стихи; сероглазая женщина-врач обнаружила широту кругозора, вписавшись в эту тему и показав глубокие познания и начитанность. Сумела она поддержать беседу и с Леглит о зодчестве, в котором она, как оказалось, тоже неплохо разбиралась. Разговор снова соскользнул на творчество, и Темань даже прочла несколько своих стихотворений.
   Рамут с матушкой отмалчивались. Северга вообще была немногословна по своей природе, а на Рамут навалилась грусть и усталость. Реттгирд пыталась вовлечь её в беседу, но она выдавливала из себя слова с трудом, предпочитая слушать. Дождь скрёбся в окна, огонь в камине потрескивал и отражался янтарными искрами в чарках с хлебной водой; получилось хорошее завершение дня, даже вечно нервная Темань это признала.
   — Чудесный сегодня вечер! Так не хочется, чтобы он кончался... — И матушкина супруга добавила, улыбнувшись приветливо и тонко, так, как умела одна она — с хрустальным блеском на дне сияющих глаз: — Любезная Реттгирд, заходи к нам ещё, всегда будем рады тебя видеть!
   Гостьи покинули дом в половине двенадцатого. Матушке предстояло рано вставать на службу, и она засобиралась на отдых.
   — Спокойной ночи, детка. — Северга поцеловала Рамут, взглянула на супругу: — Я в купель — и спать. Ты идёшь?
   — Сегодня такой дивный вечер, что ко мне прилетело вдохновение! — лучисто рассмеялась та. — Ещё посижу часик — может, накропаю что-нибудь.
   Видеть её такой улыбчивой и оживлённой было намного приятнее, нежели во власти тревоги и уныния, которые мучили её в последнее время. Темань удалилась в кабинет, матушка — в купальную комнату, а Рамут в кресле у камина провалилась в пучину раздумий. Постепенно тело сковало оцепенением, а со всех сторон задышали, сменяясь вспышкообразно, дремотные образы. Грядущая свадьба разевала огненную пасть и смотрела на неё холодными глазами Дамрад, печальная Реттгирд стояла под дождём, и по движению её губ Рамут читала: «Невыносимо смотреть на это...» Потом откуда-то взялась малышка Ледрис: она со смехом прыгала по гостиной, а растрёпанный Мелькер гонялся за нею с кашей...
   А затем Рамут очутилась среди залитого ярким полуденным светом луга. Бело-жёлтые цветы колыхались под ветром, ласкаясь к ладоням, а навстречу Рамут шёл будущий супруг. Сердце трепетало бабочкой: она узнавала в нём того Вука, которого видела в самую первую встречу...
   — Давай-ка, иди в постель. Ложись как следует, нечего тут сидеть... Спишь ведь уже.
   Её разбудили матушкины руки. Пахнущая чистотой и душистым мылом, в шёлковом халате и домашних туфлях, та склонилась над Рамут и теребила ей уши.
   — Давай, давай, баиньки, на бочок, — ласково, как маленькой, шепнула она.
   Эта ласка отозвалась тягучей, пронзительно-нежной тоской в груди, и Рамут прильнула щекой к матушкиной ладони. Кресло намертво опутало её тенётами дрёмы, вырваться из которых оказалось непросто, но до спальни девушка всё-таки добралась. Сил едва хватило, чтобы скинуть одежду, а дом заботливо набросил на неё ночную сорочку.
   Утро почти не отличалось от ночи: когда Рамут встала, сырой мрак заглядывал в окна чёрными зрачками. Нескончаемая морось покрывала мостовую блестящей плёнкой влаги, в которой отражался свет городских зданий. Наружная отделка домов обычно испускала серебристо-молочное сияние, но при помощи полупрозрачных красок ему придавали разные оттенки: розоватый, нежно-лиловый, бледно-зелёный, светло-голубой, золотистый. Ингильтвена никогда не погружалась во тьму, расцвеченная этим немеркнущим огнём. Позавтракав лепёшками с маслом и чашкой отвара со сливками, Рамут отправилась в Общество пешком: ей хотелось прогуляться по улице. Она бодро постукивала каблуками и прогулочной тростью по пешеходной дорожке, в то время как мимо неё по направлению к деловому кварталу мчались повозки. Жутковатый призрак кузова с гербом на дверцах реял на задворках памяти, вызывая зябкое содрогание, и Рамут гнала саму мысль о том, чтобы снова встретиться с ним. Что-то торжественное и вместе с тем зловещее было в чёрной обивке, украшенной золотыми узорами, кистями и бахромой... Чудовищное существо, в брюхе которого кто угодно мог сгинуть навсегда. Рамут отчего-то вспомнилась история о матушке Темани, казнённой по обвинению в заговоре против Дамрад. Наверно, когда её брали под стражу, точно такая же повозка распахнула перед нею свою дверцу, чтобы отвезти в тюрьму.
   Отмахнувшись от неуютных мыслей, Рамут вскинула взгляд к крышам зданий. Плотный полог туч, лохматых, как волчья шкура, застилал небо... Осень вступала в самую угрюмую свою пору, когда Макша почти не показывалась из-за облаков, и даже днём землю окутывал гнетущий полумрак. Промозглой тоской дышал ветер, и время от времени вместо дождя с неба падали хлопья снега. Живя в деревне, Рамут всегда чувствовала засыпание природы душой и сердцем — замирание древесных соков, всеобъемлющий холод, пронзительно-слезливую сырость неба... А город и на пороге предзимья продолжал жить и суетиться, не останавливаясь ни на миг и не давая себе времени на основательный, задумчивый отдых.
   День в Обществе был плотно насыщенным работой: две роженицы подряд, одной из которых пришлось делать разрез; затем явилась госпожа, у которой после рождения двойни живот обвис дряблыми складками. Сей недостаток не желал исчезать в течение полугода, тогда как обычно тонкая талия возвращалась к навьям уже спустя несколько дней после родов. Женщина эта вздумала рожать в довольно зрелом возрасте, и после того как беременный живот «сдулся», кожа, несколько утратившая упругость, вернуться к своему прежнему виду не смогла. Уже не очень молодую мамочку занимал вопрос:
   — Можно ли с этим что-нибудь сделать? Всё это очень некрасиво и... болтается...
   Состоятельная госпожа была готова заплатить любые деньги, лишь бы её живот снова сделали изящным и плоским, но при этом она опасалась, что после сего вмешательства на теле останутся уродливые шрамы.
   — Ну, тогда тебе — к Рамут, сударыня, — усмехнулась Ульвен. — Она сделает всё в лучшем виде. Не останется ни одного рубчика, будь спокойна.
   Впрочем, она не отказалась поработать помощницей во время операции, которую Рамут провела без особых затруднений. Разметив линии будущих разрезов, молодая целительница убрала лишнюю кожу, после чего наложила швы и обработала их касаниями своих чудотворных пальцев. Поскольку госпожа была мамой двух маленьких деток и не могла оставаться в Обществе до полного выздоровления, врачи озаботились отправкой её домой на повозке с лежачим местом.
   — В течение суток не поднимать никаких тяжестей, включая малышей, — предупредила Рамут. — А то швы могут разойтись. Остаток сегодняшнего дня следует провести в постели, а завтра в это же время — к нам на снятие повязки.
   — К трём пополудни, — уточнила Ульвен, взглянув на часы.
   Потом в руки Рамут попал носильщик — здоровенный детина, чьи плечи, пожалуй, равнялись по ширине двустворчатому шкафу. Его лысый череп сверкал, точно маслом натёртый, а двигался здоровяк осторожно, будто боялся всё кругом ненароком переломать и разнести. Рамут не удержалась от тёплой улыбки, глядя на этого великана. Жаловался носильщик на боль в пояснице.
   — Сколько лет ты работаешь, дружище? — спросила Рамут, проникая целительским взглядом вглубь тела и видя недуг позвоночника.
   — Уж со счёту сбился, сударыня, — учтиво и смиренно ответил тот, лёжа перед нею раздетым до пояса. Бугры его чудовищных мускулов катались упругими шарами при каждом движении.
   — Это у тебя от работы. Хрящи меж позвонками стёрлись... — Рамут положила на широченную спину носильщика ладони с длинными, сильными пальцами. — Что ж, попробую тебе помочь.
   — Буду безмерно благодарен, сударыня, — пробасил детина. — Работать не смогу — куда ж мне деваться тогда?..
   — Ничего, потрудишься ещё, — улыбнулась девушка, направляя целебное воздействие в пространство между позвонков.
   Высохшие, почти разрушенные хрящи она напитывала силой и упругостью, направляя к ним влагу. Носильщик задремал, пока Рамут его лечила, но это было даже кстати: сон способствовал более быстрому восстановлению.
   Уже после первого раза Хубрем (так звали носильщика) смог подняться с лежанки без боли, и Рамут испытала тёплую, обволакивающую сердце радость. Отчего-то этот простой, большой парень был для неё важнее, чем состоятельная госпожа с обвисшим животом, и Рамут добросовестно, от души провозилась с ним три дня кряду. Счёт она выписала Извозному Двору, который оплачивал лечение своих работников. На глазах исцелённого Хубрема сверкали слёзы радости, он долго тряс руку Рамут своими здоровенными лапищами, а потом, не совладав с чувствами, схватил целительницу и подкинул в воздух. Она со смехом обняла доброго громилу, но её руки на его спине так и не смогли сомкнуться, как девушка ни старалась.
   С Реттгирд Рамут виделась ежедневно — как во время исполнения врачебных обязанностей, так и на отдыхе. Они вместе обедали, раскуривали по трубочке бакко в клубе, а когда погода позволяла, прогуливались в общественном саду. Иногда к ним присоединялась Ульвен; Рамут было приятно общество рыжеволосой сестры по науке, а вот Реттгирд, судя по всему, не испытывала от этого восторга. Она становилась язвительной, даже резкой, но лёгкий и добрый нрав Ульвен скруглял все углы и приглушал напряжённость, как мягкая подушка. Любое слово, способное кого-то другого на её месте вывести из себя, от неё отскакивало звонкой бусинкой: укрывшись за щитом белозубой улыбки, она либо ловко отражала словесное нападение, либо хитро уклонялась, переводя разговор в другое русло. А однажды в библиотечной тишине она шепнула Рамут с глазу на глаз:
   — Что-то Реттгирд меня в последнее время невзлюбила... Что, мешаю вам, лезу третьей лишней? — И Ульвен лукаво подмигнула — с намёком.
   — С чего ты взяла? Мы с нею друзья, не более того, — быстро ответила Рамут, делая вид, что листает толстый справочник.
   — Да ладно, — усмехнулась Ульвен. — Только слепой не увидел бы, какими глазами она на тебя смотрит.
   Эти слова не поразили Рамут громом среди ясного неба, знаки внимания от Реттгирд были более чем прозрачны, но она пока сама ещё не разобралась толком, как ко всему этому относиться. Одно молодая навья знала точно: ей всё же не хотелось, чтобы в Обществе пошли слухи — да ещё накануне свадьбы. Рамут всегда придерживалась с Ульвен ровного, дружеского тона, но тут её голос невольно прозвенел упругим клинком.
   — Ульвен, мы с Реттгирд общаемся по-приятельски, ничего большего за этим не стоит, — отчеканила она негромко, улавливая у себя отголоски матушкиного «приказа первой степени». — У меня скоро свадьба, ты знаешь. Я бы не хотела, чтобы вокруг все судачили о том, чего на самом деле нет.
   — Тш-ш... Будет тебе, остынь. — Ульвен с мягким урчащим смешком похлопала Рамут по плечу. — Я не собираюсь распускать сплетни, но и закрыть глаза всем, кто видит, не могу. Так что вы уж сами... того-этого. Поосторожнее. — И она многозначительно изогнула рыжую бровь.
   Рамут задумалась. А ведь и правда: что ей делать со всем этим? Чем дальше, тем туже затягивался этот непонятный узел, мешая думать и дышать. Шёлково-мягкий, но прочный, неумолимый...
   Однажды, выйдя из лекционного зала после одной интересной защиты, в ходе которой разгорелся спор с участием Реттгирд, Рамут направилась было в приёмный покой, но её нагнала секретарь.
   — Доброго дня, сударыня... Там письмо для тебя! Посыльный настаивал, чтобы лично в руки, еле уговорила оставить у меня, под свою ответственность...
   Тревожная струнка резко пропела внутри, но Рамут не подала виду. Озадаченная, она проследовала к секретарскому месту, где Мервинг вручила ей конверт с гербом Дамрад, надписанный уже знакомым, чётким и острым, безупречным почерком. Поблагодарив секретаря и выбрав самое уединённое из кресел в курительной комнате, Рамут набила трубку, прикурила и затянулась тёплым, слегка щиплющим гортань дымом. Кожаная папка с описанием свадебного торжества давила на неё в своё время, будто каменная плита, и отпугивала, не давала взяться за себя; перед вскрытием конверта Рамут тоже потребовалось собраться с силами и справиться с волнением. Вук даже на расстоянии оказывал на неё своё гнетущее воздействие.
   Вскоре бакко сделал своё дело. Сердце билось спокойнее, пальцы снова потеплели, и Рамут достала из конверта листок гербовой бумаги.
  
   «Драгоценная госпожа Рамут! — гласило письмо, начертанное тем же красивым и правильным до скукоты почерком. — В первых строках сего послания нижайше целую Твои ноги! Пусть Твоя несравненная краса сияет вечно, а все дела ладятся наилучшим образом!
   Осмелюсь Тебе напомнить о необходимости пошива свадебного наряда. Моё облачение уже готово, а вот Ты, моя прекрасная суженая, будучи занятой своими врачебными трудами, изволила немного позабыть об этом. Сегодня ко мне обратился портной, которому поручено сие дело; он весьма обеспокоен тем, что Ты ещё не заходила к нему, а ведь до торжества остаётся всё меньше времени. Дабы поскорее исправить сие досадное упущение, я подъеду сегодня ровно в семь часов вечера к Обществу врачей и доставлю Тебя к портному. Бедняга весь извёлся: за ненадлежащее исполнение заказа ему не сносить головы.
   Благословляю каждый Твой вздох, моя несравненная невеста, и выражаю глубочайшее к Тебе почтение. Твой покорнейший слуга,

Вук».

  
   Уронив письмо себе на колени, Рамут выпускала дым струйками и вслушивалась в мягкую поступь тёплого дурмана в своём теле. Смешанные чувства владели ею: с одной стороны, изложенное в послании дело оказалось не таким уж страшным, как ей почудилось сперва. А с какой пышной важностью было обставлено! Гербовая бумага (доход в казну), посыльный бегал, ноги утруждал; «лично в руки»... Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, как выразилась бы тётя Беня. С другой же стороны, напоминание о грядущей свадьбе упало холодным тяжёлым камнем, взволновав чистую гладь души Рамут. Мысли об этом стальными обручами ложились на горло и сердце, пережимая дыхание и мешая свободному току крови.
   Приняв нескольких больных, она отобедала в обществе знакомых врачей, среди которых была и Ульвен; Реттгирд в этот раз почему-то предпочла сесть за другой стол, не прерывая увлечённого разговора с какой-то седовласой госпожой. В сторону Рамут она не смотрела, будто не замечая её. Пожалуй, так было лучше... Лучше, чем этот взгляд — то испытующий, то пристально-ласковый, то напряжённый и пронзительный.
   Но не тут-то было. После обеда Рамут вышла на прогулку в одиночестве, намереваясь подышать свежим воздухом и привести в порядок мысли. Погода стояла сухая, но ветреная, с веток в общественном саду облетали последние листья, а в небе плыли тяжёлые, лохматые тучи. Кутаясь в плащ, Рамут брела по мощёной дорожке. Когда она жила в Верхней Генице, успокаивать душу ей помогало уединение в горах, но сейчас оставалось довольствоваться только их далёким образом. Закрывая глаза, Рамут представляла себя в средоточии незыблемого, чистого покоя, в котором каждая мысль звучала гулко и отчётливо, и становилось ясно, куда покатится от неё эхо, на какие тропинки оно приведёт. Увы, вместо гор вокруг высились городские здания, а островок природы, по которому Рамут гуляла, имел укрощённый, упорядоченный вид. Не было в этих деревьях дикой свободы. Не искусственные, нет. Ручные. Садовники ухаживали за ними, подрезали... Не давали разрастаться так, как им хотелось — ради услаждения взора гуляющих горожан. Рассудочный это был порядок, холодный: травинка к травинке, куст к кусту, дерево к дереву, дорожки — строгим и ровным, правильным рисунком. Ум здесь царил, не сердце.
   «Так, а когда Вук обещал подъехать?» — тревожно ёкнула и выползла вдруг мысль. В семь или в восемь?.. Рамут хотела свериться с письмом, но порыв ветра дурашливо выхватил у неё из рук листок и понёс вдоль дорожки. Бежать следом? Глупо. Впрочем, ветер прав: письмо отягощало её, а без него Рамут вздохнула свободнее, словно уловила веяние её родных гор... Откуда оно здесь? Прилетело издалека, или тому виной разыгравшееся воображение?
   А по дорожке навстречу Рамут шагала Реттгирд с непокрытой головой. В одной руке она несла шляпу, а в другой — злополучное письмо. От выражения её лица, то ли сосредоточенно-мрачного, то ли отчаянно-решительного, девушка опешила и застыла на месте.
   — Ну что, поедешь выручать беднягу портного? — усмехнулась Реттгирд.
   Её рука, протянувшая было листок Рамут, замерла, а потом сверкнувшая молния отразилась в её светлых глазах белёсой вспышкой. Разорвав письмо в клочья, Реттгирд пустила обрывки по ветру.
   — Эта затея со свадьбой — бред. Вук тебя не заслужил, ты слишком прекрасна для него!
   Миг — и губы Рамут среди осеннего холода накрыл тёплый поцелуй, а к её озябшим щекам прильнули ладони Реттгирд, защищая от ветра и лаская. Противиться не было ни сил, ни желания, нутро сжалось в пульсирующий ком и подскочило к горлу... А потом расслабленно упало, а губы разомкнулись, отдаваясь во власть жадных, настойчивых уст Реттгирд. Да, просить матушку поцеловать её вот так было несусветной глупостью, но тогда юная Рамут просто не знала, к кому ещё обратиться за этой «проверкой». Реттгирд проверила её без промаха, проникнув в сокровенные глубины обволакивающим душу таинством поцелуя. Ветер, налетев, щекотно бросил пряди её волос на щёки Рамут шёлковыми ленточками, а руки Реттгирд переместились ниже и сомкнулись крепкими объятиями — пожалуй, слишком вольно, но этот развязно-нежный напор ошеломлял, отнимал дар речи и способность к сопротивлению. Чистой воды нахальство, но какое!.. Дух захватывало.
   — Рамут... Ты поразила меня в самое сердце. — Губы Реттгирд шевелились в вызывающей близости от рта девушки, ресницы обрамляли томно-печальный, мечтательный, влюблённый взгляд. — Наши любительницы посудачить, уже, должно быть, наплели обо мне разного вздора? Мол, сердцеедка я, распутница, да? Да пусть называют, как хотят. Я искала услады для тела, но моё сердце было пустым. До тебя. Ты пленяешь и своей телесной красотой, и умом, и душой. — Объятия Реттгирд ослабели, и она соскользнула вниз, на колени. Сжав руки Рамут в своих и подняв к ней побледневшее от чувств лицо, она промолвила с выражением самозабвенного, горьковатого восторга: — Мне всё равно, что ты скажешь, «да» или «нет». Скорее всего, последнее. Потому что и я тебя недостойна. Наверно, во всей Нави нет того, кто сравнился бы в своём величии с тобой. Этот сладкоречивый льстец зовёт тебя несравненной... Его слова насквозь пропитаны лицемерием, но выражение он подобрал по сути верное. Ослепительная, несравненная, недосягаемая, прекраснейшая из женщин. Единственная, кому я хотела бы сказать «люблю», но не смею. Не знаю, умею ли я любить так, как ты того заслуживаешь... Боюсь, что нет. Потому и не считаю себя вправе молить тебя о взаимности. Прости меня за мою наглость, за этот поцелуй... Можешь отхлестать меня по лицу, я стерплю, я это заслужила.
   Нет, Рамут не хотелось влепить Реттгирд пощёчину. Необъятная, как осеннее небо, печаль навалилась на неё, и под этим гнётом она смогла лишь выдавить страдальческую усмешку:
   — Говоришь, во всей Нави нет достойного? Не знаю, что прекрасного ты во мне находишь, но своими словами ты обрекаешь меня на вечное одиночество.
   Слишком отягощено было её сердце для «да» либо «нет», слишком бесприютно и зло дул ветер, свистя в ушах... И слишком неясно было, разразится ли настоящее дождливое ненастье или же эти молнии сухо посверкают и угаснут. Рамут мягко высвободила руки и спрятала их под плащом, а Реттгирд смущённо поднялась на ноги.
   — Пожалуй, ты права, я хватила лишку в своём словоблудии... Просто я безумно завидую тому счастливцу или счастливице, на кого ты обратишь свою искреннюю привязанность.
   — По-настоящему я люблю только матушку. — Подняв наголовье плаща, Рамут медленно зашагала по дорожке.
   Ей вдруг почудилось, что за одним из толстых древесных стволов кто-то стоял: выглядывал колышимый ветром краешек черного плаща. Снова гулко прогрохотал по душе призрак чёрной повозки, клыкасто-леденящая учтивость Вука вонзилась острыми зубами в горло. «Случайно увидел тебя...» Или у неё уже бред преследования?..
   Они присели на скамью. У Реттгирд оказалась с собой фляжечка с хлебной водой.
   — Не желаешь? — предложила она, прежде чем сделать глоток.
   Рамут отказалась. К соседней скамье подошёл господин в чёрном плаще и надвинутой на лицо шляпе, уселся, достал книгу и принялся читать. Казалось бы, что в этом такого? Читает себе горожанин и читает. Но что за удовольствие заниматься этим под открытым небом в такую неприятную погоду? Рамут краем глаза разглядывала незнакомца: ничего выдающегося в его внешности не было. Глянешь — и в следующий же миг позабудешь.
   — Твоя матушка — примечательная особа, следует признать, — молвила Реттгирд, отхлёбывая из фляжки. — Нечасто встретишь женщину-офицера. Честно говоря, мне даже сперва пришла в голову мысль, не слишком ли она давит на тебя своей властью... Не переносит ли замашки грубого вояки в семью.
   Всё ещё опасливо поглядывая в сторону читающего незнакомца, Рамут ответила:
   — Матушка может быть иногда суровой, грубоватой и резкой, это правда... Она просто такова по своей природе. Но она очень меня любит. У неё не всегда получается выражать свои чувства словами, но она доказывает их делом. Заботой, защитой. Она жизнь готова за меня отдать. И я за неё — тоже.
   Она поднялась со скамьи и продолжила прогулку: ей хотелось проверить, как поступит этот любитель почитать на свежем воздухе. Так... Он встал. Рамут ощутила лопатками холодок, но сделала вид, что непринуждённо и задумчиво шагает по саду. А господин в чёрном свернул куда-то и исчез.
   «Хватит сходить с ума», — сказала Рамут себе, досадливо хмурясь.
   Они расстались у заведения, где однажды пережидали дождь. Сжав на прощание руку Рамут, Реттгирд грустно улыбнулась и направилась в Общество, а девушка зашла внутрь — погреться. Заказав чашку горячего отвара с очень вкусным, солоноватым сырным печеньем, она стала от нечего делать разглядывать прочих посетителей. Её взор скользнул по столику у самой стены: там расположился господин в тёмно-сером плаще. Лицо он прятал под полями низко надвинутой треуголки с зеленовато-бирюзовыми пёрышками, а весь его заказ состоял лишь из стакана воды. Из-под шляпы виднелся только рот, который незнакомец вытягивал дудочкой, отхлёбывая. Тонкие, бледные губы, чисто выбритая кожа вокруг них... Вспомнив один проверенный способ выявить наблюдателя, девушка изобразила долгий душевный зевок. Незнакомец за дальним столиком прикрылся рукой, но заметно было, как и его рот растянулся. Значит, он смотрел на неё исподтишка, коли заразился зевотой. Рамут зябко поёжилась, чувствуя колкое, как шило, желание немедленно бежать отсюда.
   Нет, это безумие какое-то — дрожать, совсем как Темань с её предчувствиями. Рамут подышала медленно, с задержками, успокаивая сердцебиение, потом допила свой отвар с печеньем и покинула харчевню. Оглядываясь в дверях, она уже не увидела господина Водохлёба за столиком. Сначала господин Читатель, теперь — этот... «Да нет, бред какой-то», — выдохнула девушка.
   Погуляв ещё немного и увидев третьего господина, который тут же прикинулся внимательно изучающим уличную тумбу с объявлениями, Рамут решила, что с неё хватит. Уже не глядя по сторонам, она сердито направилась в Общество скорым и решительным шагом. Во сколько бы ни приехал Вук, в семь или восемь — плевать.
   К вечеру злость всё-таки поостыла: принимать больных и заниматься научными делами в таком настроении было невозможно, и Рамут сделала выбор в пользу работы, а чувства загнала в самый дальний и тёмный угол души до поры до времени. В семь она была ещё занята в хирургическом зале, и Вуку пришлось ждать её около получаса. Когда Рамут вышла на крыльцо, над городом опять раскинулась шелестящая пелена надоевшего дождя; глаза Вука сверкнули из-под низко надвинутого наголовья плаща сапфировым холодом. Рамут было совестно за задержку исключительно перед носильщиками, а перед Вуком она не сочла нужным извиняться.
   — Простите, ребята, раньше освободиться не получилось: я не могла бросить роженицу, — сказала она этим терпеливым здоровякам.
   Те, удивлённые таким вниманием с её стороны, ответили:
   — Ничего, сударыня, нам не привыкать.
   Будущий супруг вышел, чтобы открыть перед нею дверцу. Дождливый осенний мрак, чёрная повозка и Вук, закутанный в плащ того же цвета — что могло быть угрюмее? Только, наверное, слова: «Присаживайтесь, госпожа. Вы обвиняетесь в государственном преступлении. Вы взяты под стражу». Конечно, ничего такого Вук не сказал, но воображение Рамут легко нарисовало эту жутковатую картину, которую хотелось сбросить с себя, как мокрую и холодную, прилипшую к телу одежду. Подчёркнутую пренебрежительность Рамут жених проглотил молча, лишь сдержанно поздоровался:
   — Доброго вечера, моя пресветлая госпожа. Прости, что отрываю тебя от врачебных дел.
   Некоторое время они ехали молча: Рамут собиралась с мыслями и доставала из пыльного уголка души заброшенное туда негодование, а Вук... Впрочем, по его непроницаемому лицу невозможно было догадаться, о чём он думал. Он сидел, невозмутимо сложив на коленях руки в шёлковых перчатках, обрамлённых едва выступающей из-под рукавов каёмкой чёрных кружев с серебряной нитью.
   — У меня к тебе пара вопросов, — начала наконец Рамут, чувствуя, как голос становится глубже, жёстче — совсем как у матушки в мгновения недовольства.
   — Слушаю тебя внимательно, госпожа. — Вук повернул к ней застывшее мраморной маской лицо, и только глаза на нём жили — пронзительные, всевидящие, без капли душевного тепла.
   — Скажи, только честно: ко мне приставлены соглядатаи? — спросила Рамут в лоб, без околичностей. — Если да, то с какой целью?
   Уголок безжалостных губ Вука чуть-чуть дрогнул в усмешке.
   — И скольких ты заметила, моя госпожа?
   — Троих, — ответила Рамут. — Одного — в саду, второго — в харчевне, третьего — на улице, у тумбы.
   Вук взял её руку и склонился над нею в почтительном поцелуе.
   — Восхищён твоей наблюдательностью, моя прекрасная повелительница. Правда, на самом деле их было чуть больше. А те трое будут немедленно уволены за негодную работу.
   — Так значит, это правда? — Рамут резко отняла у него свою руку, неприятно поражённая. Она была готова услышать что угодно, но только не честное признание. Да ещё такое откровенно наглое, с усмешечкой.
   — Молю, не гневайся, моя драгоценная избранница, — опять поклонился Вук с хорошо разыгранным смирением, но с насмешливыми игольчатыми искорками в глубине зрачков. — Наблюдение действительно есть, но это не соглядатаи, а твоя охрана. Так уж получается, что у моей начальницы, Её Величества Владычицы Дамрад, а также у меня, её скромного слуги, имеются враги и недоброжелатели. Недовольные и обиженные есть всегда, знаешь ли. И разного рода «мстители». Они не дремлют, поэтому нам тоже приходится проявлять бдительность и каждый миг быть начеку. Я не хочу тебя пугать, моя обворожительная госпожа, но с тех пор, как ты стала моей невестой, ты тоже попала в их поле зрения. До меня добраться трудно, я им не по зубам, а ты более уязвима. Так вот, чтобы никакие негодяи не посмели причинить тебе вред, к тебе и приставлены эти господа — дабы беречь тебя, моё самое дорогое сокровище. Им было дано задание наблюдать незаметно, чтоб не смущать тебя, но твой зоркий глаз подметил кое-кого из них. Не сомневайся: если они и ходят за тобой, то не ради каких-то зловредных целей, а исключительно ради того, чтобы защитить тебя в случае необходимости. И я всем сердцем молюсь, чтобы такой случай им никогда не представился.
   Дождливый мрак таращился отовсюду враждебными глазами, сочась ядом затаённой злобы. Рамут застыла в каменном молчании; руки похолодели так, что даже неприветливые губы Вука показались ей тёплыми и мягкими.
   — Не бойся, моя прекрасная суженая! — успокаивал тот, покрывая поцелуями пальцы девушки. — Ничего не страшись, ты под надёжной защитой, я не дам и волоску упасть с твоей головы! Ребята, конечно, топорно сработали... Говорил же я им: осторожно! Тебе не следовало знать о тайной охране, дабы твой душевный покой ничем не нарушался, но так уж вышло, прости. Уволю дурней, прогоню взашей!
   До самой портновской мастерской молодая целительница подавленно молчала. Замечательное «приданое» приносил ей будущий муж, нечего сказать! В придачу к кровавому золоту Дамрад — ещё и врагов, перед которыми Рамут ни в чём не провинилась, но которые были готовы сделать её разменной монетой в своих счётах с Вуком.
   — Ты огорчена, моя дорогая госпожа? На тебе просто лица нет, — озабоченно проговорил тот, сжимая её руки в своих.
   Рамут только поморщилась. Высвободив руки, она съязвила:
   — Слов нет, как я счастлива знакомству с тобой!..
   — Я слышу в твоём голосе горечь, моя бесценная невеста, — усмехнулся Вук. — Поверь мне, всё будет хорошо. Ничего не бойся. Ты под покровительством службы безопасности Её Величества. Наши ребята хоть и допускают изредка маленькие промашки, как сегодня, но в целом едят свой хлеб не даром.
   — «Наши ребята»? — Рамут двинула бровью. — То есть, ты хочешь сказать, что ты не только помощник Владычицы по особым поручениям, но и глава этой службы?
   — Великая Госпожа удостоила меня чести быть старшим заместителем начальницы, — с поклоном-кивком ответил Вук. — Уверен, что я смог бы и возглавить службу, но, по обычаю, мужчинам столь высокие посты недоступны. Поэтому — заместитель. Можно сказать, что это потолок моей служебной лестницы.
   В течение следующего часа Рамут терпела снятие мерок и слушала трескотню портного, который попался на редкость разговорчивый. Хотя наряд был уже досконально, от покроя до пуговиц, описан в той кожаной папке, этот юркий и сухощавый, похожий на сверчка господин по десять раз разворачивал перед Рамут все ткани, всё показывал и взахлёб рассказывал, что и как будет сшито.
   — Изумительная, прекрасная госпожа! — заискивающе тараторил он, расплываясь в медоточивой улыбке и блестя сузившимися до щёлочек глазами. — Шить на тебя — одно сплошное наслаждение! Создать достойный твоей красоты наряд — одновременно и вызов моему мастерству, и величайшее удовольствие, которое только может существовать для меня!
   На первую примерку Рамут надлежало явиться через неделю. Вук заверил портного:
   — Работай, дружище, и не отвлекайся на другие заказы. Облачение должно быть готово точно в срок! Убытков не бойся: плата за один этот наряд покроет всю твою возможную прибыль. А явку этой прекрасной госпожи я неукоснительно обеспечу. Я сам привезу её к тебе.
   И снова — усыпляющий, зачаровывающий стук дождевых капель по крыше повозки, холодная небесная тьма, красочное уличное освещение и мерцание серебряных жилок в кружеве Вука.
   — Куда тебя отвезти, драгоценная госпожа? В Общество или домой? — Голос Вука острым дуновением зимнего ветра пронзил сумрачное молчание вечера.
   — Домой, пожалуйста, — проронила Рамут, утопая рассеянным взором в плывущих за оконцем огнях. — Устала я что-то сегодня.
   — Как прикажешь, свет моего сердца.
   Когда повозка остановилась, Вук помог Рамут сойти и с многозначительным ударением произнёс:
   — Ни о чём не тревожься, сокровище моей жизни. Будь спокойна.
   Искорки в его глазах холодно блеснули, не предвещая затаившимся врагам ничего хорошего.
   Приглашение на светский приём к столичной градоначальнице получили и Северга с Теманью.
   — Сборище шавок таковым и останется, независимо от уровня этого так называемого света, — презрительно процедила матушка, расслабляясь с чарочкой хмельного у камина. — Суть та же — что в глубинке, что в столице. Терпеть не могу всё это.
   — Северга, ну мы же только что приехали, — убеждала Темань, ластясь к рукаву её мундира. — Это наше первое знакомство с обществом Ингильтвены, мы не можем его пропустить! Это будет не только невежливо, но и попросту неприлично! К тому же, нас пригласили... Если б мы сами напрашивались, другое дело, а то ведь сама глава города оказала нам честь, позвав в свой дом!
   — И что же, по-твоему, мы должны бросить всё и приползти к ней, от благодарности расстилаясь по полу? — Матушка приподняла верхнюю губу в язвительном оскале клыков, осушила чарку жгучего напитка единым духом, крякнула, занюхала сыром.
   — Дорогая, ну зачем ты так... — Темань удручённо уронила руки. — Ну, если не хочешь — не ходи. Но учти, что мне придётся краснеть за тебя, объясняя всем причину твоего отсутствия.
   — Скажешь, что я занята на службе, только и всего, — сухо отрезала Северга. — Тебе даже лгать не придётся, потому что это действительно так. На новом месте у меня сплошная канитель, запарка и головная боль.
   — Ну, вот и развеешься немного! — с надеждой снова прильнула к ней супруга. — Кроме того, что подумают о наших отношениях, если я явлюсь в гости одна?
   Подливая матушке в чарочку хлебную воду, ласкаясь и любовно мурлыча, Темань исподволь всё же сумела уговорить её пойти на приём. От хмельного Северга всегда добрела, этим её жена и воспользовалась. Для самой же Темани посещение этого светского собрания являлось обязательным: она только что устроилась в один из новостных листков Ингильтвены. Там ей предстояло исполнять те же обязанности, что и прежде в Дьярдене, а именно, писать в колонку светской жизни. Никаких препятствий она не встретила: стоило показать рекомендательное письмо за печатью и подписью самой Дамрад, как Темань сразу приняли на работу.
   Особняк, а вернее сказать, дворец госпожи Ингмагирд располагался в богатой части города. Конечно, он был поскромнее дворца Дамрад, но мог похвастаться диковинкой и новинкой садового убранства — гостевыми площадками на огромных старых деревьях. Весной, когда всё зацветало, на них было особенно приятно проводить время за чашечкой отвара. Каждую площадку окружало ограждение с балюстрадой — для безопасности. Изящная садовая мебель служила удобству гостей и домочадцев, а с площадки на площадку можно было перемещаться по мостикам-переходам с перилами. По таким же мостикам гости свободно попадали в дом, не спускаясь на землю. Летом от дождя спасали густые кроны деревьев, а когда листва редела и опадала, на столбах по углам площадок натягивали непромокаемые навесы.
   Сейчас из-за холодной и неуютной позднеосенней погоды приём проходил в доме, а на площадки гости выходили лишь ненадолго — проветриться. За столиками, конечно, можно было посидеть, только угощения туда не подавались.
   Столы с яствами стояли в нескольких просторных залах с небесно-высокими лепными потолками; каждый гость обслуживал себя сам, беря себе угощения и напитки по вкусу и отходя, дабы и другим дать доступ к кушаньям. Проходя мимо стола, на котором стройными рядами сверкал целый полк наполненных чарок, Темань с удовольствием взяла себе одну и сделала маленький глоточек; Северга, затянутая в великолепный парадный мундир, сразу нахмурилась.
   — Дорогая, не усердствуй, — шепнула она.
   На это супруга лишь лучисто улыбнулась ей:
   — Любовь моя, я здесь не только развлекаюсь, но и работаю. Завтра мне статью сдавать об этом приёме.
   — Ну, работай, работай, — усмехнулась матушка. И обратилась к Рамут: — Детка, а где твой избранник? Обещал заехать за нами сам, а вместо этого прислал повозку.
   — Он, очевидно, был очень занят, — проронила девушка.
   Вук действительно прислал вместо себя повозку с гербами на дверцах, которая и доставила всё семейство в гости к градоначальнице. Хозяйка дома, представительная госпожа с седеющей пышной причёской и густыми чёрными бровями, придававшими её лицу сонно-надменное выражение, встретила их лично и представила двум своим мужьям и шести дочерям. Трое её сыновей с супругами тоже присутствовали здесь, но находились где-то далеко, в другом конце дома, поэтому знакомство с ними было отложено до случая. Рамут, набравшись наглости и нацепив на лицо непробиваемо-ослепительную улыбку, раздала свои визиточки с перечислением врачебных услуг. Члены семейства градоначальницы удивились, но карточки взяли. Как Рамут узнала чуть позже, их следовало оставить на общем подносе-визитнице у входа. В домах Дьярдена таких штуковин не водилось в обиходе, и Рамут ещё не привыкла к этому отличию в правилах светского обхождения. Впрочем, молодая целительница своему промаху не очень огорчилась: на подносе визитки, скорее всего, просто затерялись бы в общей куче, а так — попали прямо в нужные руки. Подумав, парочку карточек она бросила и на поднос ради приличия, но, по правде говоря, сильно сомневалась, что здесь их кто-то вообще разбирал и просматривал, а не выкидывал сразу всей кучей. Гостям раздавать визитки не воспрещалось, и Рамут при каждом новом знакомстве не забывала с любезной улыбкой присовокупить карточку.
   — Молодец, пробивайся, — хихикнула Темань. — Вперёд, не стесняйся! Сама себя не продвинешь — никто за тебя этого не сделает.
   От улыбки уже болели лицевые мышцы. Однако перебороть неловкость и скованность стоило: Рамут вскоре пожала первые плоды своих усилий. Стоя у стола и выискивая среди ярких и красиво приготовленных закусок растительные, она услышала за плечом:
   — Гм-гм, моё почтение, госпожа врач.
   К ней обратилась одна из дочерей хозяйки дома. Рядом с нею смущённо переминалась с ноги на ногу юная белокурая девушка — её собственная наследница. Черты её можно было бы считать миловидными, если бы не крупный заострённый нос, тяжеловатый для девичьего личика. Пересыпая свою речь множеством околичностей и время от времени переходя на вкрадчиво-вороватый полушёпот (всюду любопытные уши!), мать изложила своё пожелание. Рамут, бегло оценив состояние кожи и хрящей, про себя прикинула, что вполне могла бы сделать из этого ледоруба изящный носик, который не в пример лучше украсил бы внешность в целом отнюдь не уродливой юной госпожи. Они с заказчицей отошли в сторонку и обсудили подробности. Мать сказала, что приведёт дочурку на операцию в будущий четверг, но только не в Общество, а в личный кабинет Рамут: ей не хотелось огласки.
   Темань тем временем тоже делала успехи в покорении столичного общества. Смотреть на неё было любо-дорого: быстро освоившись в привычной для неё обстановке светской встречи, она непринуждённо знакомилась и очаровывала всех, на кого падал её лазоревый взгляд. При этом ей самой не приходилось так уж много говорить: она умела бросать нужные слова, дабы развязывать чужие языки, а главное — потрясающе слушала. В её глазах сиял неподдельный, добросердечный интерес, и она постоянно казалась очаровательно и улыбчиво изумлённой, не скатываясь, впрочем, до образа простоватой дурочки. Наверное, это был своего рода дар, которым Темань пользовалась напропалую, чтобы заставлять собеседников разглагольствовать. Сияя говорящему ласковым, доброжелательно-тёплым взглядом, она выуживала из него всё больше речей словечками-затравками: «Ах, как любопытно!.. Вот как? И что же ты этому господину сказала?» Или: «Да-да, я слышала об этом! Удивительное происшествие!» Или же: «В самом деле? Ах, а я даже понятия не имела! Как познавательно!» При этом о себе Темань говорила лишь самую малость, а впечатление на всех производила самое благоприятное:
   — Удивительной души госпожа! Такая прекрасная, светлая женщина, обворожительная и загадочная! А какая занимательная собеседница!
   И чем же Темань заслуживала такие восторженные отзывы? Наверное, тем, что давала всякому желающему возможность почувствовать себя значительным, интересным, ярким, достойным внимания и обожания. Время от времени эта светская пройдоха делала заметочки в карманной записной книжке. Одним словом, это была её родная среда, и здесь она себя чувствовала как рыба в воде.
   Матушка, не любившая «праздных сборищ» (так она называла подобные собрания), налегала на закуски и выпивку, ни с кем особо не общаясь. В последней она, впрочем, придерживалась умеренности. Дабы поддержать заскучавшую родительницу, Рамут некоторое время провела рядом с ней.
   — Ты — мой глоток чистого воздуха, детка, — сказала Северга. — Без тебя здесь просто задохнуться можно.
   Вдруг ненавязчиво звучащая музыка стихла, и тишину резко пронзил грозно-торжественный рёв труб, отозвавшись в груди Рамут тревожным эхом. Громовой голос глашатая прокатился по дому:
   — Всеобщее внимание! Всеобщее внимание! Владычица Длани — Её Величество Дамрад с семейством!
   Вместе с шепотками, как показалось Рамут, в пространстве прокатился зябкий сквозняк. Гости расступились, схлынули волной прибоя, и по расчистившемуся проходу в главную гостиную вступила она — та, от кого исходило это леденящее веяние. При каждом её шаге сверкали голенища высоких сапогов, чёрный двубортный кафтан с белыми брюками придавали своей носительнице торжественный и вместе с тем строгий вид. На узле белого шейного платка сияла сотней лучей алмазная брошь-звезда, а волосы цвета сплава золота с серебром были уложены в венец из тугих локонов. Несколько длинных завитых прядей спускались Дамрад на плечи и спину. Рядом с нею шагала, слегка опираясь на её руку, старшая дочь Санда — ядовито-красивая, надменная, в огромном и вызывающе роскошном ожерелье на открытой шее. Родительницу свою она небрежно держала под руку собственническим жестом, и на её круглом лице с заносчиво приподнятым подбородком была написана спокойная уверенность: «Матушка — моя, никто не смеет посягать на неё». Младшая дочь Владычицы, Свигнева, шагала чуть позади этой царственной пары — рядом со своим отцом. Сёстры были схожи чертами лица и вороным цветом волос, но если старшая открыто источала высокомерие и холодный яд, то младшая являла собой образец таинственной сдержанности — что называется, «себе на уме». За ними следовали мужья Владычицы, а замыкала шествие небольшая свита самых близких служителей. Среди них-то Рамут и увидела Вука — в неизменном чёрном облачении и того же цвета перчатках. Лишь по случаю торжественного приёма мрачность его наряда слегка разбавляло белое кружево рукавов и жёсткая полоска воротника, видневшаяся из-под чёрного шейного платка. Шагал он невозмутимой, мягкой походкой опасного хищника, бросая по сторонам привычно цепкий, холодный и острый взгляд, видевший всех насквозь.
   Лицо Темани при виде Дамрад застыло мраморно-бледной маской, вся её милая оживлённость пропала, взгляд угас. Из обворожительной светской госпожи она вмиг превратилась в загнанное, замученное тревогой и страхом существо, до состояния которого она себя довела после известия о переезде. Наверно, она думала, что Дамрад тут же отдаст приказ схватить её и казнить без суда и следствия, но ничего подобного не случилось. Зимний блеск глаз Владычицы лишь кратко скользнул по ней ледяным лучом, но ни один мускул не дрогнул в лице воинственной правительницы. Она лишь отметила присутствие Темани, но никак не выразила своего отношения к нему — ни трепетом губ, ни сдвинутыми бровями. «Да, я вижу тебя», — как бы говорил её бесстрастный взор.
   Первым делом Владычица подошла к хозяйке дома и поздоровалась с нею. Брови госпожи Ингмагирд ожили, зашевелились, сонная надменность сменилась подобострастным вниманием, с которым градоначальница взирала на Дамрад, чуть ли не заглядывая ей в рот. После краткой беседы с нею повелительница обменялась любезностями с ещё несколькими важными гостями этого приёма. Не обошла она своим вниманием и Рамут с родительницей.
   — Любезная сестрица Северга! Милая Рамут! Несказанно рада видеть вас обеих. — Её голос пел перезвоном мелодичных ледышек, глаза мерцали зимними звёздами. Изогнув бровь, Дамрад добавила негромко и многозначительно: — Как всегда, неразлучные... Неизменно растворённые друг в друге. Столь удивительным отношениям можно только позавидовать!
   У Северги, стоявшей навытяжку, быстро и чуть приметно дёрнулась верхняя губа, а Рамут ощутила в жилах смутный жар разлагающего душу яда, которым была пропитана каждая нотка голоса Дамрад. После него хотелось помыться, вот только купель очищала лишь тело.
   — А где же Темань? — слегка осмотревшись, удивилась Владычица. — Только что была здесь — и как сквозь землю провалилась. Чудеса да и только!
   Супруга матушки и впрямь куда-то делась. Ещё несколькими мгновениями ранее Рамут видела её, бледную и ошеломлённую, среди гостей, но сейчас она словно испарилась. «Уж не вскочила ли она в первую попавшуюся повозку и — дёру?» — мелькнула мысль. А Дамрад, посетовав, что не удалось толком поздороваться с прекрасной супругой Северги, подозвала Вука и заговорила о скорой свадьбе. Тот с поклоном доложил, что приготовления идут полным ходом — никаких загвоздок, всё в соответствии с замыслом.
   — Вот и замечательно, — одобрительно кивнула Владычица. — Я в предвкушении праздника, который вы с Рамут, несомненно, заслужили!
   Выпив чарочку вина и о чём-то пошептавшись с Сандой, Дамрад обратилась к благоговейно притихшим гостям:
   — Продолжайте веселиться, прошу вас! Пусть моё присутствие никого не смущает!
   Объявили танцы. Вук с поклоном подошёл к Рамут:
   — Моя дорогая госпожа, прости, что сегодня не смог приехать за вами лично, как обещал: мне пришлось спешно исполнять поручения Владычицы. Разреши пригласить тебя.
   Этот танец был перевёрнутым отражением того, первого. Вместо тёплой грусти взгляда — холод блёсток инея в зрачках, вместо говорящей души — чёрная молчаливая бездна, уставившаяся на Рамут пристальным взглядом. Пару раз девушка споткнулась: ноги вдруг стали мягкими, безвольными. То ли пол стал каким-то вязким, то ли эта бездна выпила все силы... Стальные объятия Вука подхватили её, не дали упасть.
   — Что с тобою, госпожа?
   Рамут старалась отстраниться от него, не зависеть от его рук, но получалось плохо. Волчица внутри обессиленно дышала, высунув язык... А Вук отвёл её к диванчику у стены и усадил.
   — Отдохни, моя дорогая суженая. Погоди, я принесу тебе выпить.
   Он сам подал Рамут чарку лёгкого и сладкого вина — весь олицетворённая забота. Однако в следующий миг он насторожился и выпрямился.
   — Прости меня, отрада моего сердца. Меня зовёт Её Величество.
   Вук направился через всю гостиную к Дамрад, которая у стола с закусками угощала Санду пирожными. Едва он отошёл, как Рамут приметила у своих ног тетрадку в мягком кожаном переплёте. Пару раз она видела её у Вука: он носил её во внутреннем кармане и доставал, чтобы сделать какие-то заметки. Первым порывом Рамут было окликнуть будущего супруга и сообщить ему о потере, но внезапное и властное чувство заставило её поднять тетрадку и спрятать за пазуху. Честный голос совести корил её за это любопытство, но когда ей ещё могла представиться такая возможность узнать о Вуке побольше? Как Рамут хотела бы вернуть того, другого Вука, с которым она встретилась в первый раз во дворце Дамрад!.. Может, тетрадка прольёт хоть какой-то свет на всё это?
   Сердце заходилось в бешеном стуке, даже воздуха не хватало. Переведя дух, Рамут осмотрелась в поисках матушки. А Северга между тем уже не скучала в одиночестве: красивая девушка с роскошными рыжевато-каштановыми волосами и ямочками на щеках настойчиво приглашала её на танец. Сперва Северга отнекивалась, но красавица обрушила на неё всё своё лучезарное обаяние и таки добилась своего. Прищёлкнув каблуками, матушка приняла приглашение. «Даже к лучшему, что Темань решила улизнуть, — подумалось Рамут с усмешкой. — Если б она увидела это, матушке бы точно несдобровать!»
   Ей не терпелось скорее заглянуть в тетрадку. Вук был занят разговором с Дамрад, и Рамут незаметно выскользнула, направляясь к самому подходящему для чтения месту — библиотеке. Огромное книгохранилище она приметила ещё раньше, когда они с матушкой и Теманью прибыли на приём и направлялись от входной двери в гостиную. Рамут питала особую любовь к библиотекам, а потому мелькнувшие в щель приоткрытой двери корешки книг не укрылись от её взгляда, поманив своим золотым тиснением.
   Книг здесь было несметное множество. Полки тянулись до самого потолка, а в промежутке между шкафами обнаружилось одиноко стоящее кресло. Устроившись в этом укромном и уютном местечке, вдали от суеты, Рамут наконец открыла тетрадку.
   Страницы с лёгким шелестом переворачивались, заполненные уже знакомым, холодно-красивым и чётким почерком. Записи велись ежедневно, судя по датам; больше всего это походило на список дел с последующими отчётами о проделанной работе, но Рамут понимала далеко не всё. Вук писал каким-то иносказательным языком и пользовался только ему понятными обозначениями и сокращениями. «Г-н Г. — Чёрная Папка. Доказательства в С.С.» «Г-жа П. — Белая Папка. Отчёт представить Рогатому Шлему завтра в 7 утра». Иногда Вук сжато записывал содержание разговоров, по-видимому, важных для него. Но вот странность: временами почерк менялся, будто тетрадью пользовался кто-то ещё. Второй почерк был мягче, круглее, с разрывами между буквами, а иногда его обладатель переходил на какой-то незнакомый Рамут язык. Девушка изумлённо замерла, увидев собственный портрет, набросанный карандашом. (Карандаш, к слову, крепился к корешку тетради цепочкой — чёрный грифель, туго обёрнутый кожаным чехлом). Судя по записям рядом, выполнил его обладатель мягкого почерка. Он ещё и окружил изображение изящной рамкой из цветочков и ленточек, а внизу сплёл последние в сердечко, внутри которого подписал имя Рамут. Господин Тёплый (так девушка про себя прозвала обладателя мягкого почерка) оказался недурным художником: сходство ему удалось ухватить очень цепко. Но больше всего Рамут поразили именно эти украшательства, эти цветочки-ленточки. Так непохоже на холодного, зловещего и педантичного до занудства Вука! Закрыв глаза, Рамут ощутила на лице травяное дыхание цветущего луга и покалывание лучей яркого небесного светила сквозь веки. «Господин Тёплый, кто же ты?» — стучало сердце.
   «Битва проиграна, милая Рамут», — донеслось из душистой летней дали печальное эхо.
   Звук шагов заставил её пружинисто собраться. Схватив с полки книгу и поглубже засунув на её место тетрадь, Рамут сделала вид, будто увлечена чтением. Она как раз непринуждённо слюнявила палец, чтобы перевернуть страницу, когда перед нею выросла грозная, как ночная сторожевая башня, фигура Вука.
   — Вот ты где, моя госпожа! Устала и решила уединиться? — с усмешкой спросил он.
   — Да, что-то вроде того. — Рамут старалась говорить естественно, но голос звучал, как ей показалось, чуть одышливо и глуховато. А может, это ей просто мерещилось.
   — А я искал тебя, чтобы попрощаться, увы, — со вздохом сожаления сказал Вук. — Отбываю по срочному делу.
   — Вот как? — Рамут заёрзала в кресле, лихорадочно пытаясь придумать способ, как вернуть ему тетрадь. Мысли крутились со скоростью молнии, бегали, запинались и натыкались друг на друга. — Какая досада! А я... э-э... хотела ещё разок проплясать с тобой!
   — Не могу отказать моей несравненной суженой! — поклонился Вук, приподняв уголки губ в подобии улыбки. — Твоё желание — закон для меня. Но сразу после этого мне придётся покинуть тебя, к моему величайшему разочарованию.
   — Ты ступай, — сказала Рамут, — а я пока поставлю книгу на место и... э-э, застегну парочку пуговиц. А то я тут... гм, расслабилась немного в одиночестве. Отвернись, пожалуйста.
   — Да, конечно. Повинуюсь, госпожа.
   Когда Вук повернулся к ней спиной, направляясь к двери, девушка быстро достала тетрадь, свернула трубочкой и сунула в карман, а книгу вернула на полку. Через пару шагов поравнявшись с женихом, она оперлась на его руку.
   В зале гремела музыка. Танец был быстрым, с множеством крутых разворотов и сложных телодвижений, и Рамут, улучив миг, выудила тетрадь и незаметно бросила на пол.
   — Ой, у тебя, кажется, что-то выпало, — показала она пальцем.
   Вук и бровью не повёл. Сунув руку за пазуху, он хмыкнул:
   — М-да, карман порвался... Благодарю, госпожа, что заметила!
   Он подобрал свои записи и переложил в другой карман, после чего они с Рамут как ни в чём не бывало завершили танец.
   Попрощавшись с женихом, Рамут на подгибающихся ногах добралась до стола с напитками, схватила чарку и сделала большой глоток. Сердце колотилось, как у мелкой птахи, а пальцы тряслись. Заедая своё волнение сырным печеньем, которого на блюде была целая гора, Рамут жевала и глотала, но вкуса почти не чувствовала.
   «Фух... Кажется, обошлось. Он ничего не заподозрил».
   Сейчас бы трубочку бакко, чтоб стало совсем хорошо... Однако не успела она немного прийти в себя, как к ней подошла вынырнувшая из своего укрытия Темань, причём какая-то нервная и дёрганая. Вид у неё был крайне расстроенный, даже слезинки блестели в уголках глаз. Похоже, пока Рамут занималась изучением тетради, тут в её отсутствие что-то случилось.
   — Дорогая, проводи меня до повозки, — плаксиво попросила матушкина супруга. — Я устала, еду домой. Достаточно я тут покрутилась, на статью хватит.
   — Что такое, тётя Темань? — осторожно спросила Рамут.
   С ними поравнялась матушка — угрюмая, бледная, со сведёнными бровями и стальным блеском в глазах.
   — Темань, ради священных больших пальцев Махруд, прекрати. Это был всего лишь танец, а ты раздула из этого незнамо что!
   — Танец, конечно, как бы не так! — горько скривилась та. — Она так и висела на тебе, а ты и рада, да?
   Северга измученно возвела глаза к потолку, как бы говоря всем видом: «Ох, да пропади оно всё пропадом!»
   — Радость моя, а не надо было меня покидать так надолго, — устало пошутила она.
   — Ой, всё! — Темань махнула рукой и зашагала к выходу из зала.
   Рамут хотела последовать за ней, но матушка придержала её за локоть.
   — Не надо, детка, пусть едет. Разговаривать сейчас бесполезно. Сама успокоится.
   — Да что стряслось-то? — снова спросила Рамут, хотя уже начинала догадываться, из-за чего сыр-бор.
   — Да так... Дочурка нашего тысячного тут оказалась, — хмыкнула матушка. — Очень ей поплясать со мной хотелось... Ну, отказать было неудобно. Вот и всё.
   — Это та, с ямочками? — двинула бровью Рамут, еле сдерживая смешок.
   Семена улыбки проросли и на лице Северги.
   — Самые красивые на свете ямочки — твои, милая, — с тенью усталой ласки молвила она, тыльной стороной пальцев тронув щёку дочери.
   И всё-таки Рамут казалось, что подчёркнутая, шумная ревность Темани была призвана отвлечь внимание от чего-то другого, случившегося с нею вдали от посторонних глаз.
   Они уехали с приёма вдвоём спустя час в заказанной с Извозного Двора повозке. Снова начинался дождь, а во тьме сомкнутых век Рамут всё плыли и плыли строчки, написанные мягким почерком. А ещё она жалела, что не вырвала себе на память свой портрет, обрамлённый цветочками и ленточками.
   Дни летели, наполненные работой. Вскоре Рамут узнала неприятную новость: Реттгирд переводили в Берменавну на преподавательскую должность — руководителем отделения общей хирургии тамошней врачебной школы. Вроде бы и не обидно, должность довольно высокая и заметная, но нехорошее подозрение ёкнуло в груди у Рамут. Уж не доложили ли соглядатаи Вуку о том поцелуе? Наверняка они сообщали ему всё, что наблюдали.
   — А ты не можешь отказаться? — спросила Рамут, когда они сидели после обеда в курительной комнате.
   — Увы. — Реттгирд пыхнула трубкой, холодно щурясь сквозь клубы дыма, подняла палец к потолку. — Пришёл приказ аж из самого Верховного врачебного ведомства.
   Все были весьма огорчены и озадачены этим обстоятельством. А главное, никто не мог понять, в связи с чем Реттгирд переводили. В приказе, правда, значилось чёрным по белому: «Для повышения качества подготовки врачей в городе Берменавне».
   — Значит, тебя высоко ценят, — усмехнулась Ульвен. — Раз решили, что от твоего перевода качество подготовки там сразу подскочит до небес.
   Реттгирд кисло поморщилась, затягиваясь дымом; похоже, она, как и Рамут, тоже не очень-то верила, что её отсылали ради того, чтобы будущие врачи Берменавны получили возможность выпуститься отличными мастерами своего дела. А в курительной комнате между тем шло обсуждение возможностей для работы и жизни в тамошних условиях: не Ингильтвена, конечно, но тоже крупный город, столица Западной Челмерии. Можно устроиться вполне неплохо, не бедствуя, а если уж на такую солидную должность, то и вовсе горевать нечего.
   — Это всё он, Вук, — высказала Рамут свои подозрения о причинах перевода, когда они с Реттгирд прогуливались в саду после курительного перерыва. — Уверена, что это он устроил каким-то образом.
   Она рассказала о соглядатаях. Реттгирд усмехнулась:
   — Это похоже на правду. Но, если честно, мне всё равно, где работать, лишь бы моя деятельность приносила пользу. Жаль только, что видеться с тобой не будет возможности...
   Тоскливая струнка пела меж серых клочковатых туч, Рамут охватывала смутная горечь и зябкость. Сердце тупо ныло и глухо роптало досадой на Вука, где-то в глубине назревало негодование, от которого хотелось выть и кусаться. Хотелось стать зверем и бежать, бежать, не разбирая дороги... А потом вцепиться Вуку в загривок и хорошенько оттрепать его. Но Рамут даже не могла высказать ему причин своего гнева: как обнажать свою душу перед этим холодным чудовищем, раскрывая ему свои потаённые мысли и чувства?.. Брр... Рамут поёжилась и невольно закуталась в плащ поплотнее. Но вот странность: ненавидела она не того Вука, который нарисовал её портрет в своей тетради, а его брата-близнеца, в которого он превращался, чтобы служить Дамрад.
   Выходя вечером под дождь, Рамут медлила ловить повозку. В ней трепетал и ныл комок чувств, отчаяние искало выход. Может, стать волчицей и побегать по городским крышам? Измотать мышцы, чтобы телесная усталость вытеснила душевное смятение и тоску. Впрочем... Увидев, как Реттгирд садилась в повозку, Рамут почувствовала другой безрассудный порыв.
   — Погодите! — закричала она, бросаясь в пелену дождя.
   Она успела вскочить в повозку на ходу: Реттгирд распахнула перед ней дверцу и протянула руку, помогая забраться. Рамут задорно встряхнулась, и Реттгирд засмеялась, заслоняясь от брызг с её волос. Она не спрашивала ни о чём.
   Сероглазая навья-врач занимала пятикомнатное жильё в общинном доме. Всего таких роскошных апартаментов в нём было десять, а также двадцать жилищ попроще — трёх-, двух- и однокомнатных. Кроме отдельных столовых комнат имелся и общий обеденный зал, в котором соседи могли встречаться за дружеской чашечкой отвара. Встречая на лестнице знакомых, Реттгирд слегка кланялась, а Рамут бросало то в жар, то в холод. Безумство, которое она затеяла, щекотало ей сердце и заставляло колени слабеть, будто на краю пропасти.
   Реттгирд гостеприимно предложила отужинать. Она жила в пяти комнатах одна — свободная холостячка. Судя по обстановке, жить она любила красиво и с удобством.
   — Даже жильё мне в Берменавне уже приготовили, — усмехнулась она. — И обещали помочь с переправкой вещей. Быстро сработали, однако... Твой могущественный жених может похвастаться длинными руками.
   Упоминание о Вуке — о зловещей, властной и холодной его части — заставило Рамут содрогнуться. Вечерняя усталость растворялась в чарке хлебной воды, а взгляд Реттгирд, пристально-грустный, жадный и ласковый, казалось, читал её мысли. Рамут вложила руку в её ладонь и закрыла глаза, ощущая щекотное тепло поцелуев на пальцах. Расстояние между ними сокращалось, и вот уже дыхание Реттгирд обожгло ей губы.
   — Дорогая моя Рамут, я догадываюсь, для чего ты пошла со мной... Ты хочешь таким образом отомстить Вуку за слежку, ведь так? Сжать тебя в объятиях — высшее счастье для меня, но... Я не чувствую от тебя взаимности. Ты даже сама не знаешь, хочешь ли ты близости. Ты вздрагиваешь от поцелуев, от прикосновений, но это не похоже на желание, это похоже на страх.
   — У меня этого ещё никогда не было, — и вправду начиная неукротимо дрожать, прошептала девушка. — Ни с кем... Наверно, поэтому я и волнуюсь...
   — Священная печёнка Махруд! — тихо промолвила Реттгирд с тёплым восхищённым придыханием. — Так ты — невинная... Тогда я вдвойне недостойна такого дара. Я достойна лишь целовать подошвы твоих сапогов. Восхищаться тобой издалека — вот всё, что я могу себе позволить.
   — Ты считаешь, что Вук достойнее? — сдавленно, сквозь ком в горле, пробормотала Рамут. — Впрочем, ты права, наверно. Не стоило мне всё это затевать... Прости, если обидела.
   Она отошла к окну, невыносимо задыхаясь. Ещё никогда в жизни её так не колотило и не выжигало, точно нутро было набито раскалёнными углями. Пальцы же, напротив, заледенели, и Рамут стискивала их в кулаки, устремляя взгляд в окно на вечерний город и ничего не видя из-за пелены слёз перед глазами. Глупая затея... Реттгирд могла подумать, будто Рамут делает ей одолжение перед отъездом, снисходит до неё. Глупо, безобразно, но теперь уже ничего не поделаешь, не повернёшь время вспять.
   — Помилуй, какая обида, о чём ты? — Руки Реттгирд легли ей на плечи, дыхание мягко согрело щёку. — Рамут, милая... Это ты меня прости за эту отповедь. Вук не заслуживает и мизинчика твоего, но я — тоже не самый лучший выбор. Проклятье! Когда я успела стать такой щепетильной? — Реттгирд невесело усмехнулась, её ладони на плечах Рамут заскользили, поглаживая. — Я такие вопросы обычно решаю просто: предлагают — принимаю. Но ты... Ты — это совсем другое. Ты — чистая, светлая, прекрасная, одарённая. Ты — Целительница с большой буквы и дивная, изумительная девушка. С тобой нельзя так! Ты — госпожа, богиня, а я песчинка на твоей нежной ладони.
   Соскользнув на колени, Реттгирд расцеловала руки Рамут, а после склонилась и принялась осыпать поцелуями и ноги.
   — Реттгирд, что ты делаешь? Встань сей же час! — охваченная ледяным огнём смущения, пролепетала девушка.
   — Не встану, — с печатью светлой, исступлённой страсти на лице ответила Реттгирд. — Только так я и могу смотреть на тебя. Прикажи, я всё исполню... Одно твоё слово — и я брошу вызов Вуку и убью его! Ну, а если суждено умереть мне — умру с радостью.
   Рамут не знала, что сделать — то ли коснуться ласково щёк Реттгирд, то ли отстраниться подальше, дабы не подавать надежд. Она застряла в мучительной нерешительности... Нет, наверно, ей и вправду лучше уйти, так будет справедливо и честно. Жалея о своём безрассудстве, Рамут мягко отошла в сторону.
   — Прости, Реттгирд, мне пора. Благодарю за гостеприимство, — глухо, едва слышно проговорила она, пытаясь учтиво улыбнуться. — Если можно, вызови мне повозку.
   Реттгирд поднялась, смущённая и огорчённая, и выполнила просьбу Рамут. Они старались не смотреть друг на друга: неловкость пролегла между ними пропастью — не протянуть руку, не коснуться, не сказать дружеское слово. Всё теперь приобретало исковерканный, странный смысл.
   Повозка прибыла. Рамут села, но не проехала и полквартала.
   — Остановите здесь, — приказала она.
   Капли осеннего дождя повисли блёстками на ткани плаща, вода чавкала под ногами, но в повозке было бы слишком невыносимо. Домой не хотелось, одиночество улиц обступало со всех сторон, а мысль о грядущей свадьбе присосалась к сердцу упырём. Во что она ввязалась?! Эта битва ей не по силам... И ради чего? Ради цветочков и ослепительного неба. Всё путалось, сплеталось, тучи сливались с землёй, а день с ночью. Может, и не было того, другого Вука, и она всё сама выдумала — разглядела тепло во взгляде, навоображала невесть чего... Но нет, тетрадь она видела своими глазами. Два почерка и портрет в рамке из ленточек.
   Так Рамут неприкаянно бродила по улицам, пока не вымокла до нитки и не озябла. Незнакомый квартал мерцал, отражаясь в лужах цветными пятнами. Спросить дорогу у стража порядка Рамут почему-то постеснялась, а потому побрела дальше наугад, пока не вышла на набережную. Там она опустилась на скамеечку и измученно закрыла глаза.
   Просидела она недолго. Вскоре из серебристой пелены дождя вынырнула чёрная повозка без опознавательных знаков и остановилась около Рамут.
   — Госпожа, ты вымокла и замёрзла. Позволь отвезти тебя домой.
   Из приоткрытой дверцы выглядывал не Вук, а один из соглядатаев. Его Рамут не видела раньше, но сразу поняла, кем являлся этот непримечательно одетый незнакомец в надвинутой на глаза шляпе. Первым порывом было отказаться, но торчать под холодным осенним ливнем — наверно, ещё большая несуразность. Поёживаясь, Рамут забралась в сухое нутро повозки.
   Огни улиц скользили мимо, незнакомец хранил вежливое молчание.
   — Скажи, у тебя есть семья? Супруга, дети? — спросила Рамут зачем-то.
   — Никак нет, госпожа, — ответил соглядатай. — Служба.
   Рамут и прежде случалось задерживаться допоздна, матушка и супругой уже привыкли и не беспокоились. Темань что-то строчила в кабинете, а Северга задумчиво сидела у камина.
   — Ты чего вся мокрая, детка? — В её спокойном голосе мягко молчал снегопад, такой же сдержанный, как она сама.
   — Решила прогуляться пешком, а тут дождь пошёл. Пока коляску ловила, вымокла. — Даже слова Рамут давались тяжело, их приходилось выдавливать из груди, как каменные глыбы.
   Матушка, видимо, не очень-то поверила, но не стала лезть с расспросами, и Рамут была ей за это благодарна, потому что гнетущий груз под сердцем невольно смыкал ей губы. Она переоделась в сухое и легла в постель. После ужина у Реттгирд есть не хотелось, но в комнату влетел поднос со стаканом молока.
   — Благодарю, домик, но я не просила, — удивилась Рамут.
   «Госпожа Северга велела подать», — был ответ.
   Рамут смыла молоком вставший в горле остро-солёный комок. Хотелось уткнуться в матушкино плечо и разреветься, как маленькая девчонка. Знала бы она, как тошно, как несносно это всё... Нет, ни к чему ныть и жаловаться, матушке и своих забот хватало. Смахнув слёзы, Рамут прильнула к подушке и закрыла глаза.
   Но как тошно ни было на душе, а работа требовала её внимания. Рамут успешно уменьшила нос внучке градоначальницы; мать привела девушку в назначенный день, трясущуюся и бледную. Девица боялась боли, но Рамут успокоила её:
   — Сударыня, это совершенно безболезненно. Потом, правда, немного поболит, но недолго и не очень сильно.
   Носик вышел очаровательный, дочка с маменькой были счастливы и щедро оплатили работу целительницы.
   Реттгирд уехала, устроив для приятельниц прощальную вечеринку. Сама она хотела скромно посидеть с самыми близкими знакомыми, но Общество не захотело отпускать её по-тихому. Был устроен большой обед в её честь; произносились хвалебные речи, все выражали сожаление, что столь яркая звезда столичных врачебных кругов покидает Ингильтвену.
   — Я очень тронута, сударыни, — молвила Реттгирд с поклоном. — И польщена столь высоким мнением о моих способностях. Но кто воистину заслуживает уважения и восхищения, так это Рамут. Она в Обществе совсем недавно, но уже успела показать свой недюжинный целительский дар во всём его величии.
   Рамут стало неуютно на перекрестье множества взглядов. Косвенная вина в переводе Реттгирд не давала ей покоя, сердце утонуло в дождевых тучах. Отбытие было назначено на шесть вечера, и Рамут, желая напоследок увидеться с Реттгирд, отправилась к ней.
   Повозка уже стояла у дома, но Реттгирд была не одна. Она весьма нежно прощалась с синеглазой красавицей с золотыми волосами. Та напрашивалась поехать с ней, а Реттгирд устало-ласковым голосом отвечала:
   — Дорогая, в этом нет никакой надобности. Зачем тебе следовать за мной в глушь? Я делаю это вынужденно, но ты совсем не обязана менять Ингильтвену на захолустье. Тебе там будет скучно.
   Девушка что-то отвечала всхлипывающим шёпотом, но Рамут уже не вслушивалась. Едва слышно отдав носильщикам распоряжение разворачиваться, она откинулась на спинку сиденья. «Неужели я что-то к ней испытываю? Неужели ревную? — думала молодая целительница в смятении. — Какое мне дело до всех её любовниц?» Она не должна была чувствовать себя уязвлённой, но почему-то острый коготок впивался ей в сердце, а мысли вздымались, раскручиваясь горькими вихрями: «Мне ли одной она говорила нежные, проникновенные слова? Может, она всем своим женщинам говорила о том, какие они неповторимо прекрасные... Сплав ума и красоты...»
   От торможения Рамут бросило вперёд: их подрезала другая повозка. Носильщики начали было пререкаться между собой, но хорошо знакомый звучный голос пресёк их ругань:
   — Голубчики, тише. Мне просто нужно переговорить с этой госпожой.
   Распахнув дверцу, Реттгирд вскочила и села возле Рамут.
   — Куда же ты помчалась? — шепнула она в тёплой, щекочущей близости от уха девушки. — Хотела лишить меня радости увидеть тебя?
   — Да, это было ни к чему. — Скованное льдом горло чеканило слова низко, жёстко и сурово. — Тебя есть кому проводить.
   — Священные уши Махруд, слышали бы вы это! — покачала головой Реттгирд, а в её глазах замерцали тёплые огоньки. — Рамут, богиня моего сердца, ты ревнуешь? Смею ли я верить, что я тебе не безразлична, что хоть капля чувства ко мне в тебе всё-таки живёт?
   — Вовсе нет, — с запинкой выговорила Рамут. — Я просто не хотела мешать вашему прощанию, вот и всё.
   — Твои уста говорят суровые слова, а взгляд жжёт мне сердце, — улыбнулась Реттгирд. — Но позволь разрешить твоё недоумение: та девушка — моя младшая сестрёнка Бегвинд, ей всего пятнадцать. У нас с ней разные отцы, поэтому мы не очень похожи. Но она очень ко мне привязана, и мой отъезд её безумно огорчил. Она готова за мной хоть на край света... — И Реттгирд, выглянув из дверцы, позвала: — Бегвинд, детка, подойди сюда!
   Из второй повозки вышла та самая золотоволосая красавица. Вблизи она действительно оказалась совсем юной. На её хорошеньком округлом личике с вздёрнутым носиком всё ещё виднелись красноречивые следы слёз. Соскочив с сиденья, Реттгирд обняла её за плечи.
   — Сокровище моё родное, познакомься: это Рамут, мы с нею сёстры по науке и Обществу врачей.
   — Здравствуй, госпожа Рамут, — учтиво поклонилась девушка, протягивая руку.
   Рамут тоже пришлось выйти и пожать её мягкую, немного вялую ладошку. Нет, такое юное создание никак не могло числиться в любовницах у Реттгирд. Глупо вышло... Неужто и в самом деле ревность? Рамут не знала, куда от неловкости девать глаза.
   — К сожалению, я не могу взять её с собой, — вздохнула Реттгирд. — Матушка просто не отпустит: она не считает меня достаточно ответственной, чтобы заменить сестрёнке родительницу в чужом городе. Ну, и ещё кое-какие разногласия у нас, — добавила она, понизив голос. — Они касаются, скажем так... моего образа жизни. Маменька считает, что я подам подрастающему поколению дурной пример.
   — Я всё равно к тебе уеду, — сказала Бегвинд, прильнув к плечу сестры. — Что бы матушка там себе ни думала.
   Реттгирд вздохнула, чмокнув её в висок.
   — Увы, ты ещё не достигла совершеннолетия, а потому матушка имеет право вернуть тебя домой любыми средствами, даже если ты сбежишь. Лучше не делай этого, малышка. Я буду писать тебе письма так часто, как смогу. И, конечно, стану приезжать в гости.
   Их последнее «прощай» унёс ветер. Сердце усталой волчицы билось с горьким негодованием, и чтобы хоть как-то заглушить его стон, Рамут вернулась в Общество и заступила на внеочередное ночное дежурство в приёмном покое. Она сидела в кресле со сборником статей за первую половину текущего года, но пальцы переворачивали страницы бездумно: строки шуршали мимо сознания. Ничегонеделание угнетало, и когда привезли носильщика с острой болью в спине, Рамут была рада окунуться в работу. В Извозном Дворе уже прознали о целительнице с редким даром, и всех занемогших трудяг направляли к ней.
   — Нам бы госпожу Рамут, — пропыхтели товарищи больного, опуская носилки.
   Она провозилась с носильщиком всю ночь, избавляя его от межпозвоночной грыжи. Когда часы показывали шесть утра, за окнами царил всё тот же тоскливый ночной мрак, мерцавший городскими огнями. Измотанная, выжатая досуха Рамут выпила чашку отвара и провалилась в бормочущее на разные голоса болото дрёмы.
   — Тебе бы домой — и отоспаться, — сказал кто-то, склонившись над нею.
   Половина седьмого... Надо же, всего полчаса! А ей показалось — в этой гадкой, тянущей живые соки истоме прошла вечность. Голова плыла в тягостном звоне. Рамут кое-как поднялась с кресла, надела шляпу с плащом и побрела к выходу. Ловить повозку не пришлось: у крыльца её уже ждал Вук. Волчица слишком устала, даже на оскал не осталось сил, но негодование просыпалось, обжигало внутренним жаром.
   — Доброе утро, моя госпожа. Ты устала? Позволь отвезти тебя домой. — Вук распахнул перед Рамут дверцу с гербом.
   От его голоса по спине девушки словно ледяной ветер прогулялся, внутренний зверь болезненно дрогнул. Он не мог молчать о том, что его возмущало.
   — Признайся, перевод Реттгирд в Берменавну ты устроил? — спросила Рамут, когда повозка тронулась.
   Вук некоторое время хранил ледяное, как зимний мрак, безмолвие. Траурно молчали и чёрные кружева его рукавов, даже золото падавших на плечи локонов было каким-то холодным, выцветшим.
   — Не вижу смысла отпираться. Скажем так, это обошлось не без моего участия.
   — И зачем? — Каждый мускул в измученном теле Рамут ныл, каждый нерв стонал, глухой гнев выпивал остатки сил, но она не могла остановить этого внутреннего пожирателя.
   — Потому что тебе следовало держаться от этой особы подальше, госпожа, — неприязненно дёрнул Вук уголком губ. — Она — не из тех, с кем тебе пристало водить знакомство. В её постели побывало бессчётное количество любовниц. Возможно, ты бы стала самым ослепительным камнем в этом ожерелье, но такое сокровище — не для неё, она его не заслуживает, поэтому мы устранили её, пока всё не зашло слишком далеко. Ты не осознаёшь своей ценности, моя госпожа, а потому зачастую одариваешь своим вниманием не тех, кого следует.
   — А можно, я сама буду решать, с кем мне водить знакомство и кого одаривать вниманием? — с рычащей ноткой в голосе процедила Рамут. Гнев созрел, рвал оболочку, выплёскивался раскалённой лавой. — Это во-первых. А во-вторых, ты разлучил двух любящих сестёр. Ты понимаешь, что ты сделал? Мать не отпустит Бегвинд следом за Реттгирд, и теперь им придётся жить порознь, далеко друг от друга!
   — Семейные отношения этой особы меня мало волнуют, моя главная забота — твоё благополучие, моя прекрасная избранница, — ответил Вук.
   Его голос прозвенел клинком, зрачки мерцали колкими искрами инея. Силы этого сытого, выспавшегося зверя были свежи — где уж там усталой волчице противостоять ему...
   — Глаза б мои тебя не видели, — только и смогла простонать Рамут, смежив веки от мучительной слабости.
   — Мне очень жаль слышать это из твоих дивных уст, моя повелительница, — молвил помощник Дамрад. — Особенно накануне свадьбы.
   «И свадьба эта... Будь она неладна», — про себя договорила вконец изнемогшая Рамут.
   Высасывающий силы туман окутал всё. Рамут уже не помнила, как очутилась дома: мгла обвивала тело и душу ледяными щупальцами. Сдавленная ими, Рамут погрузилась в мучительное забытьё.
   Она ловила ртом воздух, пыталась всплыть на поверхность, но туман неумолимо утаскивал её на дно. Это была не привычная слабость после лечения больного, а что-то другое. Силы не восстанавливались, холод пронизывал тонкими иглами, и время от времени ощущения яви проступали сквозь густую пелену этого странного бесчувствия. Рамут укрывало тяжёлое одеяло, но она не могла под ним согреться. Она слышала, как вернулась Темань и велела дому приготовить купель и обед; потом супруга матушки заглянула в комнату Рамут и промолвила полушёпотом:
   — А, ты отдыхаешь... Ну, отдыхай.
   А у Рамут даже голос не мог прорезаться из окоченевшего горла. Не получалось подать хоть какой-то знак, позвать на помощь. Это полубодрствование отнимало много сил, Рамут боролась, пыталась удержаться у зыбкой грани, но неизбежно соскальзывала в немое Ничто. Холод, могучий и огромный, как горный ледник, поглотил её сознание.
   Но борьба всё равно шла внутри неё. Начавшаяся дрожь вернула Рамут в телесную действительность, и она перестала быть невесомым сгустком мыслей, ощутив собственные руки и ноги. Одеяло, подушка. Озноб... Она узнавала признаки недуга, но неужели это отъезд Реттгирд так на неё подействовал? Впечатления от него не шли ни в какое сравнение с потрясением, которое она испытала, в юности покидая дом тёти Бени. Значит, он — не причина. Он — лишь последняя капля.
   Рамут по-прежнему находилась в комнате одна; Темань, вероятно, работала в кабинете. Разомкнув непослушные губы, девушка кое-как протолкнула еле слышные слова наружу.
   — Дом... Воды.
   С горем пополам удалось приподняться и выпить несколько глотков. Хотелось в уборную, но о том, чтобы встать, не могло быть и речи. Какое там... Она хотела, чтобы дом позвал Темань, но приказ никак не складывался в голове, слова не составлялись, путались, будто Рамут напрочь забыла правила родного языка. Надо отдохнуть немного и попытаться чуть позже.
   Отдых снова перетёк в забытьё. Казалось, вся жизнь замерла в теле, и только еле ощутимые волны дрожи пробегали по пальцам ног, холодными языками лизали лопатки и плечи. Проснувшись от пронзительного, сверлившего мозг звука голосов, Рамут мучительно дышала — толчками, до боли в грудных мышцах. Всю волю, какая только была у неё, она собирала на бой с недугом. «Нет, — говорила она этому зверю с ледяными когтями. — Тебе не взять меня. Я не сдамся, ты меня не получишь. Уходи, я сильнее тебя».
   — Темань, ты совсем тупица или как?.. Тебе даже в голову не пришло присмотреться получше! Как, я тебя спрашиваю, как?!
   Это гремел голос матушки, которая, видно, очень сердилась на супругу. Та обиженно и растерянно захлёбывалась слезами:
   — Я просто не хотела её беспокоить... Я пришла — она спала. Ну, значит, опять кого-то лечила и будет отдыхать, как всегда!.. — Всхлип, влажное шмыганье носом. — Ну откуда мне было знать, Северга?! Зачем кричать на меня?! В конце концов, кто из нас её мать?
   — Ну да. Ты права. Разве я могу чего-то требовать от тебя? Ты не мать и просто не знаешь, не чувствуешь. Всё, ладно, ступай. — Голос матушки прозвучал уже тише и глуше, устало и печально. Он приближался к комнате.
   Шаги. Руки матушки поправили одеяло, и Рамут уловила родной запах. Жёсткие ладони коснулись щёк, скользили по волосам, лаская.
   — Рамут, детка моя... Мы тебя разбудили, прости. Эта тупица Темань даже не сообразила вызвать врача. Вся в своих великосветских сборищах... Похоже, она и мозги там оставляет.
   Низ живота был налит тяжестью. «Уборная», — вспомнила Рамут. Собрав последние силы, она предприняла попытку подчинить себе речь.
   — Ма... — выдавила она.
   — Что, родная? — Матушка склонилась, ловя каждое слово с её уст, читая по первым звукам и угадывая — должно быть, сердцем.
   — Мне надо... — Рамут, обессилев, уронила голову на подушку.
   Самого главного сказать не получилось, но матушка знала и невысказанное. Она откинула одеяло, просовывая руки под колени и спину Рамут.
   — Сейчас, девочка. Сколько же ты терпела, бедная моя...
   Матушка снесла её в уборную и усадила. Ей приходилось поддерживать Рамут в сидячем положении, и девушка застонала сквозь зубы от мучительной неловкости.
   — Ничего, ничего. Кто у тебя есть родней меня? Нечего стесняться.
   Не снимая своего красивого мундира, матушка держала Рамут, а потом обмывала ниже пояса. Жгучий стыд вытекал наружу едкими слезами, которые скатывались по дрожащему подбородку. «Мне не следовало доходить до такого, не следовало! — сокрушалась Рамут мысленно. — Как я могла позволить этой слабости случиться?»
   Но волчица устала быть сильной: она лежала на боку, её рёбра тихо вздымались, сквозь сомкнутые веки сочилась блестящая солёная капля.
   Рамут снова оказалась в постели. Матушка, скинув форменный кафтан, осталась в рубашке и жилетке; подтыкая одеяло, она приговаривала:
   — Ничего, скоро придёт врач. Надеюсь, хоть столичные лекари лучше смыслят во врачевании этой треклятой хвори... Что же случилось, детка? Кто довёл тебя до такого?
   — А ты разве не догадываешься, Северга? — раздалось в дверях.
   Темань вошла, устало опустилась на стул. Лица её Рамут не видела, поле зрения сейчас было сужено до одной точки, но даже в звуке дыхания матушкиной супруги слышалась подавленность.
   — Эта проклятая свадьба... Этот Вук! — Голос Темани сел до глухого сдавленного шёпота, но даже шёпотом она умудрялась почти кричать. — Эта... Дамрад. Разве не ясно, Северга, отчего это всё? Всё это и довело её до болезни... Я говорила тебе: давай вернёмся в Дьярден, пропади эта столица пропадом! И плевать на Дамрад, пусть гневается, пусть делает, что хочет! Но она не смеет, слышишь, не смеет коверкать жизни тем, кто лучше, чище, прекраснее её! Мы никто против неё, да. Да, мы в её власти. И ты, Северга, со всей твоей яростью, со всей твоей звериной силой — ты, неистовый волк-одиночка! — ничего не сможешь сделать. Она всех раздавит, всех сожрёт!
   Темань трясло, из её горла вырывались только заикания. Матушка встала, взяла её за плечи.
   — Так, тихо. Нечего при Рамут нюни распускать. Пойдём. Вставай давай, пошли!..
   Она вывела супругу из комнаты, а Рамут осталась лежать с мыслью: а ведь всё, наверно, так и есть. Слишком много она на себя взвалила, эта битва ей и вправду не по плечу. Если уже в самом начале она выбилась из сил, надолго ли её хватит? Но собственный портрет, выполненный рукой обладателя мягкого почерка, вставал перед Рамут в обрамлении жёлто-белых цветов — не нарисованных, а живых. Тех самых, из ослепительного мира с высоким голубым небом. Он кричал, этот портрет. Он безмолвно звал, рвал струны её сердца. Сдаться и потерять всё это?
   Из холодного небытия она шагнула на цветущий луг. Снова травы щекотно ласкали ей ладони, дурманяще и горьковато пахли летним зельем, тёплой земной силой. Она шла по пояс в этих цветах, будто плывя по морю. А навстречу шёл Вук.
   «Оставь эту затею, Рамут. Тебе не по силам что-то изменить. Мне осталось недолго, тьма поглощает меня».
   Его губы не шевелились, но Рамут слышала сердцем его слова. И оно обливалось в груди тёплыми слезами.
   «Вернись, — тихо молила она. — Я дам тебе сил, держи мою руку и иди к свету из мрака... Вернись, я хочу посмотреть в твои глаза... В глаза НАСТОЯЩЕГО тебя!»
   Рука Вука поднялась и дотронулась кончиками пальцев до её протянутой руки.
   «Есть вещи, которые нельзя изменить, нельзя предотвратить. Я обречён. И твоя битва проиграна уже давно. Этот путь принесёт тебе только боль».
   Расстояние между их пальцами увеличилось после этих печальных слов, но Рамут в горячем порыве вцепилась в руку Вука.
   «А что прикажешь мне делать?! — безмолвно крикнула она на весь луг. Крикнула душой, но птицы в рощице неподалёку вспорхнули, словно услышав... — Что мне остаётся? Сидеть сложа руки и ждать беды, как Темань? Уж лучше я буду бороться, даже если эта борьба обречена на провал...»
   Губы Вука шевельнулись, он хотел что-то сказать, но Рамут властным взмахом перебила его.
   «Нет, слышишь меня? Нет! Ты можешь думать, что проиграл. А я сделаю невозможное. Вернее, то, что тебе КАЖЕТСЯ невозможным. Я изменю то, что ты полагаешь уже предначертанным, предрешённым. Для этого я и пришла в этот мир».
   «Не только в этот мир, — улыбнулся Вук, и его глаза слились оттенком с ослепительным небом. — Не только в этот. Ты — звезда двух миров. Самая яркая из всех, что есть на небосклоне».
   Они стояли, растворяясь в глазах друг друга, и до объятий оставалось всего мгновение, наполненное шелестом трав и сиянием безмятежных небес. Но его как раз и не хватило: Рамут снова попала в ледяные лапы озноба. Постель — будто сугроб, но не тот, в который матушка когда-то бросила её, расшалившуюся девчонку. Тот был светлый, сверкающий, пуховый, а этот — плотный, сдавивший грудь стылым стальным панцирем.
   Над нею склонилась Ульвен. Её мягкая прохладная ладонь легла на лоб Рамут, а корона рыжих волос веяла воспоминанием о первых тёплых осенних деньках.
   — Как же тебя угораздило, подруга? — вздохнула она. — Ну ничего, ничего, выкарабкаешься, никуда не денешься.
   До Рамут не сразу дошло, почему она здесь. Кажется, матушка говорила что-то о враче... Да, видно, Ульвен приехала по вызову. Удачное совпадение: уже одно присутствие рыжеволосой целительницы согревало.
   — Госпожа врач, ты скажи: можно сделать так, чтоб ей полегчало? — спросила матушка. — Может, снадобья какие-то есть?
   — Можно лишь немного сбить ей жар, тогда ощущение озноба будет не таким острым, — ответила Ульвен. — А в остальном приходится полагаться на её собственные силы.
   — Ну, так дай же ей это лекарство, коли такое имеется! — Матушка нетерпеливо сверкнула глазами и стиснула челюсти, отчего на её скулах взбугрились желваки.
   Пилюли, обладавшие жаропонижающим и болеутоляющим действием, делались из особого гриба, росшего на коре лесных деревьев. Ульвен принесла с собой пузырёк из тёмного стекла, доверху наполненный белыми, горькими на вкус лепёшечками. Их следовало принимать три раза в день, запивая молоком.
   — Так они будут чуть дольше всасываться, но молоко защитит желудок от раздражения, — пояснила Ульвен скорее для матушки и Темани, чем для сестры по науке. Рамут эти пилюли, конечно, знала.
   Ульвен провела с Рамут всю ночь, не отходя от её постели. После второй пилюли девушку прошиб пот, и дрожь почти унялась, хотя страшная слабость по-прежнему делала её беспомощной. Утром, вздремнув часик, Ульвен отправилась ненадолго домой, к дочке, пообещав скоро вернуться. Матушка, уже облачённая в мундир, присела на край кровати.
   — Я б осталась с тобой, детка, но на службу надо, — вздохнула она. — Будь она трижды неладна... Если получится вырваться, днём заскочу домой. А с Вуком я ещё поговорю.
   Это прозвучало как угроза. С этими словами матушка, поцеловав Рамут в лоб, вышла из дома. Темань, которая тоже провела бессонную ночь, продержалась ещё около часа после ухода Северги, а потом начала клевать носом в кресле. В свою спальню она не уходила, чтобы быть поблизости, если Рамут понадобится помощь. Вскоре матушкина супруга спала так крепко, что её, обычно просыпавшуюся от малейшего шороха, даже не разбудил звон дома. Это вернулась Ульвен, которая успела проведать свою малышку и привести с собой ещё двух врачей из Общества — их с Рамут хороших знакомых. Они осмотрели девушку и согласились с тем, что у неё — озноб горя.
   — Этот недуг может случаться не только после какого-то резкого потрясения, но и вызываться длительным воздействием тяжёлых переживаний, — сказала белокурая, длинноногая Эрльрид. — Такое бывает у личностей сильных и стойких, но в глубине души чувствительных.
   Она была обладательницей ещё более внушительного «ледоруба», чем внучка градоначальницы. Счастливой ли? В отличие от той девушки, Эрль (так её называли приятельницы) ничуть не стеснялась своего носа и в ответ на советы воспользоваться услугами Рамут только отшучивалась. Она называла себя «госпожой с выдающимися достоинствами». Лишь роскошные светлые волосы украшали её, а в остальном природа наделила её весьма несуразной и забавной внешностью. Длинная и тощая, как богомол, с носом, похожим на птичий клюв, она, тем не менее, с успехом создала семью и сейчас воспитывала троих детей.
   После обеда Ульвен снова понадобилось отлучиться, а Эрль с приятельницей остались присматривать за Рамут и развлекать её разговорами. В последнем они весьма преуспели: хоть захворавшая целительница и не особенно могла отвечать, но немного воспрянула духом. Жар с помощью пилюль удалось снизить до приемлемого уровня, и Рамут не так уж и знобило. Для поддержания сил её поили крепким мясным отваром и молоком.
   Матушка зашла домой в четвёртом часу дня. Рамут в это время дремала, но звон дома и звук знакомой поступи вернули её из болезненного полузабытья в явь. Когда Северга вошла, мрачновато-решительная и суровая, врачи поднялись на ноги, слегка оробев от её грозного вида. Коротко поприветствовав их кивком, она сразу склонилась над Рамут.
   — Ну, как ты тут, родная?
   Рамут могла только приподнять уголки губ. Даже движения лицевых мышц давались с трудом, отзываясь в слабом теле звенящими волнами дурноты. А матушка обратилась к врачам:
   — Сударыни, могу ли я что-нибудь сделать, как-то помочь? Я для этого и вырвалась со службы.
   Рамут требовалось искупать и переодеть, что матушка и сделала, скинув форменный кафтан. Она со всем управилась сама, не допуская к телу Рамут чужих рук. Закутав дочь в одеяло, Северга прижала её к себе, покачивая в объятиях.
   — Скажи мне правду, детка: это из-за Вука? — спросила она. — Он что-то сделал тебе, обидел тебя? Говори всё как есть, я должна это знать. За меня не бойся, уж как-нибудь справлюсь.
   Когда Рамут закрывала глаза, Вук стоял перед её мысленным взором — среди цветущего луга, с ласково-грустным светом в глубине взгляда. Как она могла обвинить его? Уткнувшись в плечо матушки, она только дышала этим раскалённым небом, горячей землёй и целебной горечью трав.
   — Сударыня, сейчас не самое подходящее время спрашивать об этом, — осторожно вставила Эрльрид. — Рамут нужно спокойно поправляться, а все вопросы — потом.
   Это было большой смелостью с её стороны — сделать матушке замечание. А ещё большой удачей, потому что матушка даже не рыкнула на неё и признала её правоту. Она уложила Рамут и прильнула жёсткими губами к её лбу.
   — Ладно, детка, отдыхай. Постарайся побольше спать... Сон — одно из лучших лекарств.
   — А вот тут я соглашусь с тобой, госпожа, — снова вставила Эрльрид.
   Ульвен с приятельницами менялись на посту: кто-то один всегда оставался у постели Рамут, иногда сразу двое. А на четвёртый день болезни пришёл тот, кого Рамут видела и звала на цветущем лугу.
   Сквозь знобкую дрёму послышался звонок: дом возвещал о приходе гостя. Перевалило за полдень, врачи ушли обедать, и Рамут оставалась в комнате одна. Матушку она узнавала по звуку шагов, это явно не Северга приближалась к двери... Сердце прохладно ёкнуло догадкой. Вук ещё не показался, а Рамут уже знала, что это он.
   Но это был не зверь с холодными глазами, от одного присутствия которого у волчицы внутри Рамут шерсть вставала дыбом на загривке, а пасть скалилась. Перед нею стоял настоящий Вук — тот, в чьём тёплом взгляде она растворилась в самую первую встречу. Его лицо перестало быть ледяной маской, на нём читалось искреннее и глубокое сокрушение. На несколько мгновений застыв на пороге, он всматривался в Рамут с печалью, нежностью и состраданием, и его глаза влажно и взволнованно сверкали; затем несколькими большими шагами Вук пересёк комнату и оказался рядом с девушкой. Опустившись на край постели, он покрыл руки Рамут поцелуями.
   — Родная моя, красавица моя, голубка, — прошептал он быстро, прижимая её пальцы к дрожащим губам. — Это я во всём виноват! Из-за меня ты заболела... Если я ненавистен тебе, прикажи мне умереть! Я сделаю всё, чтобы освободить тебя от бремени, которое легло на твою душу по моей вине и подорвало твоё здоровье... Только живи и будь счастлива — вот всё, чего я хочу.
   Это был тот Вук, с которым она говорила в своём прекрасном и печальном видении. В его смягчившемся голосе слышалось эхо шелестящих трав и летнее, колкое тепло лучей...
   — Как называется то небесное светило, под которым ты родился? — Полноценная речь неожиданно удалась, хоть и вызывала одышку и измученное сердцебиение; на лице Рамут расцветала залитая тёплыми слезами улыбка.
   — Оно зовётся Солнцем, моя ладушка. — Глаза Вука сияли совсем близко, окружённые лучиками ресниц.
   — Мо-я-ла-душ-ка, — повторила Рамут по складам, пробуя на вкус и слух слово из незнакомого языка. — Что это значит?
   — Это значит «моя возлюбленная», — улыбнулся Вук, касаясь дыханием её губ.
   Рамут, млея в лучах ослепительного Солнца, незримо сиявшего за его плечами, отдалась в его руки. Он приподнял её с подушки и прижал к себе, покрывая всё её лицо поцелуями — настоящими, нежными, вызывавшими в глубине груди сладкую дрожь. А когда один из них накрыл её губы живительным теплом, сердце разлетелось на тысячи сверкающих искр...
   — А, ты уже здесь, красавчик, — прогремел ледяным водопадом голос матушки. — Тебя-то мне и надо. Есть пара вопросов.
   Вук бережно опустил Рамут на постель и выпрямился во весь рост.
   — Здравствуй, госпожа Северга, — сказал он учтиво. — Я к твоим услугам.
   — В твоих услугах не нуждаюсь, — процедила матушка, сверля его грозным взором с морозными искорками в глубине зрачков. — Это ты довёл мою дочь до болезни? Если сознаешься честно, я тебя просто убью. А если будешь юлить и отпираться — убью с особой жестокостью.
   — Отпираться не стану, я виновен, — ответил Вук прямо и спокойно. И добавил тише и печальнее: — Связать свою судьбу со мной — значит взвалить на свои плечи непосильный груз. Его-то тяжесть и сломила Рамут.
   — Для тебя она — ГОСПОЖА Рамут, — процедила матушка сквозь белый оскал. — Ни о какой свадьбе не может быть и речи, пусть Владычица засунет её себе... в одно место. Никаких подачек от неё мне не нужно, наплечники пятисотенного пусть тоже забирает себе и подавится ими.
   — Сударыня, в тебе говорит раздражение и вполне справедливый гнев на меня, — молвил Вук негромко и мягко. — Я не стану доносить до ушей Её Величества твои слова, пусть эта несдержанность останется без последствий для тебя.
   — Да мне плевать, донесёшь ты или нет! — рявкнула матушка. — Разговор продолжим во дворе, можешь прихватить со стены любое оружие, какое тебе приглянется.
   Врачи как раз возвращались из трапезной комнаты после плотного обеда. До их слуха долетели последние слова Северги, и они тут же кинулись её утихомиривать:
   — Любезная госпожа, хозяюшка, что ты делаешь? Ради святой крови Махруд, не пугай свою дочь, это может ухудшить её состояние! Ты хочешь сломить её здоровье окончательно?!
   Матушка не слушала их. С обнажённой саблей она направилась к выходу, кивнув Вуку, чтобы тот вооружался и следовал за нею — вполне очевидно, для чего...
   Рамут во время короткой словесной стычки матушки с Вуком пыталась вставить слово, но силы изменили ей. Горло стиснулось, не пропуская воздух, и она, должно быть, на какое-то время лишилась сознания. Это было погружение в мучительную дурноту, сквозь которую звенел лучик Солнца и долетал ветерок с цветущего луга. Цепляясь за них, как за живительную ниточку, Рамут выкарабкалась из удушающего мрака. Над нею хлопотали врачи, обрызгивая её водой, а из открытого окна веяло холодом предзимья.
   — Где матушка и Вук? — с хрипом вырвалось из груди девушки.
   — Они изволили выйти во двор подышать воздухом, — мягко, успокоительно молвила Эрльрид. — Не надо волноваться, дорогая. Всё будет хорошо.
   Но Рамут чувствовала и знала: ничего не хорошо. Матушка собиралась убить Вука и пустить собственную жизнь под откос... А вместе с Вуком смерть грозила и Солнцу, и цветам на лугу, и высокому, зеркально-чистому небу. «Спасти, спасти, спасти!» — с натугой стучало сердце, и Рамут, сосредоточившись, подозвала к себе хмарь. «СПАСТИ» придавало ей сил, и она, ухватившись за радужную петлю, к изумлению врачей сперва села в постели, спустив ноги на пол, а затем и встала. Пошатываясь, она подошла к открытому окну. Подморозило, выпал первый снег; двор сиял белизной, словно выстланный свежими простынями. И на этом девственно чистом покрове друг напротив друга стояли Вук с Севергой, сжимая в руках обнажённые клинки.
   — Матушка, Вук! Нет! — Неведомая сила придала голосу Рамут громкость, и он прокатился по улице, отразившись от каменных стен звенящим, тревожным эхом.
   Оба противника подняли головы. Врачи встревоженно возились с двух сторон, пытаясь вернуть Рамут в постель, но девушка в исступлённом порыве, удесятерившем её силы, приказала хмари стать наклонным мостиком. Мгновение леденящего полёта — и она оказалась босиком на пушистом снежном ковре, прикрывшем жухлую траву лужайки тонким слоем. Сердце грохотало в груди кузнечным молотом, отдаваясь отголосками по всему телу, билось огромным маятником, готовым вот-вот вывести Рамут из равновесия. Оно было слишком тяжёлым для ослабевшей девушки, но она, придерживая его в груди одной рукой, другой обвила Вука за шею и обернулась к Северге.
   — Матушка, если ты хочешь пронзить его сердце, пронзи и моё. Свадьба состоится... Так надо, просто прими это, как приняла я. Это мой путь и моя судьба. Вук ничего плохого не сделал мне, ничем меня не обидел, поверь... Просто если ты убьёшь его, ты погубишь и то, ради чего я родилась на этой земле. Ты убьёшь МЕНЯ.
   Эта речь отняла у неё все силы. На последнем слове огромное сердце-глыба вырвалось из груди и покатилось по чистому снегу...
   Слабое, безвольное, как тряпочка, тело очутилось в постели. Душа едва держалась в нём лёгкой бабочкой, раскинувшей белоснежные крылья. Рамут пребывала на грани жизни и... другой, бестелесной жизни? — да, по ту сторону тоже была жизнь, вне сомнений. Сколько это длилось? Может быть, час, а может, и столетие. Не было озноба, осталась лишь блаженная слабость и лёгкость... И любовь. К матушке, к Вуку, к Солнцу и цветам на лугу, к носатой Эрльрид с приятельницей, к уехавшей Реттгирд, к Ульвен и её дочурке Ледрис. К тётушке Бене. А Дамрад ей было отчего-то жаль. Она увидела её мёртвую, застывшую каменным изваянием, окружённую женщинами-воинами с кошачьими глазами.
   Душа-бабочка растворилась в теле, крылья стали руками, лежавшими поверх одеяла. Первая мысль судорожно сверкнула: Вук... Жив ли? Взгляду Рамут предстало близко склонившееся к ней лицо матушки — встревоженно-хмурое, со сведёнными бровями и суровыми, неизгладимыми складками у твёрдых губ. Каждую ресницу, каждую морщинку Рамут созерцала с любовью и хотела бы коснуться ласково, но слабая рука только дрогнула пальцами. Матушка чутко уловила это движение, сжала руку Рамут в своей и прильнула губами.
   — Не пугай меня так, детка.
   — Это же самое мы пытались сказать и тебе, госпожа Северга, — откуда-то возникла неугомонная Эрльрид. — Неприятные переживания и потрясения твоей дочери сейчас совершенно противопоказаны!
   От неё Рамут узнала, что пребывала без сознания два часа; матушка, махнув рукой на службу, всё это время находилась рядом. К своему облегчению девушка нашла глазами Вука, живого и невредимого: тот сидел в кресле возле окна, а увидев, что невеста пришла в себя, тут же поднялся на ноги. Рамут улыбнулась ему и в ответ получила самую светлую и лучистую улыбку. Да, это по-прежнему был он — тот Вук, которого она хотела спасти от его страшного близнеца. От счастья, что они с матушкой не стали проливать кровь друг друга, Рамут впала в слезливость, которую, впрочем, быстро поборола.
   — Я рад снова смотреть в твои очи, моя ладушка, — молвил Вук.
   «Моя ладушка» — это звучало нежно и ласково: так шелестит весенний ветер, срывая белые лепестки с цветущих деревьев. А может быть, это звук тёплого летнего дождя в лесу? Все самые родные и прекрасные образы из Верхней Геницы плотной стеной обступали Рамут: свежее дыхание гор, плеск реки, шорох луговых трав — всё, что было дорого её сердцу, пробудилось от этих слов на чужом языке.
   Дом зазвенел: прибыл десятник из матушкиного полка. Какое-то срочное дело требовало её безотлагательного участия, и все её уже обыскались.
   — Прости, детка, служба, — вздохнула матушка, прильнув губами ко лбу Рамут. И добавила сурово и холодно, обращаясь к Вуку: — Прошу покинуть мой дом, ты и так достаточно злоупотребил нашим гостеприимством.
   — Как прикажешь, госпожа, — поклонился тот.
   — Матушка... Пусть он останется, — еле слышно прошептала Рамут. — Не гони его.
   — Тебе нужен покой, — возразила Северга. — Зайдёт позже, а сейчас пускай выметается.
   Да, дружелюбием к нему она не воспылала, но хотя бы больше не пыталась убить — и то хорошо. Вук склонился и с ласковым поцелуем шепнул:
   — Твоя родительница права, милая. Отдыхай. Завтра я непременно зайду проведать тебя.
   «Вот только кого я увижу завтра? — с горечью подумала девушка. — Тебя или твоего брата-близнеца?»
   Вопреки опасениям врачей, хуже ей не стало. Напротив, знобить Рамут стало меньше благодаря жаропонижающим пилюлям, но вот слабость упорно оставалась. После необычайно резвого прыжка из окна, совершённого ею в сильнейшем порыве спасти Вука, она опять не могла ходить, а садилась лишь с посторонней помощью. Врачи дежурили у её постели по очереди, разговорчивые и весёлые Ульвен и Эрльрид умело развлекали её болтовнёй, чтением вслух и смешными историями, коих они знали великое множество.
   — Благодарю вас, сестрицы, — с признательностью говорила она им. — Что бы я без вас делала!
   В обед ненадолго приходила со службы матушка, чтобы искупать и переодеть Рамут. Никому другому она это дело не доверяла. А после её ухода, выждав четверть часа, являлся Вук, и каждого его появления Рамут ждала с холодком тревоги. Каждый раз, когда она слышала его поступь за дверью, сердце колола маленькая иголочка, а пальцы коченели: кто перед нею предстанет — Вук, который нарисовал её портрет в своей тетради, или его зловещий двойник? Но приходил всегда первый — Рамут сразу узнавала его по любящему взгляду и ясной улыбке. Наставало обеденное время, и он поил невесту тёплым мясным отваром и молоком. Одной рукой он поддерживал её в сидячем положении, а другой подносил ко рту девушки чашку. Ей нравилось, когда он, щекоча дыханием её ухо, нежно шептал:
   — Ладушка моя...
   О Реттгирд Рамут с ним не решалась заговорить, но он будто прочёл её мысли и сказал:
   — Перевод твоей знакомой в Берменавну отыграть назад нельзя, увы. Но я постараюсь убедить её матушку отпустить младшую дочурку к старшей. Думаю, я смогу устроить воссоединение любящих сестёр. Пусть твоё сердце будет спокойно.
   Рамут могла только уткнуться ему в плечо, а он с улыбкой шепнул:
   — Ну, я заслужил прощение, моя прекрасная госпожа?
   От этого церемонного обращения, «моя прекрасная госпожа», веяло холодком того, другого Вука, и Рамут знобко поёжилась. Однако смеющиеся глаза будущего супруга ласково искрились, и она поняла, что он шутит над той, тёмной и холодной частью себя.
   — Если я прощён, поцелуй меня, ладушка.
   И его губы оказались совсем близко — от Рамут не потребовалось сколько-нибудь заметного усилия, чтобы к ним дотянуться.
   Он старался не встречаться с хозяйкой дома, но если Северга его заставала, не спешил спасаться бегством, и это спокойное достоинство в нём тоже очаровывало Рамут. Насчёт свадьбы матушка сказала так:
   — Детка, пусть будет так, как хочешь ты. Тебе жить с ним, не мне. Но если до меня дойдёт хотя бы один слух, что он ведёт себя с тобою недостойно... Ты меня знаешь.
   Рамут знала её даже слишком хорошо. А между тем до свадьбы оставалось совсем чуть-чуть, а слабость всё не проходила. Рамут уже могла понемногу вставать, но от долгого пребывания на ногах у неё начиналось головокружение, вплоть до обморока. Ударили первые заморозки, ещё не очень крепкие, но когда девушка приоткрывала окно, чтобы глотнуть воздуха, в холодном ветре, который касался её лица, чувствовался запах зимы — острый, суровый и чистый.
   Матушка ушла на службу, а Рамут после завтрака пыталась разминаться, прогуливаясь по лестнице, когда дом оповестил о приходе высокой гостьи:
   «Её Величество Владычица Дамрад!»
   От ходьбы по ступенькам у Рамут выпрыгивало из груди сердце, а в глазах потемнело, и именно в этот злополучный миг Дамрад захотелось её застать...
   — Дом, впусти, — еле выдохнула девушка, навалившись на перила всем весом, чтоб не упасть.
   У неё было всего несколько мгновений, чтоб перевести дух, выпрямиться и спуститься: не пристало встречать Великую Госпожу в скрюченном положении, да ещё и стоя на лестнице выше её. Рамут успела, но это стоило ей огромных усилий: сердце дико стучало, колени подкашивались. Дамрад вошла не одна, её сопровождал Вук, а следом прислужники внесли нечто, висевшее на вешалке и завёрнутое в чехол из плотной ткани. Владычица, затянутая в строгий чиновничий кафтан, в чёрной шляпе с белыми перьями и зеркально сверкающих сапогах, остановилась и окинула оценивающим взглядом обстановку дома. Вук принял у неё плащ и повесил на услужливо подлетевшую вешалку. Рамут всматривалась в него, чтобы понять, который из Вуков перед ней сейчас, но в присутствии Дамрад жених держался непроницаемо.
   — Здравствуй, милое дитя, — молвила Владычица, изгибая в сладкой улыбке свои высокомерные губы. — Вук доложил мне, что ты заболела, и свадебное торжество под угрозой срыва. Рада видеть, что ты на ногах.
   Рамут стояла из последних сил, незаметно за спиной вцепившись в перила. Чтобы поклониться, ей пришлось их выпустить, и она тут же пошатнулась. Упасть ей не дал Вук, в мгновение ока очутившись рядом и подхватив девушку на руки. Теперь, когда Дамрад не видела его лица, он на миг отпустил чувства на волю, скинув холодную маску бесстрастия. Сердце Рамут тепло ёкнуло: её держали неравнодушные, ласковые руки любящего Вука, а не Вука — холодного чудовища.
   — Да, похоже, рано я обрадовалась, — покачала Дамрад изящно причёсанной головой, озабоченно подходя к ним и заглядывая молодой навье в глаза. — Ты ещё совсем слаба, милая. Что же нам делать? Свадьба послезавтра, а ты на ногах не держишься!
   Они поднялись в комнату Рамут. Вук уложил её в постель и заботливо разул, прикрыл одеялом, а Владычица присела в кресло, опираясь на роскошную трость с золотым, осыпанным алмазами набалдашником; оставить её в подставке вешалки она не пожелала и носила с собой.
   — Может быть, стоит перенести свадьбу, Великая Госпожа? — предложил Вук.
   — Может быть, и можно было бы, — ответила Дамрад. — Но ты сам понимаешь: приглашения уже разосланы, гости составили свой распорядок дел так, чтобы освободить именно этот день... Оповещать их о перенесении торжества следовало заблаговременно, тогда это было бы в рамках приличий. Но выздоровление Рамут идёт не так быстро, как мы понадеялись, увы. Ума не приложу, как теперь быть!
   — Владычица моя, болезнь невесты — причина более чем уважительная, — почтительно заметил Вук. — Я уверен, гости вполне поймут и простят.
   — Это так, но всё равно не хотелось бы причинять стольким людям неудобства. Все они — уважаемые и очень занятые особы, — возразила Дамрад. — Ты и сам таков; вот скажи, тебе при твоей загруженности делами легко было бы освободить целый день для похода в гости?
   — Пожалуй, не так легко, но я бы что-нибудь придумал, государыня, — с поклоном ответил Вук.
   — Допустим, — гнула своё Дамрад. — Но вот ты выкроил день, отменил дела и перенёс все встречи, а тебе вдруг в последний миг сообщают, что принять тебя не смогут. Что бы ты испытал? Досаду? Более чем уверена, что ты был бы в ярости! День потерян, опять всё надо перекраивать... Хотя, — добавила она со вздохом, обращая пронизывающий взор на Рамут, — с другой стороны, не хотелось бы и мучить нашу милую невесту празднествами — в её-то состоянии! Она ещё не до конца оправилась и вряд ли выдержит целый день на ногах... Да она и получаса не продержится!
   — Получается, мы в безвыходном положении, моя госпожа, — развёл руками Вук.
   Дамрад решительно встала, прошлась по комнате, блестя голенищами сапогов.
   — Выход есть всегда, — сказала она, подчеркнув свои слова движением трости. — Сколько раз невеста должна появиться перед гостями? Сверься-ка по своей папке.
   Пресловутая кожаная папка с порядком проведения свадьбы была у Вука с собой. Он насчитал ровно пятнадцать пунктов, где присутствие невесты являлось необходимым.
   — Оставим только три самых важных, без которых никак не обойтись: обряд в храме, первое приветствие гостей и свадебный танец молодожёнов, — распорядилась Дамрад. — А всё остальное время пусть невеста отдыхает, для этого ей будет предоставлена самая удобная гостевая опочивальня во дворце. Думаю, таким образом мы и приглашённых не обидим, и нашу дорогую Рамут не слишком утомим.
   Карандаш в пальцах Вука проставил галочки.
   — Так и запишем, государыня. А как прикажешь объяснить гостям столь ограниченное присутствие невесты на празднике?
   — Просто скажем, что она по некоторым уважительным обстоятельствам должна отлучаться со свадьбы, — сказала Дамрад, опять описав сверкающим набалдашником трости дугу в воздухе. — О том, что она не совсем здорова, сообщать, я думаю, не стоит: это омрачит всем праздничное настроение.
   — «По некоторым уважительным обстоятельствам должна отлучаться со свадьбы», — проговаривая, записал Вук на полях. — Всё так и будет сделано, Великая Госпожа.
   Потом Дамрад расспросила Ульвен и Эрльрид о ходе лечения Рамут, выпила чашку отвара тэи и собралась отбывать по делам, но вдруг, насторожившись, замерла на миг. Стремительно шагнув к двери, она распахнула её и окинула торжествующим, смешливо искрящимся взглядом испуганно отскочившую Темань.
   — Нехорошо подслушивать, о прелестнейшая из гражданок моего государства! — проворковала она. Таким ласково-томным, мурлычущим и тягучим тоном она обычно говорила с хорошенькими, нравящимися ей особами женского пола.
   — Прости, государыня, — пробормотала Темань. — Я... Я только хотела проведать Рамут. Я не знала, что ты здесь...
   Дамрад не позволила ей уйти, преградив дорогу тростью.
   — И обманывать тоже не к лицу столь изумительной во всех отношениях госпоже, — приподняла она подкрашенную бровь. — Дом объявил о моём приходе, так что ты не могла не знать — просто пряталась от меня всё это время, дожидаясь, когда я наконец уберусь восвояси!..
   Темань стиснула пальцы замком, то краснея, то бледнея, а Владычица торжествовала и забавлялась. Запечатлев поцелуй на изящном запястье своей красивой подданной, она проговорила с томным придыханием:
   — Ты не спрячешься от меня, Темань. Даже на краю света.
   Скользнув пальцем с холеным коготком по её подбородку и обдав её жаром пристального взора, Дамрад кратко поклонилась Рамут и врачам, после чего развернулась и устремилась прочь из дома.
   — Вук, прощайся со своей суженой, мы отбываем! — воскликнула она на ходу, взмахнув тростью напоследок.
   Вук, держа папку под мышкой, провожал Владычицу сурово-верноподданническим взглядом, пока она не скрылась из виду. Потом его взор, уже совсем другой, согревающий и ласковый, обратился на Рамут. Чмокнув её в щёку, он шепнул:
   — Всё будет хорошо, моя ладушка. Ни о чём не волнуйся. Мы там твой свадебный наряд привезли... Как будешь в силах — примерь.
   Наряд Рамут надела сумрачным и снежным утром. Над городом кружились белые хлопья, устилая улицы слоем искрящейся, холодной пудры. Матушка с Теманью помогали девушке облачаться. Белая рубашка прохладно скользнула на тело, а сердце тоскливо заныло: нет, не семейное счастье ждало впереди, а битва, в которую она сама бросилась. Не могла иначе. Из зеркала на неё смотрела молодая навья с серьёзными, мрачноватыми бровями и синими льдинками глаз, облачённая в чёрный кафтан с серебристыми лацканами и отворотами рукавов, пышными задними фалдами и сверкающими алмазными пуговицами. Рамут понятия не имела, сколько всё это стоило, её кошелька затраты не облегчили. Да и не имело это значения. Темань укладывала ей волосы, украшая их ночной шёлк звёздами драгоценных шпилек, а матушка в парадном мундире стояла у окна и сумрачно теребила подбородок. Повернувшись к дочери и бросив на неё остро блестящий, испытующий взор, она будто спрашивала: «Ты уверена, что делаешь правильный шаг?» Рамут улыбнулась. «Да, матушка. Так надо. Я должна это сделать», — ответила она безмолвно, одним сердцем.
   Темань в изящном бежевом наряде с кружевом заметно нервничала: это было видно по её сведённым бровям и замкнутому, холодному взгляду. У неё из головы, очевидно, не шла Дамрад... Но она вынужденно ехала на торжество.
   Дом возвестил о прибытии свадебной повозки.
   — Ну что, детка? Едем, — проронила матушка, подавая Рамут руку. — Давай, потихоньку. Не спеши, я рядом.
   Жёсткий высокий ворот её форменного кафтана мерцал золотой отделкой, наплечники с богатой бахромой делали её плечи шире, голенища сапогов зеркально сверкали. Всё это вкупе с непроницаемым льдом взгляда составляло холодный служебный панцирь, под которым пряталось сердце — тайна для всех и открытая книга для Рамут.
   Снег падал на крышу чёрной раззолоченной повозки и на плечи дюжих носильщиков, по случаю тоже нарядно приодетых. Вдыхая холодный воздух улицы, Рамут собиралась с силами на крыльце после спуска по лестнице.
   — Как ты? — тихо спросила матушка. — Может, мне отнести тебя?
   — Всё хорошо, дойду, — сквозь зубы процедила девушка.
   Упрямо стиснув зубы и едва не теряя сознание от бешеного сердцебиения, она ступала щегольскими сапогами по скрипучему снегу. Матушка открыла перед нею дверцу и помогла забраться на сиденье, при этом успев заботливо откинуть из-под Рамут её атласно лоснящийся чёрный плащ с серебристой подкладкой, чтоб она его не помяла. Темань забралась в повозку и уселась, поморщившись: то ли обитое бархатом сиденье казалось ей неудобным, то ли у неё что-то болело...
   — Трогайте, — коротко бросила Северга приказ носильщикам. И добавила, обращаясь к Рамут: — Если тебе станет трудно сидеть, склонись ко мне на плечо.
   — Да всё хорошо, матушка. Не тревожься ты за меня так. — Рамут усилием воли заставила неподатливые уголки губ приподняться.
   А Северга проворчала:
   — Не могли они, что ли, весь этот балаган отложить на несколько дней?.. Тащить тебя туда больную — просто издевательство.
   — Ничего, — проронила Рамут, тихонько и успокоительно поглаживая её рукав. — Я выдержу. Всего три раза показаться гостям — это сносно.
   Дворец Белая Скала подпирал небо острыми шпилями — ледяная громада, причудливое и захватывающее дух детище зодческого гения Вороми. Повозка ныряла в арки вычурных ворот, пересекая внутренние дворы, пока наконец не очутилась перед огромным крыльцом с несколькими площадками. Если бы Рамут могла, она взлетела бы на него всего за три прыжка по ступенькам из хмари, но сейчас её хватило только на один лестничный пролёт. Запыхавшись, она остановилась на площадке и повисла на руке у матушки. Та опять буркнула:
   — Надо же было отгрохать такое крыльцо!.. Кому только в голову пришло... — И осеклась, вспомнив, кто являлся автором этого помпезного шедевра. Всё здесь было пропитано молчаливым духом её родительницы, и Северга пробормотала, к ней и обращаясь: — Прости... Но ты правда с размерами переборщила, матушка.
   С этими словами она подхватила Рамут на руки и понесла выше. Темань шагала следом, придерживая полы длинного кафтана, чтоб не волочились по ступеням.
   — Госпожа моя! Приветствую тебя в этот счастливый для нас день, — торжественно прокатился, отдаваясь холодным беломраморным эхом, голос Вука.
   Лишь перчатки и кружева на рукавах и воротнике выделялись мертвенной белизной в неизменно чёрном наряде помощника Владычицы. Он стоял на средней площадке, пронзая Рамут тёмным, как зимняя ночь, взглядом, от которого её сердце упало в морозную пустоту. Только метель свистела вокруг, только белое безмолвие окружало её, и ледяные шипы безысходности пронзали душу. Никого, кто помог бы ей... Лишь руки матушки держали её на краю разинувшей мертвенный зев пропасти под названием «битва». И несколькими ступеньками выше её ждал враг — зверь с холодными глазами. Он вернулся, чтобы отвести её к алтарю Маруши и назвать своей женой.
   Рамут невольно вцепилась в плечи матушки и прильнула к ней, ощутив себя беспомощной. Не волчицей — маленьким щенком, причём больным и слабым. Как же не вовремя приключился с нею этот недуг!.. По холодеющим щекам потекли тёплые струйки, и Рамут судорожно задышала, пытаясь удержать слёзы внутри, но горло только сжималось отчаянно и солоно. Брови матушки сурово сдвинулись, рот затвердел.
   — Детка, что? Что такое?
   — Ничего, матушка, — захлебнувшись снежным ветром, пробормотала Рамут. — Ничего...
   Северга смотрела на неё грозно, вопрошающе.
   — Если что-то не так, только скажи, милая. Одно твоё слово — и я не отдам тебя ему!
   Среди снежного одиночества Рамут воскрешала в своём сердце светлое иномирное небо и тёплый шорох трав. Закрыв глаза, она впускала в грудь их дыхание и улыбалась грустно-ласковым глазам настоящего Вука. «Вернись», — окликала она его всей своей дрожащей душой...
   Но в глазах жениха мерцал только зимний мрак. Он протягивал к ней руки:
   — Иди ко мне, моя прекрасная госпожа. Нас ждёт алтарь.
   Последние слезинки скатились по щекам, Рамут с решимостью сжала губы, становясь, должно быть, похожей на родительницу.
   — Всё хорошо, матушка, отпусти меня, — глухо прорвались слова из её сдавленного горла.
   Не могла Северга не отдать её: всё было уже давно решено, гости и Владычица ждали, но самое главное — Рамут не имела права отступать перед холодноглазым зверем. Ради настоящего, любящего Вука. Ради его души и сердца, за которые она считала себя в ответе. Он не откликнулся, у неё не получилось его разбудить, но надежда жила, трепетала пламенем свечи на ветру.
   Стальные руки приняли её из объятий матушки. Чужие, жёсткие, не знавшие жалости и ласки, не умевшие дарить тепло. Глаза дышали зимой совсем близко, и сердце обрастало инеем от одного взгляда в них.
   — Ты не ступишь ни одного шага своими ножками, милая госпожа, — гулко отозвалось эхо его голоса в сиротливой, как пустой выстуженный дом, душе Рамут. — Я отнесу тебя к алтарю, и тебе даже не придётся напрягаться.
   Храм Маруши был включён в совокупность дворцовых построек. Жрицы в алых мантиях уже встречали жениха и невесту с зажжёнными светочами в руках. Их пение сливалось в тягучий гул, который возносился хищной острокрылой птицей к сводам потолка. Вук с Рамут на руках шагал по зеркально-гладкому мраморному полу, и каждый стук его каблуков вонзался гвоздём в сердце девушки. Похолодевшие пальцы, переплетённые в замок, тряслись, и она сильнее стискивала их, чтоб скрыть это. Но Вук всё чуял.
   — Не дрожи, милая госпожа, не бойся. Всё будет хорошо.
   «Всё будет хорошо», — эти слова сказал он ей, когда его глаза были тёплыми, а с губ срывалось нежное «ладушка». Этот отзвук в памяти — всё, что осталось от того удивлённого счастья, которое Рамут испытала с возвращением истинного Вука.
   Он поставил её на ноги перед алтарём. Огромная белая волчица взирала янтарными глазами вдаль, окружённая плошками с огнём, а жрица потребовала у жениха и невесты по капле крови. Потом они пили из кубка... Солоноватое, тёплое. Жёсткий палец служительницы поставил им по круглой влажной метке между бровями.
   Их объявили супругами перед ликом богини. Рамут оглянулась: матушка стояла каменно-суровая, в её глазах отражался острый отблеск всех огней. Она, суровый воин, не могла выиграть за дочь эту битву, Рамут должна была справиться сама, но душа девушки сжималась в тоске. Она старалась крепиться, но ноги подводили её — пришлось вцепиться в Вука. Он тут же снова подхватил её.
   — Ну, вот и всё, моя повелительница. Сейчас появимся перед гостями — и ты сможешь пойти отдыхать.
   Рамут мёрзла в его руках. Её пронизывала тоскливая стужа, снежинки таяли на ресницах, превращаясь в холодные слёзы. Перед огромными раззолоченными дверями Вук поставил её на ноги и, заботливо поддерживая под локоть, негромко осведомился:
   — Как ты себя чувствуешь, госпожа? Ты в состоянии идти к гостям сама?
   Рамут молча пыталась собраться с силами. Зябкие мурашки слабости и обморочный звон в ушах накрыли её, и она, пошатнувшись, привалилась к плечу супруга: другой опоры рядом не было.
   — Вижу, моя госпожа, — сказал Вук и, не раздумывая, снова подхватил её.
   Музыка и обилие незнакомых лиц оглушили Рамут. Ноги Вука ступали по лепесткам цветов, безжалостно сминая их, лицо застыло в мраморной непроницаемости, а на сыпавшиеся со всех сторон поздравления он отвечал краткими кивками. Дамрад ожидала их стоя, облачённая в белый наряд.
   — Ну, вот и свершилось сие счастливое событие! — Ядовито-прохладный мёд её голоса тёк звучно и милостиво, но Рамут мучило от него горькое послевкусие. — Вук, Рамут, поздравляю вас!
   Владычица оказала молодожёнам честь, взяв на себя обязанности по выдаче им брачного свидетельства. Чтобы поставить подпись в большой, толстой книге с желтоватыми страницами, Рамут пришлось снова встать на ноги. Перо вывалилось из непослушных деревенеющих пальцев и оставило кляксу. Расписывались они красными чернилами, и клякса алела кровавым пятном...
   — Ничего, ничего, — успокоила Дамрад. — Ничего страшного, дорогая.
   Кое-как Рамут всё же вывела подпись. Вук, для того чтобы сделать то же самое, вынужден был отпустить её, но девушку вместо него поддержала твёрдая, заботливая рука матушки. Немного порадовало её только присутствие среди гостей врачей из Общества, которые подошли поздравить сестру по науке. Для них у Рамут нашлась даже улыбка — слабоватая, измученная, но всё же искренняя.
   — Ну, вот и всё, теперь отдыхать, — сказал Вук. И добавил, обращаясь к Дамрад: — С твоего позволения, государыня.
   Дамрад милостиво и понимающе кивнула. Напоследок поклонившись гостям, её помощник подхватил Рамут и понёс по бесконечным гулким коридорам.
   Из объятий Вука девушка попала в плен холодного шёлка широкой постели. Чёрно-белая спальня располагалась на другом конце огромного дворца, и сюда не доносились звуки музыки. Кровать на ступенчатом возвышении венчал чёрный балдахин на витых столбах, белые наволочки подушек обрамляла мрачноватая паутина чёрного кружева, и комната оставляла впечатление чопорной чистоты и холодного покоя, хотя в ней и горел камин, призванный создавать уют. Но даже огонь за мощной решёткой казался печальным укрощённым зверем — нехотя потрескивал и вяло лизал невкусные, седые от пепла дрова.
   — Здесь тихо, не правда ли? — молвил Вук, поправив чёрное атласное одеяло. — Отдыхай, моя госпожа, ничто тебе не помешает. Уборная находится вон за той дверцей, всего в паре шагов от кровати... А если проголодаешься, дворец подаст тебе кушанья с праздничного стола — только дай знать.
   — Благодарю, — проронила девушка, поёжившись.
   А Вук, нависая над нею с жутковато-пристальным взором, добавил:
   — Если позволишь, я буду время от времени навещать тебя здесь. Если тебе потребуется помощь, но будет трудно говорить, дёрни вот за этот шнур над изголовьем, дворец сразу передаст мне твой зов. Кажется, всё... У тебя есть какие-нибудь пожелания? Всё, что угодно, только скажи.
   — Если можно, книгу, — попросила Рамут.
   Дворец тут же доставил в спальню столик с несколькими стопками книг на любой вкус. Вук стоял почтительно-прямо, ожидая от супруги распоряжений или каких-либо слов, и отблеск пламени в камине не согревал, а лишь подчёркивал льдистую непроницаемость его глаз.
   — Что-то ещё, моя госпожа? Прикажешь остаться или уйти?
   Остаться... Рамут не представляла себе уединения с ним — холодноглазым, чужим, зловеще-учтивым. Она не знала, о чём говорить, в присутствии новоиспечённого супруга на неё накатывала гулкая, непобедимая немота, которая смыкала губы властной предобморочной тяжестью.
   — Больше ничего, благодарю, — еле слышно ответила Рамут. — Ты можешь идти к гостям.
   Вук поклонился.
   — Слушаюсь, госпожа. Хорошего тебе отдыха. Если что — я тут же явлюсь, только позови.
   Краешек его чёрного плаща, скользнув, исчез за дверью, которая мягко закрылась следом. Оставшись одна, Рамут некоторое время просто лежала, угнетённая неприветливым чёрно-белым пространством спальни. Она чувствовала себя узницей здесь — совсем как огонь за каминной решёткой. Её тёплое, живое, мятущееся сердце сковала эта мраморная тишина, а чёрные кружева наволочек оплели и затянули душу угольными паутинными узорами.
   Праздника было совсем не слышно, как будто во дворце и не гуляли сотни гостей. Рамут от нечего делать взяла ближайшую книгу, до которой смогла дотянуться, полистала. Ей попался солидный исторический труд, написанный тяжеловесным слогом, от которого мозговые извилины склеивались, а веки смыкались. Предложения ползли огромными глыбами в четверть страницы — попробуй, разгрызи их в поисках смысла... Это было подходящее чтение на сон грядущий — и не захочешь, а уснёшь. Прикрыв пальцами зевок, Рамут оставила толстый том в золочёном переплёте рядом с собою на одеяле и откинулась на своё чёрно-кружевное изголовье.
   Всё-таки неуютным был дворец — Рамут даже казалось, будто к ней возвращался озноб. Мертвенное сочетание чёрного и белого в обстановке спальни давило и навевало странную, неудобоваримую дрёму, от которой тело ныло, будто Рамут лежала не на мягкой постели, а на голых досках, утыканных сучками и гвоздями. Нутро распирала тяжесть, точно желудок пытался справиться с пригоршней сухих камушков. Ни есть, ни пить не хотелось, во рту стояла неприятная горечь.
   Эта дремота затянула Рамут в тошнотворный, головокружительный танец, который больше измучил её, чем принёс отдых. Ей показалось, что прошла вечность, но изнуряющее полузабытьё выключило её из яви всего на полтора часа. Захлопнув крышечку карманного измерителя времени, Рамут откинулась на подушку и закрыла глаза. Под веками ползли красноватые сполохи, виски сдавливала тупая боль.
   — Любезный дворец, могу я получить немного воды? — сипло попросила она.
   К ней тут же плавно подлетел серебристый поднос с хрустальным стаканом, на три четверти полным прохладной воды — кристально чистой и вкусной, которая блаженной свежестью пролилась в горло и слегка взбодрила. Огонь всё так же унылым узником трепыхался за решёткой камина. Повернувшись на бок, Рамут с тоской думала о Вуке — не о том, который недавно покинул спальню, а о настоящем, чья усталая душа была исполнена печали и любви. Он ушёл, уступив место холодному чудовищу с вкрадчиво-любезным, но навевающим жуть обхождением... Дозваться бы, докричаться!.. Пусть бы он вернулся: с ним Рамут было неизмеримо легче, светлее. Но её зов одиноко тонул в толще безысходности, ледяной и бездонной, как зимняя ночь в горах.
   — Моя госпожа, — всколыхнул чёрно-белую тишину спальни знакомый пугающий голос. — Прости, что тревожу твой драгоценный отдых... Я пришёл узнать, как ты себя чувствуешь.
   А вот и он — лёгок на помине... Увы, не тот, кого звала Рамут. Стук каблуков, колыхание чёрного плаща — на Рамут словно зимним ветром повеяло. Ей не хотелось смотреть в эти голубые льдинки глаз, она берегла от их мертвящего взгляда едва живой огонёк своей души.
   — Благодарю, я немного поспала, — скупо и сухо отмерила она несколько слов.
   Вук взошёл по ступенькам к кровати, присел на край и запечатлел поцелуй на руке Рамут, не сводя с неё пристально-пронзительного взора.
   — Как ни крути, а праздник без прекрасной новобрачной — не тот, каким мог бы быть, увы... Мне очень не хватает тебя, моя бесценная госпожа.
   Рамут молчала, чуть отвернув лицо. Огонь в камине с появлением Вука ещё больше присмирел, сник, потрескивая совсем робко.
   — Ты не проголодалась, моя повелительница? Не желаешь никаких кушаний? — Вук склонился над нею, нарочно ища встречи с её взглядом и не выпуская её пальцев из своей руки.
   — Нет, я не голодна. — Рамут была сейчас слишком слаба, чтобы вступать с его взглядом в противоборство, и опустила веки.
   — Не забывай, моя госпожа, тебе необходимо подкреплять силы для скорейшего выздоровления, — заметил Вук значительно, вкрадчиво, почти ласково. Впрочем, даже когда его голос смягчался, глаза оставались всё теми же твёрдыми ледышками.
   — Я помню. Как только я почувствую голод, я обращусь к дворцу. — Лицо Рамут сковала каменная неподвижность, не хотелось открываться перед мужем даже малейшим движением бровей. Рядом с ним её всегда охватывало оборонительное напряжение.
   — Хорошо, моя прекрасная супруга, не буду тебе докучать. Отдыхай. — Вук поднялся и поклонился, чёрным призраком соскользнул по ступенькам.
   Рамут упорно смотрела в окно и ждала, когда он поскорее освободит её от своего тяжёлого общества, однако маленькая беспокойная иголочка кольнула её, и девушка всё-таки взглянула Вуку вслед. А он, словно ощутив её взор лопатками, остановился и круто повернулся к ней лицом, статный, прямой и сильный, внимающий каждому её слову — жуткий, могущественный слуга, каратель, палач. Их глаза встретились, и душу Рамут обожгло голубым холодом...
   Она боялась, что он читал её мысли, что он видел в её сердце луг с бело-жёлтыми цветами и ослепительное небо другого мира — то сокровенное, что она хотела уберечь от его убийственного, всепроникающего взора.
   — Что-то ещё, моя госпожа?..
   Рамут зябко поёжилась от тяжёлого, как стальной панцирь, эха. Отрицательно качнув головой, она закрыла глаза. Сумрак сомкнутых век стал ей хрупким щитом, из-за которого она с содроганием вслушивалась в гулкий звук удаляющихся шагов.
   Ей оставалось только листать страницы, прихлёбывая горячий отвар тэи. Исторический труд Рамут отложила и взяла другую книгу — художественную. Её привлекло имя сочинителя: это была работа Темани. Книга повествовала о любовных похождениях женщины-воина, образ которой напомнил Рамут её родительницу, Севергу. Внешность и жизнеописание главной героини были вымышленными, но там и сям встречались до ёканья в груди знакомые чёрточки... Над военной частью повествования Темань поработала основательно: описания битв давала ярко, красочно, напряжённо, то показывая происходящее глазами героини, то взмывая над полем брани всевидящим призраком. Но главной составляющей книги стали, конечно, многочисленные любовные приключения. Любители плотских подробностей могли найти в книге усладу для своей страсти, но и чувства автор показывала тонко, мастерски и безжалостно обнажая души героев до самого последнего порыва и малейшего движения мысли.
   Несмотря на лёгкий, яркий, образный слог и увлекательность повествования, Рамут была вынуждена спустя какое-то время прекратить чтение: её наполняло странное и тягостное, неоднозначное чувство. Прослеживая судьбу героини на страницах книги, она невольно думала о матушке. Если разобраться, она почти ничего не знала о ней: большую часть сознательной жизни Рамут видела Севергу лишь во время её недолгих отпусков. А что было там, за этими рамками? Скольких вражеских воинов родительница убила, скольких женщин держала в объятиях? Хорошо ещё, если они вступали с нею в связь добровольно, а скольких из них Северга, быть может, принудила? Рамут знала матушкиного зверя-убийцу, но боялась представить себе, как далеко он мог зайти. Над этим девушка если и задумывалась прежде, то мельком... Всё собою затмевала любовь родительницы — то неуютная, колкая и странная, то неистово-нежная, самоотверженная и жаркая. Огромная. Больше, чем что-либо на свете. Ничто не могло подточить её злым червём, опорочить в глазах дочери и запятнать. Отложив книгу, Рамут решительно отмела в сторону все тени, наползавшие на это взъерошенное, суровое и клыкастое, но светлое чудо.
   За чтением незаметно промелькнули ещё три часа, и в животе Рамут проснулся робкий, как огонь-узник в камине, голод. Она уже собралась попросить дворец подать ей что-нибудь съестное, как дверь спальни открылась, и вошёл Вук с подносом, полным праздничных яств.
   — Моя госпожа, прости за вторжение... Прошло уже много времени, а ты до сих пор не принимала никакой пищи. Это не могло не беспокоить меня. Я принёс тебе всё самое лучшее со свадебного стола, отведай, прошу тебя.
   Вук поставил поднос на одеяло, присел подле Рамут и принялся кормить её буквально со своих рук — держал тарелку с кушаньем перед нею, заменяя собою столик. Он заставил её попробовать все блюда — хотя бы по кусочку от каждого.
   — Благодарю, в меня больше не лезет, — пробормотала девушка, отстраняя очередную тарелку.
   Даже забота Вука угнетала. Под его пристальным взором кусок застревал в горле — Рамут почти не ощущала вкусов и глотала всё через силу, сквозь тошнотворный ком. Она была готова всё отдать, лишь бы луг с цветами и Солнце в иномирном небе остались невредимы, чтобы супруг не обнаружил их, не вырвал из её сердца и не увёз в чёрной повозке на казнь...
   — Кушать необходимо, моя госпожа, — молвил он, бережно промокая салфеткой мокрые после ополаскивания пальцы Рамут. — Ты должна поправляться.
   После еды Рамут почувствовала потребность посетить уборную, но просить Вука о помощи не хотела. Подождав, пока он уйдёт, она медленно села, спустила ноги на пол и долго сосредотачивалась, собиралась с силами. Петля из хмари уже была готова ей послужить опорой, когда в спальню, сверкая пуговицами и парадными наплечниками, вошла матушка.
   — Как ты тут, милая? Ты что-нибудь ела?
   Вот чья забота вызывала на глазах Рамут колкие предвестники тёплых слёз, а на губах — дрожь улыбки... Вот чьим объятиям она доверяла безоговорочно и выбрала бы их даже для своего смертного одра.
   — Да, матушка, мне принесли поесть. Я... Я хочу встать.
   Севергу не нужно было просить, она уже сама помогала Рамут подняться, поддерживая сильными руками. Девушка позволила ей проводить себя только до двери уборной, внутри она с горем пополам справилась сама. К её услугам была душистая тёплая вода, мягкое полотенце и большое чистое зеркало. Глянув на своё отражение, Рамут поморщилась. Хороша новобрачная: бледные щёки, серые губы, круги под глазами...
   На выходе её чуть обнесло, но матушка была наготове — подхватила и уложила в постель, укрыла и присела рядом. Рамут хотелось прижаться к её руке, жёсткой, с мозолистыми пальцами, обрамлённой белым кружевом и отворотом рукава парадного мундира.
   — Гульба, конечно, с размахом, — поделилась впечатлениями матушка. — Страшно представить, сколько денег во всё это вбухано... Мне за десять лет службы не заработать столько. Ты только представь: в одном водомёте — сливки, в другом — вино, в третьем — хлебная вода... Черпай и пей. А яства-то, яства! Цветы из мясной нарезки... Сладкий пирог в виде огромной птицы. Но я сладкое не люблю, ты знаешь. А пляски! Сколько народу задействовано... Наряды какие! Ну, и Санда, конечно, главная плясунья.
   — Я рада, что ты веселишься, матушка, — вздохнула Рамут.
   — Я не поклонница светских сборищ, это ты тоже знаешь... Только ради тебя здесь. — Рука родительницы скользнула по волосам девушки. — Тут у тебя тихо, совсем ничего не слышно. Удобно тебе? Не мёрзнешь?
   Рамут прильнула щекой к её руке. Она провела бы так целую вечность... Не могла матушка ей помочь в незримой битве, но сила её любви наделяла Рамут крыльями за спиной.
   — Что-то огонь слабоват, — заметила Северга, бросив взгляд на камин. — Дворец, будь так любезен, прибавь жару!
   Тут же всё было исполнено по её слову: в каминной нише добавилось поленьев, а пламя с шумом и жарким треском ожило, задышало, поднялось и разрослось, трепеща рыжей гривой. Впрочем, решётка всё равно запирала его в неволе.
   — Так-то лучше, — сказала матушка. — Главное, чтоб ты не мёрзла, детка. Одеяло у тебя тёплое? — Она просунула руку внутрь, проверяя. — Пойдёт... Тебе что-нибудь нужно, родная? Может, книжку подать?
   Дочитывать книгу Темани Рамут не хотелось. С помощью матушки она нашла в стопке сборник врачебных статей за прошлый год и остановила свой выбор на нём.
   — Я посижу тут с тобой, — сказала родительница, устраиваясь в изголовье постели и подкладывая себе под спину подушку. — Устала что-то от суеты, в глазах пестрит...
   Дабы не скучать, она тоже решила что-нибудь почитать. Её взгляд упал на книгу Темани.
   — А ну-ка, что там пишет моя половина? — И Северга взяла сие произведение в руки.
   Рамут пожалела, что не спрятала эту книгу под одеяло. Узнает ли себя матушка в главной героине, понравится ли ей, как выведен её образ? Неловкость угловатой глыбой распирала изнутри. Препятствовать было поздно, и она со вздохом открыла свой сборник статей.
   Матушка читала не всё подряд. Одолев десяток страниц, она пролистывала чуть вперёд, останавливалась выборочно на некоторых местах, хмыкала.
   — Взялась всё-таки о войне сочинять, — проговорила она с усмешкой. — Не послушала меня... Ну, ничего так, бойко написано. Пожалуй, даже получше, чем у тех писателишек, которых мне когда-то доводилось листать.
   Если бы Темань слышала, она, вероятно, должна была бы расценивать это как высшую похвалу из уст суровой супруги. О главной героине Северга ничего не сказала — захлопнула книгу и бросила на одеяло.
   — Говорят же им, бумагомарателям: не берись писать про то, в чём не смыслишь... Нет же, всё равно лезут не в своё дело... сочинители, в рот им хвост драмаука, — зевнула она. — А у жёнушки... ничего так, недурно вышло. Охо-хо... Не могу я долго читать: носом клевать начинаю.
   Скрестив руки на груди, матушка закрыла глаза, и вскоре послышалось её сонное посапывание. Голова её клонилась на грудь, но положение тела Северга держала нерушимо — не заваливалась на бок, и руки её не падали расслабленно вдоль тела. Как настоящий воин, она умела спать в любых условиях и в какой угодно позе. Рамут было спокойно рядом с нею, но от мысли, что мгновения эти не вечны, горло горько сжималось, а печатные строчки расплывались в солоноватой дымке. В любой миг чёрная фигура Вука могла вторгнуться в их уединение.
   И она вторглась: Вук, войдя, остановился в нескольких шагах от кровати и снова почтительно склонился.
   — Я за тобой, моя госпожа: близится время нашего свадебного танца.
   Северга, проснувшись, нахмурилась и проворчала:
   — Ты в своём уме, красавчик? Какие ей пляски? Её в уборную на руках носить приходится...
   — Ничего, как-нибудь выйдем из положения, — с поклоном ответил Вук. — Не изволь тревожиться, госпожа Северга.
   Явился он не один: следом за ним в спальню вошла Темань — застёгнутая на все пуговицы, напряжённая, как сжатая пружина. От неё за версту веяло тревогой и ужасом, словно она не на празднике была, а на казни, причём собственной. «Дамрад, Дамрад», — пульсировали её зрачки. Пальцы её, слегка дрожа, привели в порядок растрепавшуюся причёску Рамут, а Вук, опустившись на колено, обул супругу, помог ей облачиться в кафтан и подхватил на руки.
   Полный гостей зал встретил их приветственным гулом и рукоплесканиями. Море плещущих ладоней и сытых чужих лиц, дождь из лепестков и шёлковых ленточек — всё это обступило Рамут суетливой круговертью, и сердце тоскливо сжалось. Взгляд искал матушку, но ту, видно, оттеснили гости. Дамрад восседала на троне, а Санда в серебристом танцевальном наряде — на скамеечке у её ног; правительница с дочерью делили на двоих одно пирожное, запивая его шипучим вином из одного кубка.
   Музыка грянула горным обвалом, почти оглушив Рамут. Её ноги были слабы, сердце после нескольких шагов рвалось из груди вместе с дыханием — как тут танцевать? Но Вук нашёл выход: он поставил её на островок из хмари и уверенно повёл, обнимая рукой её стан. Рамут даже не приходилось двигать ногами: облачко хмари носило её на себе, а Вук кружил и вертел ею так, что у девушки в глазах рябило, а в желудке колыхалась дурнота. В какой-то миг она ощутила, что рука супруга исчезла... Он выпустил её из объятий — то ли нарочно, то ли по нечаянности. Хмарь неустойчиво пронесла её в холодящем скольжении над полом несколько мгновений, и неминуемое падение уже тянуло её в свою позорную яму, как вдруг сильные руки поймали девушку. Ощутив ладонью шероховатый наплечник и распознав туманящимся от дурноты взором лицо матушки, Рамут провалилась в тёплую, блаженную бездну облегчения.
   — Я с тобой, детка, — дохнула ей на ухо Северга. — Этот засранец подвёл тебя, но я никогда не подведу, помни об этом.
   Она не вернула Рамут Вуку, а закружила её на руках, легко перескакивая по островкам хмари. Это было в десятки раз пронзительнее, чем тот «украденный» танец на свадьбе тётушки Бени; Рамут, обнимая матушку за плечи, тонула в снежной равнине её взгляда, которая вдруг покрылась весенними цветами. Рокот музыки нёс их над зеркально-мраморным полом, и весь мир исчез, растворился в этом кружении... Остались только надёжные объятия, два нерушимо соединённых взгляда и два сердца, бившихся рядом. Прильнув к обтянутой мундиром груди матушки, Рамут чувствовала каждый удар, и её собственная грудь откликалась таким же сильным, трепетным биением.
   — Ты — моя, — шепнула матушка, увенчав этими словами последнее музыкальное созвучие танца.
   Никто не слышал этого, да и не должен был: эти слова предназначались только Рамут. Дамрад с Сандой не могли испачкать их порочной липкостью своего пирожного, и они прозвучали хрустально, по одному на каждое из сердец. Матушка поставила Рамут на ноги, но по-прежнему крепко поддерживала. Склонив голову в солоновато-щекотном, как слёзы, изнеможении и прильнув щекой к наплечнику Северги, девушка почти беззвучно выдохнула ответ:
   — Твоя... Навеки.
   Падающие лепестки и ленточки щекотали лицо и оседали на плечах, музыка сменилась непрекращающимся плеском сотен ладоней. Дамрад поднялась с престола, приблизилась и, перекрывая голосом рокот зала, воскликнула:
   — Превосходно! Блестящее завершение, лучше которого и быть не может! Пью за вас!
   Тут же в её руке оказался кубок золотистого вина, и правительница осушила его единым духом до дна, после чего с размаху разнесла о пол на сотню хрустальных брызг. На скулах Северги шевельнулись желваки, но жёстко сжатые губы не проронили ни слова.
   Это было последнее появление Рамут перед гостями. Празднику предстояло продолжаться ещё пару часов без неё, а она снова лежала в постели, с облегчением думая: всё, отмучилась. Впрочем, ей предстояло ещё одно дело, которое без её участия никак не могло состояться, а именно — первая брачная ночь. При мысли об этом нутро Рамут помертвело. Она просто не представляла себе, КАК...
   А Северга сурово отчитывала Вука, не стесняясь в выражениях:
   — Как ты мог её выпустить, сопля ты драмаука сушёная?! Будь она здорова — ничего, устояла бы, но она ещё больна! И могла упасть! Как после этого я должна отдавать тебе свою дочь, недоносок ты криворукий? Если уж в этом ты подвёл, как быть со всем остальным?
   Вук выслушал этот резкий выговор с каменной невозмутимостью — даже бровью не повёл, а голубые ледышки его глаз не блеснули малейшей искоркой чувства.
   — Прости, госпожа Северга, это вышло случайно. Ты можешь доверять мне всецело, я не подведу.
   Он удалился к гостям, а матушка с Теманью остались с Рамут в спальне.
   — Твои вещи уже готовы к перевозке, — глухо промолвила Северга. — Завтра они будут доставлены в ваш с Вуком дом.
   Эти слова отдались в сердце Рамут зябким эхом.
   — Я буду приходить в гости, матушка, — пообещала она дрогнувшим шёпотом. — Мы же в одном городе остаёмся, не грусти. Я каждый день стану приходить.
   Губы Северги горьковато дрогнули в усмешке.
   — Мне не впервой тосковать по тебе в разлуке, детка... Но ты права: разные концы города — это всё же ближе, чем разные земли.
   Свадебное торжество подошло к концу. В отдалённой и тихой спальне Рамут об этом узнала только по гулким шагам Вука, возвестившим о том, что пора отправляться в тот великолепный особняк. Вук вошёл не один: его сопровождала сама Дамрад. Глаза правительницы блестели от выпитого, но поступь оставалась твёрдой. Завидев её, Темань нервно вскочила со стула и метнулась в сторону уборной, но опоздала прятаться. Ей оставалось только застыть у окна бледным изваянием.
   — Я не могла не заглянуть напоследок, милая Рамут, — проговорила Владычица, склоняясь над постелью и целуя девушку в лоб. — Я желаю вам с Вуком семейного благополучия и достойного потомства.
   — Благодарю тебя, государыня. — Рамут попыталась подняться.
   — Нет-нет, не утруждайся! — Дамрад мягко надавила на её плечо, мерцая пронзительными искорками во взоре. — Лежи, дитя моё. Я прекрасно видела, чего тебе стоил свадебный танец... К счастью, твоя матушка помогла достойным образом завершить его. Даже я не смогла бы придумать лучше! Помни, дорогая Рамут: супруг супругом, а родительница останется в твоей жизни главной.
   Лицо Северги осталось холодно-замкнутым. Дамрад снова играла своими намёками, но её кровосмесительная правда причудливым образом соотносилась с правдой Северги и Рамут. Словесным выражением эти две правды совпадали, вот только смысл в них Владычица вкладывала свой.
   — Была рада увидеться с тобой вновь, несравненная Темань, — добавила Дамрад, обратив сверкающий взгляд на супругу Северги, которая, судя по всему, пыталась прикинуться статуей. Видно, она надеялась, что государыня её не заметит, но надежда не оправдалась.
   С общим поклоном-кивком Дамрад покинула спальню, и после её ухода ещё несколько мгновений висела ледяная тишина, которую оглашал треском лишь огонь в камине. Но что он, бесправный невольник, мог сделать? Разве мог он воспрепятствовать рукам Вука, которые бережно подняли Рамут и понесли по коридорам огромной мраморно-ледяной глыбы — дворца Белая Скала? С каждым гулким шагом брачная ночь приближалась, с каждой снежинкой время, оставшееся до неё, таяло... Матушка с Теманью проводили их до повозки, и Рамут успела лишь протянуть к родительнице руку на прощание. Вук почтительно придержал дверцу, позволяя им обменяться рукопожатием и поцелуем.
   — Кто станет заботится о ней в вашем доме? — желала знать Северга. — Она ещё слаба!
   — Не изволь беспокоиться, любезная тёща, — поклонился Вук. — Госпожа Рамут будет находиться денно и нощно под надёжным наблюдением, защитой и опекой.
   При слове «наблюдение» Рамут ощутила окаменение сердца... Она догадывалась, под чью опеку собирался её поместить супруг. А тот вскочил в повозку и отдал носильщикам приказ трогаться.
   — Тебе удобно, моя госпожа? — осведомился он, укрывая колени Рамут толстым пледом. — Совсем скоро мы будем дома: эти ребята — быстрые... А пока, если тебе станет трудно сидеть, навались на моё плечо. Оно станет тебе надёжной опорой во всех смыслах.
   Повозка бесшумно мчалась сквозь пелену бесконечного снегопада. Стемнело, но город сиял своими бессонными огнями. Рамут, едва шевеля сухими губами, глухо выговорила то, что терзало её и приводило на грань ледяного ужаса:
   — Давай перенесём нашу первую брачную ночь... Отложим, пока мне не станет лучше. Боюсь, что сегодня я слишком слаба.
   Свет, падая сквозь щель занавесок, скользил полосами по лицу Вука и зажигал в его глазах искры инея.
   — Как пожелаешь, моя госпожа. Ты — владычица моего сердца и жизни, тебе и решать. Я не побеспокою тебя, отдыхай и поправляйся.
   Повозка остановилась у ворот особняка. Припорошённый снегом, дом мерцал, как праздничный пирог, а стоило Вуку с Рамут на руках подняться на крыльцо, двустворчатые золочёные двери с хрустальным перезвоном распахнулись.
   «Приветствую вас, госпожа Рамут и господин Вук. Добро пожаловать. Какие будут распоряжения?»
   — Приготовь тёплую купель и постель для госпожи, — сказал Вук. — А также лёгкий ужин на двоих. Мне пока ничего особенного не нужно.
   «Будет исполнено, господин».
   А Вук сказал:
   — Пойдём, госпожа, я тебе покажу кое-что. Уверен, тебя это порадует.
   На первом этаже располагался просторный врачебный кабинет, оборудованный по последнему слову целительской науки — не хуже, чем хирургический зал в Обществе врачей. Здесь было всё необходимое: и удобное операционное кресло, которое могло преобразовываться в стол, и шкаф с инструментами и лекарствами, и кровать для отдыха больного после лечения, отгороженная белой занавеской.
   — Здесь ты сможешь вести приём на дому, госпожа, — сказал Вук. — В твоём распоряжении всё самое лучшее для твоей успешной работы.
   Кабинет был отменным, но чему Рамут действительно обрадовалась сейчас, так это кисету с бакко и трубке, лежавшим на полочке. Даже на сердце потеплело, а нутро ёкнуло в предвкушении терпкого, согревающего горло и радующего душу дыма.
   — Вижу, чего тебе хочется, госпожа, — молвил Вук с улыбкой скорее в голосе, чем на губах или во взгляде. — Я знал, что ты порадуешься.
   Усадив Рамут в кресло в гостиной, он поднёс ей набитую трубку и зажжённую от камина лучину. Рамут с наслаждением затянулась, чувствуя, как дым делает своё дело: лёгкий, тёплый хмель заструился по жилам, унося с собой тревогу и усталость. Вроде бы и этот непривычно огромный и роскошный дом не казался столь чужим и пустым, и брачная ночь уже не так пугала. Пожалуй, Рамут выдержала бы её, но раз уж они договорились отложить сию неизбежность — так тому и быть.
   Дом подал отвар тэи и горячие лепёшечки с маслом.
   — Не дело ложиться спать на пустой желудок, — сказал Вук, разливая отвар по чашкам. — С твоего обеда прошло уже несколько часов, госпожа. Подкрепись, прошу тебя.
   В животе действительно стояла гулкая пустота, и пара лепёшечек оказалась кстати. Дом объявил, что купель готова, но Рамут внезапно ощутила неловкость. Залезать в воду и выбираться из неё без посторонней помощи было пока опасно, но не просить же об этом Вука... А тот, словно прочтя её мысли, молвил мягко:
   — Моя госпожа, если ты помнишь, мы с тобой смешали нашу кровь у алтаря... Теперь я тебе такой же родной, как твоя матушка. Не бойся и не стесняйся меня, прошу. Я готов сделать для тебя всё, оказать любую помощь, я в твоём полном распоряжении.
   Могла ли Рамут, глядя в эти глаза-ледышки, назвать их обладателя родным? Немыслимо, невозможно. Но Вук уже помогал ей разоблачаться, умудряясь почти не прикасаться к телу; оставшись в одном нижнем белье, Рамут попыталась отстранить его, но он вкрадчиво повторял:
   — Не бойся, госпожа... Я — твой супруг, мой долг — служить тебе и помогать.
   Великолепная купальная комната блестела золотом и зеркальным мрамором, вода в купели тепло обнимала, душистое мыло покрывало кожу ласковой пеной. Скинув кафтан и закатав рукава рубашки, Вук тёр мочалкой спину и плечи Рамут. После омовения он закутал её в большое полотенце и усадил на диванчик.
   — Ну вот, всё замечательно, моя госпожа, — приговаривал он. — Теперь ты можешь отправляться в постель и спокойно отдыхать столько, сколько потребуется. Больше никаких утомительных торжеств, только покой и выздоровление.
   Пахнувшая чистотой и свежестью ночная сорочка скользнула на тело Рамут, а Вук, бережно обсушив ей ступни полотенцем, подобострастно облобызал каждую, после чего отнёс супругу в спальню. Комната эта оказалась намного приятнее той, что была предоставлена Рамут во дворце: её стены скрывались за книжными полками, а огонь в камине плясал жарко, совсем не похожий на пленённого зверя.
   — Ты любишь книги, госпожа, поэтому они будут окружать и твою постель, — молвил Вук. — Всё — для твоего удобства, чтобы ты чувствовала себя здесь уютно и по-настоящему дома.
   Он ушёл, не тронув её, только пожелал спокойной ночи. В дверях Вук обернулся, и Рамут даже сквозь тёплый кокон лёгкого хмеля бакко вздрогнула, уколовшись об эти голубые искры, хищно сверкнувшие в его глазах.
   Избавившись от необходимости терпеть близость с Вуком, она выиграла покой, но не сон: курить на ночь глядя всё-таки не стоило. Бакко возбуждал умственную деятельность и бодрил, выручая во время напряжённой работы в условиях жёсткого недосыпа, но теперь Рамут не могла сомкнуть глаз. Она долго и тщетно искала дрёму в завораживающих языках пламени; огонь ей тепло сочувствовал, но не помогал. Тогда Рамут попросила дом подать ей несколько книг с полок и выбрала ту, что поскучнее. В надежде утомить глаза она погрузилась в чтение, но подстёгнутый действием бакко мозг легко справлялся с самыми заковыристыми длиннотами. «Не иначе, автор писал тоже под воздействием чего-то там, — хмыкнула она про себя. — Иначе его понять было бы просто невозможно».
   Через два часа чтения у неё всё-таки вырвался зевок. Закинув руки за голову, Рамут обводила утомлённым, но пока ещё бессонным взглядом корешки книг на полках. Следовало воздать должное тем, кто работал над обстановкой дома: превратить спальню частично в библиотеку — свежая и дельная мысль. Рамут нравилось отдыхать в окружении книг, это прибавляло комнате уюта и украшало её.
   Огонь между тем понемногу угасал: она не отдала дому распоряжения поддерживать его на протяжение всей ночи. Глядя на дышавшие остатками внутреннего жара головешки, молодая навья редкими, плавными толчками погружалась в истому, предшествовавшую сну. Синеватый полумрак мягко и колдовски давил на веки, и Рамут уже вступала на порог долгожданного сна, когда вдруг увидела над собой два холодных волчьих глаза. Постель колыхнулась под весом огромного лохматого зверя со светло-серой, серебристой шерстью, нависшего над девушкой. Он обдавал её лицо горячим дыханием, и каждый мускул его могучего тела пребывал в напряжённой готовности. Зачем он пришёл, чего хотел? Догадка набухла тошнотным комом в горле Рамут, но она не могла велеть ему уйти: челюсти сковала леденящая немота.
   Всё, что ей оставалось — это самой обернуться волчицей, зарычать и угрожающе вздыбить шерсть на загривке. Хватит ли сил на оборону, она не знала, но собрала их все в один жгучий комок ярости.
   «Не приближайся... Я не хочу, уходи!» — выстрелила она в зверя мыслью-предупреждением.
   Тот смотрел на неё синими льдинками немигающих глаз.
   «Но госпожа, а как же потомство? Разве ты не хочешь детишек?»
   «Не притрагивайся ко мне! — рыкнула Рамут. — Оставь меня в покое!»
   Зверь даже не думал повиноваться — наоборот, бесшумно и мягко надвигался, обдавая Рамут голубой вьюгой взора.
   «Успокойся, госпожа, всё будет хорошо, тебе понравится... Это будет незабываемо, поверь мне!»
   Прыжок, отчаянная борьба — и зверь придавил Рамут своим поджарым, но могучим, мускулистым телом. Постель была на его стороне: она будто превратилась в зыбкое болото, которое затягивало волчицу и не позволяло выкарабкаться из-под голубоглазого негодяя. Зажатая в ловушке между коварно податливым ложем и похотливой серой тушей, Рамут барахталась и билась, но силы подводили её. Зверь был уже внутри, орудовал в ней, с животным неистовством вторгаясь и разрушая её целомудрие. Его пасть держала её за загривок, чудовище частыми, непрерывными толчками вбивалось в неё, а она тщетно пыталась сбросить его с себя. Он был отвратителен ей до тошноты, до утробного воя, до чёрного удушья. Напоследок она умудрилась извернуться и впиться клыками в его плечо...
   ...Рамут металась в смятой постели, с хрипом скаля зубы. Не было серого чудовища с глазами-льдинками, не было грубой, ужасной случки — иного слова для этого звериного соития не подбиралось. Ничего не было, только сердце истошно кричало и билось под рёбрами, а ночная сорочка прилипла к взмокшей коже. Пот лил ручьями — холодный и липкий. Сон?.. Явь?.. Рамут шарила по простыне руками, захлёбываясь судорожным дыханием, и озиралась обезумевшими глазами. Вук побывал здесь или просто приснился? Она укусила его, но крови на постели не осталось ни капли. Сон... Значит, всё-таки сон. Вот почему она не могла толком защититься и нанести удар хмарью: всё по законам кошмара.
   Рамут долго дрожала, утихомиривая дыхание. Велев дому снова разжечь камин и подать ей чашку отвара тэи, она обводила взглядом книги: они умиротворяли, успокаивали. «Всё хорошо, хозяйка, ничего не было, это только сон», — утешали они.
   На книжных корешках плясал тёплый рыжий отблеск огня, отвар согревал взбудораженное и стиснутое до боли нутро. Вук вторгся в её сон, или это просто её страх перед близостью принял такой жуткий вид? Сейчас Рамут не могла понять решительно ничего. Уже близилось утро, и она не стала пытаться уснуть снова: боялась нового кошмара.
   Ровно в шесть в спальню постучались. Рамут вздрогнула от голоса Вука:
   — Госпожа моя, ты уже проснулась? Я могу войти?
   Сон яростными вспышками толкнулся в сознание, перехватывая дыхание, но Рамут совладала с собой. Подчинив себе стиснутое, пересохшее горло, она отозвалась хрипло:
   — Я не сплю. Входи.
   На пороге показался не серый огромный зверь, а опрятно одетый и застёгнутый на все пуговицы Вук. Белые кружева он заменил повседневными, чёрными, и только атласные канты по швам и такие же отвороты рукавов оттеняли скромное сукно его кафтана. Почтительно замерев перед кроватью на мгновение, он поклонился.
   — Доброе утро, моя драгоценная супруга. Увы, праздник кончился, возвращаются будни... Мне пора на службу, но я не могу не разделить с тобой завтрак.
   В спальню влетел низенький столик, накрытый на двоих. Поймав его, Вук поставил его на кровать и присел рядом с Рамут.
   — Хорошо ли тебе спалось, моя прекрасная госпожа? Как твоё самочувствие? — осведомился он, разливая отвар.
   «Чудовище, мерзкое чудовище», — хотелось крикнуть Рамут, но её губы лишь вздрогнули и согрелись душистым отваром. Вук ел яичницу с тонкими ломтиками поджаренного мяса, а для Рамут завтрак был приготовлен с учётом её вкусов: горячая каша с тающим кусочком сливочного масла, сырные лепёшечки и запечённые корнеплоды.
   — Благодарю, хорошо, — ответила Рамут. Голос прозвучал сухо и бесцветно.
   После завтрака стало ясно, что догадка насчёт «наблюдения и опеки» подтвердилась: по приглашению Вука в комнату вошли и поклонились два неприметно одетых господина.
   — Это Хоррем и Ирдо, — представил их Вук. — Они останутся в доме до моего возвращения и окажут тебе любую помощь. Можешь им всецело доверять. Они не дадут на тебя ни пылинке сесть, ни ветру повеять. Что бы тебе ни потребовалось — явятся по первому зову.
   Попрощавшись, Вук ушёл, и Рамут осталась одна. Просить соглядатаев о помощи она не хотела, а потому кое-как оделась сама и убрала волосы в косу. Понимая пользу движения, она принялась понемногу разминаться: поднимала тяжёлую книгу, прохаживалась по комнате, открывала окно и дышала свежим воздухом. Во время второго завтрака её навестила Ульвен, и Рамут обрадовалась ей, как лучику света.
   — Что это за господа у вас сидят? — спросила рыжеволосая навья. — Такие неприятные... Зыркнули на меня — думала, испепелят взглядами!
   — Это супруг ко мне приставил... помощников, — усмехнулась Рамут.
   — Ясно, — хмыкнула Ульвен. — Ну что ж, поздравляю ещё раз с законным браком... Как ты тут? Встаёшь понемногу?
   — Благодарю, стараюсь двигаться, — кивнула Рамут. — Постоянное лежание расслабляет ещё хуже.
   — Вот и правильно, умница, — одобрила Ульвен. — Озноб не беспокоит?
   — Кажется, он ушёл, — подумав, ответила девушка. — Только слабость ещё довольно значительная.
   Опираясь на руку подруги, Рамут показала ей дом. Ульвен похвалила врачебный кабинет и выкурила трубочку бакко, после чего засобиралась в Общество.
   — Я скажу Эрльрид, чтоб заскочила к тебе днём, — сказала она. — Молодцом держишься... Давай, не раскисай тут и поправляйся.
   После полудня привезли вещи, но у Рамут пока не хватало сил всё разобрать и разложить по местам. Одежды, обуви и белья у неё было, впрочем, немного, основную часть скарба составляли книги по врачебной науке, конспекты лекций, рукописи. Гипсовый скелет носильщики немного повредили при доставке — на черепе красовалась свежая вмятина.
   Потом Рамут навестили Темань и Эрльрид, они-то и помогли ей разобраться с вещами, после чего остались на обед. Соглядатаи сидели за общим столом, но не произносили ни слова.
   — Неприятные господа, — повторила Темань слова Ульвен, оставшись с Рамут наедине. — Зачем они здесь?
   Пришлось и ей объяснять цель их пребывания в доме. Темань помогла Рамут с омовением и переодеванием, расчесала и убрала ей волосы, а потом часа полтора развлекала её чтением вслух. Выпив отвара тэи с пирожными, она отбыла домой.
   Около восьми вечера, принеся с собой холодную тревогу ветра и снежинки на плечах, порог дома переступила матушка. Рамут сидела с книгой у камина в гостиной, а при появлении родительницы поднялась на ноги, желая показать, что уже лучше себя чувствует. Впечатление произвести удалось, но не совсем то, какое хотелось: колени немного дрогнули.
   — Не так резво, детка, побереги себя, — без улыбки молвила матушка, подхватывая Рамут под руку и твёрдо прижимаясь к её щеке прохладными с мороза губами.
   Соглядатаев матушка назвала не «неприятными господами», а «двумя сушёными какашками драмаука» — впрочем, за крепким словцом она никогда в карман не лезла. Она и в глаза им не постеснялась выразить своё нелестное о них мнение.
   — Эй, вы, слизняки, а ну, испарились живо! Нечего чужие разговоры слушать да воздух тут портить.
   У «слизняков» на их бесстрастных лицах впервые отразилось что-то вроде неудовольствия, но они предпочли с Севергой не связываться и удалились с независимым и гордым видом.
   — Славный домик, — окинув взглядом гостиную, молвила матушка. — Будет где детишкам порезвиться.
   Сон опять толкнулся в виски зловещей черной птицей. «Разве ты не хочешь детишек?» — отдалось под сводом черепа эхо — не поймать его, не раздавить и не вышвырнуть из памяти прочь. Рамут только стиснула челюсти и сжала губы — совсем как родительница.
   Слабость отступала. Уже через несколько дней Рамут наведалась в Общество — послушала доклад, поучаствовала в его обсуждении, отобедала и даже приняла нескольких больных. Она скромно полагала, что её отсутствия по болезни никто не заметил, но с приятным удивлением обнаружила, что это не так. Знакомые сёстры по науке радостно приветствовали её, и даже сама председательница, госпожа Хедельвейг, почтила её своим вниманием и парой любезных слов.
   — Ну, наконец-то ты снова с нами! — воскликнула Ульвен за обедом. — Твоё здоровье, сестрица!
   И все за столом выпили чарочку хлебной воды в честь выздоровления Рамут.
   Первая брачная ночь по-прежнему откладывалась — теперь уже под предлогом усталости Рамут после трудового дня, но Вук не настаивал. Он был любезен и обходителен, подчёркнуто учтив и даже не целовал супругу в губы, позволяя себе лишь коснуться кончиков её пальцев — но это днём, а ночью Рамут не было покоя от кошмаров. Серый зверь с голубыми ледышками глаз приходил к ней во сне, чтобы снова слиться с нею в порыве похоти. Рамут, окрепнув, теперь давала ему жёсткий отпор в облике волчицы, но он успевал порядком измучить её своими домогательствами, и она просыпалась разбитой и не отдохнувшей. На работе спасал бакко, помогая взбодриться, но бесконечно так продолжаться не могло. За ужином Рамут решилась напрямик заговорить с супругом об этом.
   — Зачем ты приходишь в мои сны? Перестань так делать, пожалуйста.
   Вук, приподняв бровь и вскинув на Рамут колко-сумрачный взгляд из-за чашки с отваром, изобразил удивление:
   — Моя драгоценная госпожа, я не понимаю, о каких снах ты изволишь говорить. Тебе снится что-то дурное?
   — Не прикидывайся. — Рамут, чувствуя жаркий вихрь раздражения, скомкала салфетку. — Я очень устаю, после работы мне хочется отдохнуть и выспаться, но ты мне не даёшь покоя ночью.
   Вук, отставив в сторону чашку, взглянул на девушку с леденяще-пристальным вниманием. Его ладонь протянулась и накрыла руку Рамут.
   — Но я действительно не понимаю, моя прекрасная супруга... Зачем мне тебя тревожить? Что за сны тебя мучат? Может быть, ты хочешь поговорить об этом?
   От этого прикосновения сердце Рамут гулко стукнуло в груди, а в голову закралась шальная мысль: а может, он и правда ни при чём, а всему виной её страх? Высвободив руку из-под ладони Вука, она поднялась из-за стола.
   — Нет, оставим это. Я пойду отдыхать.
   Она направилась в спальню, но Вук настойчиво следовал за ней.
   — Госпожа, я обеспокоен. Ты в самом деле переутомляешься в своих врачебных трудах... Может, тебе следует поберечься? Ты совсем недавно выздоровела от недуга, неразумно так сразу бросаться в работу.
   — Оставь меня, пожалуйста, — обернувшись на миг, отрезала Рамут. В своём голосе она узнала звон клинка своей родительницы. — Я хочу спокойно отдохнуть.
   На неё накатили слабость и дрожь, которые она поспешила скрыть за дверью спальни. Книги, верные молчаливые друзья, обступили со всех сторон, успокаивая одним своим присутствием, а огонь в камине целовал жарким дыханием её дрожащие пальцы. Морозный взгляд Вука стоял перед глазами Рамут... Нет, этот хитрый безжалостный зверь знал, что делал, а сейчас умело разыгрывал перед нею невинность. Может быть, он таким образом вынуждал её, подталкивал к близости? Мстил за то, что не подпускала к себе? Не мог добиться жены наяву, зато отыгрывался в снах...
   Бросив кафтан на стул и оставшись в рубашке и жилетке, Рамут растянулась на кровати. Раздеться, окунуться в купель и улечься как следует мешало горькое оцепенение, в котором она пребывала неопределённо долго — гулкую, тягучую, шепчущую вечность. Веки ей склеила легкокрылая дрёма, но Рамут, будучи постоянно настороже в ожидании кошмара, вздрогнула всем телом и тут же сбросила её с себя, как тонкое покрывало. Этак и спать разучиться можно...
   Разминая затёкшую от неудобного лежания шею, Рамут попросила у дома чарку вина и немного сыра на закуску. Влив в себя лёгкий сладкий напиток, она долго смаковала полупрозрачный пахучий ломтик. От накопившейся усталости дрожали руки, а ведь она должна была лечить, делать операции... Сегодня она едва не проколола ножом брюшной отдел главной жилы — огромного толстого сосуда, выходившего прямо из сердца и раздваивавшегося напротив крестца. Ещё чуть-чуть — и кровь брызнула бы до потолка. В таком состоянии нельзя работать, скоро уже никакой бакко не поможет. Отчаяние и злость стучали в висках, заставляя кулаки сжиматься, но напряжение вырвалось вздохом, и Рамут сникла у огня, облокотившись на колени и запустив пальцы в густые иссиня-чёрные волосы.
   Пространство спальни давило, и она вышла из комнаты, хотя сердце то и дело обливалось холодком: не хватало ещё столкнуться с Вуком... В библиотеке на письменном столе ей бросились в глаза цветы — не живые, а склеенные из бумаги и переплетённые между собой в гирлянду. Их серединки были выкрашены жёлтой краской, но даже без неё Рамут с жарко ёкнувшим сердцем узнала бы их — те самые, с залитого яркими полуденными лучами луга. Бумажные цветы лежали на тетради в кожаном переплёте, которую Рамут тоже сразу узнала... Два почерка, «холодный» и «тёплый», портрет в рамке из ленточек.
   — Я знаю, что ты видела её.
   Рамут обернулась, как ужаленная. Ноги приросли к полу, ослабев: в дверях библиотеки стоял Вук. Не сводя с неё пристального взора, он медленно двинулся к столу.
   — Ты видела её и читала... А потом старалась незаметно вернуть её мне. «Ой, кажется, у тебя что-то выпало». — Его губы тронула усмешка, а взгляд затягивал душу Рамут в голубовато-хрустальную морозную бездну. — Неплохо придумано и ловко исполнено.
   Рамут не чувствовала обмершего, обморочно похолодевшего тела, она словно находилась под действием собственного обезболивания — одна сплошная трепещущая душа, одно захлёбывающееся сердце, которое встречало каждый следующий миг как последний в его жизни. Вук приблизился к ней вплотную и взял со стола бумажные цветы.
   — Они зовутся пупавками. Здесь, в Нави, такие не растут...
   Прохладные белые лепестки коснулись помертвевшей кожи Рамут, а в глазах Вука сияло Солнце. Объятия летнего цветочного ветра сомкнулись: ладони Вука легли ей на щёки, лоб уткнулся в лоб. Глаза — близко-близко, грустновато-светлые, родные, тёплые, цвета иномирного неба.
   — Ты... — Лишь это и смогло с тихим шелестом сорваться с еле живых губ Рамут.
   Только край стола выручил её, послужив опорой, а то она рухнула бы в объятия Вука, ослабевшая от счастья, что он вернулся — настоящий, истинный, самый первый. Он молчал, но его взгляд ободрял её, успокаивал: «Да, это я». А вслух он сказал:
   — Моя госпожа, сегодня прекрасный вечер. Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться и подышать свежим воздухом?
   Эти слова тихонько постучались Рамут в сердце, прозвучав тайнописью из тетради... Губы налились жизнью, оттаяли, и она пролепетала:
   — Да... Прекрасный... морозный вечер. Самое время переварить ужин.
   Уста Вука оставались неулыбчивыми, но глаза ласково сияли.
   — Морозный. Ты права, моя госпожа, — кивнул он. — Поэтому оденься потеплее.
   Снежное покрывало скрипело под ногами, дыхание вырывалось седым туманом. Они шли молча по уснувшему под белым покрывалом городскому саду, озарённому отсветом близлежащих зданий. Мягко сияющие статуи вдоль дорожек служили фонарями, и этот мерцающий зимний чертог внимал каждому скрипу, каждому шороху, каждому короткому и взволнованному вздоху. Наконец Вук замедлил шаг и остановился, приподняв голову и задумчиво любуясь огромным старым деревом, раскинувшим над ними густо сплетённый шатёр из голых ветвей.
   — В доме я не мог сказать всего, — молвил он. — А здесь нас никто не слышит, наблюдение я снял.
   — Почему ты не мог говорить в доме? — Рамут с бьющимся сердцем переступила с ноги на ногу — снег отозвался звонким хрустом.
   — Потому что дома имеют уши, — ответил Вук, что-то разглядывая в кроне дерева. — При всём их удобстве они имеют один небольшой недостаток: через них Старшая Сестра следит за их жильцами.
   Рамут вспомнилось сокращение в тетради Вука — «С.С.».
   — Старшая Сестра? — повторила она, ощущая себя в каком-то странном, запутанном и пугающем сне.
   — Да, так называется тайная служба безопасности, призванная охранять Владычицу Дамрад и поддерживать государственный порядок путём раннего выявления заговорщиков и прочих вольнодумцев. — Губы Вука покривились тенью усмешки. — Заместителем начальницы этой службы я и являюсь. Дамрад больше всего боится покушений на свою жизнь. Их уже было несколько... Все их нам удалось предотвратить.
   — То есть... И наш дом... тоже следит за нами? — От услышанного Рамут ощутила ледяные пальцы мороза у себя под рёбрами.
   — Это строжайшая тайна, никто не знает об этом свойстве домов. — Вук повернулся лицом, и отсвет статуи зажигал в его глазах бирюзовый огонь. — Никто, кроме нашей службы и зодчих. Последние приносят присягу наравне с воинами и клятву о неразглашении этих сведений. Не всем зодчим по душе такой порядок... Кто-то отказывается закладывать в дом такое свойство, но всегда находятся те, кто может внести исправления уже после постройки, а несогласных... Впрочем, не будем об этом. Да, милая, наш дом тоже позволяет сотрудникам Старшей Сестры слышать каждое произнесённое в его стенах слово, потому-то я и позвал тебя на улицу. То, что я скажу тебе, не предназначено для их ушей. И не должно быть услышано больше никем, кроме тебя.
   Лицо Вука в вечернем освещении сада казалось смертельно бледным, в глазах мерцали горькие искорки. Рамут застыла ледяным изваянием, обратившись в слух; даже сердце, казалось, в ней умерло, чтобы своим стуком не помешать ей улавливать каждое слово.
   — Да, Старшая Сестра наблюдает за тобой. За каждым. Но ей неизвестно, что самый главный заговорщик — это я. — Вук опять усмехнулся — криво и невесело. — Звучит невероятно, да? Но, тем не менее, это правда. Ты удивительно чувствительна и наблюдательна, моя прекрасная Рамут, и ты, конечно, не могла не заметить изменения во мне... происходящие время от времени.
   Вук помолчал, не сводя с девушки пристально-ласкового, задумчивого взора. С пересохших от волнения губ Рамут сорвалось:
   — Да... Мне кажется, что существует два Вука: один — холодный и безжалостный слуга Дамрад, и второй... Второго я вижу перед собой сейчас.
   — Тебе не показалось, милая. Нас двое в этом теле. — Лицо Вука хранило бесстрастие зимней ночи, только взгляд жил — пронзительный, усталый, с тенью далёкой нежности. — Слугу Дамрад зовут Вуком, а я — Добродан. Я был когда-то человеком и жил в другом мире — в Яви. У меня была семья — жена и маленькие детки. Рана, нанесённая Марушиным псом, превратила меня в оборотня... Я не мог больше оставаться с теми, кого любил. Бродя по лесам, я попал на Кукушкины болота, где обитала стая таких же, как я, существ. Вожаком там была старая волчица, которую все звали Бабушкой. Я прибился к стае и жил с ними какое-то время просто так — не свой и не чужой. Меня не гнали, но и не стремились подружиться, а я и тому был рад: устал от одиночества. Бабушка эта... Она сказала мне, что я — временный гость у них, потому меня и не торопились принять. Одним словом, у неё был дар предвидения. От неё я и услышал, что грядёт война Нави против Яви... Что воинственная правительница из мира навиев предпримет захватнический поход на мой мир. Я спросил, можно ли это как-то предотвратить, а Бабушка ответила, что ни одна попытка не увенчается успехом, войне — быть. Я был одиноким отщепенцем, моя душа болела по семье, которую я вынужден был покинуть... Война... Моим детям грозила смертельная опасность в случае войны. Вот всё, что имело для меня значение. Я сделал бы всё возможное и невозможное, чтобы защитить их. С одной стороны было предсказание Бабушки, а с другой — моё отчаянное желание спасти моих детей, не дать беде случиться. Так же, как и ты, милая, я хотел ринуться в битву, исход которой уже предрешён.
   Снег медленно падал, оседая на плечах Добродана. Рамут с трепетом души примеряла на него новое имя и с удивлением понимала, что оно подходило ему гораздо больше — тёплое, мягкое, как летний ветер. Вук же — гулкое, как удар грома...
   — Я вознамерился попасть в Навь, чтобы отыскать эту правительницу и убить её. — Губы Добродана затвердели, лицо посуровело, озарённое стальным отсветом непримиримости. — Тогда я не имел понятия, как я всё это осуществлю, это было просто одно голое желание, отчаянный порыв. Бабушка сказала мне такие слова: «Убив чудовище, ты сам станешь им. Даже одно намерение совершить это убийство семивёрстными шагами приближает тебя к этому». Чудовище, Рамут... Такое же, как Дамрад. Если я стану им, моя любовь к моим детям умрёт. Если я вернусь в Явь, я предстану перед ними зверем без сердца... Но и это меня не остановило. Даже эту цену я был готов заплатить за мир для моей родной земли и семьи, которую я покинул, но не разлюбил. Я отыскал вход в Навь... Его окружает морок, который не даёт чужакам добраться до Калинова моста, просто сводя их с ума. Вот там-то, в этом мороке, видимо, и родился Вук, который вобрал в себя все обиды, всю злость, всё дурное, что было во мне. Всё, кроме моей любви.
   Снежинки цеплялись за ресницы Добродана. Закрыв глаза, он будто вслушивался в себя: не проснётся ли безжалостный зверь, услышав своё имя?
   — Я попал в Навь и сразу угодил в плен. Я вынес все допросы и пытки, но не выдал своего истинного намерения... На все вопросы о цели моего прибытия в Навь я отвечал, что хочу служить самому могущественному повелителю в этих землях. Так я и узнал имя этой воинственной правительницы — Дамрад. Я заплатил за это знание кровью и болью, жестокой мукой. Я стал рабом, гнул спину в руднике, а потом — в каменоломне. Мне удалось сбежать оттуда и стать воином. Прослужил я не очень долго, моё прошлое выяснилось. Меня прикончили бы без долгих разбирательств, если бы не вмешательство одной высокопоставленной госпожи — той самой, что возглавляет Старшую Сестру и сейчас является моей начальницей. Я пришёлся ей по нраву, и она захотела сделать меня своим наложником. Я согласился. Я был готов на всё, Рамут... Любыми средствами шёл к своей цели, а целью моей было сердце Дамрад. Нет, не её любовь, а её мёртвое, пронзённое клинком сердце. Когда представилась возможность поучаствовать в состязании на право разделить ложе с Владычицей, я без колебаний отправился туда. Осознание того, что я делаю это ради спасения моих детей и мира в моей родной земле, помогло мне победить всех. Дамрад была передо мной, я мог бы отгрызть ей голову на той самой постели, но... Тогда-то Вук и проснулся во мне в первый раз. Он не дал мне осуществить задуманное. Он оказался сметливым и расторопным малым, и Дамрад начала давать ему поручения — раз за разом всё более важные. Не то чтобы он полностью завоевал её доверие — Дамрад до конца не верит вообще никому, — но как умного и деятельного слугу она его оценила. Когда Вук просыпается, я наблюдаю за ним будто бы со стороны... Я вижу всё, что он делает, и знаю его мысли, но вмешаться не могу. А вот он — не знаю, почему так выходит — не помнит ничего из того, что делаю я. Отрезки, когда бодрствую я, просто выбрасываются из его памяти. Вот тогда-то я и стал вести дневник, записывая туда все дела — для него, чтоб он не попадал впросак из-за этих провалов. Я не хотел, чтоб это наше чередование кто-то заметил, потому что я ещё не оставил надежд осуществить свой замысел — убить Владычицу. Я даже научился говорить, как он.
   При последних словах Рамут вздрогнула: на неё смотрели тёплые глаза Добродана, а голос она услышала ледяной, со стальным призвуком — голос слуги Дамрад.
   — Вук тоже стал делать записи по моему примеру: думал, что я, как и он, страдаю провалами. Почерк у нас оказался разный, но тут я не мог ничего поделать: мой он уже увидел. Тогда я не считал его своим противником и не думал, что должен притворяться им не только для всех вокруг, но ещё и для него самого... А ведь он, милая Рамут, и есть то чудовище, о котором говорила Бабушка. Чем больше я думаю об убийстве Дамрад, тем сильнее он становится. Мне не раз представлялся случай сделать то, что я задумывал, но этот мерзавец будто что-то чувствовал и просыпался. Так я попал в ловушку, которую сам же себе и расставил, затеяв всё это... И однажды настанет день, когда Вук окончательно возьмёт верх. Это лишь вопрос времени.
   Добродан смолк со вздохом, слушая молчание снегопада. В его взгляде грустно улыбнулось невидимое Солнце, согрев Рамут щемящим теплом цветущего луга.
   — Когда я увидел тебя... Мне трудно передать это словами, но ты и так сама всё чувствуешь, моя ладушка. Не думал я, не гадал, что смогу ещё кого-то так назвать... Что смогу снова сказать это слово — «люблю».
   Снежинки ли таяли на щеках Рамут, превращаясь в ручейки, или это слёзы струились из её глаз? Она не знала, просто растворялась в сиянии Солнца за его плечами. Его губы щекотали ей лицо, и от мягких касаний она устремлялась к нему всей душой и телом. Целуя, он шептал «люблю», и она верила.
   — Я люблю тебя, Рамут...
   Она сомкнула мокрые ресницы, слушала это сквозь снег, сквозь слёзы — и верила. В каждый вздох, в каждый поцелуй, в грустную дрожащую улыбку и шорох далёких трав иного мира... Верила пальцами, гладившими прохладные щёки супруга, верила губами, которыми ловила его дыхание и подлинную, проникновенную нежность; верила плечами, которые свела отчаянная зябкость, верила сердцем, которое билось рядом с сердцем Добродана. Верила каждым из слов, которые срывались лёгкими снежинками и улетали в тёмное небо:
   — Именно поэтому я здесь... Я здесь, чтобы ты выжил, чтобы победил Вука. Это и есть моя битва. Тяжёлая, но слишком поздно о чём-то сожалеть и поворачивать назад... Прошу тебя, не думай об убийстве, каждой такой мыслью ты даёшь силу Вуку, питаешь его. Я верю, что твои дети спасутся, даже если война будет... Я не просто верю, я знаю это.
   Её губ коснулся прохладный грустный вздох. Добродан закрыл глаза, уткнувшись в лоб Рамут своим.
   — Ты самая прекрасная женщина в двух наших мирах... Я не имел права взваливать этот груз на тебя, но Дамрад настаивала на моём браке. Сейчас она не верит вообще никому; боюсь, что таким образом она решила отдалить меня от себя, как будто тоже что-то почувствовала. Эта битва проиграна, ладушка... Тебе не спасти Добродана, они с Вуком уже прошли ту точку, до которой было ещё неясно, на чьей стороне перевес. Теперь Вук сильнее. Я сам дал ему эту силу, увы.
   Рамут сделала бы всё, чтобы стереть печать обречённости с его светлого чела. Её душа раскинула крылья, а ветер ей вторил, растрепав её распустившуюся косу и пересыпая вороные пряди белыми хлопьями. Добродан с тихим, грустным восхищением скользнул в её волосы пальцами, поднёс их к губам и поцеловал.
   — Лада... Любимая. Я знаю, как тебе тяжело с Вуком... Я всё знаю, моя голубка, и моё сердце кровоточит оттого, что я ничем не могу тебе помочь. Об одном только прошу: не зачинай с ним детей. Да, у нас одно тело и семя одно, но... У Вука нет того, что есть у меня — любви. Пусть дети будут зачаты в ней — это всё, чего я хочу.
   — Я обещаю... Дети будут твоими. — Отвечая на ласку пальцев супруга, Рамут с тёплыми слезами прижималась к ним щекой. — Даже если семя попадёт в меня, когда будет бодрствовать он, я не дам ему прорасти во мне.
   Добродан улыбался с тёплым сиянием иномирного неба в глазах.
   — Я очень хочу маленьких... Наших с тобой. Хочу увидеть в них твоё продолжение — с твоими дивными глазами и волосами. И с такими же прекрасными душами, как у тебя. Им придётся потерять отца, но я не могу уберечь их от этой доли.
   — Они его не потеряют! — Рамут, уже не в силах удерживать неукротимых, сотрясающих грудь рыданий, обвила его шею, вцепилась судорожно, словно оберегая и удерживая. — Я выиграю битву, которую ты считаешь проигранной. Я сделаю это, даже если оба мира ополчатся против меня!..
   — Я тоже так думал, когда стремился в Навь, ладушка... — Добродан коснулся вздохом виска Рамут, играя её волосами вместе с ветром и вычёсывая из них пальцами снежинки. — Бабушка предупреждала меня, но я, как и ты, отчаянно веровал в свою победу.
   — Ты был один, — сквозь слёзы улыбнулась Рамут. — А теперь мы вместе.
   Они стояли, обнявшись, среди снежного вихря. Садовые статуи озаряли дорожку блёклым светом, а волосы Рамут густым плащом окутали их двоих.
   — Будь осторожна, ладушка, не произноси моё имя при Вуке, — шепнул Добродан, когда они шагали по направлению к дому. — Лучше зови меня Вуком всегда, потому что Добродан уже ни для кого не существует. Никто не должен узнать всего того, что я тебе сейчас сказал. Помни: у стен есть уши.
   — Хорошо, — ответила Рамут, прильнув к нему.
   А он улыбнулся и обнял её за плечи. Так они и шли, пока не достигли своих ворот; перед входом рука супруга соскользнула, и сердце Рамут сиротливо защемило. Дом встречал их хрустальным перезвоном и теплом камина, но теперь девушка не столь всецело доверяла этим стенам. Только взгляд мужа согревал её и ободрял, и она всё крепче уверялась в том, что победит в битве. Теперь она это точно знала.
  

*

   Лучи Макши озаряли склонённую над письменным столом голову Рамут, и её убранные в простую косу волосы вспыхивали иссиня-чёрным шёлком. Она работала над своим давним, выстраданным трудом под названием «Некоторые заблуждения современной врачебной науки», приводя его в соответствие нынешнему состоянию лекарского искусства. Одни из высказанных в нём положений уже подтвердились, другим не хватало доказательств, а третьи казались слишком новыми и оторванными от современности.
   Всё оборудование было переправлено в Верхнюю Геницу, и под врачебный кабинет Рамут приспособила одну из хозяйственных пристроек тётушкиной усадьбы. Бенеда, цокая языком и качая головой, разглядывала все эти «городские штучки»:
   — Ишь ты... Чего только городские лекари не напридумывают!
   Чтобы не выпасть из науки, Рамут выписывала врачебные издания. Журналы и сборники статей в деревню не доставляли, и за ними приходилось раз в месяц ездить в ближайший городишко, Раденвениц. Городской наряд Рамут не сняла, привыкнув к нему, только дополнила его высокими сапогами для верховой езды — такими же, какие носила тётушка Бенеда.
   Дочки быстро привыкли к сельской жизни. Рамут брала их с собой на реку и в горы, учила ухаживать за домашней скотиной, плавать, лазать и читать лес, как открытую книгу. Столичная суета не выбила из неё самой любви к природе, и она с горьковатым наслаждением окуналась в родные места. Здесь она была дома.
   ...Оторвав перо от бумаги и устремив взгляд в окно, на играющих во дворе девочек, Рамут задумчиво улыбнулась, но это не изгладило горьковатых складочек, чуть наметившихся возле её губ. Рот у молодой навьи был точь-в-точь матушкин — такой же твёрдый, волевой и жёсткий, но суровость его смягчалась ласковым светом ясных голубых глаз.
   Драгона и Минушь были зачаты с Доброданом, а не с Вуком — в недолгие счастливые промежутки, когда бодрствовала светлая часть личности мужа. Лаская Рамут, он осыпал её словами любви на своём родном языке; она выучила уже много нежных прозваний — «ладушка», «солнышко», «ягодка», «горлинка»... В сладкие мгновения близости перед нею раскидывался тот незабвенный луг, покрытый цветочным ковром. Рамут стояла среди бело-жёлтых пупавок, раскинув руки крыльями, а кто-то любящий обнимал её сзади и шептал на этом языке что-то ласковое. Она понимала не слухом и разумом, а сердцем...
   Она научилась будить в муже Добродана — пусть даже на несколько часов, но и этих островков счастья хватало, чтобы отдохнуть от леденящего панциря напряжения, в котором Рамут пребывала с Вуком. Она вливала в Добродана целительный свет своего сердца, отчаянно, всей душой желая ему победы, но тот сказал однажды:
   — Ты не можешь мне помочь, родная. Потому что, как бы ты ни пыталась, ты меня не любишь... Ты жалеешь меня.
   Это была ночь зачатия младшей из их дочек. Слова супруга горько вонзились Рамут в сердце, она с болью вскинулась на постели, и тёплые слёзы хлынули из её глаз. Добродан с грустной нежностью вытирал ей щёки, успокоительно гладил по волосам, а потом, мягко преодолев её сопротивление, уложил к себе на плечо.
   — Нет, не спорь, ладушка, не пытайся убедить себя в том, что любишь меня. Твоё призвание — спасать и исцелять. Это твоя суть. И ты принимаешь сострадание за любовь.
   Рамут, уткнувшись в подушку, всхлипывала. В груди стонала рвущая душу правда: спасти отца, быть рядом, сделать так, чтоб его не убили... Спасти Добродана. Батюшку она избавить от гибели не могла, будучи слишком маленькой, но теперь, став взрослой и сильной, она должна была спасти супруга. Вырвать Добродана из пожирающей его душу тьмы по имени Вук, сделать невозможное, повернуть реки вспять, выиграть обречённую битву.
   Она рвала зубами подушку, беззвучно тряслась, судорожно вцепившись в супруга, а тот щекотал губами её мокрые щёки и сушил их тёплым дыханием.
   — Ну, ну, ладушка... Не плачь. Благодарю тебя за счастье любить тебя, за этот последний светлый лучик, озаривший мою жизнь.
   — Нет... Нет, — упрямо всхлипывала Рамут, закогтив плечи мужа и обхватив его так, будто желала удержать на краю смертельной бездны. — Я не отдам тебя... Не допущу этого. Ты победишь! Мы победим...
   Она спасала его изо всех сил — наотмашь, до исступления, до изнеможённой дрожи, до обморочной слабости. Поддерживала в нём Добродана, оберегала гаснущую искорку света от хлёсткой безжалостной тьмы, отгоняла холод и взращивала тепло. Но Рамут осталась единственным воином в этой битве: сам Добродан уже сдался.
   А однажды зверь с холодными глазами швырнул перед нею тетрадь с двумя почерками. Рамут кормила грудью младшенькую и невольно закрыла малышку объятиями, внутренне окаменев и сжавшись.
   — Твой Добродан больше не придёт, — возвышаясь над Рамут, гулко бросил Вук, и его голос стальным эхом отдался в стенах дома, так и не ставшего ей родным. — Он мёртв.
   Тетрадь, жалобно прошелестев страницами, упала на пол, и на последнем исписанном листе Рамут увидела свой новый портрет. Под ним рукою Добродана было написано: «Я люблю тебя, моя ладушка» — на его родном языке, нескольким словам и выражениям из которого супруг успел её обучить.
   — Я давно знаю о Добродане. Догадался. — Голубые ледышки глаз Вука резали живое, горестно трепетавшее сердце Рамут, как два острых клинка. — Но больше ты его не увидишь. Мне не нужны эти записки. Если хочешь, оставь себе на память. — И, поклонившись с ледяной учтивостью, Вук добавил: — Прости, госпожа, мне пора на службу.
   Покидая дом, он сапогом наступил на страницу с рисунком, а Рамут осталась сидеть с дочкой на руках, помертвевшая, каменная, с мраморно-белым лицом. Сурово сжавшиеся губы не дали вырваться крику, только проступили складочки по бокам рта — совсем как у матушки. Сердце рвалось вдовьим воем, а руки обнимали кормящуюся малютку.
   Ни единым стоном Рамут не выдала своей боли. Вся её жизнь сосредоточилась вокруг дочек и работы, а с Вуком они совсем отдалились друг от друга. На супружеское ложе она его больше не пускала, а на домогательства в снах ответила таким яростным и жёстким отпором, что и те вскоре прекратились. Ей было всё равно, где и с кем Вук утолит свою похоть: убийца Добродана вызывал в ней только холодную ненависть. Дела службы унесли матушку далеко от Рамут, но она видела Севергу в собственном зеркальном отражении. Лишь глаза отличались оттенком, а всё остальное — как две капли воды: рот, волосы, выражение лица... Столь же дикое, мрачное, непримиримо-суровое. Она и внутренне находила в себе всё больше сходства с родительницей, становясь таким же волком-одиночкой, как Северга... Лишь нежность к дочкам не давала ей превратиться в глыбу льда, да ещё, пожалуй, спасала душу работа: если призванием Северги стали война и убийство, то Рамут шла по противоположной стезе, принося не смерть, но исцеление.
   Но в столице было пусто и холодно, Рамут чувствовала, что родник её души пересыхает здесь. Любимые горы, лес и река подпитывали её силы в Верхней Генице, а что мог дать ей город — сборище каменных коробов, подслушивавших каждое слово своих жильцов? Она гуляла с дочками в городском саду, но этот островок природы был лишь бледным подобием того вольного и дикого великолепия, на лоне которого Рамут выросла. Какие столица могла дать ей преимущества? Вращение в научных кругах, возможность потешить честолюбие и завоевать своё место на небосклоне, среди светил врачебного искусства? У неё, обладательницы особого дара, уже появились завистницы среди сестёр по науке, и это омрачало радость от работы. Ей недоставало той весёлой, острозубой и злой хватки, с которой прокладывала себе путь Реттгирд, дух соперничества был Рамут чужд, она хотела просто делать своё дело — лечить страждущих.
   Из всех сестёр по науке расставаться ей было жаль только с Ульвен. Уладив все условности с Обществом врачей и заехав на прощание к Темани, Рамут заказала повозку повышенного удобства, взяла детей и отправилась в Верхнюю Геницу. Опостылевшего ей Вука она даже не стала заранее предупреждать о своём отъезде, только оставила письмо, в котором говорила, что хочет пожить с дочками в деревне: это будет полезно для их здоровья.
   В дороге весенняя Макша растапливала ледяную корку ожесточения, которой подёрнулась её душа, и наружу пробивалась упрямым ростком первоцвета безрассудная, ни на чём не основанная вера: Добродан жив. Он не мог умереть, Вук просто вогнал его в глубокую спячку... Эта вера колола сердце беспокойным колоском, и Рамут пускала вдаль незримую золотую нить, по которой текла эта безумная надежда и тёплая живительная сила. Не оборвать злодею Вуку эту ниточку-пуповину, он её даже не почувствует: не способен. «Живи, живи... Только живи», — устремляла Рамут в небо страстную мольбу. «Ты проиграла битву», — давила на грудь каменная глыба уныния, но росточек веры жил. Пуповина мерцала, тянулась через расстояние и тёмный холодный кокон души Вука к Добродану, соединяя его с сердцем Рамут. Она выносила двух дочек — выносит и эту победу. Неподъёмно-тяжёлую, как вес всего мира, но — нет, не обречённую. И неважно, кто он ей — отец, муж... Она должна была спасти его даже за мертвенной гранью небытия.
   ...Рамут так погрузилась в работу, что не видела, как во двор въехал воин на чёрном коне. Глаза огромного зверя пылали алыми угольками, а очи всадника блестели светлыми льдинками. Его встреча с Драгоной и Минушью произошла там же, где Рамут в детстве увидела приехавшую в отпуск родительницу — у колодца под медовым деревом. Но, в отличие от неё, девочки не обмерли и не застыли как вкопанные, а закричали от ужаса и бросились со всех ног в дом.
   — Матушка... матушка, там! — Подбежав к Рамут, запыхавшиеся девочки взволнованно задёргали её за рукава.
   — Что там, мои родные? — Рамут раскрыла объятия перепуганным дочкам.
   — Дядя на коне, — пролепетала старшенькая, Драгона.
   — Стра-ашный, — прижимаясь к коленям матушки, добавила Минушь.
   Нахмурившись, Рамут поднялась из-за стола и выглянула в окно, чтобы посмотреть на «дядю», который напугал её дочурок, но в следующий миг её сдвинутые брови расправились, а губы улыбчиво дрогнули.
   — Это не дядя, мои крошки, — засмеялась она. — Это ваша бабушка! Пойдёмте к ней скорее!
   Оробевшие девочки упёрлись было, но Рамут подхватила в охапку обеих и устремилась во двор, где соскочившая с седла Северга черпала ведром колодезную воду и поила своего жутковатого чёрного коня. Она стала более смуглой и поджарой, щёки высохли и ввалились, скулы остро проступали, а суровые складочки у рта обозначились ещё резче. Заметив Рамут с девочками, она поставила ведро наземь и выпрямилась; её губы оставались каменно сжатыми, но глаза пронзительно засверкали при виде внучек. Как и Рамут в своё время, малышки боялись встречаться с нею взглядом и застенчиво прятали лица.
   — Здравствуй, матушка! — радостно поприветствовала молодая навья родительницу. — Это мои Драгона с Минушью... Выросли, не правда ли?
   Северга подхватила девочек в объятия. Те отворачивались, не давая себя поцеловать, но ей кое-как удалось их чмокнуть: одну в ушко, другую в шейку.
   — Дичатся, совсем как ты в детстве, — хмыкнула она, спуская внучек наземь.
   — Ничего, привыкнут, — засмеялась Рамут.
   Драгона и Минушь поспешили спрятаться за колодцем, чтобы с безопасного расстояния наблюдать за страшным «дядей». А тот, взяв лицо их матушки в свои ладони, поцеловал её в губы.
   — Красавица моя, — шепнула Северга, окидывая Рамут неулыбчиво-серьёзным, внимательным и нежным взглядом. — Истосковалась по тебе... Приезжаю домой, а ты, оказывается, сюда укатила.
   О Вуке она даже не спросила. Её объятия были крепкими и жадными, взгляд — ненасытным, и сердце Рамут в ответ на эту страсть вспыхивало жаром и колотилось. Ветер кружил по двору сухую летнюю пыль, колыхая тяжёлые складки бессменного чёрного плаща Северги, и Рамут предложила матушке пройти в дом. Припорошённый сединой почтенный Дуннгар с церемонным поклоном поприветствовал гостью:
   — Добро пожаловать, госпожа Северга! Давненько ты не чтила нас своим вниманием...
   Как в былые времена, он поднёс ей чарку настойки. Выпив и закусив сыром, Северга усмехнулась:
   — Как всегда, разбавляете...
   Девочки где-то затаились: видимо, стеснялись Северги. Рамут, желая поскорее приучить внучек к обществу бабушки, выглянула во двор и позвала их, но матушка сказала:
   — Да пусть. Проголодаются — сами домой придут. Иди лучше сюда, моя ненаглядная, пропустим ещё по чарочке...
   Они опрокинули не одну, а целых три чарки, сидя в креслах у камина в гостиной, который в тёплую летнюю погоду не топился. На кухне под руководством Дуннгара готовился обед: скоро должна была вернуться с поля Бенеда с мужьями-работягами.
   — Ну, как ты тут поживаешь, родная? — спросила Северга.
   — Хорошо, матушка, — улыбнулась Рамут. — День — по хозяйству с тётей Беней, день — книгу пишу. Народ здешний лечим, как и прежде.
   — В общем, вижу, скучать некогда, — чуть изогнув жёсткие губы усмешкой, кивнула Северга. — Муженёк-то в столице остался?
   Упоминание о Вуке царапнуло сердце Рамут волчьим когтем, и она ответила сдержанно:
   — Да.
   Северга вновь опрокинула в себя чарку настойки, крякнула и утёрла рот.
   — Вот и пусть катится на все четыре стороны... Главное — детки, а больше ничего от этого куска драмаучьего дерьма и не нужно. — И, поигрывая остатками янтарного напитка на донышке, добавила с усталой досадой: — Вздумалось же тебе сделать себя военнообязанной!.. Надеюсь, хоть с двумя детьми тебя не призовут. Хотя кто его знает, что Дамрад взбредёт в голову...
   Вскоре вернулись с поля работники во главе с Бенедой. Бакенбарды костоправки ещё гуще подёрнулись не тающим инеем седины, торчали клочковато и дико, придавая ей вид неистово-звериный и чрезвычайно грозный.
   — О, какие у нас гости! — воскликнула она зычно, завидев Севергу. Хлопая навью-воина по плечам и оглядывая с головы до ног, Бенеда неодобрительно цокнула языком: — Исхудала, дорогуша моя... Одна кожа да кости. Ну ничего, откормим! Надолго к нам?
   — Деньков на десять, — ответила Северга, смеясь и покачиваясь под мощными дружескими хлопками широких ладоней сельской знахарки. — На хлебах твоих щедрых, тётя Беня, кто угодно отъестся — это всем известно!
   Пока Дуннгар с помощниками накрывал на стол к обеду, труженики умывались во дворе под навесом.
   — Внучек-то своих уже видала? — спросила Бенеда, плеская себе в лицо пригоршню воды, шумно отфыркиваясь и роняя с густых бровей капельки.
   Северга кивнула, прислонившись плечом к дверному косяку и глядя в пыльную даль сквозь стальной прищур.
   — Растут девчонки не по дням, а по часам! Эх, летит времечко... — Костоправка растёрлась полотенцем, хорошенько взъерошила бакенбарды, снимая с них лишнюю влагу. — Кажется, ещё вчера Рамут была такая, как они, а теперь — глянь-ка! У самой дочурки... А сама — врач учёный, не чета мне, простой лекарке деревенской. Как она морды-то зашивать умеет! Загляденье. Из кровавого месива личико приличное может сделать. Золотые руки...
   За обеденным столом собрались все, кроме Драгоны с Минушью: их Рамут насилу отыскала в дровяном сарае. Ругать она малышек не стала, припоминая себя на их месте: когда-то она сама мертвела под взглядом родительницы и пряталась от неё по углам. С дочурками история повторялась... Погладив их по чернявым головкам, она сказала:
   — Родные, это же ваша бабушка! Не надо её бояться, она никогда не сделает вам зла. Пойдёмте-ка за стол, пташки мои, обед уже готов.
   Трапеза была, как всегда, простой, но обильной и сытной. Северга, видя, что внучки налегают на овощи, обратилась к дочери:
   — Это что же — ты и их травоядными сделала? Они же растут ещё.
   Вместо Рамут ответила Бенеда:
   — Нет, девки у нас всё кушают. И от рыбки, и от мясца их за уши не оттащишь! — И, посмеиваясь, она положила девочкам в тарелки тушёного с душистыми травами мяса.
   После обеда Бенеда подозвала их к себе, что-то шепнула, и девочки послушно убежали, а взрослые между тем беседовали за столом, на котором остались только напитки. Костоправка, опрокидывая чарочку за чарочкой, спросила:
   — Поговаривают, опять война будет... Что насчёт этого слышно, Северга? Правду люди бают или врут?
   — Вообще-то, по должностным правилам мне не следует говорить об этом, — сказала Северга. — Но шила в мешке не утаишь, это правда. Да, тётя Беня, Дамрад готовит новый большой поход.
   За столом повисла тишина. Мужья Бенеды молча пили, а Рамут вздрогнула от льдисто-пронзительного взгляда матушки. Веяло от него тоскливым холодом грядущей кровавой беды, разлукой и тревогой, но сердце Рамут оставалось неустрашимым. Она была готова идти за матушкой по выжженной земле, среди бойни и кровопролития, только бы уберечь её от погибели, защитить, исцелить её раны. Лишь ради этого во время учёбы Рамут выбрала направление «военное врачевание», и сейчас, при известии о близящейся войне, её дух не дрогнул ни на миг. Но теперь добавлялось одно немаловажное обстоятельство, а точнее, два. Парочка этих хорошеньких черноволосых обстоятельств вошла в дом с плодами медового дерева: Драгона несла на голове большую миску, полную золотистых и сочных костянок, а Минушь — посудину поменьше.
   — Вот умницы, — похвалила Бенеда. — Давайте, ставьте на стол.
   Впрочем, младшую из сестричек она направила к Северге с особым, отдельным потчеванием. Малышка в оцепенении застыла перед грозной женщиной-воином, и костоправка добродушно усмехнулась:
   — Ну, а что надо сказать?
   Минушь пролепетала смешным тоненьким голоском:
   — Бабушка Северга, это тебе. Угощайся.
   — Благодарю, крошка. — Ухватив с десяток костянок за длинные плодоножки, Северга склонилась и коротко прижалась твёрдыми губами к щёчке девочки.
   Её взгляд-клинок, устремлённый на Рамут, говорил: «Ты не имеешь права рисковать жизнью. Если ты не думаешь о том, каково мне будет потерять тебя, подумай хотя бы о детях. Ты прежде всего мать, а уже потом врач». Гладя головки прильнувших к ней дочерей, Рамут содрогнулась при мысли о том, что они останутся с Вуком — чудовищем с холодными глазами и сердцем-ледышкой, в котором ни разу не шелохнулась даже тень какого-либо чувства к детям. И неудивительно: не он был их отец, а Добродан.
   Вечером затопили баню. Северга, сказавшись усталой, долго сидела в кресле и пошла мыться последней. Когда она возвращалась в дом, оглушительно бабахнул гром, и в землю упруго захлестал дождь, да такой сильный, что двор мгновенно покрылся пузырящимися лужами.
   — Ну вот, можно было и в баню не ходить, дождичком ополоснулась бы, — пошутила Северга, одним прыжком заскочив на крыльцо и переступив порог.
   Маленькая Минушь боялась грозы. Едва грянули первые раскаты, она стремглав кинулась под лестницу и забралась на сундук — тот самый, на котором отсиживалась десятилетняя Рамут в достопамятный зимний день, когда встретила матушку у колодца. Сжавшись в комочек, девочка смотрела оттуда на всех круглыми от страха глазами. Рамут знала, что если попытаться её оттуда вытащить, крику не оберёшься, но когда Северга подхватила внучку на руки и извлекла из укрытия, малышка даже не пикнула. Непонятно было, чего она боялась больше — сверкающих на полнеба чудовищных молний и оглушительного грома или стальных, пронзающих душу глаз.
   — Это всего лишь гроза, детка. Здесь она тебя не достанет, — сказала Северга, прижимая Минушь к себе. — Там, снаружи, пусть себе бушует. Мы-то дома. Дома сухо, тепло и безопасно.
   Она подвинула кресло к окну и села с внучкой на коленях. Девочка так оцепенела, что походила на куклу, а вспышки молний отражались в её глазах. Влажные волосы Северги чёрными змейками струились по белой рубашке, а пальцы ласкали головку Минуши. И случилось чудо: малышка понемногу оттаяла, доверчиво прильнув к груди навьи-воина и перестав вздрагивать от громовых раскатов. Старшая сестра подошла к младшей:
   — Вот и правильно, не надо бояться. Это только гром, он сюда не проникнет.
   — А ты у нас храбрая? — усмехнулась Северга, подхватывая вторую внучку и усаживая на другое колено. — Не боишься грозы?
   — Не-а, — мотнула головой Драгона.
   Девочки ещё немного смущались и робели, но освоились с бабушкой гораздо быстрее, чем в своё время Рамут. Нравом они обладали более живым, общительным и открытым, нежели родительница в их возрасте. Молодая навья вспоминала себя — дикого, замкнутого зверька, любившего уединение и сторонившегося незнакомцев; дочки росли другими, они купались во всеобщей любви, а самое главное — мама всегда была рядом. Рамут, в детстве почти не видевшая материнской ласки, старалась давать своим маленьким сокровищам всё, чего ей самой так не хватало когда-то для счастья: улыбку, смех, нежность, тепло и душевное единение. Прохлаждаться ей в деревне было некогда, работа над книгой и врачебная практика требовали времени и сил, да и в домашнее хозяйство приходилось впрягаться наравне со всеми, но Рамут не допускала, чтобы дочки чувствовали себя брошенными и одинокими. Строгая тётя Беня прививала им любовь к труду, не позволяя им подолгу сидеть без дела, а Рамут старалась сделать этот труд для девочек весёлым и занимательным — своим присутствием, улыбкой, примером. Старшенькая Драгона уже сейчас проявляла интерес к врачебному делу, в ней проглядывали зачатки дара, и Рамут понемногу объясняла ей самые азы этой науки.
   Наблюдая, как Северга укладывает девочек в постель, а те уже не цепенеют от робости, она дивилась той быстроте, с которой они потянулись к бабушке. Что-то изменилось и в самой Северге. Со своего долгого разведывательного задания матушка вернулась посуровевшей, осунулась, превратившись в напряжённо-острый, злой, закалённый клинок, но в её прикосновениях, в голосе, во взгляде на внучек Рамут чудилось такое не свойственное ей тепло — тепло с горьковатым привкусом. А ещё — мягкость, в которой проступало что-то прощальное, и от этого в душе Рамут поднимался холодящий вихрь тревоги и тоски. Неведомо ей было, что это — последняя их встреча, но сердце ощущало смутное томление и безымянную муку, ныло и вздрагивало от колкого, пронзительного предчувствия...
   Сон сомкнул пушистые ресницы девочек, а Рамут с Севергой ещё сидели над ними какое-то время, слушая потрескивание лампы и биение собственных сердец. Лицо родительницы с резкими, суровыми чертами и нависшими мрачными бровями проступало из сумрака острыми очертаниями скул и носа; этот неприветливый воинственный лик отталкивал от себя ласку ночной тьмы, тогда как образ дочери будто лучился изнутри. И неважно, что и у последней уже проступала та же жёсткость в волевой линии рта: сияние её ясных очей приковывало к себе и чаровало. Высокий гладкий лоб Рамут светился умом, чёрные блестящие волны волос обрамляли его с шёлковой мягкостью, а тусклый отблеск лампы выхватывал её лицо из мрака с отточенным изяществом.
   — У них счастливое детство, — молвила Северга, окидывая взглядом спящих внучек. — И прекрасная мать. Такая, какою я никогда не умела быть для тебя.
   Рамут раскрыла было рот, чтобы от всего сердца возразить на последнее высказывание, но все её искренне всколыхнувшиеся в глубине души слова родительница прервала усталым взмахом руки.
   — Твоя любовь, матушка, всегда дарила мне крылья, — еле слышно проронила Рамут.
   — Любить — мало. — Северга горько дёрнула уголками губ. И добавила, пронзив дочь задумчиво-нежными искорками во тьме зрачков: — Но ты права... То, что я чувствую к тебе — больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете.
   Надобность в словах отпала, осталась только молчаливая истина взглядов, жаркая преданность пожатия рук и невесомо-нежная, пронзительная горчинка в сердцах. Их лица сблизились в полутьме и соединились лбами, а пальцы сплелись в нерушимом, вечном единении.
   На следующий день они отправились на конную прогулку. Похлопывая своего жеребца по шелковистой чёрной шее кожаной перчаткой с длинным раструбом, Северга сказала:
   — Это Дым. Нет более быстрого создания во всей Нави, чем этот конь.
   Драгона с Минушью боязливо выглядывали из-за спины матери: огромный неистовый зверь с глазами-угольками внушал им ужас. Для Рамут был осёдлан молодой тёмно-игреневый Град — весёлый и дружелюбный жеребец, которого девочки хорошо знали и на котором часто катались под наблюдением взрослых.
   — Ну, кто из вас смелее? — усмехнулась Северга. — Кто со мной на Дыме?
   Драгона и Минушь робко переминались, не решаясь приблизиться к чёрному чудовищу, которое смиренно подчинялось своей не менее грозной хозяйке. В каждом переливе мускулов под его атласной шкурой чувствовалась опасность. Северга обратила взор на старшую из внучек:
   — Драгона, может, ты? Ты же у нас храбрая, даже грозы не боишься.
   Девочка попятилась, но Северга подхватила её на руки и усадила в добротное и просторное седло с богато вышитым потником, а сама вскочила следом и крепко обняла Драгону, надёжно поддерживая. Она пустила Дыма тихой рысью, и его длинные, волнистые хвост и грива колыхались на ветру и лоснились в дневных лучах здоровым блеском. Рамут с Минушью поскакали на Граде.
   Ночная гроза освежила, умыла и напоила влагой землю и зелень. Дышащий прохладой луг обрамляли горы в белых облачных шапках, и не было ничего слаще на свете, чем мчаться по нему верхом на резвом коне. Минушь визжала от восторга и упоения скоростью:
   — Быстрее, матушка! Шибче!
   Рамут пришпорила Града, и они вырвались вперёд, обгоняя Севергу с Драгоной. Дым презрительно фыркнул, а его владелица с усмешкой сказала прильнувшей к ней внучке:
   — Ты смотри-ка! Никак, твоя сестрица и матушка перегнать нас вздумали! Что делают, а!
   Не зря она назвала своего коня самым быстрым созданием в Нави: тот даже без понукания рванул и перешёл на быстрый галоп. А когда они с Севергой призвали себе в помощь слой из хмари, скачка ускорилась в разы.
   — Ах так! — воскликнула Рамут, раззадорившись. — Ну-ка, детка, покажем им, что наш Град тоже кое-чего стоит!
   Встречный ветер растрепал её косу, упруго упираясь в грудь, бешеный бег захлёстывал душу, но догнать Дыма было решительно невозможно даже такому быстроногому и охочему до скачек коню, как Град. Северга между тем направила Дыма победным полукругом, завершая это соревнование. Конь, красуясь мохнатыми копытами, вскинулся на дыбы, и Драгона взвизгнула. Впрочем, выпасть из седла ей не грозило: бабушка держала её крепко. Чёрная грива Дыма реяла на ветру, точно боевой стяг, а лицо Северги оставалось невозмутимым, только в глазах поблёскивали стальные искорки усмешки.
   — Неплохая попытка, — сказала она. — Только это всё впустую: Дыма не догонит никто.
   Северга соскочила с седла — гибкая, как плеть, и поджарая, как голодный волк. Впрочем, эта сухощавость была обманчива: за нею крылась несгибаемая сила безжалостного клинка. Её лицо потемнело, загорев под лучами иномирного светила, и острые льдинки глаз блестели на нём до оторопи светло. Их беззастенчивый, пристальный взор толкал в грудь, точно пружина.
   Драгона между тем находилась под впечатлением от скачки: округлившимися, немигающими глазами она потрясённо уставилась в одну точку перед собой. Северга засмеялась и потрепала её по щёчке:
   — Ну что, хорошо прокатились, моя радость? Так быстро ты ещё никогда не ездила, правда?
   Немного придя в себя, девочка робко погладила могучую шею коня.
   — Хочешь покататься на Дыме сама? — спросила Северга.
   — Ой, а он меня не сбросит? — испугалась Драгона.
   — Не бойся, малышка, он не посмеет этого сделать. — И Северга ободряюще приподняла личико внучки за подбородок.
   — Матушка, а может, не стоит? — вмешалась Рамут встревоженно.
   — Всё будет хорошо, — усмехнулась та.
   Опасения Рамут оказались напрасными: Дым покорно шагал, ведомый под уздцы твёрдой и властной рукой хозяйки, и Драгоне ничто не угрожало. Она казалась до смешного крошечной в седле этого исполинского зверя. Сердце Рамут вздрогнуло, когда матушка выпустила поводья и передала их внучке; что-то шепнув коню на ухо, она отдала его под управление маленькой девочке.
   — Матушка, не надо, ей ещё рано так ездить, — снова запротестовала Рамут, сдерживая поводьями приплясывающего на месте Града и прижимая к себе младшую дочку.
   — Ага, да ещё на таком коне, — закончила Северга её мысль. И ободряюще похлопала по колену: — Ничего, всё будет как надо. Дым не уронит её. Я сказала ему, чтобы он берёг её как зеницу ока и слушался, как меня саму.
   Чудовищный конь бережно носил маленькую наездницу на себе. Драгона в силу юности и неопытности управляла поводьями довольно бестолково, но Дым слушался Севергу, которая отдавала ему приказы взглядом и щелчками кнута по земле. Только один раз она сказала девочке:
   — Не натягивай узду так сильно, крошка. Ослабь... Вот так, умница.
   Драгоне так понравилось кататься «самой», что она не хотела спешиваться. Прогулочным шагом они добрались до пастбища, где кормилось стадо тётушки Бенеды. Рамут приветственно махнула рукой двум младшим мужьям костоправки, которые сегодня были за пастухов. Те приподняли шляпы и отвесили ей поклон, не сходя с сёдел.
   Перед ними раскинулся Одрейн, сверкая водной гладью.
   — А не искупаться ли нам? — предложила Северга. — Вон в той заводи, там течение тихое.
   Волны Одрейна всегда оставались холодными, даже в самый тёплый летний день. Раздевшись донага, Северга изящным броском рассекла воду и поплыла широкими взмахами. Девочки резво устремились за ней, но Рамут велела им плескаться у берега, на прозрачном каменистом мелководье. Она и сама не устояла перед соблазном окунуться в бодрящий поток. Северга боролась с сильным течением, и Рамут приходилось удерживать дочек от повторения этих небезопасных проделок.
   — Туда вам пока нельзя, крошки, река вас унесёт, — остерегала она их. — Видите, даже бабушка Северга с трудом плавает!
   Они накупались до посинения. Драгона с Минушью выскочили из воды, стуча зубами от холода, и Северга закутала их обеих в свою стёганку. Они отпустили коней попастись, а сами отдыхали на берегу, обсыхая в лучах Макши.
   Весь отпуск Драгона и Минушь не отставали от Северги — бегали за ней хвостиками, лезли на колени и совершенно не боялись, даже когда бабушка бывала не в настроении или выпивала лишку. Хмельная Северга делалась мрачной, молчаливой и стремилась к одиночеству, но этих двух маленьких непосед не прогоняла от себя, даже будучи в скверном расположении духа.
   — Бабушка, расскажи что-нибудь! — просили девочки. — Сказку...
   — Так ведь не знаю я сказок, мои кровинки, — озадаченно хмыкала Северга, прижимая внучек к себе — маленьких, ясноглазых и тёплых. — Ладно, так и быть, слушайте...
   Она рассказывала им о своём военном житье-бытье, а девочки внимали ей, разинув рты. Рамут опасалась, как бы матушка не наговорила кровавых ужасов, от которых малышки потом плакали и боялись бы по ночам, но Северга знала меру и не позволяла сорваться со своего языка тому, что не предназначалось для детских ушек.
   Эти дни для Рамут были наполнены горьковатым счастьем. Её собственное детство синеглазым зверьком ласкалось к ней, а губ касалась грустноватая улыбка, когда она любовалась вознёй Северги с внучками... Эти два неутомимых тёплых лучика растапливали ледяной панцирь, который та привычно носила на сердце, и Рамут было отрадно видеть, как хмурые брови матушки расправлялись, а в глубине вечной мерзлоты льдистых глаз вспыхивали ласковые огоньки. И всё-таки тревожное эхо холодило спину молодой навьи, и она не могла дать названия этому лишающему покоя, тоскливому чувству, которое то и дело подстерегало её посреди шелестящей летней безмятежности.
   Отпуск Северги подходил к концу, и призрак разлуки выпрямился в полный рост и навис над ними чернокрылой тенью. Бенеда велела приготовить ужин и накрыть стол во дворе, под открытым небом, и её мужья расстарались — угощение вышло роскошным, как на свадьбу. Драгона и Минушь простодушно обрадовались, не почувствовав в этом празднике прощальной горечи, витавшей в воздухе терпким запахом дыма, но когда девочкам сказали, что бабушка Северга завтра уезжает, те расплакались. В течение всего застолья они не слезали с её колен, льнули к ней и шмыгали покрасневшими от слёз носами. В постель их уложить удалось с великим трудом.
   В последнюю ночь перед отъездом матушки Рамут тоже не спалось. В груди было горько и тесно, тревога достигла высшей точки — хоть вой. А ночь, как нарочно, выдалась сладостно-чарующей — раскинула над землёй мерцающий звёздный полог, который не портила даже воронка в небе. Кутаясь в шерстяную накидку, Рамут стояла под медовым деревом у колодца и тонула бессонным взором в звёздной бездне.
   — Кажется, это уже когда-то было, — раздался за плечом негромкий голос матушки. — И эта ночь, и звёзды...
   — И мы с тобой, охваченные бессонницей, — добавила Рамут, дрогнув уголками губ в задумчиво-грустной усмешке.
   Руки матушки легли на её плечи, и она выпустила края накидки. Та распахнулась, открыв её грудь, обрамлённую кружевом рубашки. Взгляд Северги скользнул по её коже вверх, измерил длинную шею и с жадной пристальностью остановился на глазах. Он будто впитывал каждую чёрточку Рамут, стремясь запечатлеть её облик в памяти навеки.
   — Какая же ты стала прекрасная, детка, — молвила Северга, привлекая Рамут к себе и смыкая руки тесным кольцом вокруг её талии.
   Рамут вспоминалась точно такая же ночь, когда она вывела матушку из себя поцелуем, а потом, перекинувшись в волка, бежала с нею наперегонки и танцевала на подёрнутой плёнкой хмари воде. Горечь предстоящей разлуки повеяла холодком на плечи, а потом в памяти некстати всплыла книга Темани — со всеми откровенными подробностями любовных приключений главной героини, на месте которой невольно представлялась матушка. Смутная неловкость коробила Рамут при мысли о женщинах, которых сжимали в объятиях эти руки, сейчас крепко и ненасытно сомкнувшиеся вокруг неё.
   — Скажи, ты... изменяешь тёте Темани в своих походах? — сорвался с её губ неуклюжий, скомканный вопрос.
   Бровь Северги выгнулась, а лицо приблизилось, окутывая Рамут пристально-прохладным звёздным сиянием глаз.
   — Почему тебя это волнует, детка?
   Рамут сама не могла толком объяснить. Это стояло у неё жгучим комком в груди, вгрызалось в нутро. Её пальцы заледенели, а щёки пылали сухим жаром. Эта сторона жизни матушки, скрытая от её глаз, шершаво вползала в её мысли чешуйчатым чудовищем, оплетала змеиными кольцами. Рамут хотелось отмахнуться от всего этого, набросить на эти неприглядные образы занавес, но они настойчиво лезли, облепляя облик матушки уродливыми выростами-полипами.
   — Ну, помнишь ту книгу о войне? — Слова застревали, еле ворочались тяжёлыми глыбами, но других Рамут не находила, чувствуя себя беспомощно-косноязычной. — Которую написала тётя Темань... Всё это — правда?
   Северга усмехнулась, припоминая.
   — Да, смачно она все эти похождения описала, — молвила она наконец. — Уж в чём в чём, а в этом — её конёк, как ни крути. Умеет она про эти дела писать, этого у неё не отнимешь. Ну, что тебе сказать, детка... Ты уже взрослая девочка, и можно быть с тобой честной и называть вещи своими именами. Да, случается порой бабёнок щупать. Всё это — лишь телесная потребность, как дышать, есть и спать. Души моей она не затрагивает. — Шершавые пальцы Северги приподняли лицо Рамут за подбородок, льдисто-стальной взгляд пытливо прощупывал мысли. — Но отчего ты говоришь о Темани? При чём тут она? Ты ведь сама ревнуешь, милая...
   Рамут никогда не давала имени этому неловкому, колкому, мучительному чувству, которое порой грызло ей сердце, а матушка сейчас с безжалостной прямотой попала в эту болезненную точку, и та отозвалась ноющим, тягостным биением напряжённых жил.
   — О чём ты? Я и не думала... — пробормотала Рамут и осеклась под проницательным взглядом родительницы, от которого ничто не могло укрыться — ни самая мимолётная мысль, ни потаённый порыв души.
   — Да брось, детка... Думаешь, я не помню, как ты спросила тогда про Темань: «Она значит для тебя столько же, сколько и я?» — Дыхание Северги щекотало щёку Рамут, а голос с ласковой хрипотцой выманивал наружу все тайные помыслы, обнажая душу до стыдливой зябкости. — Ты можешь быть спокойна, милая. Я сказала тебе тогда и сейчас повторю: женщины приходят и уходят, а ты остаёшься всегда. Ты, только ты одна, Рамут. Единственная. Это больше, чем любовь. Больше, чем что-либо на свете. Ты — моя, я — твоя, помнишь?..
   Голос матушки сошёл на шёпот, ласкавший сердце Рамут шероховатой, усталой, хрипловатой нежностью. В её жадном взгляде и горьковатом изломе бровей проступало то ли упоённое отчаяние, то ли безоглядная обречённость — всепоглощающая преданность лохматого и страшного зверя-убийцы своей любимой хозяйке. Они были связаны накрепко, намертво — не оторвать сердец друг от друга, не разъединить слившихся в целое душ.
   Рамут сорвала с медового дерева костянку и протянула матушке. Та нагнулась над её рукой и взяла плод, мягко защекотав ладонь губами и дыханием.
   — Ты вернёшься? Мы ведь увидимся вновь? — Тоскливая тревога-предчувствие выла в Рамут волком, не зная ни сна, ни покоя, царапала рёбра когтями и леденила лопатки мертвящим дыханием.
   Она ждала успокоительного и тёплого, обнадёживающего «конечно», но Северга проронила:
   — Не знаю, детка. Мне хочется верить в это... Но что бы ни случилось, запомни: моё сердце всегда будет с тобой. Я клянусь тебе в этом. И ничто, слышишь, ничто на свете не помешает мне эту клятву сдержать!
   Последние слова она произнесла, до боли крепко стискивая Рамут в объятиях и прильнув щекой к щеке. Вцепившись в неё до судорог в пальцах, та изо всех сил пыталась задавить в себе рыдание, но всхлип всё-таки вырвался, а с ресниц упали две тёплые слезинки.
   — Ш-ш, не надо, родная, — шепнула Северга. — Разве можно плакать в такую дивную ночь?
   Остаток этой ночи они, как и в тот памятный раз, посвятили волчьему бегу — свободному, безудержному, на разрыв сердца и излёт души. Лёжа рядом в зверином облике, они тёрлись мордами, а потом Рамут положила голову на шею матушки и провалилась в изнуряюще-сладкую головокружительную дрёму.
   Рассвет ещё только наметился, высветлив восточный край неба, а Северга с вещевым мешком за плечом уже садилась в седло. Она не стала будить сладко спавших внучек, только тихонько поцеловала обеих и бесшумно выскользнула из комнаты: как известно, долгие проводы — лишние слёзы. Проводить её в этот ранний час вышли только Рамут с Бенедой. С костоправкой Северга обменялась крепким рукопожатием. Приобняв её и похлопав по лопатке, Бенеда ничего не сказала, лишь заглянула ей в глаза глубоким взором, стоившим тысячи слов. Это молчаливое, как величественный горный покой, прощание остро хлестнуло Рамут по сердцу, будто лопнувшая струна.
   Жизнь продолжалась. Рамут закончила свои «Некоторые заблуждения», но чтобы защитить эту работу во врачебных кругах и добиться её выхода в печать, ей пришлось потратить немало времени и нервов. В столице работу отклонили, не помогли даже связи в Обществе врачей; тогда Рамут разослала краткие изложения во врачебные союзы других городов, ни на что особо не надеясь. Положительный ответ неожиданно пришёл из Берменавны: в тамошней школе Рамут ждали чуть ли не с распростёртыми объятиями. Когда она увидела подпись главы этой школы, сердце дрогнуло... Письмо-приглашение на защиту было выслано от имени Реттгирд.
   Рамут прибыла в Берменавну поздним зимним вечером. Переночевав в гостинице, наутро она отправилась во врачебную школу. Реттгирд приняла её в роскошно обставленном кабинете; сверкнув ослепительной улыбкой, она встала ей навстречу из-за огромного и солидного, застеленного чёрным сукном письменного стола, крепко пожала руку и указала на кресло.
   — Присаживайся, дорогая Рамут... Рада видеть тебя у нас несказанно! Вот уж не думала, не гадала, что мы с тобой снова свидимся!
   Вид у Реттгирд был цветущий. Она преуспела и в работе, заняв пост главы врачебной школы, и наконец-то наладила личную жизнь, а точнее, обзавелась семьёй. Её супругой стала дочка градоначальницы, и теперь они ждали ребёнка. Пополнение семейства стало возможным благодаря парню, с которым они заключили договор на оплодотворение. За неплохую плату этот молодой, красивый и здоровый работник хлебопекарни согласился дать своё семя для зачатия и подписал отказ от каких-либо прав на будущего отпрыска. Жил он бедно, а поэтому соблазнился хорошими деньгами.
   — Эльвунд на восьмом месяце, — поведала Реттгирд. — Мы решили, что рожать будет она: у меня слишком много работы, какая уж там беременность... У неё с этим попроще: обычная, скучная чиновничья служба с десяти до семи. А я и преподаю, и врачебную деятельность не оставляю... Занятость просто сумасшедшая. А как твои дела?
   Рамут рассказала в двух словах о своей жизни. Ей вспоминалась их с Реттгирд работа в столичном Обществе врачей, прогулки в городском саду и интересные, содержательные беседы... Поцелуй в порывах предгрозового ветра. «Ты — госпожа, богиня, а я песчинка на твоей нежной ладони». Прошлое развернулось бумажным городком с фигурками людей на улицах — с их нарисованными на бумаге чувствами, бедами и радостями. И среди них — она с Реттгирд. Яркими бабочками порхали пылкие признания, но их крылышки были лишь сочными мазками водяных красок. Рамут с грустноватой усмешкой сложила бумажный городок прошлого в один из ящичков памяти, и он лёг там, плоский и забавный. Настоящее же поднималось объёмно, тяжеловесно, билось пульсом, прорастало в плоть и душу. Пожалуй, не стоило так сердиться на Вука за перевод Реттгирд в Берменавну: она и здесь устроилась вполне неплохо. Высокая должность, насыщенная работа, жена — дочь градоначальницы... А теперь ещё и малыш. Чего ещё желать?
   Они назначили время защиты — завтра после обеда. Остаток дня Рамут провела во врачебной школе, посещая лекции и знакомясь с преподавателями, посидела в библиотеке. Особая подготовка ей не требовалась, свою работу она помнила наизусть, а рисунки были уже давно выполнены — их Рамут привезла с собой. Утро она посвятила знакомству с городом, позавтракала в харчевне, побродила по заснеженным улицам. На речном острове угрюмой глыбой возвышалась крепость-тюрьма, к слову — вполне действующая... Невольно вспомнились рассказы Темани о заключении под стражу и казни её родительницы; Рамут, ощутив холодную волну мурашек, поспешила направиться в сторону врачебной школы.
   Зал для собраний был набит битком. Увидев, сколько народу собралось, чтобы её послушать, Рамут смутилась, но ясный и тёплый, сияющий взгляд Реттгирд на председательском месте её ободрил. «Совсем одичала в деревенской глуши», — подумалось молодой навье.
   Защита прошла в обычном порядке: непосредственно доклад, затем — вопросы к докладчику и решение учёного совета по допуску работы в печать. Вторая часть вышла напряжённой и вымотала Рамут преизрядно: вопросов на неё обрушился целый водопад. Два долгих часа ей пришлось «отбиваться» и в подлинном смысле этого слова защищать свою работу. Реттгирд, эта заядлая спорщица, как ни удивительно, была всецело на её стороне и не сводила с Рамут внимательного, светлого, задумчиво-ласкового взора.
   Наконец учёный совет во главе с Реттгирд удалился на совещание, а Рамут обессиленно опустилась на стул и жадно приникла пересохшими губами к стакану с водой. Зал гудел и жужжал, слушатели переговаривались и обсуждали... Доклад ли? Может быть, их больше занимало, в какой харчевне отобедать и что выпить? Усталая Рамут не всматривалась в незнакомые лица, просто успокаивала своё пересохшее, напряжённое нутро водой.
   Между тем учёный совет вернулся. Заключение зачитала Реттгирд; работа Рамут была найдена интересной, необычной и заслуживающей печатного обнародования. От себя Реттгирд добавила, что знает Рамут уже давно, работала с нею бок о бок и видела в деле.
   — Это, вне всяких сомнений, одна из одарённейших врачей — не побоюсь такого обобщения — во всей Нави, — сказала она. — Даровитость её выражена во многих направлениях: как в общей и челюстно-лицевой хирургии, так и в родовспоможении, а также госпожа Рамут разработала способы улучшения и исправления внешности. Я имею все основания считать и заслушанную нами сегодня работу весьма достойной, передовой и смелой. Это — новое слово во врачебном искусстве. Я понимаю осторожность и опасения сестёр по науке, которые вынесли отрицательное решение по данной работе: новшества всегда пугают и настораживают. Но без новшеств наука не двигается вперёд! Поэтому я выражаю госпоже Рамут от лица учёного совета нашей школы глубокую благодарность за возможность продвинуть врачебное дело в будущее. И мы от такой возможности не откажемся! Это честь для нас.
   С её подачи весь зал разразился рукоплесканиями. Рамут, не чувствуя ног под собой, поднялась с места и нагнулась в глубоком поклоне. Сердце бешено колотилось, а на глаза наворачивались тёплые слёзы: это был её звёздный час — час, который она заслужила бесчисленными днями упорной работы и поисков. Не славы желала она, нет! Она лишь жаждала быть услышанной, и это наконец свершилось. Реттгирд размашисто вывела на титульном листе рукописи «утверждаю» и поставила печать врачебной школы.
   Вечером Рамут ужинала у неё дома. Реттгирд жила в пятикомнатных апартаментах со своей беременной супругой и младшей сестрой; Эльвунд, обладательница огромных карих глаз, тёмных шёлковых волос и кукольно-красивого личика, характером и личностью своей не производила запоминающегося впечатления. Привлекательной внешностью её природа одарила щедро, милым и приятным обхождением она была обязана своему воспитанию, а также ей посчастливилось родиться в семье самого высокопоставленного лица в городе, но по уму это была обычная чиновница среднего звена, ограниченная только сводом правил и указаний в своей области. Рамут откровенно недоумевала: что нашла в ней яркая, умная, обаятельная Реттгирд? Неужели только влияние, деньги и связи её матушки?
   После ужина глава врачебной школы пригласила Рамут прогуляться в ухоженном и уютном садике около дома. Поскрипывая шагами по снегу, они незаметно для себя окунулись в увлекательную беседу на врачебные темы; Рамут было приятно соприкасаться с личностью Реттгирд, с её цепким и глубоким, незаурядным умом, она словно вкушала большими глотками освежавший душу напиток.
   — Не понимаю, как можно годами жить в сельской глубинке и не скиснуть от тоски, — молвила сероглазая навья. — Там же скучно, даже поговорить не с кем... Я имею в виду людей нашего круга и образования. Послушай, Рамут, иди к нам в школу!.. Такой даровитый, блестящий врач, как ты, не должен прозябать в глуши, ему нужно широкое поле для деятельности. Вращение в научных кругах, общение с близкими по духу и разуму людьми... Берменавна — не Ингильтвена, конечно, но и здесь есть кое-какие возможности.
   — Я подумаю, — уклончиво ответила Рамут со сдержанной улыбкой. И добавила: — Я рада встрече с тобой, Реттгирд. Мне отрадно видеть, что ты вполне счастлива и довольна жизнью.
   — Да, грех жаловаться, — усмехнулась та. — А ты... Мне кажется, ты стала ещё прекраснее, чем прежде.
   Её голос, взгляд, искренний свет задумчивой улыбки, затаённая грусть — всё это пролилось в душу Рамут хмельным зельем, от которого встрепенулось и заныло сердце, а щёки согрелись смущённым румянцем. Внутри запульсировало что-то горячее, многогранное, искристое... Щемящая тоска по былому коснулась её лёгким крылом, но вместе с тем она не могла не понимать, что глупо и смешно примерять себя на место Эльвунд и думать о том, что было бы, если бы... Что толку от этих «бы»? Она выбрала свою стезю — проигранную битву. Но проиграла ли она на самом деле? Добродан ушёл, но Рамут верила, что он жив, и питала его силами через незримую золотую нить.
   — Ты из тех великих женщин, которые покоряют раз и навсегда. Их невозможно забыть, — коснулся её губ тёплый, проникновенно-ласковый шёпот Реттгирд.
   Они были в щекотной близости от поцелуя — запоздалого, горчащего сожалениями о несбывшемся и, в общем-то, уже ненужного, но такого манящего, пронзительного, терпко-сладкого... Полного грустных «если бы». В одном головокружительном мгновении от него они всё-таки остановились и разомкнули объятия, а снег падал им на плечи в тишине вечернего сада, озарённого прохладно-рассеянным светом каменных статуй. Пальцы Рамут прощально скользнули по лицу Реттгирд сверху вниз, словно впитывая подушечками его черты, а та, затрепетав ресницами, закрыла глаза.
   Уладив все дела с изданием работы, Рамут вернулась в Верхнюю Геницу, где её ждали соскучившиеся по ней дочки и любимые горы, чью молчаливую мудрость она всегда пила жадными глотками. Слушая их величественную тишину, она находила ответы на все вопросы — внутри себя. Скучала ли она по городским врачебным кругам, по обществу образованных людей? Временами скучала, но любовь к природной простоте всегда была в ней первична. Что могло быть прекраснее невозмутимой тайны лесной чащи, терпко-медового запаха цветущего луга и игривой блещущей силы горной реки? Пожалуй, только дурманящий дух свежевспаханной земли, плодородной и влажной, ложащейся тёмными, жирными ломтями из-под плуга, за которым Рамут доводилось идти не раз. Каждым шагом, каждым словом, каждым вздохом она учила и своих дочерей любить всё это, когда им случалось верхом гнать стадо на дальнее пастбище. Она учила их понимать дыхание ветра и язык ночного леса, смех ручья и узоры лишайников на камне... Всё это она сама впитала с детства, и первозданная мощь земли и неба жили в ней вечно, побеждая тонкий налёт городского лоска.
   Впрочем, нередко её звали по целительским делам в Раденвениц: там было всего два врача на весь городок, да и те весьма посредственные. Дружба с этими захолустными врачевательницами у Рамут как-то не сложилась: они оказались весьма ограниченными особами и большими любительницами опрокинуть чарочку-другую-третью. Глава Раденвеница даже предлагала Рамут перебраться в город и обещала предоставить жильё, но та всё же решила остаться в Верхней Генице, тем более что до города было не так уж далеко. С Бенедой они не соперничали по работе, напротив — помогали друг другу и советовались, хотя, казалось бы — что делать двум мастерам под одной крышей? Однако они предпочитали придерживаться поговорки «одна голова хорошо, а две — лучше».
   А однажды, вернувшись из города, Рамут увидела во дворе чёрную повозку с гербом и вооружённых воинов. Недоброе предчувствие ворохнулось внутри, обдав сердце леденящим дыханием. В кресле у камина сидел Вук, держа на коленях Драгону и Минушь; судя по скованным, напряжённым фигуркам девочек, батюшке они были не особенно рады и побаивались его. Да и как им любить его, если за всё время пребывания Рамут с дочками в деревне он навещал их всего пару раз? Бенеда мужа своей ученицы тоже не жаловала, но вынужденно сидела с гостем, потягивая настойку, хмурая и взъерошенная.
   Встретившись с голубыми ледышками глаз Вука, Рамут ощутила желание скалиться, рычать и враждебно топорщить шерсть на загривке. Она ничего не могла поделать с волчицей, так и не простившей зверя-насильника... Тем не менее, она сдержанно и сухо поприветствовала его:
   — Здравствуй, Вук. Что тебя к нам привело? И зачем воины во дворе?
   Отпустив девочек, тот поднялся на ноги и учтиво поклонился. Драгона с Минушью тут же спрятались на сундуке под лестницей, наблюдая оттуда за отцом большими, тревожно застывшими глазами.
   — Здравия и тебе, моя госпожа, — сказал Вук. — Не бойся, это наше с тобой сопровождение. А приехал я вот по какому поводу...
   С этими словами он достал из жёсткой кожаной папки конверт и протянул его Рамут. Печать хрустнула, сломавшись, бумага зашуршала под пальцами. Несколько строчек, написанных безупречно чётким казённым почерком, извещали Рамут о том, что войско Её Величества Владычицы Дамрад нуждалось в услугах военных врачей, а потому ей надлежало в течение семи дней после вручения повестки явиться в ближайшее место сбора. К повестке прилагалась выдержка из закона о призыве с новейшими поправками. В связи с исключительным размахом похода на Явь Дамрад отменила освобождение от службы для женщин с малолетними детьми, и Рамут как военный врач попадала под призыв.
   — Ещё этой беды нам не хватало, — глухо процедила Бенеда, со стуком поставив чарку на столик. — Владычица уже совсем из ума выжила — матерей от деток отрывать и на войну посылать!..
   — Кхм, госпожа Бенеда, я бы попросил воздержаться от высказываний такого рода. — Голос Вука пророкотал гулко и холодно, глаза дышали голубой стужей.
   А Рамут возблагодарила судьбу за то, что деревенский дом был простой, а не одушевлённый, а значит, не помогал Старшей Сестре в слежке за жильцами.
   — Ты ещё поучи меня, что мне говорить, сопляк, — рыкнула костоправка. — Рамут никуда не поедет! И точка.
   — К сожалению, в случае уклонения от призыва предусмотрены меры наказания вплоть до смертной казни, — сказал Вук. — Но спешу тебя успокоить: я позаботился о том, чтобы госпожа Рамут исполняла свои врачебные обязанности в наиболее безопасных условиях. Воронецкое княжество полностью находится под властью нашего войска, сопротивление местного населения подавлено, так что опасности нет никакой — ни для госпожи Рамут, ни для детей. Да, забыл сказать, что дети отправляются вместе с нами в Явь на поселение.
   — Что?! — взревела Бенеда, вскакивая с места. — Вот этому точно не бывать никогда! Девчонок — не отдам! Только через мой труп.
   — Госпожа Бенеда, решать судьбу детей имеют право только родители, — учтиво, но со стальным звоном в голосе возразил Вук. — А ты, как мы знаем, родительницей Драгоны и Минуши не являешься. Позволь тебе объяснить, с какой целью Великая Госпожа предприняла этот поход: наш мир трещит по швам и может в любой миг погибнуть вместе со всеми нами. Находиться здесь даже более опасно, чем в охваченном самой яростной войной краю, потому что на любой войне всё-таки есть возможность выжить, а при гибели целого мира вероятность только одна — смерть всех. Повторюсь, место, которое я выбрал для проживания моей драгоценной супруги и детей — тихое, наши воины держат там порядок и обеспечивают безопасность переселенцев из Нави. Именно им госпожа Рамут и будет оказывать врачебную помощь. Но так как там сейчас тишина и порядок, её служба будет весьма условна, а на поле боя её никто не пошлёт и не отпустит, я об этом позабочусь, не изволь беспокоиться.
   Бенеда рвала и метала, а Рамут каменным изваянием застыла в кресле. Нет, страх ни на миг не шевельнулся в её душе, за себя она не боялась и к такому повороту событий была давно внутренне готова. Если бы она тряслась за свою шкуру, не стала бы поступать на направление «военное врачевание». Всё, что её волновало — это благополучие дочек. Угроза гибели Нави существовала всегда, то и дело в новостных листках появлялись сообщения о новых обнаруженных дырах. Прежде чем жрицы успевали поставить стяжки из волшбы, дыры нередко уносили жизни навиев, оказавшихся там по роковому стечению обстоятельств. Одна такая дыра недавно открылась в дне пути от Раденвеница, проглотив крошечную деревеньку Кьетидиль. Дыру «заморозили», не дав ей разрастись, но все жители погибли, засосанные в междумирье.
   А Вук, склонившись к Рамут и многозначительно понизив голос, добавил:
   — Моя госпожа, если ты отправишься в Явь, ты, вполне возможно, сможешь встретиться со своей матушкой. Она сейчас как раз там.
   Эти слова упали на чашу незримых весов, и решение Рамут, созрев, пробило оболочку.
   — Место, где ты собираешься поселить девочек, точно безопасное? — спросила она, поднимаясь на ноги.
   Вук, почтительно встав перед нею навытяжку, отчеканил:
   — Совершенно точно, моя госпожа. Если б я не был в этом уверен, ни о каком переселении для наших детей даже не заикнулся бы.
   — Рамут, не вздумай, это безумие! — вскричала Бенеда, хватая молодую целительницу за плечи.
   Рамут, мягко улыбнувшись, а внутри оставшись твёрдой, как клинок, погладила костоправку по рукам.
   — Тётя Беня... Это мой долг, и уклоняться от его исполнения я не стану. Не бойся за девочек, с ними всё будет хорошо.
   «Моё сердце всегда будет с тобой», — эхо этих слов вело Рамут путеводной звездой, согревало и окрыляло надеждой. Не знала она, что отправляется в Явь, чтобы получить в свои руки излучающий живое тепло прозрачно-радужный камень...
  
   Часть 8. Враг государства
  
   Трясущимися пальцами Темань скомкала письмо и бросила в корзину. За окном шелестел дождливый мрак осеннего вечера, на заваленном бумагами письменном столе дымилась только что поданная домом чашка крепкого отвара тэи со сливками и стояло блюдце с пирожными, но Темани было сейчас не до сладостей. Её вызывали к Владычице Дамрад для разговора о новой книге. Рукопись ещё лежала в издательстве, а у Дамрад уже были какие-то вопросы к автору.
   Над этой книгой Темань трудилась в свободное от основной работы время. Служа в отделе светской хроники новостного листка «Столичный обозреватель», она едва выкраивала драгоценные часы на творчество, и на написание этой вещи у неё ушло чуть более, чем два года. Книга эта давалась ей трудно, в отличие от легковесных любовных романчиков, которые у неё выходили каждые шесть месяцев. Действие нового романа происходило в вымышленной стране, которой правила жестокая и воинственная государыня. Страна кишела соглядатаями, и каждый житель не мог даже чихнуть без ведома правительницы. Книга повествовала о заговоре и неудачном покушении на властительницу, и в её основу легла, конечно, история родительницы Темани...
   Слава автора лихо закрученных историй «про страсти» скребла душу Темани настырным коготком недовольства. Не книжки о любовных похождениях она мечтала писать, а настоящие вещи, которые будоражили бы умы и души, заставляя думать, а не развлекаться. Первой читательницей стала Леглит — женщина-зодчий, занимавшаяся переправкой дома в столицу и ставшая у Темани частой гостьей. С нею всегда было интересно беседовать, Темань чувствовала в Леглит родственную душу, которой можно доверить все помыслы. Не обходилось в их отношениях и без тайной искорки: женщина-зодчий в своём обхождении никогда не выходила за дружеские рамки, но зорким глазом и чутким сердцем Темань видела, что та влюблена по уши. Живя в горьком смирении с тем, что Северга никогда не будет принадлежать ей целиком, с Леглит Темань вдруг познала, каково это — быть нежно боготворимой, самой прекрасной и желанной, единственной владычицей сердца и драгоценным предметом поклонения... Чувство Леглит было утончённым, как изысканная книга, и трепетным, как пламя на ветру, но молчаливым. Порой навья-зодчий напускала на себя нарочитую сухость и сдержанность — к огорчению и досаде Темани, уже распробовавшей сладкий плод; сердце жаждало купаться в обожании, но гордость не позволяла открыто требовать нежного внимания. Довольно и того, что с Севергой она была вечной просительницей, смиренно ожидавшей своей очереди — всегда на вторых ролях...
   Вручив рукопись Леглит для прочтения, Темань волновалась. Ей не давала покоя мысль: а не измельчал ли её писательский дар на низкосортном чтиве «про страсти», по силам ли ему оказалась настоящая, серьёзная вещь? Хватило ли дыхания, чтоб спеть эту песню? Всё ли удалось ей так, как задумывалось? Леглит была изрядно загружена работой, и её мнения пришлось ждать почти месяц, в течение которого Темань изнывала в неизвестности...
   И вот Леглит прислала записку:
   «Дорогая Темань, закончила чтение твоей книги. Мне есть что сказать тебе. Завтра прийти не смогу, работа, а вот послезавтра я буду свободна».
   Темань, ощутив тревожный холодок в животе, ответила, что ждёт Леглит послезавтра в девять вечера.
   Точно в назначенный час женщина-зодчий явилась с рукописью под мышкой — как всегда, строго одетая и скромно, но опрятно причёсанная. Изящными чудотворными руками в чёрных шёлковых перчатках она положила рукопись на краешек накрытого стола.
   — Ну, что? — от волнения забыв о правилах гостеприимства, глухо спросила Темань. — Что скажешь?
   — Если позволишь, я бы сперва выпила чашечку отвара, чтоб согреться, — улыбнулась Леглит. — А после можно и поговорить.
   — Да, конечно, прости, — смутилась Темань. — Присаживайся, угощайся...
   Они выпили по чашке отвара с сырными лепёшечками, болтая о пустяках, а потом Леглит предложила пройтись по улице, загадочно пояснив, что говорить будет удобнее во время прогулки. Темань удивилась, но приглашение приняла.
   — Так вот, что я хотела сказать тебе по поводу твоей книги, — молвила Леглит, когда они медленно шагали по брусчатке тротуара, постукивая каблуками и дыша прохладным осенним воздухом. — Это, несомненно, очень сильная вещь. Сильная и пронзительная. Но и в то же время вещь опасная... Прежде всего, для тебя самой, милая Темань. Да, страна, на первый взгляд, вымышленная, но всякий разумный читатель очень скоро догадывается, что это Длань, а в образе Государыни весьма узнаваемо проступают черты Дамрад. Боюсь, ты будешь иметь неприятности из-за этой книги, если попытаешься её издать.
   — Пойми, я задыхаюсь! — пылая щеками на осеннем ветру, горячо высказывала Темань наболевшее. — Мне тесно в нынешних рамках... Да, «про любовь» писать безопасно, но эти книжки уже набили мне оскомину. Я бьюсь, как рыба в сетях, стараясь разнообразить сюжетные ходы, выписать яркие личности с неистовыми страстями и сильными поступками, но мне кажется, что я хожу по кругу. Пишу в конечном счёте одно и то же... Я устала, дорогая Леглит, меня тошнит от этого!.. И эти статейки о светской жизни, которые в «Столичном обозревателе» жадно выхватывают у меня с пылу-жару, едва я поставлю последнюю точку... Суета и возня праздных пустословов, щёголей и напыщенных глупцов. Кому интересна жизнь этих небокоптителей? Читать о том, как они собрались в огромном зале, о чём-то болтали, блистали нарядами, с кем-то ссорились, мирились, рожали детей, дрались в поединках — разве это не ведёт к размягчению мозгов? Пустопорожнее, суетное времяпрепровождение... Однако ж, это моя работа, и я делаю её за деньги, но это не то, к чему лежит моя душа.
   — Твоя душа лежит к тому, чтобы ходить по лезвию клинка, подвергая себя опасности? — невесело усмехнулась женщина-зодчий. — Кто осмелится сказать слово против Дамрад — тот не кончит добром. Прошу тебя, Темань, нет, умоляю — будь осмотрительнее! Мне небезразлична твоя судьба... И меня бросает в дрожь при мысли о том, что власть может начать гонения на тебя!..
   — Считай, что мне не даёт покоя «слава» моей матушки, — с горьковатым и колким, нервным смешком пошутила Темань. — Знаешь, что Владычица сказала мне в день её казни? Что не будет преследовать меня, так как не считает опасной. По её мнению, я слишком глупа для этого.
   — И ты хочешь доказать ей, что ты не хуже своей родительницы? — покачала головой Леглит. — От всей души советую тебе: не вступай в противоборство с сильными мира сего. У меня леденеет сердце при мысли, что я могу тебя потерять...
   При этих словах голос у женщины-зодчего дрогнул потаённым пылом и чувством, глубоко спрятанным за маской дружбы, и она сжала руку Темани с большим жаром, чем пристало другу.
   — Отчего же ты боишься потерять меня? — Темань, пожав руку Леглит в ответ, заглянула глубоко в её глаза, стараясь выудить из мерцающего мрака её зрачков заветное признание.
   Леглит сжала губы, меж её сдвинувшихся бровей проступила складочка. Выпустив руку Темани, она пробормотала глухо:
   — Потому что ты дорога мне.
   Темань затаила вздох: как и всегда при прямом вопросе о чувствах, Леглит опять съёжилась, закрылась, и такие нужные, такие тёплые и долгожданные слова всё же не сорвались с её уст. Рот её, в отличие от суровых губ Северги, был мягким, в нём не проступало железной воли и жестокости, но и чувственностью он не отличался — тонковат, пресноват да и, пожалуй, слабоват... Нет, Леглит, скорее всего, не была способна сломать кровать яростным напором неистовой страсти, но не это Темань в ней искала, не на это откликалось её истосковавшееся, голодное сердце. Ей просто хотелось, чтоб её любили. Её одну, единственную, только её. Больше, чем кого-либо на свете.
   — А всё-таки почему мы разговариваем на улице? — Сердце накрыла прохладная пелена грусти, и Темань зябко закуталась в плащ.
   — Стены имеют уши, — проронила Леглит.
   — В каком смысле? — нахмурилась Темань.
   — В прямом. Это я говорю тебе как строитель таких вот домов. — Навья-зодчий кивнула в сторону обнесённого кованой оградой особняка, мимо которого они проходили.
   Серьёзный мрак её расширившихся зрачков отозвался в груди Темани тревожным ёканьем. А Леглит добавила:
   — Будь осторожна в словах, даже если тебе кажется, что никто не слышит. Это только кажется.
   И всё же вопреки её предостережениям, Темань отдала рукопись в издательство, с которым уже давно сотрудничала. Работы её принимали там без колебаний, даже правок особых не вносили: в текстах Темани исправлять было почти нечего, писала она изысканно и грамотно. Обычно её без задержек извещали о том, что книга принята к печати, а тут госпожа редактор после их встречи надолго замолкла. Темань уже собиралась было заглянуть к ней и полюбопытствовать, в чём загвоздка, когда вдруг пришёл вызов, а точнее, приглашение к Дамрад. Писала не Владычица собственноручно, а секретарь её канцелярии — по поручению Её Величества.
   Темань вынула письмо из корзины для бумаг и развернула смятый листок: настолько её душу и разум захлестнул и сковал холодный обездвиживающий мрак ужаса, что после прочтения она тут же запамятовала назначенное время. Владычица ждала её в будущий вторник, в десять утра. Вот почему госпожа Аренвинд так долго не отвечала ей насчёт книги...
   Северга была далеко, на длительном разведывательном задании. Одиночество и беспомощность леденили душу, не грел даже горячий отвар с половинкой чарки хлебной воды. Не на кого опереться, не у кого искать защиты... Леглит? Темань встрепенулась, чтобы отправить ей записку, но передумала и уронила голову на руки. В душе бушевала ненастная ночь. Никто не мог помочь, она была один на один с Дамрад.
   Ей вспоминался тот приём у градоначальницы. Темань только что устроилась в отдел светской хроники «Столичного обозревателя», причём её взяли без каких-либо вопросов, едва увидев рекомендательное письмо от самой Владычицы. Собеседование оказалось таким коротким, что ей даже не пришлось подробно рассказывать о своём опыте работы и показывать написанные ею статьи, подборкой которых она, конечно, предусмотрительно запаслась для солидности... Слово Дамрад решило всё.
   Темань знакомилась, общалась, очаровывала, развязывала языки гостей. Разумеется, она заблаговременно разузнала кое-что о персонах, приглашённых на приём, чтобы на месте не растеряться и сразу включиться в работу. На «светских сборищах», как именовала супруга такие собрания, Темань чувствовала себя как рыба в воде, а потому сперва всё шло как по маслу... Пока громовой голос не объявил о прибытии Её Величества.
   Темань оказалась к этому не готова, в списке гостей Владычица не значилась. Впрочем, приглашение той и не требовалась, она была вольна явиться когда угодно и к кому угодно. И правом этим не преминула воспользоваться и сейчас. Охваченная ледяной обездвиженностью, Темань стояла как вкопанная, а Дамрад надвигалась на неё, сверкая пуговицами, брошью-звездой, голенищами сапогов... Санда держала матушку под руку — ревниво, собственнически, а та, проходя мимо Темани, вскинула подбородок и полоснула её морозящим лучом взора. Если б кто-то в этот миг толкнул Темань и крикнул ей: «Спасайся!» — она даже тогда не смогла бы сдвинуться с места, точно обратившись в ледяное изваяние.
   Опомнилась она, лишь когда мертвящая бездна глаз Дамрад отпустила её на мгновение: взгляд Владычицы обратился на хозяйку дома, и она приветственно и любезно кивнула той. К оттаявшему телу Темани вернулась чувствительность, кровь заструилась, сердце забилось, грудь втянула воздух... А ноги сами собой понесли её наружу, в сумрачный сад, прочь от Дамрад.
   Пробежав по колыхающемуся мостику, Темань очутилась на одной из площадок, устроенных на деревьях. Из-за скверной холодной погоды приём проходил в доме, и в саду никого не было. Прислонившись спиной к шершавому толстому стволу, Темань головокружительно поплыла в многоглазой, наводящей дурноту круговерти огней; окна дома уютно светились, там звучала музыка и разговоры, соблазнительно сверкали стройные ряды бокалов с горячительными напитками... Влить бы в себя несколько чарок, чтоб этот тянущий, тоскливый ужас ушёл за пелену тёплого, искрящегося хмеля, чтоб стало всё равно — плевать на всех и вся. И на неё, на Дамрад, тоже. Увы, живительная влага была недосягаема, Темани оставалось только судорожно глотать промозглый ветер, утопая взором то в ненастном небе, то в глубине сада под площадкой.
   — Темань... Зачем ты стоишь тут в одиночестве и холоде, прекрасная моя? — раздалось вдруг.
   Меньше всего на свете она желала услышать здесь этот голос, то хлёстко рассекавший нутро, как клинок, то ядовито-сладким ручейком втекавший в душу. Губы Дамрад изгибались изящной улыбкой, но глаза мерцали холодно, твёрдые, как бриллианты на броши-звезде. Владычице прислуживала неприметная тень, которая в полупоклоне поставила на столик поднос с закусками и искрящимися бокалами, после чего, не разгибая спины, бесшумно и стремительно удалилась — Темань даже лица разглядеть не успела. Да и не до того ей было: её нутро обратилось в трясущийся студень.
   А Дамрад, взяв оба бокала длинными пальцами, обтянутыми белым шёлком перчаток, протянула один Темани. Та, не чуя под собой ног, взяла.
   — Мне это мерещится, или ты намеренно избегаешь меня, несравненная Темань? — Взор Владычицы пронизывал, как этот неуютный ветер, только воздух холодил тело, а взгляд — сердце. — Ты, конечно, можешь отрицать, но у меня складывается такое впечатление уже давно, с того самого раза, когда ты не приехала на смотрины жениха для Рамут. Ты ведь была приглашена вместе со своей супругой, но сказалась нездоровой... Прости, но я осмелилась в эту отговорку не поверить. Вот и сейчас ты убежала, даже не позволив мне толком с тобою поздороваться... Скажи мне, Темань, почему ты лишаешь меня счастья говорить с тобою и смотреть в твои дивные очи? За что мне такая немилость от тебя?
   Темань вжалась в ствол, еле держа бокал в помертвевших, деревянных пальцах. Близость Дамрад покалывала её ледяными иголочками, взгляд дышал зимней стужей, а голос вползал в душу опасной змеёй. Слова для ответа не находились, рассыпались чёрными ошмётками на полпути. Сил не было даже выдумать какую-нибудь мало-мальски пристойную ложь, губы не размыкались.
   — Ты боишься меня? — Дыхание Дамрад прохладно коснулось щеки Темани, тонкий запах благовоний смешивался с хмельным духом напитка в бокалах. — Зря... Причинить зло прекрасной женщине — немыслимо для меня.
   Темань открыла глаза: изнутри пружинисто толкнулось нечто похожее на дерзость в смеси с обречённым отчаянием на краю пропасти.
   — Даже если эта женщина — дочь казнённой тобою преступницы? — сорвались в стылую бездну слова с губ.
   Дамрад несколько мгновений помолчала, смакуя золотую игристую влагу из своего бокала, в глубине которого мерцали отблески праздничных огней.
   — Прошлое — в прошлом, — молвила она наконец. — Ты не имела отношения к этому делу, никак не участвовала в нём — ни мыслью, ни словом, ни поступком. Ты чиста и ни в чём противозаконном не замешана. У меня нет причин тебя преследовать, а у тебя — опасаться гонений. Выпьем за это.
   Владычица подняла бокал и осушила до дна. Темань не посмела не последовать её примеру, но вино застревало в горле, она давилась и задыхалась. А Дамрад, поставив пустой бокал на столик, коснулась тыльной стороной пальцев её холодной щеки.
   — Поверь, мне не доставляет удовольствия твой страх. Я хочу видеть твою дивную улыбку, которую мне — вот несправедливость! — ещё ни разу не довелось лицезреть. Ты не улыбалась мне никогда, обворожительная моя... Никогда не дарила мне этого чуда. Улыбнись же!
   Даже если бы на кону стояла жизнь Темани, она сейчас не смогла бы выдавить и жалкого подобия улыбки: лицо словно судорогой свело, и получалась лишь какая-то горькая гримаса.
   — Я не могу, государыня, — пробормотала она.
   — Почему же? — Обтянутые белым шёлком пальцы Дамрад взяли Темань за подбородок, повернули её лицо.
   — Улыбка растёт из сердца, — ответила Темань. — А моё сердце сейчас подобно бесплодной пустыне...
   — Печально, что у прекраснейшей из женщин моего государства не найдётся для меня хотя бы самой маленькой улыбки, — вздохнула Дамрад.
   Она стояла совсем вплотную, почти прижимая Темань к дереву и скользя руками по её плечам. Взгляд Владычицы почти осязаемо блуждал по ней — точно сосулькой по коже, пальцы потянулись к узлу шейного платка и развязали его, отодвинули крахмальное кружево воротничка. Обомлевшая Темань даже не успела воспротивиться и уже в следующий миг ощутила на своей обнажённой шее горячее и жадное прикосновение настойчивых уст Дамрад. Из стиснутого горла вырвался только жалкий писк. А Дамрад вдруг спросила, нахмурившись:
   — Кстати, откуда это? Кто посмел нанести эти увечья?
   Её пальцы скользили по шрамам. Нутро Темани опалило стыдом, и она поспешно попыталась прикрыть рубцы воротничком, но Дамрад не позволила. Отведя в стороны руки золотоволосой навьи, она принялась покрывать шрамы быстрыми поцелуями. Темань вздрагивала от прикосновений её губ, точно от ожогов, но оттолкнуть Владычицу прочь не решалась — а кто бы в этом государстве посмел сделать это? Всякий, кто осмеливался поднять руку на государыню или иным образом оскорбить её действием, подлежал немедленному уничтожению. Правительница Длани издала столько законов, ограждавших её собственную персону, что подданные и дышать боялись в её сторону.
   — Не надо... прошу, Владычица, отпусти, — только и смогла Темань прохрипеть, извиваясь в объятиях Дамрад.
   — Скажи мне, кто сделал с тобою это? — требовала та, сжимая её с силой тяжёлых плотницких тисков. — Кто бы это ни был, он заслуживает самой страшной казни!
   — Государыня, никто... никто не виноват, я сама это сделала! — Отчаяние поднялось в груди Темани ураганом, и удушье накрыло её чёрным колпаком...
   Очнулась она на руках у Дамрад: мягко, но быстро ступая по ковровой дорожке, та несла её куда-то вдоль коридора, мимо бесконечных дверей и картин в золочёных рамах. Тело было во власти слабости и обморочного онемения, и попытка вырваться вышла совсем жалкой. В ответ на её вялое барахтанье Дамрад только поцеловала Темань в висок.
   — Всё, моя дорогая, всё хорошо... Не волнуйся.
   Широкая кровать под бархатным балдахином приняла Темань в объятия многослойных перин. Дамрад была сама заботливость: разув Темань и расстегнув ей пуговицы для облегчения дыхания, она напоила её водой и смочила виски.
   — Тебе лучше, драгоценная моя?
   У Темани вырвался лишь стон, и Дамрад с нежным состраданием прильнула губами её похолодевшему, покрытому испариной лбу.
   — Ну-ну, — проговорила она, присаживаясь рядом и согревая руку Темань в своих ладонях. — Прости, что спросила тебя об этих шрамах... Этим я, должно быть, всколыхнула в твоей душе не самые приятные воспоминания. Говоришь, ты сделала это сама? То есть, покушалась на собственную жизнь?.. У такого поступка должна быть очень и очень веская причина. Впрочем, если тебе тяжело, можешь не говорить об этом, я сама всё разузнаю и накажу виновника.
   Судорога страха вскинула Темань на постели, вырвав из лап обморочной слабости. Если Дамрад начнёт раскапывать эту давнюю историю, она может обвинить в случившемся Севергу. Ведь из-за расставания с нею Темань не хотела жить тогда... Лучше самой взойти на эшафот, чем допустить хоть малейший повод для гонений на супругу. День казни матушки поднялся над нею серым куполом затянутого тучами неба. «А ведь стоит мне только захотеть — и ты будешь моей, изумительная Темань! Мне ничего не стоит отправить на плаху кого угодно, в том числе и твою доблестную супругу... Её голова упадёт с плеч, а ты упадёшь в мои объятия». Только бы Дамрад ничего не сделала с Севергой — вот чего вечно боялась Темань, и именно это заставило её вздрогнуть всем телом и встрепенуться.
   — Нет... Не надо, государыня, никто в этом не виноват, а точнее, всему виной лишь моя слабость и малодушие, — пробормотала она. — В этой истории нет ни правых, ни виновных. Это позорная страница моей жизни, и она давно перевёрнута. Не стоит ворошить прошлое.
   — Как скажешь, милая Темань. — По-прежнему не выпуская её руки из своих, Дамрад склонилась и прильнула губами к её пальцам. — Смею лишь выразить обеспокоенность... Твоя жизнь бесценна, и мне не хотелось бы, чтобы она вновь подвергалась покушениям.
   — Полно, Владычица, жизнь мимолётна, хрупка и не стоит и ломанного гроша... Сегодня мы живы и радуемся, а завтра — голова с плеч, — горько покривила губы Темань.
   И тут же похолодела, пожалев о сказанном: подобные настроения были под строгим запретом при написании статей, опыт работы в новостном листке учил воздерживаться от малейших намёков на недовольство государственным строем и политикой Владычицы. Увы, накатившая на неё слабость позволила неосторожным словам сорваться с языка...
   Впрочем, Дамрад как будто не придала этому значения. Гораздо больше внимания она уделяла самочувствию Темани: заставила её выпить чашку крепкого отвара тэи с капелькой хлебной воды и отведать мясной закуски. Только убедившись, что щёки Темани вновь порозовели, она позволила ей встать с кровати и выйти на воздух, но при этом всё равно настаивала, чтобы Темань опиралась на её руку. Пройдя по висячему мостику, они оказались на площадке под кроной дерева — там же, где и встретились.
   — Прошу тебя, не избегай меня, прекрасная моя... Меня это огорчает, — мурлыкнула Дамрад, чувственно покрыв руки Темани поцелуями.
   Сумрачное пространство осеннего сада пронзил звонкий голос, от хлёсткого звука которого Темань вздрогнула, будто вытянутая плетью по лопаткам:
   — Вот ты где, матушка! А я тебя ищу!
   По мостику к ним шла Санда, сверкая вызывающе роскошным ожерельем на открытой точёной шее. В отличие от Темани, она могла позволить себе показывать свою лебединую шейку во всей красе, что и делала при всякой возможности, вот только нередко перебарщивала с глубиной выреза на груди. Надевать закрытый чиновничий мундир, какие часто носила Дамрад, наследница не соглашалась ни за какие коврижки. Вот и сейчас она сияла почти обнажёнными персями, кои лишь весьма условно обрамляло белоснежное кружево, а в соблазнительной ложбинке сверкал самый крупный камень ожерелья.
   — Простите, что прервала ваше приятное общение, — покривила она красивые губы в усмешке, приподняв чёрную, остро подведённую бровь. Её голос прожурчал ледяным язвительным ручейком.
   С этими словами она развернулась и зашагала по мостику прочь, обдав Темань напоследок ядовитым холодом ревнивого взора.
   Дамрад не спешила бросаться следом за дочерью. Нелестно отозвавшись о ненастной и холодной погоде, она проводила Темань по шаткому мостику до входа в гостевой зал; при этом она внимательно и предупредительно поддерживала её одной рукой за талию, а в другой сжимала её пальцы, хотя слабость у той уже прошла и опасность нового обморока не угрожала. Усадив Темань на обитый шёлком диванчик у стены, Владычица на мгновение присела рядом и ещё раз нежно облобызала её руки, после чего проронила: «Прости, вынуждена тебя покинуть», — и направилась к Санде, стоявшей у стола неподалёку и пристально наблюдавшей за родительницей. Темань не слышала, о чём Дамрад вполголоса заговорила с дочерью, да это её и не интересовало. Измотанная до звона в ушах, она беспомощно окинула взором полный гостей зал... Что делать дальше? Продолжать набирать материал на статью? Ей бы, конечно, следовало остаться до конца приёма, вот только от всей этой суеты уже с души воротило. Дамрад выпила все её силы ледяным жалом своего взгляда.
   А Северга между тем приятно проводила время в обществе красавицы — обладательницы тяжёлой короны рыжевато-каштановых волос и милых ямочек на щеках. Темань припоминала её: это была дочь начальника Северги, тысячного офицера. Танец закончился, и навья поблагодарила юную прелестницу поклоном-кивком и щелчком каблуков, а та вдруг нагло обвила её шею изящным кольцом объятий и поцеловала в пересечённую шрамом щёку. Северга засмеялась и в ответ чмокнула девушку в очаровательную ямочку. В груди Темани разлилась едкая, саднящая горечь. Они вдруг представились ей сплетёнными в постели: красавица с ямочками — снизу, а Северга — на ней, в обхвате её длинных ног, энергично наяривающая её продолговатым сгустком хмари. Было ли это у них на самом деле? Уже не имело значения, Темани хотелось только одного — уйти отсюда, ускользнуть незамеченной... Поздно: Северга увидела её.
   — Крошка, ты куда запропастилась? На тебе лица нет... Что стряслось?
   Незримая рука душила Темань, не позволяя сказать ни слова о встрече с Дамрад. Лучше Северге остаться в неведении, она всё равно бессильна против Владычицы. Все бессильны... Никому лучше не знать.
   Никто и не узнал: Рамут увидела только сцену ревности, которую Темань изобразила даже без особых усилий. Слова срывались с губ, но окаменевшая душа молчала в гулком, как пустой, выстуженный сквозняком зал, одиночестве. Скованная его ледяным дыханием, Темань ехала домой. Там она плеснула в похолодевшее, бескровное лицо пригоршню тёплой воды, окунулась в купель с душистой мыльной пеной, но в заботливо приготовленную домом постель не легла: мысль о сне заставляла её горько морщиться. Какое уж там... Не потягаться сну с этим страшным одиночеством, не прогнать его, не согреть ей душу лёгким, приносящим отдохновение забытьём.
   Когда звон дома возвестил о возвращении Северги и Рамут, Темань сидела за своим письменным столом и работала. Если для творчества она нуждалась в особом настроении, то статьи умела писать и без вдохновения. Она кроила и шила их из набора готовых, давно выработанных словесных оборотов, не вкладывая ни жара души, ни полёта воображения. Не было в этом никакого искусства, просто хорошо освоенное ремесло.
   — Малышка, ты что же, приревновала? — Руки Северги скользнули по плечам, морща лоснящийся шёлк халата, и Темань окунулась в волны мурашек от их тёплой тяжести.
   — Оставим это, — сухо ответила она.
   — «Оставим это», — с усмешкой передразнила Северга, а её руки уже шалили ниже, приминая грудь Темани пятернями. — Дуешься... Да ладно тебе, сладкая! Ну, хочешь, я принесу извинения?..
   Она многообещающе укусила Темань за ухо, обдав чуть хмельным дыханием и влажной, горячей лаской языка. Перо вывело вместо буквы закорючку и выпало из дрогнувших пальцев Темани.
   — Мне надо работать... Статью сдавать уже завтра, — попыталась она отстраниться, но сопротивление получилось вялым.
   — Никуда твоя статья не убежит, — хмыкнула Северга.
   Темань вздрогнула, ахнув: рука супруги скользнула под полы халата и забралась внутрь шёлковых домашних панталончиков. Ощутив пальцами горячую влагу, Северга усмехнулась и изогнула бровь:
   — О, крошка, да ты уже готова...
   И снова — видение: ямочки, каштановая корона волос, длинные раздвинутые ноги и ритмичные толчки поджарых бёдер Северги... Этого хватило, чтобы нутро Темани свело горькой судорогой отчуждения. Она высвободилась из объятий и встала.
   — Нет, я не хочу сегодня, устала. — Отойдя к окну, она плотнее запахнула халат и уставилась на струйки дождя, барабанившего в стекло. В душе раскатами грохотала обида. Выдуманная или настоящая — не имело значения. Если не сейчас, с дочкой тысячного, так в походах, с другими.
   — Хм... Не хочешь? А твоё тело только что говорило мне об обратном. — Северга прильнула сзади, снова беря Темань в плен крепких рук. — Ты же истекаешь соками, детка...
   Опять Темань представила, как Северга эти слова говорит красавице с ямочками... От невыносимой пошлости их звучания её обдало холодом и передёрнуло.
   — У тебя что-то было с ней? — развернувшись к Северге лицом, спросила она напрямик.
   — С кем, крошка? — В голосе супруги звучало невинное удивление, но шальные искорки в глубине стальных глаз бесили Темань. Смеялась Северга, что ли?..
   — Ты издеваешься? — взорвалась Темань, отстраняясь. — Прекрасно ты понимаешь, о ком я!
   Похоже, она переступила опасную черту: искорки в глазах Северги стали морозно-колкими и злыми, взгляд обдавал холодом раздражения.
   — Дорогая, может, хватит уже? — Северга дёрнула верхней губой, обнажив на миг клыки.
   Темань знала: когда она так делает, добра не жди. Зверя лучше не выводить из себя. Но зверь проснулся и в ней самой — визжал и тявкал, брызгал слюной и лез на рожон; обида набрякла, налилась тяжестью в груди, выпуская в кровь едкий яд.
   — Да, хватит! — вскричала Темань, не в силах удержать всё то клокочущее, горькое и когтистое, что сидело под рёбрами и надламывало их изнутри. — С меня довольно этой пошлости! Этого фарса, в который превратился наш брак... Думаешь, если я молчу и смиряюсь, то ничего не вижу и не догадываюсь? После них всех... ты прикасаешься ко мне этими же руками! Мне противно это... Ты мне противна!
   Она летела в пропасть и остановиться уже не могла. Звериный огонь сверкнул в глазах Северги, пересечённое шрамом лицо побледнело и оскалилось, рука с вздувшимися жилами начала подниматься — совсем как в тот раз, после которого Северга, ставшая чужой и холодной, уехала на войну надолго, а у Темани появились эти шрамы на шее. Темань не двинулась с места, не заслонилась, только выдохнула чуть слышно:
   — Если ты ещё раз поднимешь на меня руку, я уйду от тебя. Я не собираюсь сносить от тебя ещё и побои.
   Звериный оскал сомкнулся, рука Северги опустилась, только глаза ещё колюче блестели.
   — Уйдёшь? Что, и уже даже знаешь, к кому? — хмыкнула она.
   Темань бросилась в купальную комнату. Там её колени подогнулись, и она сползла на корточки. Из груди рвался немой вой, но из мучительно напряжённого, вздувшегося жилами горла не слышалось ни звука. Молчаливый крик выворачивал рёбра, рвал шею, стучал в кулаках... Правым Темань с размаху саданула по зеркалу. Дзинь! С жалобным звоном из места удара брызнули лучи трещин, и зеркало рассыпалось серебристо сверкающими острыми осколками. Будь оно всё проклято — Дамрад, Северга... Одиночество обступало стеной, окутывало вьюжным коконом тоски, а тёплые капли падали с порезанной руки алыми круглыми бусинками на мраморный пол.
   — Ну всё, всё, успокойся, девочка. — Руки Северги легли на плечи, дыхание защекотало ухо. — Зеркало-то чем провинилось?.. Поранилась, дурочка...
   Крик устало растворялся в груди, наружу вырывалось только бурное дыхание, а к глазам пробились слёзы, заструившись по щекам обильными ручьями.
   — Ну, ну... — Северга присела рядом, упершись коленом в пол, зализала на кулаке Темани порез. — Всё, ягодка моя сладкая, забудь. У меня с ней ничего не было и нет, клянусь. И далась же она тебе, девица эта... Не думай о ней. Иди ко мне.
   Она приказала дому убрать осколки, а сама подхватила Темань на руки и отнесла в спальню. Там она уселась в кресло, устроив Темань на коленях и крепко прижав к себе.
   — Я боюсь за тебя... Я всегда так за тебя боюсь, — измученно всхлипывала та у неё на плече, вспоминая разговор с Дамрад о шрамах и свой испуг. — А ты... Ты не любишь меня, никогда не любила. И не стоишь ни моего страха, ни слёз тайком в подушку...
   — Да, дорогая, ты права, я не стою твоих слёз, — гладя её по голове, как маленькую, с усмешкой сказала Северга. — Ни одной слезинки и даже мизинчика твоего. Ты же сама видела, с какой неприятной особой ты шла к Марушиному алтарю, малышка... И перемен к лучшему тебе никто не обещал.
   Ослабев от слёз, Темань уже не противилась власти сильных рук, освобождавших её от одежды. И халат, и панталончики упали на пол, и нагая Темань очутилась там, где воображала девицу с ямочками — в постели, под тяжестью тела Северги. Скользя раскрытыми ладонями по боевым шрамам и ощущая под кожей супруги перекаты твёрдых мускулов, она ненасытно впитывала поцелуи, пила их жадно и безостановочно. Пальцы Северги погрузились в скользкую и влажную от возбуждения плоть, уголок рта приподнялся в усмешке.
   — Готова, крошка?.. Ну, держись.
   Толстый стержень из хмари вошёл внутрь, и скоро Темань уже кусала себе руку, чтобы не кричать во весь голос от нарастающего, мчащегося лавиной бешеного наслаждения. Все энергичные толчки поджарых бёдер, которые она обхватывала ногами, доставались ей, а не той девице; спинка кровати мерно постукивала о стену, а голова Темани моталась по подушке. Тёплые слезинки скатывались по щекам, из груди рвалась смесь счастливых рыданий, вздохов и стонов, и Темань впивалась ногтями в спину Северги. Когда та замедлялась, придерживая блаженство, не отдавая его сразу целиком, Темани хотелось рычать и кусаться, но она понимала: Северга знала, что делала. Она дразнила, разогревала, мучила, а потом обрушила наконец на изнывающую супругу всю мощь своей страсти и одержала ослепительную победу.
   Говорят, нет ничего слаще, чем примирение после ссоры, и Темань познала всю его сладость в полной мере. Отдыхая в объятиях и скользя пальцами по знакомому и выученному наизусть рисунку шрамов на теле Северги, она томно мурлыкнула:
   — М-м... Может, ещё?
   Супруга бросила из-под полуприкрытых век взгляд на часы.
   — Мне вставать рано на службу.
   — Да и мне статью дописывать, — вздохнула Темань, прильнув щекой к её плечу и глядя в потолок с мечтательной грустью. — Да и вообще... Так не хочется, чтоб наступало завтра. Хочется увязнуть в этой ночи... В тебе.
   С урчанием она вырисовывала языком и горячим дыханием влажные узоры на коже Северги, пока не добралась до губ — сурово сомкнутых, жёстких, высокомерно-неприступных... Но такими они были до поцелуя, а навстречу ему раскрылись и ответили основательной и глубокой лаской.
   — М-м... Сладкая, не раззадоривай меня снова, — улыбнулась Северга. — А то не выспимся.
   — Мне так жаль тратить на сон драгоценное время... Время, которое мы могли бы проводить вместе. — Темань скользила ладонью по её плоскому и твёрдому животу, шаловливо направляясь вниз. — Кто знает, сколько ещё осталось тебе и мне...
   Северга, мерцая задумчиво-далёким взглядом из-под ресниц, сказала:
   — Ты проживёшь долго, родная. Долго и счастливо. И всё у тебя будет хорошо.
   Сердце Темани гулко ёкнуло и сжалось от этого «ты». Себя в долгой и счастливой жизни жены Северга как будто не видела, и эта пустота веяла холодком. Горло тоскливо и тревожно сжалось, ресницы намокли, и Темань уткнулась в плечо супруги, шмыгнув носом.
   — Не говори так, — всхлипнула она, закусив дрожащую губу.
   — Ну-ну, малышка, не разводи сырость, — усмехнулась Северга. — Иди ко мне... Так и быть, побалую тебя ещё чуток.
   Поспав совсем немного, Северга встала в четыре утра, чтобы к шести успеть на службу. Сквозь дрёму Темань слышала, как та собиралась, как негромко разговаривала с дочерью: Рамут была ранней пташкой и всегда завтракала вместе с родительницей. На рабочем столе осталась недописанная статья, и Темань прокручивала её текст перед мысленным взором, но не находила в себе сил встать сейчас.
   — Дом, разбуди меня через два часа, — простонала она.
   «Будет сделано, госпожа».
   Статью она успела сдать вовремя. Жизнь продолжалась, но теперь Темань, посещая светские собрания по долгу работы, каждый раз шла туда, как на войну: даже если в списке гостей Дамрад не значилась, она могла явиться без приглашения — заглянуть, так сказать, на огонёк. Убегать и прятаться? Глупо. Приходилось терпеть, скрепя сердце и сцепив зубы. Встретив на приёме Владычицу, Темань старалась держаться в самой гуще гостей и избегать уединения: на глазах у всех государыня не стала бы приставать к ней с нежными речами и поцелуями. На её счастье, в половине случаев Дамрад всюду появлялась со старшей дочерью, а Санда ревниво следила за матушкой, вынуждая ту быть сдержаннее с дамами. Но леденящий луч взора Дамрад всё равно находил Темань везде, и она неизменно мертвела, попадая в его поле зрения. От всего этого времен